Read the book: «Дмитрий Балашов. На плахе»

Name: Дмитрий Балашов. На плахе
Author: Nikolai Konyaev
ISBN: 978-5-9265-0529-7

Font::

И скорбь, и слава…

Дай, Господи, обрести силы для задуманного днесь труда! Это не предисловие, это молитва. Дай, Боже Господи, мне, человеку неверующей эпохи, описать человека верующего! Дай, Господи, мне, грешному и земному, описать человека неземного и безгрешного. Дай, Боже, совершиться чуду! Ибо это подлинное чудо: суметь описать человека, столь и во всем и по всему высшего, чем я сам, человека, на такой высоте стоящего, что и поглядеть на него раз – уже закружится голова. Дай мне, Господи, поверить, а ведь я не верю, ничему не верю, что было с ним чудесного и чем был он сам. Не верю, но знаю, что был он, и был такой, и даже лучший, чем тот, что описан в «Житиях», ибо даже и в житиях не видно его дел духовных, его непрестанных дум, не видно света, исходящего от него, а лишь то, что освещал он светом своим. Видны плоды произросшие, и не видно, не дано увидеть творения плодов.
Дай, Боже Господи, свершить невозможное! Дай прикоснуться благодати, дай прикоснуться хотя бы края одежды его! Ибо в нем – Свет, в нем – Вера, в нем и из него – моя Родина.
Дмитрий Балашов, «Похвала Сергию»

17 июля 2000 года в квартире Дмитрия Михайловича Балашова на улице Суворова сработала сигнализация. Наряд милиции, прибывший на место, никаких следов взлома не обнаружил, но все-таки решено было позвонить в Козынево, где находился деревенский дом писателя.

Дозвонились до главы ильменской сельской администрации Андрея Кузьмина, работавшего раньше участковым. Он отправился к Балашову. На стук никто не откликнулся, но ворота усадьбы были не заперты.

Когда Кузьмин вошел внутрь, он увидел завернутое в одеяло тело Дмитрия Михайловича…

На голове темнела – она была хорошо видна на седых волосах писателя – запекшаяся кровь… На шее болтался кусок веревки. В доме все было перевернуто…

Вызванные на место трагедии эксперты-криминалисты установили, что убийство совершено сутки назад – в ночь с 16 на 17 июля 2000 года…

Странно, но произошло оно ровно – день в день! – десять лет спустя после смерти другого великого русского писателя Валентина Саввича Пикуля.

16 июля— печальный день в календаре русской исторической беллетристики. Если же вспомнить, что оба писателя ушли от нас как раз накануне убийства в 1918 году Царской семьи, мистическая окрашенность этой даты приобретает особо зловещий смысл…

Глава первая
Родословная

Осмысленный национализм учит человека, что безнациональность есть духовная беспочвенность и бесплодность; что интернационализм есть духовная болезнь и источник соблазнов и что сверхнационализм доступен только настоящему националисту. Ибо создать нечто прекрасное для всех народов может только тот, кто утвердился в творческом акте своего народа.
И.А. Ильин, 1937 г.

1. Гипси-Хипсей. Н. Олейников. «Смена фамилии». 2. История Михаила Гипси. 3. Эдвард становится Дюкой. 4. Детство. Изостудия. Кардобовский. Школа. 5. Дача. Война. Смерть отца. Некролог-натюрморт 6. Эвакуация. Рудник Биркуль. Возвращение в Ленинград. 7. Детсад № 3. Завершение школы. 8. «Театраловедческое» отделение. 9. Смена фамилии

Дмитрий Михайлович Балашов родился 8 ноября 1927 года в Ленинграде…

Записываешь эти привычные для биографического повествования слова и останавливаешься, понимая, что это не совсем так, вернее совсем не так.

Дело в том, что восемьдесят лет назад не было никакого Дмитрия Балашова.

Тогда в семье актера ленинградского ТЮЗа Михаила Гипси и его жены, театрального художника Анны Николаевны (в девичестве Васильевой), родился сын, которого родители назвали Эдвардом.

1

Считается, что свой псевдоним, ставший и фамилией его, отец будущего писателя, носивший от рождения фамилию Кузнецов, составил из букв имени и фамилии драматурга Генриха Ибсена, страстным поклонником которого он был.

Необычное сочетание букв так нравилось молодому актеру, что со временем он начал рассказывать приятелям, дескать, это и есть его настоящая фамилия, и сам он никто иной, как незаконнорожденный сын английского лорда.

Когда же знающие английские язык люди объяснили ему, что по-английски слово «джипси» обозначает цыгана, и никак не может быть именем лорда, это нисколько не смутило актера-футуриста. Он тут же схватил свой паспорт и дописал продолжение фамилии, превращаясь в Гипси-Хипсея…

Смена фамилий в послереволюционное десятилетие – достаточно обычное дело, и во многом это было обусловлено стремлением чекистов и государственных чиновников среднего ранга поменять на русские свои родные фамилии и имена.

Но, как всегда бывает в таких случаях, волна «обрусения» в органах ГПУ растворилась в массовом отказе от своих родовых корней, ставшем своеобразной постреволюционной модой.

Это поощрялось большевистской властью…

Во-первых, это помогало замаскировать подлинную причину столь стремительного «обрусения» сотрудников ГПУ, а, во-вторых, точно вписывалось в проводимую большевиками линию общей интернационализации России, очень четко выраженной в директивных указаниях наркома А.В. Луначарского, считавшего, как и другие большевистские функционеры, что ни в коем случае не следует поддерживать «иррационального пристрастия» к русской речи, русской истории, русскому типа лица…

Чем руководствовались сами русские люди, столь активно менявшие свои фамилии в послереволюционные десятилетия, разобраться труднее. Можно понять тех, кто стремился ради безопасности скрыть свое прошлое, но таких было меньшинство.

А остальные?

Поэт-обэриут Николай Олейников, с которым, кстати сказать, Михаил Гипси-Хипсей вполне мог встречаться и даже быть знакомым, поскольку круги их общения в Ленинграде пересекались, в 1934 году написал стихотворение, которое так и называлось – «Перемена фамилии»…

Пойду я в контору «Известий»,
Внесу восемнадцать рублей
И там навсегда распрощаюсь
С фамилией прежней моей.

Козловым я был Александром,
А больше им быть не хочу!
Зовите Орловым Никандром,
За это я деньги плачу.

Быть может, с фамилией новой
Судьба моя станет иной
И жизнь потечет по-иному,
Когда я вернуся домой…

Стихотворение, начинающееся в обычной для Олейникова манере «внука Козьмы Пруткова», – умышленный примитивизм, гротескные несовпадения лексической окраски слова с его логическим содержанием – развивается как-то необычно для Олейникова серьезно и трагедийно:

Но что это значит? Откуда
На мне этот синий пиджак?
Зачем на подносе чужая посуда?
В бутылке зачем вместо водки коньяк?

Я в зеркало глянул стенное,
И в нем отразилось чужое лицо…

Тут уже и тени иронии нет, да и какая может быть ирония, если посреди травестийной игры меняющимися масками вдруг:

Я видел лицо негодяя,
Волос напомаженный ряд
Печальные тусклые очи,
Холодный уверенный взгляд.

И пусть, словно бы опомнившись, снова пытается скрыть герой за клоунскими ужимками страх и растерянность:

Тогда я ощупал себя, свои руки,
Я зубы свои сосчитал,
Потрогал суконные брюки —
И сам я себя не узнал… —

апробированные приемы не срабатывают сейчас.

Я крикнуть хотел – и не крикнул.
Заплакать хотел – и не смог.
Привыкну, – сказал я, – привыкну.
Однако привыкнуть не мог…

Стихи Н.М. Олейникова несут в себе высокий трагизм, возвышающийся над галантерейностями языка, и именно этот высокий трагизм и делал Олейникова поэтом. Именно поэтому шутливые стихи его не пропали вместе с альбомами и альбомчиками, а остались в русской поэзии.

Трагизм этот ниоткуда не заимствовался.

Он шел из самой судьбы Н.М. Олейникова.

В «Перемене фамилии» поэт впервые, быть может, попытался сказать о главном, попытался сформулировать главное для себя, и среди травестийных масок вдруг возникло его собственное искаженное болью лицо:

Я шутки шутил! Оказалось,
Нельзя было этим шутить…

Стихотворение, заканчивающееся смертью героя, – он отравился! – как бы завершало путь, который начался для самого Олейникова, когда, чтобы сохранить право на жизнь и творчество в большевистской России, попытался переменить он не фамилию даже, а саму свою казацкую, русскую суть.

Рассказывая в окружении Самуила Яковлевича Маршака о том, что он весь пропитан ненавистью к казакам и всему казачьему, и даже книги начал читать только из ненависти к тупости и невежеству своих казаков, а евреев, «этих умнейших, благороднейших, лучших людей на свете» он стал любить, Николай Макарович в рамках обэриутской поэтики соединял самопародию с изощренным издевательством как над самим Самуилом Яковлевичем, так и над его окружением.

Чем все это закончилось, я достаточно подробно рассказал в своей документальной повести «Дни забытых глухарей», а сейчас я вспоминаю об этом, потому что в решении актера ТЮЗа Михаила Михайловича Кузнецова сменить фамилию было нечто и от превратившегося в Никандра Орлова героя стихотворения Н.М.Олейникова, и от самого Николая Макаровича, чья жизнь оборвалась в 1937 году в расстрельной яме на Левашовской пустоши…

2

А происходил Михаил Михайлович Кузнецов из купеческой семьи.

Согласно семейному преданию, отец его Михаил Лукьянович служил у Саввы Морозова, который и послал его учиться. После училища Михаил Лукьянович ездил в Америку, а потом устроился приказчиком к саратовскому купцу-мукомолу Семену Семеновичу Степашкину и женился на его дочери Марии Семеновне.

После рождения Михаила в 1891 году семья переехала в станицу Кубанскую Краснодарского края, но саратовские связи не оборвались.

В Саратове Михаил Михайлович закончил коммерческое училище, отсюда— это было в 1911 году! – уехал в Петербург, чтобы поступить в Политехнический институт.

Впрочем, в Политехническом институте будущий актер не задержался, начал писать стихи и перебрался на филологический факультет Петербургского университета.

Сблизившись с кубофутуристами, Михаил Кузнецов входит в кружок Елены Генриховны Гуро, встречается с В.В. Маяковским, В.В. Коменским, В.В. Хлебниковым, Д.Д. и В.Д. Бурлюками, а в 1916 году выпускает в издательстве «Жатва» книгу «Пленная птица».

Во время войны он служил в армии, но перед революцией вернулся к гражданской жизни, начал заниматься – еще в Саратове он увлекся театральными постановками! – актерской работой.

В 1917 году Михаил Лукьянович Кузнецов – дед писателя – умер, как писал Григорий Михайлович Балашов, «то ли от рака печени, то ли от сердечного приступа, а скорее всего – от революции»…

Как актер Михаил Михайлович Гипси-Хипсей несомненно нашел себя.

Знавшие его люди утверждали, что, «если бы не некая неуравновешенность (мягко говоря), он встал бы в ряды русских гениев».

Может быть, в этом и есть доля преувеличения, но в Театре юного зрителя¹, которым руководил тогда А.А. Брянцев, М.М. Гипси-Хипсей играл вместе с Н.К. Черкасовым, Б.П. Чирковым, В.П. Полицеймако, П.П. Кадочниковым – артистами, ставшими гордостью советского театра.

Так получилось, что Михаил Михайлович Гипси оставил заметный след и в живописи – его рисовали В.А. Гринберг и А.С. тендеров.

«Портрет актера ТЮЗа Гипси М. М. с четками» принадлежит к числу лучших работ А.С. Шендерова и храниться в Русском музее. Между прочим, представлена эта работа и в известном альбоме «Живопись 20–30-х годов», выпущенном издательством «Художник РСФСР» в Санкт-Петербурге в 1991 году.

«Характерный профиль Михаила Гипси, пожалуй, даже несколько шаржированный, не придает однако портрету черт карикатуры, свидетельствуя лишь об остроте восприятия художником видимого мира. Более того, уравновешенность, монументальная композиция выражает значительность образа человека, очень заинтересованного художника», – сказано в сопроводительной статье.

Александр Семенович Шендеров не ограничился этим изображением М.М. Гипси. Известна и другая его работа, написанная в том же, 1924 году, «Портрет актера ТЮЗа Михаила Гипси с мишкой».

Снимался Михаил Гипси и в советских кинофильмах.

Возможно, кое-кто из читателей этого очерка, сам того не подозревая, помнит его по фильму «Чапаев», в котором Гипси сыграл крохотную роль красноармейца, растерявшегося и выскочившего из окопа во время «психической» атаки каппелевцев…

Символично, что именно в этой роли – остальные фильмы с его участием утрачены! – и можем мы сейчас увидеть Михаила Михайловича Гипси-Хипсея.

И неуравновешенности, и путаницы в его голове было предостаточно…

В 1926 году Михаил Михайлович Гипси-Хипсей женился на художнице ТЮЗа Анне Николаевне Васильевой² и переехал в ее квартиру на улице Чайковского³. А через год, 8 ноября 1927 года, у них родился первенец – Эдвард Гипси-Хипсей⁴.

Насчет фамилии, которой отец-футурист наградил своего первенца, все понятно. Но он ведь и имя его, выбранное в полном соответствии с православной традицией⁵, тоже – и тут не смог обойтись Михаил Михайлович без футуристического выверта! – переиначил на английский манер.

И тут, разумеется, не могло и речи идти о необходимости обезопасить сына, поскольку ни ему, ни самому Михаилу Гипси тогда ничего не грозило. Скорее можно говорить о какой-то болезненной гримасе.

Большевистская Россия наших интернационалистов затаптывала Россию русских, и перемена фамилии становилась своего рода внутренней эмиграцией. И хотя такие люди, как Михаил Гипси, и в мыслях не держали выехать за пределы страны, но внутренне они покидали Россию. В каком-то смысле, это было подсознательным протестом против экспансии интернационалистов.

Конечно, далеко не каждый русский человек способен был на подобную внутреннюю эмиграцию, но Михаил Михайлович Гипси, прошедший школу футуристов, не каждым и был.

Как относился к отцу сам Дмитрий Михайлович, не известно, но некая ирония по отношению к отцу очевидно присутствовала.

Станислав Панкратов рассказывал, что Михаил Михайлович Гипси-Хипсей был «человеком весьма необычным, беззаветно преданным театру (он увлеченно играл даже задние ноги лошади Дон Кихота)»⁶. Едва ли Станислав Александрович мог узнать об этой подробности от кого-либо кроме самого Дмитрия Михайловича Балашова или его матери Анны Николаевны Гипси.

Как бы то ни было, но отцовское наследство – об этом свидетельствуют почти все, кто запомнил Дмитрия Михайловича в молодости! – явно тяготило его.

Впрочем, иначе и не могло быть…

Любой писатель знает, что, если в уже написанном романе, повести или рассказе он попытается переменить имя героя, произведение сразу поблекнет, утратит свою жизненную убедительность.

Что же говорить о том произведении, в котором мы сами отчасти являемся героями!

Уже в первые часы жизни будущий писатель, как рассказала Анна Николаевна Гипси, был хмурым и озабоченным…

– Фу! – вырвалось тогда у Анны Николаевны. – Дюка-то какой…

Близкие Дмитрия Михайловича, возможно, с его собственных слов, толкуют это слово по словарю В. Даля, где «дюка» обозначает молчаливого или угрюмого человека, медведя, буку…

Так же поступают и некоторые биографы писателя, развивая толкование В.И. Даля применительно к Д.М. Балашову.

«И хотя Дмитрий Михайлович не был угрюм, но от хозяина леса унаследовал и хватку, и смелость, и силу. Так имя Дюка и прилепилось к нему»⁷.

На наш взгляд, Анна Николаевна вкладывала в прозвище сына иной смысл. Ведь назвать своего сына «букой» мать, конечно, может, но едва ли мы найдем такую родительницу, которая захочет сделать в общем-то ругательное слово постоянным прозвищем своего первенца…

Тем более, что у слова «Дюка» есть и другое значение…

Это еще и имя знаменитого персонажа русской былины, молодого боярского Дюка Степановича, славного не только своей удалью, но и упрямством и какой-то совершенно необыкновенной заковыристостью.

3

Возможно, этого персонажа былины, которую она могла читать в гимназии, и вспомнила Анна Николаевна Гипси, когда принесли ее первенца.

Приходил-то Дюк да к родной матушке,
Говорил-то Дюк да таково слово:
«Ты свет государыня моя матушка!
Мне-ка дай прощеньице-благословленьице,
Мне-ка ехать, Дюку, в столен Киев-град».

Мать отказывается благословить сына, поскольку путь в Киев далек и труден, но Дюк не унимается.

«Во всех градах у меня побывано,
А всех князьев да перевидано,
Да всем княгиням-то послужено, —
В одном во Киеве не бывано,
Киевского князя-то не видано,
Киевской княгине-то не служено».

Но и эти доводы не убеждают матушку:

«Я не дам прощеньица-благословленьица
Тебе ехать, Дюку, в столен Киев-град.
Как ведь ты, дитя мое, заносливо,
А заносливо да хвастоватое,
Похвастать, Дюк, ты родной матушкой,
Похвастать, Дюк, да ты добрым конем,
Похвастать, Дюк, да золотой казной,
Похвастать, Дюк, да платьем цветныим.
А во Киеве люди все лукавые,
Изведут тебя, Дюка, не за денежку».

Но Дюка не переспорить, не переубедить…

Говорил-то Дюк да таково слово:
«Ты свет государыня моя матушка!
Тем меня ты не уграживай.
Дашь прощеньице – поеду я,
Не дашь прощеньица – поеду я».

Говорила Дюку родна матушка:
«Ай ты, дитя ты мое милое,
Молодой ты боярский Дюк Степанович!
Тебя Бог простит, Господь помилует».

Весьма вероятно, что именно этот общеизвестный эпизод былины «Дюк Степанович и Чурила Пленкович», записанной еще А.Ф. Гильфердингом, и возник в памяти Анны Николаевны, когда, увидев первенца, обостренным материнском чувством отгадала она вдруг и его непростой характер, и будущую нелегкую судьбу…

И тогда и сорвалось с губ слово, заменившее сыну выдуманное отцом имя…

Связи характера Дмитрия Михайловича с характером Дюка Степановича, параллели былинного сюжета с судьбою Балашова прослеживаются во многих эпизодах жизни Балашова, но сам Дмитрий Михайлович не только проживал отдельные эпизоды былины в собственной жизни, но и изучал ее, как фольклорист… Одна из его работ, так и называется «Уникальная редакция былины о Дюке Степановиче»⁸.

Тут, кстати, уместно помянуть, что в письмах к матери, подписанных «Дюк», Дмитрий Михайлович тоже иногда вспоминает и саму былину. Например, в письме за 12 июля 1963 года он пишет матери: «Нашел былинщика, записал одну былину «Дюка» коротенького»⁹. То есть в общении друг с другом они поминали не «буку», не медведя, а все-таки былинного персонажа.

Ну, а тогда, 8 ноября 1927 года, сорвавшееся с губ матери словечко прилипло и, кажется, это сам будущий писатель и сменил изобретенное отцом имя, когда ему было всего несколько часов от роду.

Забегая вперед, уместно будет отметить тут, что уже после войны, когда пришла пора получать паспорт и когда Дмитрий Михайлович решил официально избавиться от отцовского интернационального клейма, он не стал брать фамилию деда, которую и должен был носить, если бы не своевольство отца.

Возможно, Дмитрий Михайлович уже тогда подумывал о карьере писателя и, меняя фамилию, заботился и о том, чтобы не затеряться среди весьма многочисленных Кузнецовых¹⁰, но, разумеется, главным было не это.

Он был родным сыном Михаила Михайловича Гипси-Хипсея и, исправляя своеволие отца, поступал точно так же своевольно, как поступал, кстати, и былинный персонаж, молодой боярский Дюк Степанович…

Кстати, корней своих Дмитрий Михайлович мог и не знать.

Все подробности родословной Кузнецовых и Степашкиных мы приводим по изысканиям Григория Михайловича Балашова, сделанным им уже после кончины старшего брата…

4

Тем не менее детство юного Дюка Гипси было счастливым, а любовь к родителям неподдельной, и родители тоже несомненно любили его.

Это видно и по фотографиям.

Вот двухлетний толстощекий Дюка устроился на шею отца, а мать заботливо поддерживает его сзади. Из-за спины смотрит она на сына, и столько любви, столько бережности в ее взгляде! И отец, Михаил Гипси в пуловере в крупную клеточку, хотя и не может обернуться, но как-то так направлен взгляд, что кажется, он на сына и смотрит сейчас.

Сохранилась и фотография 1933 года. Воспитанники Ленинградского детсада № 3 играют на шведской стенке в садике. Пятилетний Дюка Гипси стоит, схватившись руками за верхнюю перекладину, и смотрит куда-то в сторону от объектива фотоаппарата.

Одет он так же, как и другие дети – короткие штаны на лямочках, но вид серьезный. Он стоит как бы отдельно от играющих детей…

Настоящий Дюк Степанович в детстве…

С этим именем будущий писатель пошел и в школу.

«До войны – школа, «приличная бедность», горячо любимая мать», – писал он в своей автобиографии¹¹.

Творческие способности рано проявились в первенце Гипси-Хипсеев.

В 2001 году в Центре музыкальных древностей, в Великом Новгороде была организована выставка «Балашов-художник». Приглашение на выставку создали на основе рисунка, сделанного шестилетним Дюкой Гипси.

Рисунок завораживающий: море с диковинными обитателями, вокруг моря – непроходимые леса, окаймленные хороводом взявшихся за руки человечков, а в небесах парят птицы…

«Что это? – размышляя над этим рисунком, задает вопрос директор центра культуры «музыкальные древности» В.И. Поветкин. – Ответ один: это видение одушевленного Мира словно бы с ковра-самолета. Поражает то, что в точности такой же надмирный взгляд, пусть в других творческих итогах, сохранялся и у семидесятилетнего Балашова. Все в нем едино: и дитятко, и мудрец».

Не оспаривая этой трактовки, отметим, что «надмирный» взгляд Дюки Гипси, запечатленный на этом рисунке, очень близок «надмирному» взгляду матери Дюка Степановича, рассказывающей сыну о тех непреодолимых препятствиях, что ждут его на дороге к Киеву:

На прямой дорожке три заставушки,
Три заставы ведь великие:
Первая заставушка – Горынь-змея,
Горынь-змея да змея лютая,
Змея лютая, змея пещерская.
Другая заставушка великая —
Стоит-то стадушко лютых грачей,
По-русски назвать дак черных воронов.
А третья заставушка великая —
Стоит-то стадушко лютых гонцов,
По-русски назвать дак серых волков.

Ну, а сохранил этот рисунок педагог Дмитрия Михайловича – К.А. Кордабовский, который долгие годы вел во Дворце пионеров изостудию.

Здесь, в Аничковом дворце на Фонтанке, Дюка Гипси и начал заниматься рисунком и живописью.

«Художника из меня, как и писателя (! – Н.К.) не получилось, – писал Д.М. Балашов в 1990 году в воспоминаниях, посвященных своему наставнику. – Не ведаю, к сожалению или к счастью. Началась война, потом голод, эвакуация, занятия живописью пришлось бросить на годы, а потом я не смог поступить в училище и так далее. Хотя и то скажу, что еще лет десять-пятнадцать из меня выходило тоской по утраченному желание стать живописцем. Были и идеи и замыслы, неосуществимые по причине отсутствия мастерства. Художником – художником слова я все-таки стал в конце концов и, возможно, знающие меня, как автора, найдут в некоторых описаниях моих следы давнего детского увлечения изобразительным искусством.

Но несмотря на это долгая моя привязанность к моему учителю в Доме пионеров Кордабовскому у меня осталась так же, как и у большинства его учеников.

И сейчас по миновении лет я задумываюсь – почему?

Что заставило меня разыскать Кордабовского после войны, приходить к нему в гости, беседовать. Он тогда уже, кажется, оставил преподавание. Воротившись с войны, женился, как оказалось, хорошо. Это был один их тех радостно-удачных поздних браков, когда жена становится и соратником и помощницей своего мужа.

Но все-таки почему? Тем более что учился я неудачно, помню, мусолил какую-то реалистическую композицию, надоевшую мне до омерзения. И Кордабовский каялся потом, что дал мне ее, а не что-нибудь сказочное, что открыло бы простор моей детской фантазии. Но время было такое. И опять же – не в этом дело… Кордабовский умудрялся давать нам не только азбуку рисования и живописи – я бы сказал даже не столько – сколько старался сделать нас людьми, привить истинную культуру. И потому, например, запомнились мне не столько сами занятия, сколько такие вот «взрывы» – когда Кордабовский приносил вдруг на урок «Медного всадника» в иллюстрациях Александра Николаевича Бенуа и мы погружались в старый Петербург… В другой раз приносит «Азбуку», изданную в году девятнадцатом, кажется, почти всю погибшую вместе с разгромленной типографией. И опять мы смотрим на удивительных каких-то неправдоподобно вытянутых чертей (на букву «Ч») и учимся понимать, чем черно-белая графика отличается, скажем, от офорта»¹²…

Не совсем обычной была и школа¹³, в которой учился Эдвард Гипси-Хипсей.

Находилась она в Соляном переулке напротив Центрального училища технического рисования А.Л. Штиглица¹⁴.

Вестибюль с колоннами, широкие пролеты лестницы с широкими перилами, по которым так нравилось кататься ученикам, и высокие стеклянные двери классных комнат – все это более напоминало дворец, чем обычную школу.

Кстати сказать, школу эту знают и те люди, которые никогда не бывали здесь.

В 60-х годах прошлого века пользовался немалой популярностью фильм – «Ключ без права передачи» – о школьных проблемах того времени. Этот фильм снимался как раз в этой школе.

Прекрасная изостудия…

Одна из лучших школ Ленинграда…

Пронизанная театром семейная жизнь…

Все это приметы детства Эдуарда Гипси – хорошего мальчика из хорошей ленинградской семьи, не догадывающегося пока не только о своей судьбе, но и об имени и фамилии, под которыми предстоит жить и работать ему.

Как видно по воспоминаниям, в школе будущий писатель ни именем, ни творческой специальностью родителей, ни собственными талантами особо не выделялся из круга одноклассников.

Сохранилась фотография 5-го «Б» класса, в котором учился в 1940 году Дюка Гипси. Он стоит в последнем ряду и едва выглядывает из-за стоящего перед ним мальчика.

Впрочем, интерес к истории проявился уже в детстве.

«Мы вместе разыгрывали бесконечные баталии на темы походов Македонского или Ермака, – вспоминает одноклассник Балашова, Владислав Ромилович Башинский, – и для этого готовились бумажные воины, вооружение, строились крепости и замки».

Ну, а скоро – будущий писатель закончил тогда шестой класс! – в его жизнь пришла и настоящая история…

5

Лето 1941 года семья Гипси-Хипсеев проводила на даче, в Шапках.

Здесь они снимали комнату у финна Ильи Андреевича.

Когда объявили о начале войны, решено было возвращаться назад.

Как вспоминает Григорий Михайлович Балашов, «уезжая с дачи, все запасенные продукты оставили хозяину, а приехали в Ленинград, и купить в магазинах уже было нечего»¹⁵.

Скоро наступил голод, сил двигаться не было. Эдвард и Генрик Гипси жили теперь в детском саду № 3 на Озерном переулке, куда мать устроилась работать воспитателем. Отца они видели редко, он остался в опустевшем здании эвакуированного на Урал театра. Михаил Михайлович каждую ночь дежурил на крыше, сбрасывая немецкие зажигалки.

В пятидесятые годы, Дмитрий Михайлович Балашов попытался написать рассказ о блокаде ¹⁶, но дальше набросков дело не пошло. Трудно было вспоминать о самом страшном голоде, который пережил он.

По наброскам видно, как мучился Дмитрий Михайлович, пытаясь встроить в беллетристический сюжет свои воспоминания о блокаде, но это так и не удалось ему, так и остались блокадные воспоминания в рассыпанных по тетрадным листкам штришках…

«Я не могу читать, мешает голод»…

В начале 1942 года Михаил Михайлович Гипси-Хипсей с острым отравлением попал в больницу, которая размещалась в Аничковом дворце.

Здесь 5 января он и умер.

Д.М. Балашов рассказывал¹⁷, как уже после войны пришел он в Аничков дворец, где умер от голода его отец, и здесь, в студии К.А. Кордабовского, на правах старого ученика, работал над натюрмортом – на цветной желтой оберточной бумаге лежало полбуханки черного хлеба и вобла.

«Исчезнувшая ныне, а тогда незаменимая для натюрмортов рыба, не портясь, могла лежать месяцами, а сложные переливы цвета на ее копченых боках и чешуе являлись находкой для обучения начинающих художников.

И вот на втором, на третьем ли занятии явилась довольно молодая остроносая дамочка из горкома комсомола с проверкою, узрела воблу и хлеб, сморщила нос. Натюрморт показался ей бедным, а подбор – нарочитым напоминанием о блокаде.

Любопытно, отчего эта публика всегда боялась любых возможных напоминаний о каких-либо трудностях в стране. Разумеется, объяснять ей, что полбуханки хлеба и две воблины явились бы зимой 1941/42 г. королевским пиром и могли бы спасти от голодной смерти целую семью – было бесполезно»…

Этот натюрморт-некролог сохранился.

Смотришь на него, и кажется, что и буханку хлеба, и воблины, брошенные на лист желтой оберточной бумаги, Дмитрий Михайлович рисовал, думая, что этого куска хлеба и не хватило, чтобы сохранить жизнь бесконечно талантливому, но изуродованному футуристическим интернационализмом русскому человеку, его отцу Михаилу Михайловичу Кузнецову…

6

Весной 1942 года, когда умерла от голода вся семья брата Николая, работавшего в Ленинградском университете на филологическом факультете, Анне Николаевне удалось пристроиться со своими сыновьями, ставшими дистрофиками, на эвакуацию.

По тающему льду Ладожского озера их вывезли на Большую землю.

Запомнилось тогда немного и совсем не то, что надо было запомнить. Осталась в памяти только как-то странно освещенная церковь в Кабоне…

Очнулись, пришли в себя уже в Кемеровской области.

Здесь, на руднике Берикуль, и устроились эвакуированные Гипси-Хипсеи.

Анна Николаевна почти круглосуточно пропадала в детдоме, где работала воспитателем и где все дети называли ее «мамой».

Старший сын учился в местной школе, но из-за пропущенного в Ленинграде полугодия, из-за голода, отстал в учебе на целый год.

«Жить было, – как вспоминал Григорий Михайлович Балашов, – очень трудно после большого города»…

В бараке на руднике, где они жили, «действовали в быту законы физической силы и наглости».

Отъедались картошкой.

Иногда Анна Николаевна зарабатывала на молоко, рисуя что-либо по заказу местных жителей.

Рассказывают, что будущий писатель как-то подрядился пилить дрова.

– Хорошо, парень, работаешь! – похвалил хозяин. – Зовут-то тебя как?

– Эдвардом…

– Эх ты, – посочувствовал мужик. – Имя-то какое заковыристое. А работаешь хорошо…

Осенью 1944 года, когда блокада Ленинграда была прорвана, Анна Николаевна решила вернуться в родной город.

Разрешение выхлопотать не удалось, и возвращались, «почти тайком», как пишет в своей автобиографии Дмитрий Михайлович Балашов.

«Впечатление было такое, – подтверждает его воспоминания брат Григорий Михайлович, – что правительство всячески тормозит возвращение коренных горожан на свои пепелища».

А вернувшись, Гипси-Хипсеи обнаружили, что остались без жилища.

Комнаты, в которых жили еще деды и прадеды Анны Николаевны¹⁸, оказались заняты сотрудницами МВД, а вещи растащены соседями…

Анне Николаевне так и не удалось отстоять ни одной комнаты в родительской квартире…

В Ленинграде оказавшуюся бездомной семью приютила Татьяна Николаевна Розина, к которой пришла Анна Николаевна Гипси, чтобы устроиться на работу в детский садик.

Как и в блокаду, она поселила Анну Николаевну в общежитии детсада № 3, в двухэтажном флигеле, стоявшем между Ковенским и Озерным переулками.

Сначала Гипси жили вместе с другой семьей в одной комнате, а затем появилась своя комната площадью 12 квадратных метров.

7

Как вспоминал Григорий Михайлович Балашов, Татьяна Николаевна Розина была дочкой дореволюционного профессора и отличалась высокой культурой и удивительной честностью.

И сотрудников она набирала под стать себе.

«Ольга Сергеевна Лаврова, Елена Кирилловна Гаркун, Анна Антоновна Сакевич и другие были людьми удивительными по сегодняшним временам, они честно работали, неся свою культуру и детям. В большом саду были растения, животные и проводилась работа с детьми по изучению всего этого. Дети не хотели идти домой, играя в этом саду.

Многие сотрудники детсада были нашими хорошими знакомыми, конечно, оказывали влияние на формирование наших взглядов. Поэтому я долго не знал, что есть плохие люди, не ждал внезапного нападения, оскорбления, предательства. Все это я стал понимать годам к 30 и позднее»¹⁹.

Очевидно, не без помощи новых сослуживцев матери будущий писатель, отставший из-за блокадной зимы в учебе от сверстников, сумел наверстать в Ленинграде упущенное, и, перепрыгнув через один класс, закончил десятый класс вместе со своими одногодками.

«Я окончил школу, десятый класс, едва не попал в армию, но кончилась война, и мне разрешили, после разных проволочек, поступить в институт, – писал сам Дмитрий Михайлович в «Автобиографии». – Разрешили поздно, к октябрю, и поступить я смог только в театральный вуз на Моховой, на театроведческий факультет. (Его весьма часто называли «театраловедческим»). Возможно, сработала память покойного родителя, бывшего актером ТЮЗа».

Последняя фраза: «Возможно, сработала память покойного родителя…» – на наш взгляд, выпадает из общего контекста.

Как-то странно употреблено тут слово «возможно»…

Разумеется, Михаила Михайловича Гипси-Хипсея помнили в бывшем Центральном театральном училище, ставшем с 1939 года вузом. Ведь само это училище (Моховая улица, 34) очень тесно было переплетено с ТЮЗом, располагавшимся в доме 33 по Моховой улице, и как бы прорастало сквозь него. Поэтому сотрудники училища забыть такого яркого актера, погибшего в блокаду, никак не могли. Да и сам Дмитрий Михайлович, в конце концов, твердо должен был знать, как происходило его зачисление в институт!

Но, может быть, слово «возможно» в его автобиографии не только к самому факту зачисления в институт и относится.

Михаил Гипси дал сыну не его настоящее имя, не его настоящую фамилию. Театральная судьба, которую он – так получилось! – хотел навязать сыну, тоже была не его судьбой…

8

«Театраловедческое» обучение не захватило будущего писателя целиком.

Мы уже упоминали, что, обучаясь в институте, Дмитрий Михайлович ходил «на правах старого ученика» в студию Дома пионеров к К.А. Кордабовскому рисовать натюрморты…

Есть свидетельства о его поездках во время учебы…

В 1947 году, например, он первый раз побывал в Новгороде. Город еще лежал в руинах, а Дмитрий Михайлович приехал с краюхой хлеба и луковицей в кармане и сразу отправился в церковь Спаса-на-Ильине, чтобы попытаться скопировать фрески²⁰.

Разумеется, нелепо было приписывать этим поездкам какое-то определяющее судьбу будущего писателя значение, но что-то мешает нам относиться к ним, как к обычным студенческим экскурсиям…

Нет…

Это было неосознанным поиском самого себя…

Вернее, поиском своей русскости.

Отец Дмитрия Михайловича в футуристическо-интернациональном восторге – вспомните о том, что не следует поддерживать «иррационального пристрастия» к русской речи, русской истории, русскому типа лица! – затаптывал в себе русскость.

Дмитрий Балашов к русскости пытался вернуться.

На фотографии 1948 года, где он запечатлен вместе в Владиславом Башинским и Любой Крусановой, Эдвард Гипси сидит в русской косоворотке, с вышивкой по вороту и по обшлагам. Рука, сжатая в кулак, лежит на столе. Вид какой-то народовольческий.

Конечно, говорить о народовольческой решимости и жертвенности применительно к решению надеть на себя косоворотку – смешно.

Но это для нас смешно.

Дмитрию Михайловичу, когда ему было двадцать лет, для этого потребовались и решимость и жертвенность. Сам того не сознавая, мучительно искал будущий писатель свой путь, вернее, пока еще пытался понять, что же надо искать ему.

«Мы вместе учились в ЛГТИ, Ленинградском Государственном Театральном институте, – вспоминает однокурсница Д.М. Балашова Алла Кторова. – Странный, необычный он был человек… сотканный так же, как и его отец, из парадоксов. Сравнение Шекспира и Симеона Полоцкого, Лопе де Вега и протопопа Аввакума – вот абсолютно разнородные его увлечения во время нашей юной дружбы».

Найти себя в духовном пространстве, ограниченном именами Шекспира и Симеона Полоцкого, Лопе де Вега и протопопа Аввакума, нелегко.

Гораздо легче вообще потеряться в этом просторе…

9

К сожалению, пока точно не удалось установить, когда же Дмитрий Михайлович поменял отцовскую фамилию. Сам Дмитрий Михайлович, кажется, нигде в своих записях не упоминает об этом, документов в архиве, позволяющих точно датировать событие, тоже пока обнаружить не удалось. Можно предположить, что это произошло при получении паспорта, но есть свидетельства, что это случилось позднее…

«Однако вскоре вкусы его резко изменились, – вспоминает Алла Кторова. – Россия и ее история – вот что стало предметом его глубочайшего изучения. Когда Дмитрий Балашов начал подвизаться на поприще литератора, то в соответствующих кругах решили, что печататься под выдуманной его отцом фамилией взамен настоящей (самой простецкой, бытующей в России), совершенно невозможно и надо эту дикую, трудно произносимую фамилию, да и имя заодно, срочно менять в официальном порядке, подогнав под понятия «простых» русских людей. Что и было сделано Дмитрием (в то время его звали по-другому) совместно со мною, уже тогда, в самом юном возрасте считавшей ономастику, то есть именоведение, главной своей будущей профессиональной жизненной стезей. Помню, как сидели мы с ним, почти дети, голова к голове, прикидывая, какая фамилия лучше, красивей, «руссее» – Строганов или Балашов. Я была за Строганова, но он решил сменить свое жуткое, придуманное отцом «прозвание», на «Балашов».

Я не стал бы отвергать это свидетельство однокурсницы Д.М. Балашова на том только основании, что в годы учебы на «театраловедческом» факультете Балашов не написал еще никаких литературных произведений, и значит, едва ли «соответствующие круги» могли принимать решение, чтобы он «в официальном порядке» подогнал свою фамилию «под понятия «простых» русских людей».

И о деятельности Дмитрия Михайловича на поприще литератора, и о решении «соответствующих кругов» однокурсница знала только с его же слов, а что может рассказывать мечтательной студентке о своих планах на будущую жизнь не переваливший двадцатилетнего рубежа студент, рассказывать нет нужды.

Кстати, другим знакомым Дмитрий Михайлович называл хотя и иные причины, подтолкнувшие его к смене фамилии, но тоже не имеющие никакого отношения к реальности.

Например, В.Р. Башинский, одноклассник Дмитрия Михайловича, объяснял перемену фамилии практической целесообразностью. Балашов, дескать, ездил в экспедиции и «какая деревенская бабушка с Вологодчины или Беломорья открыла бы калитку человеку с таким чудным именем – Эдуард Гипси?! А Митрию Балашову— пожалуйста: и песни, и сказки!»

И это тоже немножко не так, как было на самом деле…

Вернее – совсем не так.

Чтобы наших русских бабушек, переживших нашествия чекистских банд с нерусскими именами, можно было напугать именем Эдуарда Гипси, надобно было в придачу к этому имени ему и чекистский маузер выдать. Ну, а самое главное, и не ездил еще Эдуард Гипси ни в какие фольклорные экспедиции, когда поменял фамилию.

Но опять же, это не означает, что Владислав Ромилович выдумывает отсебятину. Вполне возможно, что Дмитрий Михайлович Балашов именно таким образом и объяснял перемену фамилии своему однокласснику.

И это очень существенно…

Получается, уже тогда Балашов понимал, что есть то, о чем невозможно рассказать ни одноклассникам, ни однокурсницам, ни коллегам писателям, которым Дмитрий Михайлович объяснял, что смена имени и фамилии произошла очень просто – открыл телефонный справочник и попал на фамилию Балашов…

Русская сущность будущего писателя уже не вмещалась в сконструированную в годы торжества интернационализма ономастическую оболочку.

Он чувствовал, что в нем возникает другой человек…

Русский…

Таким мы и видим его на студенческих фотографиях – в русской косоворотке, которую он не будет снимать всю жизнь.

И звали этого человека тоже по-русски – Дмитрий Михайлович Балашов.

Он не знал еще, чем он будет заниматься…

Он знал только, что занятия эти будут служением России…

Глава вторая
«Театраловедческий» выпускник

Здесь, в пыльном институтском коридоре, разворачивается последняя страница повести, и я говорю о ней, потому что всякое начало есть вместе с тем конец чего-то предыдущего…
Д.М. Балашов, повесть Культпросветработа

1. Защита диплома. Распределение в Кириллов. 2. Свадьба с Людмилой Сергеевной Шапошниковой. 3. Письмо матери. 4. Кириллов. 5. Кирилловские разочарования. 6. План «культпросветработы». 7. Аксенов и Балашов. «Коллеги» и «Культпросветшкола». 8. Кирилловская инсценировка. 9. Бегство из Кириллова

Юношеская решительность и бескомпромиссность Дмитрия Михайловича Балашова чувствуются не только на фотографиях той поры, но и в его дипломной работе «Борьба Щедрина с либеральной и реакционной драматургией за демократизм и реализм искусства русского театра (в 60-х, 70-х и начале 80-х годов)», которую он защитил в 1950 году.

И хотя Балашов предупреждает, что «настоящая дипломная работа преследует скромную цель первичной систематизации части эстетических высказываний Щедрина (разумеется, далеко не по всем вопросам), в приложении к театру, исходя из общей главной идеи его критической деятельности»²¹, но сам он так не считал и вкладывал в свою работу гораздо больше жара души, чем требуется для компилятивно-реферативной работы.

На фотографии того времени он запечатлен с томом из собрания сочинений Салтыкова-Щедрина. Вид такой, будто дипломант Балашов вычитал у Салтыкова-Щедрина что-то такое, чего еще никто не знает.

В тексте диплома, впрочем, это сокровенное знание Балашову обнаружить не удалось.

К счастью.

Ибо в противном случае неизбежно возникли бы проблемы.

А так Дмитрий Михайлович благополучно защитился, и в начале лета 1950 года получил диплом «театраловедческого» факультета.

1

«Так подошла судьба.

Он встал. Тяжелые портьеры директорского кабинета… Внимательные глаза членов комиссии.

Кресло было чрезмерно низким… он опускался, опускался, наконец, утонул, расставленные локти лезли к ушам. Настоящая трагедия понять, что ты смешон в такую минуту!

Как слабы его доводы, что это он говорит такое?

– Вы хотите остаться в Ленинграде?

– Нет! (О нет! Это позор, позор!) Вслух – Вы меня не так поняли (кажется, краснею) Это…

Сошлись на Вологде.

За дверями только начал понимать, что не узнал ничего, даже адреса школы. Впрочем, адрес тут же написан.

Город Кириллов…

– Покажи, это где?

– Где?

Он и сам не знал…»

2

Так описал Дмитрий Михайлович в повести «Культпросветшкола»²² начало своей самостоятельной жизни.

«В те годы всех окончивших обязательно распределяли, как правило, вне Ленинграда, – подтверждает это в своих воспоминаниях его брат. – Но можно было и выбирать себе что-то получше, поинтереснее, поближе к городу… Но Дмитрий выбрал самый трудный вариант. По своим идейным соображениям он решил поехать на русский север, чтобы учить русских крестьянских детей высокой культуре. И получил направление в Вологодскую областную культпросветшколу, которая располагалась в городе Кириллове, приступив к работе в сентябре 1950 года.

Надо сказать, что начинать самостоятельную жизнь, без мамы, было ему необычно и страшновато. И он срочно женился на своей же сокурснице Шапошниковой. Им обоим дали направление в Кириллов, но та испугалась самостоятельности еще больше и уехала к своим родителям. Так этот брак ничем не закончился».

Свадьба с Людмилой Сергеевной Шапошниковой тоже описана в «Культпросветшколе».

«Лето в тот год стояло душное, жаркое. Бессмысленная беготня по городу и нерешенность собственной судьбы измучила до предела.

На улицах рыли траншеи, проводили газ, кучки любопытных терпеливо наблюдали умную работу машин.

Красота города меркла под слоем пыли.

Свадьбу праздновали скромно – не было денег».

А потом сразу: «Сергей не знал своего сердца»…

Сергей – это герой повести.

Вернее, это псевдоним Дмитрия Балашова в «Культпросветшколе».

3

Под своим именем Дмитрий Михайлович Балашов предстает в письмах-дневниках матери, написанных в 1950 году.

«24 августа 1950 года.

Здравствуй мама! Долго колебался, наконец, решил – буду писать дневник в письмах тебе. Это жестоко, пожалуй… (уж не бросить ли эту затею??) что ты будешь воспринимать всерьез все скачки моего настроения… Но писать дневник особо и письма тебе особо – вряд ли справлюсь. А так ты будешь всю мою жизнь видеть и давать полезные советы. Итак – изобразим Руссо – обстановка соответствует.

В Череповец доехал легко и без приключений. Со мною в купе ехал симпатичный лейтенант с молодой женою – мы разговорились, я услышал много интересного от него.

Утром в пять часов – Череповец. Лейтенант сердечно пожал мне руку, пожелал удачи.

Я выгрузился, сдал вещи в камеру хранения и пошел на пристань. Пароход – 18 часов. Или вечером ехать с Белозерским пароходом и от Гориц добираться 8 километров незнамо как. Решил ждать.

Череповец унылый деревянный город. Есть, конечно, и каменные дома. Домики чаще двухэтажные, обшиты тесом, резьба прорезная, узоры плохи – мещанство. Впечатление – отсутствие стиля. Хороши лишь ворота. Они все одностильны, при этом нет двух одинаковых…

За два дня измучился. Цены на рынке – Ленинград в воскресенье. Молоко 3 р. 30 к. Прочее по соответствию…

Шексна красивая, широкая река в холмистых, большей частью низких берегах. У Череповца в Неву шириной, если не более.

Пароход удобный большой для реки. Вещи к пристани я перевез на автобусе за четыре рубля. Возчик на тележке предлагал перевезти за 20 руб. Погрузился в третий класс – самый удобный кстати. Отплыли в семь часов вечера. Быстро стемнело. Солнце легло на далекий лес, стало погружаться, погружаться, мы уходили от него, и перед носом парохода уже подымалась глубокая синь. Наконец – солнце скрылось за мысом и больше не появлялось.

Люди едут всякие, но городского хулиганья и пижонов – нет совсем. Народ хороший. На «о» говорят уже в Череповце…

Утром я умылся, надел костюм. Шексна стала совсем узенькой – едва втрое-вчетверо шире Сестры. Да и того нет. Берег низкий, лесистый. По самому берегу кое-где покосы…

Деревушки бедные, резьбы нет – ни одной церковки нет тоже – а я надеялся.

Встречаются шлюзы…»²³

4

Помимо широко известных исторических романов Дмитрий Михайлович Балашов написал множество путевых очерков, достаточно подробно рассказал читателям, что и где он видел, но кажется, ни одному путешествию, ни одному городу мира не посвятил столько текста, как описанию прибытия в Кириллов 25 августа 1950 года.

«Череповец. Пристань. Дух пристани. Тишина. Спокойствие.

Прогулка за город. Заросли ольхи.

Раскаленные от зноя желтые муравьи. Вышка. Погладил рукою сухое дерево.

Ветерок. Никак не мог согреться. Было одиноко и тоскливо.

Пароход. Закат солнца. Ровный стук машины.

Утром шлюзы. Озеро.

Подъезд к Кириллову. Пароход, разрезая зеленые волны, шел к берегу.

Сергей в костюме. Берег. Жара»²⁴.

«На маленькой станции было пустынно и зябко. Густой, молочный туман висел в воздухе и, казалось, нет ничего кругом, кроме смутных очертаний товарной платформы, заставленной посредине какими-то ящиками.

Спрыгнув на сырой хрустнувший под ногами песок, Володя всей грудью ощутил пронзительно-свежий запах осеннего леса, а затем, когда поезд, негромко посвистав, ушел в туман, оставив его в одиночестве, так же остро ощутил тишину»²⁵.

«Кириллов меньше Сестрорецка вдвое.

Это большое село, есть несколько каменных домов, разбросанных возле центра. Монастырь на берегу озера. В нем много чего помещается. Кстати – общежитие школы.

Но сама школа в особом здании в городе. Я прошел по деревянным мосткам, отыскал дом, вошел, встретил Кашину Ольгу Васильевну – она меня узнала. Я только увидел, что, будто знакомое лицо, догадался, что это она»²⁶.

5

Но иначе и быть не могло…

Впервые 25 августа 1950 года предстает Дмитрий Михайлович Балашов не Дюкой Гипси-Хипсеем, опекаемым заботливой мамой и памятью о таком чудаковатом, но таком увлеченно-талантливом отце, а самостоятельным человеком, приехавшим в русский городок, чтобы поднять на должную высоту здешнюю культуру.

Задача ответственная, ответственное и отношение героя, принесшего сюда высокую культуру.

И хотя на улице невыносимая жара, но герой в костюме.

Иначе нельзя. Таким – строго и безукоризненно одетым должен он предстать не только перед своими будущими учениками, коллегами и начальством, а перед самой Россией, встречи с которой так ждала его душа.

Но сразу возникает некий диссонанс.
Ну, точь-в-точь, как в былине…
Приехал Дюк во столен Киев-град,
А едет прешпехтами торговыми,
А все тут купцы да и дивуются:
«Век-то этого молодца не видано».
Ины говорят: «Так ведь и видано.
И наш Чурилушка щапливее,
Наш Чурила щегольливее».

Вот и тут, в Кириллове одни дивовались на высокую культуру, которую юный выпускник «театраловедческого» факультета принес в их город, другие, вздыхая, вспоминали, что уже были в монастырской культпросветшколе такие «чурилушки»…

А с культурой – выпускник «театраловедческого» факультета это сразу просек! – дела обстояли весьма и весьма неблагополучно. Коллеги-учителя, озабоченные заготовкой дров на зиму и другими хозяйственными нуждами, пропадали на своих огородах. Опереться в продвижении культуры в народные массы было не на кого, да и администрация в лице директора училища, товарища Калинина, оказалась при ближайшем рассмотрении малоквалифицированной, и вообще – не очень-то расположенной к культуре.

«Вхожу. Полный человек, волосы слегка вьются, чуб вздыбленный, лицо широкое, улыбающееся.

– Здравствуйте.

– Вы Балашов Дмитрий Михайлович? Ну, как вас встретили? Нет? – ударил по звонку. Вбежала Ольга Васильевна. – Что же это вы не встретили Дмитрия Михайловича? Я же вас посылал?

Говорит добродушно, но чувствуется власть.

Я объяснил, что ждал у сходен. Они меня не видели.

– Надо же было сообразить, что человек жить переезжает, значит с вещами. Эх вы, не догадались, не догадались. Ну, как, Дмитрий Михайлович, вы вдвоем?

– Нет один, – объясняю я. – <Жена> заболела, искупалась.

Подал диплом и назначение.

– Это потом, сперва надо вам квартиру устроить.

Все же минут через пять среди разговора как бы ненароком посмотрел и то и то.

– Ну, пойдемте, Дмитрий Михайлович!

Когда выходили, Ольга Васильевна напомнила директору:

– Павел Федорович, так сегодня к нам?

– Не знаю, не знаю, как уж Лидия Ивановна… Ты с ней говорила?

– Да она говорит, как вы, Павел Федорович.

– Ну вот видишь, она, как я, а я, как она. Посмотрю. А ты вот что, Ольга, занеси-ка Лидии Ивановне мой плащ и портфель. Мы тут с Дмитрием Михайловичем пойдем, посмотрим квартиру…»²⁷

6

Дмитрию Михайловичу предстояло взвалить на свои плечи в Кириллове весь груз культурной работы, и он был готов к этому подвигу, но вместо этого ему пришлось заниматься проблемами, связанными с поисками квартиры, с устройством быта.

И матери не было рядом.

«Ты тут могла бы устроиться по линии детсада»²⁸… – напишет Дмитрий Михайлович в письме Анне Николаевне. Впрочем, настаивать на переезде матери из Ленинграда в Кириллов он не стал.

«Первые встречи. Приезд. Калинин. Город, монастырь (бегло). Махин. Старуха (у меня чисто-о-о). Попойка. Калинин дома.

Дом плотника. Еще какая-то <хозяйка>. Хождение по квартирам. Жизнь в монастыре…

Наконец та комната. Размещение.

Гл.2. Первый блин всегда комом. Или отчаяние. Мучения с первым уроком, (не написать) Вдохновение от отчаяния.

Провалы с работой. Мама, приезжай! (выделено нами. – Н.К.)

На сбор урожая. Фигуру председателя. Хоть наших-то девочек отпустите (дергать лен). Его жалкий вид.

Так бедны оттого, что по золоту ходим. А может наоборот – бедны от того, что золото ногами топчем.

Приезд мамы. Ноябрьские праздники.

Концерт в Крохино. Переезд в монастырь.

Концерт перед Новым годом.

Конские бега. Зимняя сессия.

Дела учебные поправляются. Уменье вести урок.

Дела режиссерские. Сцены из Бориса.

Работа и люди. Спор о сельском хозяйстве. Швецов и другие. Обострение дел в школе.

Мысли о школе по работе в целом. Педагогический вопрос. Ссоры. Приезд московского ревизора.

Весна. Таяние снега. «Некруты». Любовь и мучения. Частушки. Девушки.

Репетиция «Парня» Горбунова. «Гроза».

Постановка «Парня».

Сессия.

Ферапонтовы фрески.

Ссоры с начальством. Не платят. Сборы. Отъезд. «Я вернусь».

Всего около 20 глав»²⁹.

В этот уместившийся на нескольких листках план Дмитрий Михайлович вместил все горести и прозрения своей кирилловской жизни.

7

В своей «Автобиографии» Дмитрий Михайлович напишет, что он в Вологодской культпросветшколе был «преподавателем всего на свете».

«Очень яркие два года жизни в старинном городке Кириллове. Замечательные ученики и невозможное, со всех точек зрения, начальство. До сих пор не понимаю, из какой среды является у нашего доброго, работящего, неглупого, даже талантливого, хоть и несколько безалаберного народа столь тупое, глупое и чванливое начальство? Это меня изумляло всю жизнь».

Если совместить свидетельства «Автобиографии» с набросками к «Культпросветшколе», получится персонаж, очень похожий на героя первой повести Василия Аксенова «Коллеги».

Повесть Аксенова писалась, как известно, на основе опыта, приобретенного Аксеновым в поселке Вознесенье на Онежском озере, куда его, как и Балашова в Кириллов, отправили по распределению после окончания медицинского института.

В масштабе северо-запада нашей страны Кириллов и Вознесенье стоят почти рядом, как могли бы стоять рядом и персонажи их первых произведений.

Они, действительно, очень схожи, и прежде всего своей собственной самооценкой. Дмитрий Балашов, например, поставил эпиграфом к «Культпросветшколе» слова Теодора Драйзера: «Самое безнадежное дело на свете – пытаться точно определить характер человека. Каждый индивидуум – это клубок противоречий, тем более личность одаренная»…

Столь же скромно оценивает себя и молодой врач из повести «Коллеги».

Сходны и планы героев Балашова и Аксенова.

Их задача – преобразить глухую и косную жизнь провинции, наполнить своим ленинградским талантом и светом…

Существенно отличие произведений Балашова и Аксенова лишь по времени.

Дмитрий Балашов приехал в Кириллов в 1950 году, еще при жизни И.В. Сталина, а Василий Аксенов – в Вознесенье в 1958 году, когда уже наступила другая, хрущевская эпоха.

Поэтому ощущения героя «Культпросветшколы» несколько опережают время, а вот герой «Коллег», как всегда бывает с героями таких авторов, как Аксенов, очень точно попадает в социальный заказ эпохи.

Еще существеннее различия в отношении авторов к самой русской глубинке, на материале которой строят они свои повествования. Для Василия Аксенова вся окружающая поселковая жизнь только материал для самоутверждения героя. Для Балашова и русская глубинка обладает самоценностью. И столкновения героя с действительностью отнюдь не всегда возвеличивают его, чаще становится уроком для постижения собственного несовершенства.

«Сцена с Калининым. Приезд мамы. Мне тогда не было стыдно и не стало стыдно потом, потому что все вытеснил приезд мамы. Стыдно мне становится сейчас при воспоминании об этом. И не то стыдно, что не сдержался и кричал на Калинина, и не то также, что я струсил все-таки его ударить, а стыдно то, что и кричал и свирепел от приезда мамы, от того, что в этот момент как бы прятался за ее спиной, что без нее возможно вовсе не было бы этой сцены, а значит, мой гнев имел обратной-то стороною трусость. И вот за эту мою тогдашнюю трусость мне сейчас стыдно»³⁰.

Пожалуй, этот набросок, точнее других, говорит о том, что искал Дмитрий Балашов, составляя наброски «Кульпросветшколы», что он, вероятно, сам того не понимая, хотел выразить.

Хотя он писал свою повесть на целую эпоху раньше Василия Аксенова, но того объема мыслей и ощущений, которые и обеспечили шумный успех «Коллегам», хватило Балашову всего на несколько страниц повествования. Ну, а сделать следующий шаг в постижении и себя, и русской жизни Балашов пока еще не мог.

Повесть «Кульпросветшкола» так и осталась недописанной им…

8

Поражением закончилась и педагогическая карьера Дмитрия Балашова в Кириллове.

Позднее он рассказывал, будто в постановке «Грозы» А.Н. Островского он вывел Кабаниху, как исключительно положительный образ хранительницы русских обычаев и традиций, и поэтому и был подвергнут критике местного начальства, но, похоже, что это – позднейшее осмысление событий. В записях Балашова того времени не удается обнаружить никаких подтверждений подобному переосмыслению образа Кабанихи.

Впрочем, нет нужды утомлять читателя описанием всех коллизий пребывания Балашова в вологодской культпросветшколе.

Произошло в Кириллове в 1951 году примерно то же, что и на пиру князя Владимира с Дюком Степановичем…

Выставал Чурилушка сын Пленкович.
Говорил Чурила таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
К нам не Дюк Степанович наехал-то.
Налетела ворона погуменная.
Да он у крестьянина коня украл,
А и он у крестьянина живота накрал,
А тем животом он похваляется».

Говорил-то Дюк да таково слово:
«Да ай ты, Чурило сухоногое,
Сухоногое, Чурило, грабоногое!
Я своим именьицем-богачеством
Да и ваш-от весь столен Киев-град
Я продам именьем да и выкуплю».
Говорил Чурила таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
Посадим-ко мы Дюка во глубок погреб,
А пошлем-ко Олешу мы Поповича
Ко Дюку именьице описывать».

Говорил-то Дюк да таково слово:
«Владимир ты князь да стольнокиевский!
Не посылай-ко Олешиньки Поповича.
А Олешино дело ведь поповское.
Поповско дело не отважное,
Не описать именья будет в три года,
Во тех межах ему числа не дать…»

Кирилловская инсценировка былины «Дюк Степанович и Чурила Пленкович» далее завязки не пошла.

9

«Действительность провинциального местечка оказалась совершенно не той, какую он мог предполагать, – сказано в воспоминаниях Г.М. Балашова. – Учителя, в основном без высшего образования, заняты были своими огородами и хозяйственными соображениями насчет заготовки дров на зиму и прочих подобных дел. Администрация малоквалифицированная, невежественная, от какой-либо культуры весьма далекая. И все это обрушилось на бедную неподготовленную голову Дмитрия Михайловича, в результате чего он оттуда постыдно сбежал 20 февраля 1952 года».

Здесь ошибка в дате.

Д.М. Балашов уехал из Кириллова раньше, еще летом 1951 года.

Об этом свидетельствуют доверенности на имя гражданской жены Анастасии Дмитриевны Павловой и заявления, написанные Дмитрием Балашовым летом 1951 года.

«Доверяю Павловой Анастасии Дмитриевне сдать в хозчасть Вологодской культурно-просветительской школы утерянные мною парик, усы и клещи и получить назад мою расписку, данную завхозу школы с обязательством эти предметы вернуть. Балашов Дмитрий Михайлович»³¹.

«Доверяю Павловой Анастасии Дмитриевне получить за меня из кассы Вологодской культурно-просветительной школы причитающуюся мне зарплату за вторую половину июня месяца 1951 года и отпускные деньги за летний отпуск 1951 года (за вычетом всех налогов, займа, платы за квартиру и дрова, задолженности по комсомольским взносам)…³²

«Обращаюсь к вам еще раз.

Хотя ответа на мое первое письмо ждать еще рано, я хочу сообщить вам вот что: в августе месяце мне было назначено ехать в Москву на переподготовку преподавателей. Разумеется не получив денег даже за отпуск я никуда уехать не в состоянии. Получу ли я отпускные – Бог весть.

Если в связи с моей просьбой, моя поездка в Москву отменяется – напишите мне до августа – и я уеду со студентами на строительство. Если не отменяется – напишите т. Калинину, чтобы он выслал деньги мне по моему ленинградскому адресу.

Съездить в Кириллов мне не на что совершенно.

Прошу известить меня о моей дальнейшей судьбе.

Только повторяю еще раз – в Кириллов я не вернусь, пусть лучше меня отдадут под суд или выгонят, а работать я хочу, очень хочу.

Хочу надеяться, что вы поймете мое положение и удовлетворите мою просьбу о переводе.

11.7.51»³³.

Под этими письмами стоит обратный адрес: «Ленинград. Озерный пер. д. 3 Детсад № 3».

Возвращение 24-летнего мужчины из самостоятельной жизни в русской глубинке в Ленинград, в детсад № 3 – это не просто смешное совпадение.

Это та невеселая правда начальной биографии Дмитрия Михайловича Балашова, без постижения которой не понять многого в дальнейшей жизни писателя.

Гражданская жена Анастасия Дмитриевна Павлова и ребенок, рожденный в келье Кирилло-Белозерского монастыря, вот, кажется, и все, что приобрел Дмитрий Михайлович Балашов в ходе своего первого погружения в глубинную Россию.

Сам Дмитрий Михайлович эту правду не скрывал.

«С начальством, в конце концов, и тамошним и областным, я и рассорился, и, выгнанный из провинции, вернулся в Ленинград, где была жива мама, защита и оборона моя, и где мы и стали жить уже вшестером», – напишет он в своей «Автобиографии», словно бы отсылая читателя к все той же былине «Дюк Степанович и Чурила Пленкович», в которой именно мудрость матери спасает не в меру расхваставшегося сына.

Кстати, согласно семейному преданию, жена, Анастасия Дмитриевна Павлова³⁴, пришла в Ленинград из Кириллова пешком.

Глава третья
Пушкинский дом

Нельзя любить родину и не верить в нее, ибо родина есть живая духовная сила, пребывание в которой дает твердое ощущение ее блага, ее правоты, ее энергии и ее грядущих одолений. Вот почему отчаяние в судьбах своего народа свидетельствует о начавшемся отрыве от него, об угасании духовной любви к нему. Но верить в родину может лишь тот, кто живет ею, вместе с нею и ради нее, кто соединил с нею истоки своей творческой воли и своего духовного самочувствия.
И.А. Ильин

Окуловка. 1. Возвращение в детсад № 3. Мытарства в поисках работы. 2.Мытарства в поисках себя. 3.Рассказ «Мученик». Отказ от ложного пути. 4. Новоселье в своей комнате. Второе замужество матери. Андрей Николаевич Егунов. 5. Отец и отчим. Пушкинский дом. Первая экспедиция на Терский берег. 6. Экспедиция на Печору за старыми книгами. 7. Продолжение Печорской экспедиции. 8. Переезд в Петрозаводск. 9. Открытие Варзуги

После кирилловского провала наступает самый смутный период в жизни Дмитрия Михайловича…

В начале 1952 года он ездил в Москву и переоформил распределение на Новгородскую областную культпросветшколу, которая находилась в Окуловке.

Здесь он с 14 апреля 1952 года преподавал основы советского искусства и режиссуры, сюда к нему приезжал младший брат, создавший здесь, в Окуловке, свой первый прозаический труд:

«1952-й год, Новгородская область, Окуловка, Культпросветшкола. Подглуховатая учительница, живущая в бараке, вдвоем со своей малолетней дочкой.

Мать дочери: «Будешь бегать бисичком, простудисся, заболеешь и умрешь. А как умрешь, зароют в земельку. Будешь плакать, все равно не отроют».

Эта запись Григория Михайловича Балашова достаточно точно передает атмосферу тогдашней жизни Окуловки.

Дмитрий Михайлович Балашов не задержался тогда и на Новгородчине – через два месяца, 22 июня, он вернулся в Ленинград.

1

«Моя любовь», «Сын», «Жизнь начинается с ошибок», «Жизнь и мечта»…

Это названия рассказов и повестей, в которые в начале пятидесятых пытается Дмитрий Михайлович Балашов вместить приобретенный им опыт.

И хотя критическое осмысление – «Жизнь начинается с ошибок»! – приобретенного опыта выносится в заголовок, но сам автор исправлять совершенные «ошибки» не торопиться, вернее не понимает, как их можно исправить.

Пока за «ошибки» приходится платить родным, главным образом матери.

До отъезда Дмитрия Михайловича в Кириллов, в комнате двухэтажного флигеля, стоявшего между Ковенским и Озерным переулками, Балашовы жили втроем, но теперь на двенадцати метрах прибавилось еще три жильца – вторая гражданская жена Дмитрия Михайловича Анастасия Дмитриевна Павлова и двое детей – Василий и Анна.

«Впрочем, – пишет Дмитрий Михайлович в «Автобиографии», – то ли от общей тесноты, то ли от общей бедности, но мы с соседями жили дружно. Семья татарина-дворника Мухаммеджана, не то шесть, не то восемь душ; в другой комнатке-»девушке» техперсонал детсада, опять не то шесть, не то восемь человек, и в последней – работница детсада, мамина старинная знакомая, с мужем и собакой Найдой».

Но если дворника Мухаммеджана теснота у Балашовых не пугала, то милиция забеспокоилась. Однажды пришел участковый и велел Анастасии Дмитриевне немедленно покинуть Ленинград.

Спасла непрописанную жену Дмитрия Михайловича Татьяна Николаевна Розина. Она устроила Анастасию Дмитриевну работать в детский сад в Ушково, за Зеленогорском³⁵.

Сам Дмитрий Михайлович бегал по Ленинграду в поисках работы.

По профессии работу найти не удавалось, и 3 сентября 1952 года Балашов устраивается лаборантом в 194-ю женскую среднюю школу им. Н.А. Некрасова, где до революции в Литейной женской гимназии училась его мать, Анна Николаевна.

Работал он здесь до 28 февраля 1953 года, а 7 апреля устроился рабочим в Московский парк Победы.

Как видно из документов³⁶, в 1953 году Дмитрий Михайлович прошел учебные сборы при ДОСААФ (313 часов) и получил воинскую специальность моториста.

1 октября 1953 года он увольняется из Московского парка Победы и 16 апреля 1954 года оформляется художником в производственно-техническую контору ЦПКиО им. Кирова. Впрочем, художником он был всего неделю и уже 23 апреля уволился.

Дольше – с 21 сентября 1954 года по 24 августа 1955 года – продержался он на должности руководителя театрального кружка в зеленогорском Доме пионеров.

Возраст Дмитрия Михайловича Балашова приближается уже к тридцати, у него было двое детей, но он продолжал метаться, пробуя свои силы в самых разных областях деятельности…

Период этот в жизни будущего ученого и писателя не то чтобы самый неизвестный, но наименее внятный.

2

Датировка этого периода жизни Д.М. Балашова была кропотливо составлена его братом³⁷, вероятно, на основе Трудовой книжки, которая отсутствует среди документов «балашовского фонда» Государственного архива новейшей политической истории Новгородской области.

Произведя несложные подсчеты, нетрудно увидеть, что в период с 22 июня 1952 года, когда Дмитрий Михайлович освободился, наконец, от положенной после получения диплома отработки, он работал до 21 сентября 1954 года всего двенадцать месяцев, а пятнадцать месяцев находился, так сказать, в свободном плавании.

Вероятно, к этим пятнадцати месяцам свободных исканий Дмитрия Михайловича и относится эпизод из воспоминаний Аллы Кторовой «Гений – парадоксов друг»…

«Как-то, когда я не слышала о нем долгое время и жила летом в маленькой деревушке под Москвой, мы встретились с ним в самых странных, неожиданных обстоятельствах.

Однажды, возвращаясь из леса, я увидела бегущих мне навстречу деревенских женщин преклонного возраста, с радостным возбуждением кричавших: «Ступайте скорее домой, к вам монашек пришел!» Чем могло грозить в те сталинские годы одно слово «монашек» тому, к кому он пришел «в гости», объяснять не следует. Прибегаю к избе, на пороге Митька в монашеской одежде, клобуке и подряснике.

Рассказываю этот эпизод только для того, чтобы дать почувствовать читателю, каков по натуре мой Митрий (он приказал мне отныне именно так его называть) был суть человек.

Прибавлю, что когда мы сели хлебать с ним какие-то невозможные «шти», он заявил, что разделит трапезу вместе со мною, но только при одном условии: деревянными ложками и только из одной «деревянной чашки». Вместо этой древнерусской посуды была использована, конечно, обычная тарелка и алюминиевые ложки».

Увы…

Путь к своей русской судьбе Дмитрий Михайлович Балашов искал вслепую, почти наугад… Он искал этот путь долго и трудно, пытаясь – гены отца-актера! – надеть на себя русскую судьбу, как сценическую одежду.

Самозабвенно начинал вдруг играть в монастырского послушника.

Он рассказывал друзьям разные небылицы, принимал позы, которые столь же далеким от русской жизни выпускникам и выпускницам «театраловедческого» факультета могли показаться русскими…

«Он пешком обошел весь Север России, – пишет Алла Кторова, – был короткое время послушником в Белозерском монастыре под Вологдой, ходил в косоворотке и смазных сапогах, а летом – босиком или в самосплетенных из лыка лаптях, ел только исконно русскую пищу: вареную и вяленую репу, огурцы, «серые», то есть пустые щи»…

Символично, что этот «мутноватый» период жизни Д.М. Балашова совпадает со столь же невнятным периодом в истории всей страны, наступившем после смерти И.В. Сталина и ознаменованном ожесточенной борьбой в кремлевских кругах, завершившейся победой Никиты Сергеевича Хрущева, попытавшегося возродить русофобский ленинский интернационализм.

И тут, казалось бы, расплывчатое и отчасти даже банальное выражение о поисках своего пути, поисках самого себя, применительно к Балашову обретает предельную конкретность.

3

Все это время Балашов ищет себя и в литературе.

Среди многочисленных набросков этого времени³⁸ мы видим и законченные рассказы писателя.

Таков, например, рассказ «Мученик», написанный в 1955 году…

«В 1954 году, проезжая через Киев, я побывал в пещерах Киево-Печерской лавры и был привлечен одной из надписей: «Иоанн, единственный из подвижников, ушедший в затвор в молодых годах. Часто болел, за что и назван многострадальным», – прочел я и, представив себе его жизнь, написал этот рассказ»³⁹.

Упоминание 1954 года в концовке рассказа «Мученик» не случайно…

7 июля 1954 года вышло Постановление ЦК КПСС об «усилении антирелигиозной пропаганды», ознаменовавшее начало новых гонений на Русскую Православную Церковь, и параллель тут очевидна.

Как очевидно и то, что рассказ, повествующий о судьбе несчастного инока, которого по приказу игумена заморили в монастырском подвале голодом, вполне мог оказаться востребованным в разрастающейся кампании шельмования Русской Православной Церкви.

Сейчас уже известны подлинные масштабы хрущевского наступления на Церковь. За время его правления число действующих храмов и монастырей сократится более чем в четыре раза. Многие православные храмы были взорваны.

Конечно, Дмитрий Михайлович только по-актерски примерял на себя монашеские одеяния, но, хотя с литературной точки зрения рассказ «Мученик» написан вполне грамотно, что-то его все-таки остановило тогда. Участвовать в хрущевской кампании шестидесятнического избиения Русской Православной Церкви, а значит и всей России, он не захотел…

И хотя ни о каком обретении себя в 1955 году еще не могло быть и речи, но нам представляется, что именно тогда был сделан Дмитрием Михайловичем верный шаг в нужном направлении.

Он сумел удержаться от искуса.

Он продолжал искать себя, и в результате нашел себя в эти годы в самом прямом значении этого слова.

Тогда, в середине пятидесятых, среди «пробования» своих сил в разных областях деятельности, действительно, отступает человек с английским именем и выдуманной фамилией, а вместо него является знакомый сейчас миллионам читателей Дмитрий Балашов…

Интересно, что именно тогда Дмитрий Михайлович Балашов начинает задумываться о работе в Пушкинском доме.

«Мы с Дмитрием Михайловичем Балашовым познакомились в пятьдесят четвертом году в Пушкинском доме, – вспоминает Юрий Константинович Бегунов. – Тогда я учился у будущего академика Дмитрия Сергеевича Лихачева, который возглавлял сектор древнерусской литературы Пушкинского дома, в Академии наук. И Дмитрий Михайлович ходил в качестве слушателя на заседания этого сектора древнерусской литературы, слушал доклады и лекции, которых было немало – каждую неделю. Мы там познакомились. Он задавал вопросы.

Я уже тогда, будучи студентом старших курсов Университета, выступал с докладами, и Дмитрий Михайлович меня заметил… Мы познакомились, впоследствии – подружились. С самого начала я заметил его острый ум…

Была в нем избирательность такая… он сразу отличал плохое от хорошего – находил хорошее и хороших людей. Тяга к хорошему и к лучшему была исконной его тягой, что и помогло ему выбрать жизненный путь, найти свое место в жизни. Он был, конечно, человек выдающихся способностей, очень многих… Но весь вопрос, как приложить свои силы? Это было особенно трудно в начале: кто поможет, кто будет руководить?»

4

В 1955 году, благодаря хлопотам депутата Верховного Совета СССР Н.К. Черкасова, не позабывшего своего товарища по тюзовской сцене, его вдова, Анна Николаевна Гипси, получила со своими сыновьями 28-метровую комнату в четырехкомнатной коммуналке на улице Петра Лаврова⁴⁰.

Комната, как вспоминает Г.М. Балашов, была полутемная, и хотя здесь текло с потолка, но это была своя комната.

Тут самое время сказать о главном в характере Анны Николаевны Гипси…

Мать Дмитрия Михайловича была образцом женской кротости, терпения и жертвенности.

Без ропота терпела она, еще востроносой девочкой, когда въехавшая в ее квартиру свекровь тщательно пересчитывала ложки, доставшиеся Анне Николаевне от родителей…

Без возражений приняла она диковинную фамилию, изобретенную чудаковатым супругом-футуристом, и не сменила ее, когда муж умер.

И не ради себя, а ради сыновей, столько лет она, одаренная художница, работала воспитательницей в детском саду.

О ее отношениях с Дмитрием Михайловичем мы уже говорили.

Она всегда защищала его, и даже когда Дмитрий Михайлович вырос, он продолжал искать и находил у нее защиту и помощь.

Но доброта Анны Николаевны распространялась и на других людей.

Анна Николаевна помогала всем, кто нуждался в помощи, и – такой силой обладала эта искренняя, душевная доброта! – что, обратным ходом, она помогла и самой Анне Николаевне в поиске выхода из сложного положения, в котором к тридцатилетнему юбилею оказался ее любимый Дюка.

Как мы уже говорили, пробуя свои силы в самых разных направлениях, Дмитрий Михайлович во второй половине пятидесятых годов начал определяться со своими интересами.

Более всего привлекала его работа в Пушкинском доме…

Но, как справедливо говорит в своих воспоминаниях Ю.К. Бегунов, «весь вопрос, как приложить свои силы? Это было особенно трудно в начале: кто поможет, кто будет руководить?».

Самому Юрию Константиновичу, который начал участвовать в работе семинаров, проводимых Пушкинским домом, еще на последних курсах университета, путь в аспирантуру был открыт.

Другое дело Балашов.

«Театраловедческое» образование, да еще и семилетней выдержки не очень котировалось в Пушкинском доме. И, конечно, как всегда, существенным препятствием становился и сам характер Балашова.

«Я сразу же нашел себе учителя – Д. С. Лихачева, – вспоминает Ю.К. Бегунов. – Что касается Дмитрия Михайловича Балашова, то у него таких знакомств не было, да и характер его был не из простых. Он плохо сходился с людьми, особенно, если эти люди почему-либо были ему не симпатичны. Он слишком чисто, высоконравственно относился к людям, планку ставил высоко… И любая фальшь ему была неприятна. И соответственно, отношение с нужными людьми не налаживались…»

Положение складывалось безвыходное, и тут Балашову помог случай…

Вернее – доброта его матери, Анны Николаевны, распространявшаяся и на других людей, хотя и самой ей, и родным сыновьям и внукам в эти годы приходилось несладко.

У Николая Николаевича Васильева, брата Анны Николаевны, который умер в блокаду, был друг Андрей Николаевич Егунов. Человек этот отличался высоким образованием – он знал семь языков.

Николай Васильев и Андрей Егунов закончили Тенишевское училище, затем – филологический факультет университета и были оставлены на кафедре для подготовки к профессорскому званию.

В двадцатые годы Андрея Николаевича Егунова арестовали, он получил десять лет, отсидел весь срок, и когда перед войной освободился, в Ленинград его не пустили, и он вынужден был поселиться в Новгороде. Тем не менее ему, как редкостному специалисту по древнегреческому языку, разрешили преподавать в Ленинградском университете. В университете Андрея Николаевича ценили и сделали такое расписание, чтобы он мог и из Новгорода ездить на занятия.

Так Андрей Николаевич и ездил в Ленинград, а потом немцы захватили Новгород и угнали Егунова в Германию. Освободили его американцы, но Андрей Николаевич перешел в советскую зону и работал переводчиком в нашей армии, а когда после Победы вернулся на Родину, получил еще десять лет лагерей, которые отбывал в Средней Азии.

Освободился Андрей Николаевич Егунов, когда ему перевалило за шестьдесят… Двадцать лет своей жизни он провел в советских концлагерях, три года в немецком плену.

Освободившись, Андрей Николаевич объявил, что скоро ему умирать, и он никуда не хочет ехать, и сердобольное лагерное начальство, освободив его от надзора, отправило Егунова в дом инвалидов. Однако вместо этого Андрей Николаевич поехал к своему брату, на север, в Ухту, а затем перебрался в Ленинград.

Никаких прав на проживание в родном городе у него не было, но выручила Егунова сестра друга молодости – Анна Николаевна Гипси.

25 июня 1956 года – ей еще только должно было исполниться шестьдесят! – она вышла замуж за Андрея Николаевича, и в комнате на Петра Лаврова появился новый жилец, а у Дмитрия и Григория Балашовых – отчим.

На работу Андрей Николаевич пошел в Пушкинский дом, куда, несколько месяцев спустя устроил и своего пасынка Дмитрия. В 1957 году он становится научно-техническим сотрудником Института русской литературы (Пушкинского дома) АН СССР.

Вначале Балашов посещал семинары Отдела древнерусской литературы, но в конечном счете не сумел установить творческого контакта с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым, ибо, как писал Л.Н. Гумилев, «чисто академический стиль научного общения оказался тесноват для импульсивного, эмоционального и в лучшем смысле слова реалистичного балашовского характера».

Вскоре Дмитрий Михайлович начал посещать специальные семинары по фольклору, которые вела Анна Михайловна Астахова.

Это было его дело…

Это было – Балашов сразу понял это! – уже навсегда…

5

Мы уже говорили, что Михаил Михайлович Гипси-Хипсей не только наградил своего первенца чудовищной для русского человека фамилией, но и пристроил его – памятью о себе! – учиться «театраловедению», сделать которое специальностью Дмитрий Михайлович так и не смог, хотя и потратил на это семь лет. Зато отчим Андрей Николаевич Егунов сразу же и навсегда привел его в Пушкинский дом…⁴¹

И тут надо отметить, что одной только рекомендацией его дело не ограничилось. Как утверждает Г.М. Балашов, Андрей Николаевич Егунов серьезно занимался с Дмитрием «и, в частности, очень помог ему в английском, для кандидатского минимума»⁴².

Отец и отчим…

Ложный, не нужный тебе путь и твой, истинный путь…

Тут есть, о чем поговорить, но сам Дмитрий Михайлович Балашов старательно обходил эти мысли.

«Я перепробовал несколько профессий, пытался уйти в рабочие (имея высшее образование, это, в то время, оказалось невозможным) и, наконец, несколько «поостыв и придя в себя», поступил в аспирантуру Пушкинского дома на фольклор, – пишет он в «Автобиографии». – Было это в 1953 году»⁴³.

Ошибка в дате – а ее, кстати, повторят и в Предисловии к описи № 1 фонда № 8107 Государственного архива новейшей политической истории Новгородской области! – не случайна.

Балашов как бы спрямляет свою биографию, изымая из нее четыре «мутных» года жизни…

Они не вписываются в тот Путь, по которому предстояло идти ему, путь, ведущий через фольклор к постижению тайной и сокровенной глубины русской жизни, к его романам, которые, собственно говоря, и являются не беллетристикой, а попыткой возрождения русского героического эпоса.

Фольклор Русского Севера захватил Дмитрия Михайловича. Словно в ожившую сказку погружается Балашов в северную старину…

«В Кандалакшу поезд пришел ночью…

Тишина стояла неправдоподобная. На бледно-голубом тонком небе, по всему окоему лежала широкая неяркая радужная кайма, и непонятно было, где село солнце? Где оно должно взойти?… Справа мерцал залив – будто кто-то осторожно налил жидкую луну в берега, и она стоит в них, почти не касаясь земли, – а за ним горы, прозрачные у подножья, как на старинных китайских картинах.

На пристани степенные теричанки, приглядевшись, спросили меня, кто я и откуда. Услышав ответ: – «За песнями» – помолчали. За песнями сюда ездят нечасто.

Ночь перестрадал на лавочке, хуже нет ждать! Наконец объявили посадку.

На катере, рассевшись, все начинают неторопливо разговаривать, и тут оказывается, что мои слова не забыли.

– Поди-ка к нам парень! Кого тебе нужно? Я вот знаю в Умбе-деревне Чукчину Овдотью; андель, вот песен знает-то!

– И куда тебе те песни девать будешь?

– Найду место!

– Гляди, все не увези!..

– Ты откуда сам-то, паренек, из Москвы? Из Ленинграда? Как же, знаю, деверь у меня там.

– Та спроси его, он, быват, знает?

– Ну, где знать, шутишь, не мала и деревня!

– Еще кого тебе сказать-то… Ты вот что, к Дурыниным зайди, Мефодий Петрович, запомнишь? Ну, записывай, записывай. У него и жена песельница. Только на меня не скажи!

– Да где, он тебя и не знает!

– Ты скажи, коли, на катере говорили, и все. А то теинка обидится, натакали, скажет… Да ты погоди, парень, ты не спеши сразу-то»⁴⁴…

И еще и потому таким захватывающим было приобщение к северной старине, что уже в первой экспедиции 1957 года явственно обозначилась проблема, чрезвычайно созвучная настроениям Дмитрия Михайловича…

«Когда на исходе летнего дня 1957 года, я добрался до Чаваньги, то, едва напившись чаю, кинулся выяснять, кто здесь на родине А.М. Крюковой знает, кто еще помнит «старины» или «стихи».

В поисках я обегал пол-деревни. Все было напрасно. Вспомнили, и то с трудом, поздние стихи литературного происхождения: «Старец, временем согбенный», «Гора Афон»… Былин не знал никто. Я не верил себе, я спрашивал снова и снова. Мне называли каких-то родственниц Крюковой, ее теток или их дочерей, которые и могли бы знать…

– Где же они?!

– Да уже умерли. Все умерли теперь.

– Нынче-то забыли и не помнят тех стихов, что раньше пели! Вот Прасковья Семеновна была бы жива, так она бы тебя из синя моря повыздила, из темных лесов повывела.

– Но ведь Крюкова-то здесь же своим старинам выучилась! Это она по мужу Крюкова…

– Да знаю, знаю, как не знать! Аграфена-то Матвеевна отдана была насильно, на лодке увезли. Так отец еще за косу из подполья тянул ее, из избы волоком. Да и жила нехорошо… Нет, нынче про богатырей уже никто тебе не споет!

В тот же год мне все-таки посчастливилось застать Евдокию Дмитриевну Коневу в Варзуге, и Дарью Затеевну Березину в Умбе…. Но настоящих богатырских старин я не записал от них…»⁴⁵

Открытие, что даже на родине самой Аграфены Матвеевны Крюковой забытыми оказались богатырские старины, удручало Дмитрия Михайловича, но с другой стороны это осознание наполняло его экспедиционную деятельность помимо чисто научного исследовательского содержания еще и высоким, столь созвучным богатырской душе Дмитрия Михайловича духовным смыслом спасения народной культуры…

«Вот я захожу к Федоре Николаевне Ковориной, дочери знаменитого Николая Ивановича Коворина, сказителя и летописца Варзуги, старой своей знакомой. Федора Николаевна сидит в своей аккуратной небольшой горнице выкрашенной и вымытой, со сверкающим самоваром и высокой прибранной постелью и вышивает кошку с тигра величиной.

– Федора Николаевна, может, вы что-нибудь все-таки помните: вот эту сказку про Яропулку…

– А, Яропулка-то!.. На свет народился… как-то там еще – хлеб за щеку, другой за другу, третий в рот, да четвертым подпихнет, – нет, не помню! У таты красивые были сказки. И записи он вел все, как какой восход, да закат когда, к какому погодью. Эти-то записи у него все взяли, приезжала экспедиция.

Прежни-то сказки про царей да царевен. Сколько царей да с царицами было в сказках, да мачех, да бабы-яги были, да костяные ноги… А нынче ничего не помнишь этих сказок! Какая-то царевна была, прогонила Иванушку-дурачка. Он пошел по морю, в одно море придут – там корабли не ходят, оступаются. Спустился, а там дьявола спорят, золото или серебро дороже? Он – золото! – говорит…

– Расскажите!

– Да уж не знаю, с каких выходов, ни с каких концей! Еще «царь-девица, всем полкам богатырица», тоже пошел, царица – из косточки в косточку мозги переливаются, вот тоже толь не красив! Как он от ней убегал, да как она пособляла.

Да бабы Яги пособляли, потом царица приехала… Где уж они эти сказки знали? В книжках вычитали верно! А ныне прибаутки эти и знаю только.

– А Козьму Сарафонтовича не помните?

– Не помню. Красивая была сказка! А ни к цаму они нынче? Не говорятся, все из ума вышли! Раньше сказывали бывало. Сказки и на вечеринка тоже. А теперь читают. Раньше читать не умели, так сказывали. А Афоня был Каворин, так вот знал сказки. К ним придешь, так зальет всякое. Теперь уж саамы читают, дак кого уж сказывать! Раньше читать не умели. Нынче слушаешь радио, дак как будто и сказка! У Овдотьи Митровны не был, не слыхали?

– Был, как же! Я у нее двадцать сказок записал.

– Сколь же памятны люди!»⁴⁶

Дмитрий Михайлович, разумеется, не только записывал фольклорные тексты. Он изучал их. Уже в 1959 году в печати появляется его первая работа «Князь Дмитрий и его невеста Домна»⁴⁷, посвященная жанровому своеобразию народной баллады.

Следом за нею статья «Из истории русской баллады» («Молодец и королевна», «Худая жена – жена верная»)⁴⁸.

Блестяще написанные, эти научно-исследовательские статьи о ранних героях русского эпоса не устарели с годами, и сейчас читаются с огромным интересом.

6

В июне 1960 года научно-технический сотрудник Пушкинского дома Д.М. Балашов вместе с младшим научным сотрудником Ю.К. Бегуновым участвовал в археографической экспедиции на среднюю Печору⁴⁹.

Когда приехали на Печору, в лесу под елками еще лежал снег, и только-только робко начинали распускаться березы.

Оглядываясь на перелетевшую через необъятную ширину Печоры стрелу железнодорожного моста, по которой умчался в Воркуту поезд, собиратели древних книг продолжили путь по берегу Печоры.

Дул холодный ветер.

«Пройдя берегом километра три, мы попадаем в старинную деревню Кожву, – писал в отчете Дмитрий Михайлович Балашов, – где избы архитектуры XVII столетия, где на огородах работают старухи в древних сарафанах, где сохранился интереснейший обряд «похороны клопов», восходящий, по-видимому, чуть ли не ко времени первобытной магии»…

24 июня молодым ученым довелось побывать на этих похоронах.

Собранных в спичечный коробок клопов, в лапте, привязанном за веревку, проволокли с похоронными песнями и причитаниями вдоль деревни на кладбище.

Здесь коробок и похоронили.

При этом пели, что должны уйти из деревни или «уехать по железной дороге» и те клопы, которых хоронят, и их дети, и родственники – весь клопиный род.

В самом начале путешествия ученые отправились на реку Сыню, текущую с Урала, чтобы там, в глубине лесов, отыскать староверческого «наставника», у которого, по слухам, имеется солидная библиотека старинных книг и рукописей.

«Лес был полон воды, все ручьи превратились в реки, болота – в озера. Величественный Урал вдали сверкал белизной тающих снегов, и ледяная вода переполняла все заливы, протоки, «шары» и старицы реки Сыни. Мы шли и шли, обходя глубокие недвижные «заливы», уходя от реки в стороны. Наконец, запутались, попали в болото и, разувшись, брели с тяжелыми мешками по колено в воде (в Ленинграде мы опрометчиво отказались от резиновых сапог), поеживаясь, перебредали островки зимнего снега и, совсем выбившись из сил, подошли к реке, которая впадала в Сыню»…

Уже в десятом часу вечера, исчерпав все возможности навести «мост», путешественники влезли в ледяную воду и перешли реку вброд.

Наступала светлая северная ночь.

Возле старых вагончиков полевого стана путники развели костерок, кое-как поели и, измученные, заснули в вагончике.

«Утро встретило нас мелким упорным дождем. И тут, как в сказке, появился спаситель – вниз по реке в легкой дощатой лодке плыл высокий мужчина с легкой рыжеватой бородой. Оказалось, он сын того, кого мы искали».

– Отца дома нет, уехал в гости, – сообщил он, – я сам спешу, вернусь через день, а вы дойдете тем берегом, я вас перевезу, – тут четыре километра всего.

Эти последние четыре километра археографы прошли под дождем, продираясь сквозь мокрый лес. Когда они увидели крохотное – в три дома – поселение на берегу реки, у них даже обрадоваться не было сил.

«К счастью обратный путь вниз по течению мы проделали в моторной лодке. Сыня величественно несла “полные воды свои”, подмывая берега, и ряды остроконечных елей, наклоняясь, грозили упасть в воду, а некоторые уже погружались в поток вершинами. Лодка шла стремительно, и мы удовлетворенно взирали на уже не страшные нам берега.

Вернувшись в город Печоры, мы начали подниматься по реке Печоре на теплоходах, моторках, останавливаясь в каждом старинном селении».

7

Поиск древних книг был затруднен усилившимися в те годы – в ходе хрущевской кампании наступления на Русскую Православную Церковь! – преследованиями староверов.

«Они, – как вспоминает Ю.К. Бегунов, – уходили еще дальше, в глубину, за сотни километров… и продолжали молиться. Главный криминал, который им предъявлялся: зачем они молятся? Зачем они читают запрещенные книги? Запрещенная книга – десять лет тюрьмы. То есть, если милиционер находил Библию или же святоотеческие писания, писанные соком ягод или старинными чернилами, гусиным пером, на пергаментных листах, переплетенных в кожу, милиционер приходил в ярость, арестовывал владельца этих книг».

И разговоры о старинных книгах превращались в результате в долгое и утомительное испытание.

Один из таких разговоров Дмитрий Михайлович Балашов описал в своем отчете…

Они пришли к наставнику староверческой общины. Наставником оказался нестарый человек с темным смугловатым лицом в черной негустой бороде.

Поздоровавшись, попросили напиться.

Хозяин пошел искать стаканы, предназначенные для гостей.

– Вы уж извините, – сказал он. – У нас так заведено, что разная посуда.

– Мы знаем, знаем, – ответили собиратели древних книг.

Первый лед был сломан, и начался разговор о книгах.

– Да какие же у меня книги. Так, знаете, иногда почитаешь…

– Все-таки покажите…

– Да ничего и нет… ну, «Устав».

– Покажите, мы ведь не берем, только смотрим. Вы, пожалуйста, не думайте, что мы отбираем или что такое.

– Да нет. Я что ж…

– Так покажите нам ваши книги.

– Что ж, показать можно.

И так с каждой книгой, но все это было лишь прелюдией, как и долгий – никуда не ведущий – говор о рыбе, уловах, о прошлой жизни…

Помогало, по воспоминания Ю.К. Бегунова, то, что они с Дмитрием Михайловичем владели древнерусским языком, и это язык и заставлял староверов забывать об опасности.

А одну из наиболее ценных книг археографы нашли в доме, где они остановились.

Хозяйка показала «Устав» и «Златоуст», отпечатанные в прошлом веке.

– У вас есть еще книги?

– Абу, абу… – по-коми ответила хозяйка.

Наконец, – с помощью ее мужа, сына и сестры – уговорили хозяйку показать и другие книги. С полки около печи, из-за горшков, мисок и прочего кухонного скарба был извлечен грязноватый, стянутый узлами тряпичный узелок. В нем лежала изъеденная по краям временем, рыжая снаружи рукопись.

Это и была главная находка экспедиции – «Печорский сборник» XVI века, содержащий «Повесть о новгородском посаднике Щиле», житие Иосифа Волоцкого и Александра Невского и другие литературные произведения Древней Руси.

Однако главной своей работой – сбором фольклора! – на Печоре Дмитрию Михайловичу Балашову, судя по воспоминаниям Ю.К. Бегунова, заняться не удалось.

«Балашов обращал мое внимание на песни и сказки. Мы посещали некоторые собрания. Были вечеринки такие, когда люди собирались, женщины в основном, в своих старинных нарядах, в красных кофтах цветных, с монистами, в кокошниках. Это было очень красиво. Они пели.

Дмитрий Михайлович тогда не записывал. Времени не хватало… я его останавливал:

– Работай для археографической экспедиции. Тебя сюда назначили! Работай для Пушкинского дома, пожалуйста.

И он работал. Но соблазн был большой. Потому что песни были чудесные, люди были необычные, яркие, «говоря» – язык был чудесный. И от всего от этого нельзя было оторваться, как от всего русского, понимаете».

8

Некоторые мемуаристы связывают переезд Дмитрия Михайловича Балашова с известным партийным «разгромом» сектора фольклористики в Пушкинском доме в начале 1960-х годов, но на самом деле все было прозаичнее и скучнее.

Тот же Ю.К. Бегунов вспоминает, что «поведение и внешний образ, одежда Дмитрия Михайловича были таковы, что он привлекал далеко не всех. У него была русская белая рубашка с вышивкой, русские порты, сапоги… Он препоясывался цветным поясом… к этому еще надо добавить его прическу русского мужичка. То есть, вид у него был вполне народный, фольклорный.

И это принимали далеко не все… особенно партийные товарищи.

А в Пушкинском доме было много партийных людей! Но вот один партийный человек, от которого зависел прием Дмитрия Михайловича на работу (это был ученый секретарь В. П. Вильчинский) невзлюбил Дмитрия Михайловича именно за эту одежду, за его манеру говорить, выражать свои мысли. А он выражал свои мысли резко, безоговорочно, и всегда защищал сугубо русскую точку зрения…

И поэтому Дмитрий Михайлович в партийных кругах получил репутацию неподходящего человека. Когда встал вопрос о зачислении Дмитрия Михайловича в научные сотрудники сектора фольклора, а он был готов к этому и был вполне достоин, – знания у него были огромные, но он не подошел Вильчинскому».

– Вы, наверное, сектант! – сказал Вильчинский Балашову.

Тот попытался оправдаться: почему, если он ходит в русской одежде, он должен быть сектантом?

Но – партийное бюро переубедить так и не удалось, и в повышении Балашову было отказано.

Вот тогда и появился Петрозаводск.

Здесь, в Петрозаводске, который, среди городов средней величины и значения, как писал Д.М. Балашов, «выгодно отличался и чистотой, и культурой населения, и – «лица необщим выраженьем»⁵⁰, наконец-то начинает устраиваться самостоятельная жизнь 33-летнего ученого-фольклориста.

В Петрозаводске научно-технический сотрудник Пушкинского дома «возвышается» до звания младшего научного сотрудника, а главное, здесь ему выделяют свою жилплощадь, правда, с печным отоплением и без ванны, но отдельную – двухкомнатную квартиру № 7 на втором этаже деревянного дома № 4 по улице Герцена.

Улучшилось после защиты кандидатской диссертации и материальное положение.

Как вспоминает Г.М. Балашов, если говорить о материальном положении семейства, то: «жили очень плохо, плохо, терпимо, и под конец – некоторые всплески благополучия. Зарплата Дмитрия в Петрозаводске в Академии наук была 170 руб. Мамина пенсия 46 руб., которая расходовалась на оплату ленинградской комнаты и на ее редкие поездки в Ленинград»…

Датировать переезд Дмитрия Михайловича в Петрозаводск можно по отметке в военном билете. 14 ноября 1960 года Балашова поставили на военный учет в Петрозаводском горвоенкомате⁵¹.

Связи с Пушкинским домом, разумеется, не прервались…

Той же зимой 1960/61 года была осуществлена экспедиция, организованная Петрозаводским институтом Академии наук совместно с Пушкинским домом в Варзугу.

«Условия были непростые, – вспоминает Сергей Николаевич Азбелев. – Почти не связанный в то время с райцентром поселок Варзуга Мурманской области, полярная ночь, тридцатиградусный мороз. Целями экспедиции были записывание местного фольклора – в основном свадебного обряда и сказок. Со мной были кинокамера и софиты, у Дмитрия Михайловича – магнитофон. Работая совместно, мы зафиксировали старинный свадебный обряд, который «разыграли» нам жители Варзуги в своих народных костюмах. Все этапы этого обряда я снял на цветную киноленту, а Дмитрий Михайлович параллельно записал на магнитофон все, что при этом пелось и произносилось.

Так как мы там были на Святки, удалось зафиксировать и старинные святочные обычаи – главным образом – хождение по домам «ряженых» (местное их название «шелюханы») и святочные гадания. Дмитрий Михайлович даже сам участвовал в этих гаданиях и сам ходил в вывороченном тулупе вместе с местными парнями и девушками, чтобы полнее ощутить атмосферу старинного действа.

Вообще он работал с полной самоотдачей, посвящая много времени записыванию старинных сказок на бумагу от руки, поскольку возможности тогдашнего магнитофона были слишком ограничены. Надо сказать, что жители Варзуги с полным пониманием и весьма доброжелательно относились к нашей работе, хотя она, конечно, отрывала их от привычных занятий. Дмитрий Михайлович умел заражать своим энтузиазмом исследователя народной культуры, убеждать, насколько важно сберечь старинные обряды и зафиксировать старинный фольклор».

А летом следующего года датируется его экспедиция на Терское побережье Белого моря, которую смело можно назвать переломной в жизни Дмитрия Михайловича.

9

Тогда в поморские деревни Умба, Оленица, Кошкаранцы, Варзуга, Чапома шли пешком через тундру или плыли на лодке.

«Море укачивает и потому чуть-чуть кружится голова. Солнце встает, и ветер свежеет с зарей. Сменяются вахты, и очередной матрос уступает мне свою койку. Если выйти на палубу, увидишь, как по-прежнему слева и справа тянется час за часом гористый монотонный берег (желтое – песок, зеленое – лес, фиолетовое – камень), справа становящийся все ниже, все туманнее. Когда он совсем скроется из вида, это будет значить, что кончилась Кандалакшская губа. Там обещают настоящую качку.

Жарко, а ветерок и о-полдень тянет холодом – Белое море. Оно правда Белое, в бессолнечный день или вечером, если глядеть с берега – сизо серебряное, смешанное с таким же серебристо-белым, в тонких прядях облаков, неописуемо чистым и древним небом. Прибрежные камни тогда словно не лежат, а висят в этой неотличимой, тающей – не то вода, не то уже небо – белизне.

Когда подходим к берегу, видно, что лес редок. Сквозь него, как сквозь редкие волосы, проглядывает каменное лицо земли. Небольшие домики, кажется, стоят на камнях. Солнце дробиться на мокрых валунах, посверкивает на мелкой волне»…

Так и добрались до Терского берега, ставшего родным Дмитрию Михайловичу, до этого крохотного островка, съедаемого половодьем современной цивилизации…

Кажется, в самую сокровенную глубину народной души погружался здесь человек.

«И все-таки, давайте, прислушаемся, вот так, как сейчас, когда не тарахтит мотор, и тихо плещет вода за бортом, пахнет морем и лесом… Прислушаемся не к этой наступившей первозданной тишине летнего северного утра (четыре часа, все еще спят, а солнце почти в зените) прислушаемся к себе»⁵².

Рядом была граница, и посторонние люди здесь появлялись редко.

«На севере – тундра, на юге – Белое море… Между – цепочка деревень, где, начиная от Умбы и дальше, я побывал, – вспоминал Д.М. Балашов. – Тогда еще Кольский полуостров был закрытой зоной. Иду я как-то по берегу, и на рыболовецкой тоне меня встречают, здороваются, зазывают к себе. Расспрашивают, я рассказываю, кто я и откуда. Угощают ухой, жареной семгой. Накормили, проводили. И только уже уходя, я понял, что они меня и проверяли. Но делали это очень тактично, чтобы не обидеть человека, чтобы он даже этого не заметил… Такие вещи очень трогательны и привлекают к себе».

В экспедиции 1961 года, в Варзуге Дмитрий Михайлович Балашов и встретился со Станиславом Александровичем Панкратовым, работавшим тогда в мурманской молодежной газете «Комсомолец Заполярья».

Воспоминания Станислава Александровича интересны тем, что построены они на живых записях, сделанных не по памяти, а непосредственно тогда, сорок лет назад:

«Помню, меня приятно удивила манера Балашова собирать экспедиционный материал. Он жил в деревне не как некий элитарный спец, требующий к себе особого отношения, этакая столичная штучка. Нет, он запросто носил воду для пожилой своей хозяйки, пилил и колол дрова, поправлял покосившееся крыльцо, а однажды мы с ним два полных дня провели на сенокосе вместе с колхозной бригадой, которая почти вся состояла из знатоков фольклора, там – все знатоки, ведь то, что мы, городские умники, считаем фольклором, – для варзужан всегда была естественная жизненная среда обитания. Дмитрий заправски косил траву, настраивал косу, и одновременно разговаривал с кем-нибудь из местных косцов, кто работал рядом с ним. Иногда он прислонял косовище к плечу, доставал блокнот и записывал слово или оборот, или поговорку-присловье».

Об этом же вспоминают и непосредственные участники тех фольклорных экспедиций, которые работали в экспедициях бок о бок с Дмитрием Михайловичем.

Юрий Иванович Марченко говорил: «Чтобы научиться общению с деревенскими людьми, чтобы правильно записывать то, что они поют, надо хотя бы однажды побывать в экспедиции вместе с Балашовым».

И тут надо сказать, что Дмитрий Михайлович Балашов не просто собирал и записывал фольклор, он жил этим фольклором, слушая песни, сказки, былины, он удовлетворял не только научную потребность, но и потребность своей собственной души, и это не могло не ощущаться исполнителями. Точно так же как Дмитрий Михайлович находил их, и они находили в Балашове того слушателя, которого жаждала найти их душа.

В этом, наверное, и заключался секрет успеха работы Балашова-фольклориста. Он не старался возвысить народных сказителей до своего ученого уровня, а сам пытался возвыситься и возвышался до уровня народных эстетических и этических представлений.

«Именно в Варзуге я понял, что такое настоящая культура, – говорил Дмитрий Михайлович Балашов. – Варзуга – это песенный центр края, село, где наиболее полно сохранились и культура, и народный быт, и общая этическая система северной деревни».

Эти слова Дмитрия Михайловича Балашова запечатлены сейчас на мемориальной доске, установленной в честь знатока русского слова, ценителя поморской песенной культуры, и нуждаются они не в объяснении, а в осмыслении.

Выросшему в далекой от русского народного быта семье, Дмитрию Михайловичу в Варзуге, открылась другая, незнакомая ему жизнь, которую он узнал как свою и принял безоговорочно, безусловно…

Это была та жизнь, которую он всерьез искал для себя.

Балашов рассказывал, как поразила его сцена, когда женщина кричит на улице на детей, и не понять, кто она им: мать, тетка или вообще посторонняя.

– То есть, – объяснял Дмитрий Михайлович, – ее замечания согласованы с миром деревни – если что-то запрещают, то запрещают всем. Вообще меня покорило обращение поморов с детьми – очень бережное… Я увидел на Севере прелестные, неожиданные для меня вещи. Когда парень, который перевозит нас через реку, денег в руки не берет, отказывается: «Матке отдайте…» А через пару часов он на этой же лодке отправляется на четыре дня вдоль берега Белого моря собирать ягоды. Достаточно серьезное и небезопасное предприятие, если учесть, что возможны бури и все такое прочее.

Эти признания писатель сделал в интервью журналу «Роман-журнал XXI век». Совсем незадолго до своей трагической гибели он рассказал, что, когда он привез в Варзугу своего сына, только тогда впервые отчетливо понял, насколько он плохо, отвратительно воспитан.

– Тогда же я впервые всерьез задумался, что же это такое – культура Русского Севера… – снова и снова повторял он.

Казалось бы, достаточно затертые слова, достаточно обычная формулировка: «всерьез задумался»…

Но для Балашова все и в самом деле – всерьез…

В предисловии к журнальному изданию первого романа Балашова «Господин Великий Новгород» академик Валентин Лаврович Янин отметит, что «Дмитрий Балашов с несомненным талантом художника соединяет пытливость и кропотливость исследователя. Он взял в свои руки перо писателя тогда, когда все известные сейчас источники темы были рассмотрены им глазами талантливого ученого».

Это так, но несомненно и то, что подлинное мироощущение русского человека, которым живут романы Дмитрия Балашова, невозможно было изучить ни по каким источникам. Оно постигалось лишь личным опытом восстановления традиций, и тут и фольклор, и исторические источники только помогают пройти путь, но преодолевать разрыв все равно надо было самому…

Дмитрий Балашов преодолел этот разрыв….

И сделал это всерьез, без всяких облегчающих дело подмен и условностей…

Глава четвертая
Карелия

Мы утверждаем, что Родина есть нечто от Духа Божия: национально-воспринятый, взращенный и в земные дела вработанный Дар Духа Святого. Нельзя погасить в себе эту святыню. Ею надо жить. Ее надо творчески и достойно блюсти в себе. Ее нельзя отдать в порабощение или попрание другим народам. За нее стоит бороться и умереть.
И.А. Ильин

1. Планы Д.М. Балашова в области фольклористики. 2. Нащупывание своего 3. Хрущевская одиннадцатилетка гонений на церковь. 4. Борьба Балашова за спасение деревянных храмов. 5. Мать, ставшая помощницей сына. Переписка. 6. Болезнь матери и чудо излечения. 7. Формирование мировоззрения Балашова. Его работа «О патриотизме». 8. Обыску Балашова. Увольнение из института. 9. «Господин Великий Новгород». Чеболакша

Говорят, если Балашов узнавал о каком-то новом сказителе, знающем старинные песни или бывальщины, его не могло остановить ни расстояние, ни отсутствие денег и транспорта, ни дефицит времени…

Продвигаясь по цепочке деревень на Терском берегу Кольского полуострова, Д.М. Балашов выстраивал пути развития фольклорных форм, устанавливал вековые пласты появления обрядов…

1

Планы были грандиозными…

Среди бумаг Дмитрия Михайловича Балашова сохранился составленный им «Проспект работы по проблемам русского фольклора на оставшиеся годы семилетия (1963–1965 гг.) в секторе литературы и народного творчества Института языка, литературы и истории Карельского филиала Академии наук СССР»⁵³.

«Тема «Фольклор Терского берега Белого моря.

Советская фольклористика с особенной остротой ставит вопросы о судьбах фольклора в советскую эпоху и о сущности фольклора нашего времени. Этим проблемам было посвящено всесоюзное совещание по проблемам современного фольклора в г. Киеве в начале декабря 1961 г.

На совещании были подняты следующие вопросы:

1. Этапы развития фольклора в советский период.

2. Умирает ли классический фольклор.

3. Какие жанры отмирают, с какой скоростью.

4. Каково отношение фольклора и профессионального искусства?

5. Каково отношение фольклора к самодеятельности?

6. Создается ли, как и когда создается советский фольклор?

7. В каких формах (стилистических, жанровых и прочих) происходит создание советского фольклора?..

Обнаружилось, что большинство спорных проблем не может быть решено старыми методами экспедиционной работы (короткие наезды за материалом в разные районы). Необходимо углубленно изучение одного района путем многократных поездок туда или даже (в идеале) путем посылки кого-то из фольклористов на несколько месяцев или год в такой район (или отдельное село) для изучения местной культурной жизни во всей ее жизненной сложности и во всем многообразии.

До настоящего времени такие работы предпринимались редко, и головные институты, в силу специфики своей и не смогут предпринять подобное исследование в будущем без поддержки на местах, так как они вынуждены заниматься широкой территорией в целом и даже не имеют средств для проведения монографического изучения отдельных районов.

Наоборот, в нашем институте подобная работа фактически уже начата экспедициями 1957, 1958, 1961 (лето), 1961–1962 (зима) годов на Терское побережье Белого моря.

Терское побережье изучалось согласно плану институтской работы по обследованию побережья Белого моря. Продолжение этой работы намечается в 1963–1965 гг. Основной исполнитель – м.н.с. Д.М. Балашов…

Терское побережье – благодатный для подобного изучения край, т. к., с одной стороны не является «медвежьим углом», с реликтовыми не типичными для нашей действительности явлениями (население находится на уровне современной культуры, кругозор жителей очень широк, религиозных пережитков почти не осталось), к тому же занятие жителей – рыболовство – характерно для всех поморских сел Белого моря, как и для всего Русского Севера, поэтому выводы и исследования могут быть распространены на очень широкую территорию, с другой стороны, Терское побережье – край с постоянным устойчивым населением, древней культурой, интересной с точки зрения наличия эволюции и судеб классического фольклора».

Согласно составленному Д.М. Балашовым «Проспекту», предполагалось подготовить семь книг: «Сказки Терского берега», «Свадебный обряд на Терском берегу», «Песни Терского берега», «Эпические песни Терского берега», «Местные предания, поверья и сказы Терского берега», «Мелкие жанры».

Как мы знаем, Д.М. Балашову удалось реализовать очень многое из задуманного. Вот лишь краткий перечень его работ по фольклористике…

Кандидатская диссертация «Древняя русская эпическая баллада» – 1962 год.

«Постановка вопроса о балладе в русской и западной фольклористике; «Василий и Софья» (Баллада о гибели влюбленных) – 1962 год.

«Баллада о гибели оклеветанной жены» – 1963 год.

«Народные баллады» («Библиотека поэта») – 1963 год.

«История развития жанра русской баллады» – 1966 год.

«Русские свадебные песни Терского берега Белого моря» – 1969 год.

«Как собирать фольклор» – 1971 год.

«Из истории русского былинного эпоса («Потык» и «Микула Селянинович»)» – 1975 год.

«О родовой и видовой систематизации фольклора» – 1977 год.

«Сказки Терского берега» – 1978 год.

«Из истории былинного эпоса. Святогор» – 1981 год.

«Русские народные баллады» – 1983 год.

«Эпос и история (К проблеме взаимосвязи эпоса с исторической действительностью)» – 1983 год.

Ну и, конечно, фундаментальный труд – «Русская свадьба»…

Работы Дмитрия Балашова, посвященные русской свадьбе, по праву можно отнести к классике фольклористики.

В сущности, Балашов открыл новый принцип исследования.

– До меня, – рассказывал он, – свадьбу исследовали по методу детского конструктора – брали элементы, записанные в разных местах, и соединяли. Я обнаружил, что существует целостный свадебный обряд, который распространяется в определенных, не известных никому границах. Эти границы не совпадают с границами областей. И не могут совпадать. Нельзя же всерьез говорить о «мурманской свадьбе», если традиция формируется столетиями, а границы областей определены в советское время. Я обнаружил, что если начать записывать свадьбы от деревни к деревне, в их органическом единстве, то можно выстроить реальный путь развития фольклорных форм. Так можно установить пласты появления тех или иных обрядов по векам.

Подготовленный Д.М. Балашовым сборник включал в себя ноты, описания, таблицы, иллюстрации и даже мягкую пластинку, которую вкладывали в книжку⁵⁴…

Сам Дмитрий Михайлович признавался, что он планировал перевернуть фольклористику, подготовив и издав более полусотни сборников свадебных обрядов. Этот труд и должен был стать основой его докторской диссертации.

2

В Петрозаводске Дмитрий Михайлович был колоритной фигурой.

«Не заметить его было невозможно, – вспоминает доктор медицинских наук, профессор Петрозаводского государственного университета Игорь Григович. – Небольшого роста, ладный, светловолосый, при темной бородке и усах. Но главной достопримечательностью Дмитрия Михайловича была одежда. Каждый раз возникало ощущение, что встретил персонажа из какой-то пьесы Островского. Зимой на нем была короткая темная бекеша, отороченная светлым овчинным мехом, такая же шапка и темные брюки, заправленные в толстые яловые сапоги. Летом он был простоволос, в темной косоворотке, подпоясанный светлым шнурком с кистями, в темных брюках, заправленных в тонкие хромовые сапоги».

Напомним, что происходило это в начале шестидесятых, когда отличающаяся от общепринятого советского стандарта одежда западных образцов становилась знаком если не культуры и образованности, то, по крайней мере, некоей шестидесятнической «продвинутости».

Своей одеждой от советского стандарта Дмитрий Михайлович отличался еще сильнее, но… в другую сторону. И в свободомыслии он тоже двигался не совсем туда, куда шла наша, так сказать, прогрессивная общественность.

«Мы тогда слишком поверили в тот ветер перемен, который повеял в нашем обществе в начале 60-х, – вспоминал Станислав Александрович Панкратов. – Стали выражать свои мысли достаточно раскованно, поверили, что жизнь действительно можно прожить с полной, без страха, безоглядной интеллектуальной отдачей. Я очень быстро поплатился за свое легковерие и вынужден был уехать из Мурманска в Петрозаводск, где и притулился на балашовской кухне в ожидании постоянного жилья… На этой же кухне, позже, мы провели многие десятки часов в разговорах серьезных и не очень, в нащупывании своих тем для работы, в обмене волнующими нас мыслями, – словом, в нормальном общении интеллигентов-шестидесятников, как теперь многие себя называют из того поколения».

Выделенные нами слова С.А. Панкратова о нащупывании своих тем для работы – точная характеристика состояния Д.М. Балашова в те годы.

Когда разбираешь его бумаги, ясно видишь, как шло это «нащупывание» своего. Дмитрий Михайлович достаточно хорошо был знаком с «Реквиемом» Анны Ахматовой, с «Завещанием» Федора Раскольникова и другими сочинениями, которые появятся в печати только в конце восьмидесятых⁵⁵. И реакция его на эти сочинения тоже не выходила за рамки «шестидесятнической» идеологии…

«Солженицын вошел в нашу литературу как писатель серьезного, по-настоящему партийного мышления и строгого реалистического стиля»⁵⁶,– напишет Дмитрий Михайлович в 1963 году.

Но вместе с тем в этих набросках «нащупываются» и мысли, которые явно идут вразрез с «шестидесятнической» идеологией. И проявляются они прежде всего не в какой-то отвлеченной сфере, а в отношении к главному делу жизни – собиранию фольклора.

В концентрированной форме эти мысли Дмитрий Михайлович сформулирует в работе «Как собирать фольклор», написанной в 1971 году, но подходы намечались им еще в начале шестидесятых.

Самое существенное, что и тут Дмитрий Михайлович шел наперекос общей линии. Он решительно выступает против попыток подмены фольклора клубной самодеятельностью, говорит о том, что надо с большим разбором собирать неустоявшиеся явления словесной культуры, ибо только то значительно и хорошо по-настоящему, что прошло проверку временем, доказало свою абсолютную художественную ценность…

Как говорит Владимир Иванович Поветкин, Балашов «оказался в условиях физически и культурно искореняемой северной русской деревни. Он увидел обломки обрядовой свадебной, похоронной, календарной традиции. Он записывает… последних русских сказителей. Спешит запомнить и уразуметь все, что составляло понятие сельской цивилизации, той цивилизации, которая пришла из глубин тысячелетий и которая верой и правдой служила основой русской государственности, национальному самодостоинству и несла с собой самую близкую к природе красоту».

Об этом же писал и Лев Николаевич Гумилев, отметивший, что фольклорная работа дала Балашову соединение всегда жившей в его сердце любви к родной земле с глубокими знаниями специфики образа жизни русского крестьянина…

«По отношению к фольклорной культуре, крестьянскому образу жизни, – писал Л.Н. Гумилев. – Д. М. Балашов никогда не занимал только позицию этнографа-исследователя, рассматривающего этнографический комплекс как раритет «старой культуры», подлежащий фиксации и описанию в научных целях. Для него русская крестьянская культура, образ жизни русской северной деревни, сами стереотипы поведения русского крестьянина никогда не переставали быть незамутненным источником всей национальной русской культуры, стержнем, вокруг которого и развивалась, особенно в ранний период, сама история России. И в этом, на мой взгляд, как ни в чем другом, зримо проявилась мера таланта, отпущенного Богом Дмитрию Михайловичу. Ведь ничто, кроме таланта, не может дать человеку способности отказаться от предубеждений, господствующих в науке или свойственных «своей» замкнутой социальной группе. Дмитрий Михайлович отбросил сословные интеллигентские предрассудки и весьма решительно. Приняв для себя экологический и социальный смысл крестьянского образа жизни, он сам как исследователь вошел в тот круг представлений, который позволил ему рассматривать фольклор в качестве элемента более общей системы жизнедеятельности русского крестьянина».

3

А хрущевская «одиннадцатилетка» поднималась к зениту.

Мы уже говорили, что Дмитрий Михайлович Балашов со своим рассказом «Мученик» еще в самом начале правления Н.С. Хрущева едва не вляпался в команду гонителей православия, но Господь спас его от падения, рассказ так и остался неопубликованным.

Между тем гонения на Церковь нарастали.

На XXII съезде КПСС Н.С. Хрущев посулил «догнать и перегнать» США и построить в стране коммунизм «в основном» через 20 лет, а заодно пообещал показать советскому народу последнего попа.

Обещание Никиты Сергеевича обернулось линией на тотальное уничтожение храмов. Все, что было не взорвано большевиками, все, что уцелело в войну, необходимо было снести сейчас. И снова загремели в русских городах и селах взрывы.

«В 1957 году, – свидетельствовал Д.М. Балашов, – когда я впервые ехал в Кижи, со мною на пароходе разговорился попутчик, видимо – хозяйственник или инженер, ехавший охотиться.

– Вы меня извините, но кому нужно все это, чем вы занимаетесь, вся эта старина? – спросил он. – Простой народ ею уже не интересуется!

Спорить не хотелось, мы уже подходили к Кижам, и в сгущающихся сумерках вырастало перед нами сказочное нагромождение куполов, будто град Китеж, выходящий из воды.

– И это не нужно? – спросил я.

– Да, – твердо ответил он, – изучить и сжечь»⁵⁷.

Чтобы такое духовное опустошение стало всеобщим, еще 4 октября 1958 года вышло секретное постановление ЦК КПСС, предписывавшее развернуть наступление на «религиозные пережитки».

Во главе наступления был поставлен советский «философ» Леонид Федорович Ильичев. Ильичевский план агитационной подготовки отличался от антиправославных планов Ильича № 1, пожалуй, только особым цинизмом и подлостью.

Многие тайные сотрудники КГБ, работавшие внутри Русской Православной Церкви, получили указание открыто порвать с Церковью и публично выступить с «саморазоблачениями».

Эти провокации и стали основой агитационной кампании.

За успехи в своей работе Л.Ф. Ильичев в 1961 году был избран секретарем ЦК КПСС.

Хрущевская реабилитация русофобии и возрождение чекистско-интернационалистической романтики шли рука об руку с усилением гонений на Русскую Православную Церковь!

21 апреля 1960 года председатель Совета по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР В.А. Куроедов выступил на Всесоюзном совещании уполномоченных Совета с программным докладом.

«Церковнослужители сосредоточили все руководство приходами в своих руках и используют это в интересах укрепления и распространения религии», – заявил он. Сеть церковных учреждений была названа «слишком густой» и «не вызываемой никакой практической необходимостью».

Уже к ноябрю 1960 года было снято с регистрации около 1400 православных приходов. Церковные здания с молчаливого одобрения Москвы положено было взрывать или – если дело касалось деревянных храмов! – сжигать.

4

Как свидетельствует Станислав Александрович Панкратов, Дмитрий Балашов практически в одиночку начал битву за спасение памятников деревянного зодчества в Карелии и на всем пространстве Русского Севера.

Действовать приходилось через головы карельского начальства.

«Я составил, – вспоминал сам Д.М. Балашов, – письменное воззвание в защиту исторических памятников Карелии, под которым собрал подписи академиков, историков и писателей и которое затем передал в Центральный Комитет партии».

Ездил Балашов в Москву для сбора подписей под коллективными письмами на свои собственные деньги, которых у него, обремененного детьми, никогда не избыточествовало.

Кроме того, не так просто оказалось и собирать подписи.

Тем более в Москве, где Дмитрий Михайлович, мягко говоря, ориентировался не очень хорошо.

«В Покровский храм Марфо-Мариинской обители на Ордынке, где находились наши реставрационные мастерские, – вспоминает Савва Васильевич Ямщиков, – в морозный январский день влетел, не могу подобрать другого слова, невысокий молодой человек, напоминающий костюмированного статиста из оперы «Царская невеста» или «Борис Годунов».

Овчинная шуба, сапоги гармошкой, рубаха навыпуск, подпоясанная витым холстинным ремешком, шапочка, напоминающая сванский войлочный головной убор, подчеркивали нездешнее происхождение посетителя, чье лицо обрамляла живописная густокудрявая борода. Не здороваясь (потом я привыкну к такой манере обращения Дмитрия Михайловича), прямо от не закрытой за собой двери прокричал он мне в лицо: «Вот вы тут прохлаждаетесь, сигаретки покуриваете. А в Карелии огонь беспощадный уничтожает старые деревянные церкви. Собирайтесь немедленно и будете помогать мне бороться с супостатами». Напрасно было объяснять заонежскому гостю, что я всего лишь начинающий реставратор и студент-вечерник. Раз уж увидел он во мне министра культуры Фурцеву, надо было этой ипостаси соответствовать»…

Но это Савва Ямщиков, человек, сам положивший немало сил для спасения шедевров русского искусства.

А вот «светоч» шестидесятых, Илья Григорьевич Эренбург вообще отказался встретиться с прибывшим из Петрозаводска заступником за русскую старину. «Когда я обратился к Эренбургу поставить подпись – спасти сотни русских соборов от уничтожения – отказ принять нас – торопился за границу»⁵⁸…

И тем не менее энергия Дмитрия Михайловича не разбилась о русофобскую глухоту шестидесятничества, сумела пробиться она и сквозь равнодушие московской самодостаточности. Д.М. Балашов поднял известных всей стране людей на защиту предназначенных к уничтожению карельских церквей – шедевров русской деревянной архитектуры.

«В зданиях церквей, в живописи икон, – говорил он тогда, убеждая своих противников, – народ сумел выразить все свои представления о красоте, в них запечатлен национальный склад и дух народа, они слиты с самим понятием РОДИНА, это очень важно понять»⁵⁹.

Считается, что благодаря деятельности Балашова было спасено более ста уже запланированных к уничтожению храмов.

Разумеется, в хрущевскую одиннадцатилетку, когда нарастала разработанная Л.Ф. Ильичевым кампания наступления на Церковь, все балашовские успехи на ниве охраны памятников записывались в минус карельскому партийному руководству, и это и определяло отношение к Балашову в Петрозаводске.

«Соседи… отговаривали Михалыча идти в октябре через озеро в перегруженной лодке, – вспоминает С.А. Панкратов. – Нет, пошел! Мотор остановился ночью, на высокой штормовой волне, в темноте ничего он поделать не мог, только ждал. Лодку его перенесло на двадцатом километре от Петрозаводска через все мыслимые луды – а камней там немерено – и вода положила лодку на песчаную отмель, прикрытую островами от озерной волны. За близким лесом Дмитрий увидел свет фар на шоссе, выбрался на берег, проголосовал и мокрехонек добрался до города. Я потом на своем катере организовал спасательные работы – весь день промучились: разгружали по пояс, по грудь в холодной воде, выносили на берег разную утварь и припасы на зиму, заготовленные в деревне, потом конопатили обшивку, потом снова загружали, и уже затемно на большой пологой волне я буксировал перегруженную лодку до нашей гавани в городе, его мотор не удалось починить».

Глава пятая
Между Новгородом и Москвой

Есть закон человеческой природы и культуры, в силу которого все великое может быть сказано человеком или народом только по-своему, и все гениальное родится именно в лоне национального опыта, духа и уклада. Денационализируясь, человек теряет доступ к глубочайшим колодцам духа и к священным огням жизни, ибо эти колодцы и эти огни всегда национальны: в них заложены и живут целые века всенародного труда, страдания, борьбы, созерцания, молитвы и мысли.
И.А. Ильин

1. Создание «Марфы-посадницы». 2. Эпилог романа. 3. Марфа-посадница и Анна Николаевна Гипси. Смерть Анны Николаевны. 4. Продолжение занятий фольклористикой. 5. Занятие литературой, как продолжение занятий фольклористикой. От фольклорного эпоса к эпосу романному. 6. Начало романа «Младший сын». 7 Своеобразие исторических романов Балашова. Родство их героев с героями «деревенской прозы». 8. Крестьянская жизнь Балашова. 9. Рождение русского эпоса

Мы уже говорили, что Дмитрий Михайлович не прерывал писательской работы ни в Пушкинском доме, ни в Институте языка, литературы и истории Карельского филиала АН СССР.

Среди его рукописей сохранился рассказ «Акинф Великий под Переяславлем» (1957 год), рассказ о поездке в Псков (1958 год), новелла «Приемная дочь» (1960 год), рассказ «Разговор с другом» (1961 год).

Однако все эти сочинения пропадают в той густой поросли научных работ, которые Д.М. Балашов готовит в эти годы для журналов Академии наук.

Еще более мощно реализуется творческий потенциал Дмитрия Михайловича в сочинениях очеркового плана. Тут можно назвать и очерки народной культуры «Северный берег», и заметки собирателя «За старинной песней», и другие работы…

И тем не менее все эти годы жили в Дмитрии Михайловиче Балашове и мысли о большой прозе, которую – Балашов чувствовал это! – ему еще предстоит написать. И зарождалась эта проза не в набросках на бумаге, а в живой, сокровенной народной глубине.

Станислав Александрович Панкратов вспоминает, что именно в Варзуге Дмитрий Михайлович впервые рассказал ему о Марфе-посаднице, которой принадлежали деревни на Терском береге Белого моря…

Марфа-посадница и стала героем первого романа Д.М. Балашова.

1

Сам Дмитрий Михайлович любил рассказывать, что когда он сел за «Марфу Посадницу», в кармане у него было 25 рублей.

«Правда, – добавлял он, – еще была старая мерзлая картошка да какое-то техническое сало».

На этой мерзлой картошке и писал Балашов свой первый роман, словно бы вытканный из самоцветных описаний…

«Золоченые верхи великого терема горели багряным огнем. Россыпями камения самоцветного искрились стекольчатые окна вышних горниц. У крыльца хохотала челядь, и плетеные расписные грифоны и змии тоже словно смеялись, разевая богомерзкие пасти».

Здесь у резного крыльца и возникает в романе преподобный Зосима Соловецкий. Святой пришел к Марфе Борецкой похлопотать за монастырь, но та приказала прогнать его со двора. И хотя описание Зосимы не совпадает по тону с текстом жития преподобного, но житийная фактология воспроизведена достаточно точно.

Более того…

Точно воспроизводится и исполнение пророчеств преподобного…

– Не достойны вы мира моего! – покидая двор Борецких, говорит Зосима. – И прах ваш отрясу от ног своих! Истинно глаголю: отраднее будет в день судный Содому и Гоморре, нежели гордому дому сему!

А завершается последняя, тридцать первая глава романа сценой прощания Марфы со своим теремом.

«Оставшись одна, она еще помедлила, потом обвела очами чужое уже жило, поклонилась ему в пояс, перекрестившись на большой образ новгородского сурового Спаса в углу и сказала негромко в пустоту, и это было последнее, что она вообще сказала перед тем, как навсегда оставить Новгород:

– Исполать тебе, царь Иван Васильевич! Бабу одолел и дитя малое…»

Эти слова героини можно трактовать, как свидетельство ее моральной правоты и несломленности и, так сказать, ее духовной победы.

Но последние слова героини – не последние слова романа…

Дмитрий Михайлович Балашов далеко не первым обратился в своем творчестве к образу Марфы Борецкой, и прежде чем говорить о принципиальном отличии его новгородской «посадницы», надо сказать, что сама трактовка Марфы Борецкой, как политического деятеля, противостоящего Ивану III в защите новгородской вольности, – это в гораздо большей степени произведение литераторов последующего времени, нежели реальный исторический персонаж.

Увы…

Доподлинно о Марфе Борецкой известно значительно меньше, чем о других новгородских вельможах ее времени. И нет абсолютно никаких достоверных сведений о ее «посадничестве»…

Зато сохранилось немало свидетельств в пользу того, что «укрупнился» и идеологически наполнился образ Марфы Борецкой не в семидесятые годы XV века, когда происходили связанные с падением новгородской вольности события, а десятилетия спустя. Ведь только в XVI веке московские летописцы начинают упоминать об «окаянной» Марфе, противостоящей Ивану III, «собирателю земли русской».

Какие причины обусловили трансформацию образа Марфы-посадницы?

В начале XVI века происходит оформление национальной идеи Руси. Тогда, в 1509 году псковский игумен Елизарова монастыря Филофей в послании Василию Ивановичу сформулировал идею: Москва – третий Рим, вторым Римом была Византия, но, приняв в 1439 году унию, изменила христианству, потому и пала.

Не будем забывать и того, что начало XVI века – время окончательного – так тогда казалось! – искоренения «ереси жидовствующих», которая как раз в Новгороде и зародилась и в семидесятые-восьмидесятые годы XV века проникла в Москву.

И странно было бы, если бы русские идеологи XVI века не попытались осмыслить эту зародившуюся в Новгороде ересь, как стремление (а «ересь жидовствующих» и была такой попыткой!) помешать Москве стать третьим Римом.

И, конечно же, очень соблазнительно было подтянуть к ереси фигуры бояр – защитников новгородской вольности. Так что вполне возможно, что Марфа Борецкая именно тогда и стала посадницей, а заодно и удостоилась титула «окаянной»…

Надо сказать, что некоторые проводники «ереси жидовствующих» в романе Д.М. Балашова изображены, и изображены – писателя потом неоднократно упрекали за это! – совсем не так, как принято изображать их в русской, православной традиции.

Однако я не стал бы утверждать, что подобная трактовка – сознательная попытка поддержать либеральную реабилитацию новгородских ересиархов. Скорее это подсознательное стремление вывести героиню романа из жесткой идеологической схемы, в которой принято было осмыслять этот исторический персонаж.

Трактовка, предложенная Дмитрием Михайловичем Балашовым, принципиально отличается от воплощения образа «Марфы посадницы», как у московских летописцев XVI века, так и в произведениях Н.М. Карамзина, Д.Л. Мордовцева, Л.А. Мея, К.К. Случевского и множества других авторов века XIX.

Балашов не стремится нагрузить героиню своего романа какими-то дорогими его сердцу идеями. Собственно Марфу-посадницу и нельзя назвать главной героиней этого произведения. Она как бы отодвинута в глубину повествования, а на первом плане в романе – жизнь народа.

2

Балашов был убежден, что русский народ за долгие века своей истории выработал присущую только ему манеру жить в своей собственной стране, своем климате, родном ландшафте. Более того, он выстрадал право жить именно так, а не иначе. Заставить его жить по-другому ни уговорами, ни принуждением невозможно. Народ сам должен убедиться в необходимости изменений, каких бы сторон жизни эти изменения ни касались…

И эту столь любимую им мысль Дмитрий Михайлович выразил в романе «Марфа-посадница» необыкновенно глубоко и сильно.

За сценой ареста Марфы в романе Д.М. Балашова следует эпилог, в котором мы видим выросшего из драчливого мальчишки с первых страниц романа степенного молодого мужика. Евстигней стоит на берегу Белого моря и размышляет о приближающейся ростепели, о предстоящем промысле семги.

«Еще не рассветливало. Ночь надвинулась на землю. Во тьме волны глухо и тяжело накатывали на ледяные камни. Он потянул носом холодную сырь – к погодью! Первые годы не знали, как выжить. Отца схоронили через лето. Пробовали пахать – вымерзало. Проклинали холодную неродимую землю, а теперь приспособились, и уже казалось не страшно, хоть и тонут здесь по осеням немало. Тянули сети, добывали дорогую рыбу – семгу. Семгу меняли на хлеб. Дед пел старины про Золотой Киев, про Новгород богатый, и давним, небылым виделось бедное новгородское детство.

«Семга беспременно должна идтить! – прикидывал Евстигней, досадуя на поветерь. – Уловишь ее в етую погодь!» Но оттого, что знал про семгу, знал про морские течения и ветер, знал про лед, делалось радостно. Бывалоча: лед и лед! Ну, шорош тамо, а тут шуга, шапуга, сало, нилас, да и нилас-то всякой, темной и светлой, сырой, сухой, подъемной, нечемерж, молодик, резун, а тамо – припай, снежной лед, заберег, каледуха, а тамо – живой лед, что движется бесперечь, мертвый лед, битняк, тертюха, калтак, шельняк, отечной лед, проносной, ходячий, сморозь, торосовой, налом, ропачистой, бакалда, бимье, гла-духа, гладун, ропаки, подсовы, грязда, несяк, стамуха, стойки, забой, стычина, да и то еще не все! И вода бывает всякая, тут те и большая вода, и полводы, и куйпога, сувой, сулой, маниха, перегруб, прибылая…

Он постукал валенцами, дрожь пробирала. Эко, и не рассветливат! Все ж таки чудно! Море Белое! Купцы по осеням сказывали, в Новом Городи все стало не по-прежнему, по-московськи. Но то уже не трогало. Он еще раз вздохнул глубоко. Не иначе хватит шалоник с дождем! И, почуяв, что издрогнул, полез назад, в тепло избы, освещенной сальником из сала морского зверя».

«Балашов, как писатель исторический, сочетал в себе счастливые и редкостные свойства, – говорил Станислав Панкратов. – Он знал первоисточники и знал реакцию русского народа на конкретные события прошлого»…

Действительно, к постижению исторической правды новгородской жизни XV века Д.М. Балашов шел через эпос, через фольклор. Здесь, на Терском берегу Белого моря, в живом разговоре жителей и их песнях, в их быте и обычаях, прозирал он не только новгородский быт, но само существо, саму народную правду того далекого времени. Итожащие роман размышления Евстигнея на берегу Белого моря тоже не придуманы Балашовым, а отысканы им в фольклорных экспедициях.

И мы видим, что эпилог романа Балашова несет не столько даже сюжетную, не столько идейную, сколько этическую и эстетическую нагрузку. По сути дела, размышления Евстигнея изменяют, перевертывают значение не только последних слов Марфы Борецкой, но и всего ее образа.

Тот высокий пафос моральной правоты и несгибаемости, который вкладывала Марфа в свои последние завещательные слова: «Исполать тебе, царь Иван Васильевич! Бабу одолел и дитя малое!», то пропитанное невероятной гордыней презрение, которым обливала она в глазах читателя Ивана III, оборачивается саморазоблачением.

Мы как бы перелистываем в памяти страницы романа и видим, что «посадница» Марфа Борецкая, действительно, только бабой и была во всей этой истории.

Рачительной хозяйкой вела свое огромное хозяйство.

Материнской заботой ограждала сыновей от неприятностей, устраивая и их семейную и общественную жизнь.

По-матерински пыталась спасти их.

Горевала безмерно, потеряв…

Но и во время пожара 1477 года, наблюдая, как пожирает ненасытный огонь ее терем, когда напрямую связывает свою судьбу со свободой Новгорода: «Теперь у нее остался один только Новгород, и его нельзя было отдавать ни огню, ни Московскому великому князю», – все равно она остается всего лишь уязвленной женщиной, не способной даже на уровне декларации возвыситься до общенационального понимания проблемы взаимоотношений Новгорода и Москвы, все равно не умеет она связать свою судьбу и судьбу покоренного Новгорода с судьбой беломорского крестьянина Евстигнея.

Многие исследователи отмечали внутреннее сходство Анны Николаевны Гипси с нарисованным в романе Балашова образом Марфы-посадницы. С достаточно большой определенностью можно говорить, что Анны Николаевны в образе героини романа, действительно, гораздо больше, чем самой – повторю, что достоверно о ней почти ничего не известно! – Марфы Борецкой.

И тут тоже никуда не уйти от мистики совпадений…

Когда Дмитрий Михайлович дописывал роман, страшная болезнь, в 1964 году уснувшая в теле матери, проснулась снова.

В начале осени 1970 года Анна Николаевна дочитала рукопись «Марфы-посадницы» и уехала из Чеболакши в Ленинград умирать.

Здесь, в квартире на Фурштатской улице и закончилась ее жизнь 11 ноября 1970 года.

Момент чтения Анной Николаевной перед смертью первого романа Балашова представляется важным не только Дмитрию Михайловичу – «Мама успела прочесть еще в рукописи «Марфу-посадницу»! – но и нам…

Глупо рассуждать, будто Анна Николаевна осознавала, что первый ее муж, отец Дмитрия Михайловича, в силу своих футуристических склонностей, дал сыну чужую фамилию и имя, что благодаря отцу, получил Балашов совершенно чуждое ему образование…

Еще нелепее было бы заключение, что Анна Николаевна, чтобы исправить ошибки настоящего отца, находит Дмитрию Михайловичу отчима, и тот помогает направить пасынка на путь, по которому предназначено идти ему…

Глупо, нелепо…

Но вглядываешься в уже завершенный чертеж балашовской судьбы и видишь, что именно так и было все.

Дмитрий Михайлович как бы вытаскивает из истории и свою собственную сюжетную линию жизни, и кончина Анны Николаевны Гипси очень точно встраивается в созданный чертеж…

Анна Николаевна, как мы уже говорили, заболела раком еще в 1964 году, но тогда судьба любимого Дюки еще не определилась до конца, ему – так чувствовала Анна Николаевна! – еще нужна была поддержка матери…

Она ушла из жизни только тогда, когда судьба Дмитрия Михайловича определилась окончательно.

3

Несомненно, что постижение русской истории совершалось в Балашове одновременно с постижением русской народной жизни.

«Он пришел к выводу, что просто понять крестьянскую жизнь – недостаточно, необходимо самому жить такой жизнью и собственным примером доказать ее правильность и превосходство над привычной суетной жизнью горожан», – говорил Лев Николаевич Гумилев.

С точки зрения ученого превращение фольклориста Д. М. Балашова в исторического романиста было обусловлено не столько логикой жизненных событий, сколько человеческими качествами Дмитрия Михайловича.

«Будучи делателем по природе своей, Д.М. Балашов и в очередной раз не смог просто удовлетвориться собственным знанием, – подчеркивал Л.Н. Гумилев. – Стремление талантливого человека поделиться своими мыслями с неведомым читателем, нарисовать для других, а не только для себя выверенную в исторических деталях картину исторического бытия – вот, наверное, та движущая сила, которой мы обязаны появлением исторических романов Дмитрия Михайловича».

Но, повторим, что это точка зрения ученого, человека, которого сам Дмитрий Михайлович считал своим учителем.

Если же мы присмотримся к реальной жизни Дмитрия Михайловича, то увидим, что в истоке его чеболакшской жизни фольклорное начало (если понимать фольклор, как отражение идеального бытия народа) выражено гораздо ярче, чем другие мотивации. Это относится и к возведению дивно украшенного резным узорочьем двухэтажного дома в Чеболакше, и русской одежде Дмитрия Михайловича, и древнерусской «говоре» на берегу Онежского озера.

Отметим тут, что после завершения романа «Марфа-посадница» Балашов не только не прерывает своих фольклорных исследований, а напротив, как бы подтверждая свои слова, что писание романов он рассматривает лишь, как средство материального обеспечения исследований в фольклористике, выводит эти исследования на новый уровень.

Действительно, в 1970 году выходит из печати сборник «Сказки Терского берега Белого моря»⁷⁶, подытоживший результаты экспедиций Д.М. Балашова в села Умба, Кузомень, Варзугу, Тетрино и Чаваньгу, а сам Дмитрий Михайлович начинает напряженную работу, которая формирует принципиально новые подходы к занятиям фольклористикой…

Замечательный знаток народной музыки Владимир Иванович Поветкин справедливо отметил, что Балашов своими высказанными вслух мыслями о подмене в масштабах страны подлинного фольклора сценической самодеятельностью способствовал возникновению в конце 1970-х годов совершенно необычных для города певческих хоров, иначе, фольклорных ансамблей.

«Первым из них в России был ансамбль, руководимый Д.В. Покровским. Группа талантливых музыкантов сначала «поняла», то есть на слух переняла от селян древние обрядовые песни. Затем показала всем, что именно из таких, не поврежденных композиторскими обработками песен выстраиваются классические вершины русского мелоса. Соотечественники были потрясены».

Еще не оценена в полной мере, как она этого заслуживает, созданная в 1974 году работа Дмитрия Михайловича Балашова «Устарел ли Гомер?», рассказывающая о высоких идеалах народной культуры.

О чисто научных работах, созданных Д.М. Балашовым в эти годы, разговор особый. Его статьи тех лет печатались и продолжают печататься в научных сборниках до сих пор, спустя десятилетие после кончины их автора.

4

Ну, а вершиной подвигов Д.М. Балашова на ниве фольклористики в семидесятые годы стала экспедиция в Вологодскую область, которой он руководил совместно с Юрием Марченко. Тогда, в 1975 году, на Кокшеньге и Уфтюге удалось записать русский свадебный обряд в его полном виде.

Вообще-то экспедицию в Тарногский район Вологодской области задумали в Лаборатории народного творчества Ленинградской государственной консерватории, и летом 1974 года была проведена, так сказать, предварительная рекогносцировка.

Но результаты ее оказались столь интересными, что у сотрудников возникла идея подготовить сборник. Вот тогда-то и решили привлечь для совместной работы Дмитрия Михайловича Балашова.

Осенью 1974 года он появился в Лаборатории народного творчества и, выслушав рассказ о собранных материалах по свадебной обрядности в Тарногском и Тотемском районах Вологодской области, сказал, что издавать надо и то и другое…

«Но сейчас важно определиться: либо Тарнога, либо Тотьма. Это разные традиции, и смешивать их нельзя. Основная идея – издание материала методом «кольчужного плетения», при котором одно звено цепляется за другое. И так – по всей Европейской России и дальше. В этом случае лучше чего-то «недоохватить», чем «переохватить». Не так страшно «недообследовать» какую-либо местную традицию, как «слить воедино» две-три разные».

В январе 1975 года экспедиция в Тарногский район Вологодской области приступила к работе. С этого момента, как считается, и началась работа над сборником «Русская свадьба»⁷⁷.

«Еще до отъезда, – вспоминает Юрий Иванович Марченко, – Дмитрий Михайлович предупредил, что не потерпит никаких проволочек. Поэтому по прибытии в Вологду мы посетили Отдел культуры, в тот же день самолетом отправились в Тарногский Городок, отметили командировки в Райисполкоме и к вечеру прибыли в Илезский сельсовет. Здесь мы остановились в деревне Мичуровской у Аграфены Фроловны Другашковой и, несмотря на изрядную усталость, немедленно начали работу…

Дмитрий Михайлович подробнейшим образом записывал обряд от начала до конца, вновь и вновь возвращаясь к узловым моментам, постоянно выявляя новые детали. Его интересовало все: время суток, когда происходит действие, планировка избы и то место, где совершается обряд, участники, их одежда, репертуар и многое другое. Совершенно новым для меня оказался поиск соотношения светской и церковной обрядности в свадьбе в целом, а не только в обрядности венчального дня…

В деревнях Озерецкого сельсовета, которыми завершалась верх-кокшеньгская часть нашего маршрута, работа сложилась весьма удачно благодаря наличию хороших знатоков обряда в деревнях Евсеевская и Михайловская. Я обратил внимание на то, что Дмитрий Михайлович уже здесь начинал делать некоторые наброски для будущего описания обряда. Несколько изменились его вопросы к исполнителям: теперь важно было установить различия в последовании свадьбы по трем кустам деревень. После того, как были составлены сравнительные таблицы с учетом всего причетно-песенного репертуара, Дмитрий Михайлович обрел некоторое спокойствие и стал производить впечатление человека, у которого наконец-то появилась уверенность, что хотя бы в одной части задуманная работа все-таки будет выполнена…

Обследование деревень Верхне- и Нижне-Спасского сельсоветов складывалась удачно. Несмотря на изрядную усталость все мы (Игорь, Надежда, да и я сам) за время работы с Дмитрием Михайловичем обрели неплохие навыки. Я, например, научился физиономически отличать знатоков традиции от имитаторов.

Но теперь мы стремились держаться вместе. На последнем участке маршрута, увы, приходилось делать пешие переходы на солидные расстояния. Дмитрий Михайлович всегда был начеку, не позволял идти «врассыпную», особенно – в темное время суток. Во время одного из наиболее изнурительных переходов я остановился, чтобы перекурить. Дмитрий Михайлович немедленно «тормознул» всю группу. На мое предложение не дожидаться и двигаться дальше, весьма иронично на меня взглянул и, как «фольклорист фольклористу» посоветовал осознать, что волки существуют не только в сказках.

Бывали, конечно, и такие случаи, когда нам приходилось переживать изрядные бытовые неудобства. Дмитрий Михайлович никогда не требовал себе никаких привилегий…

Со всей определенностью должен сказать, что успехом наша экспедиция обязана в первую очередь Дмитрию Михайловичу, который к тому же, помимо методического руководства взвалил на свои плечи еще и львиную долю всех финансовых расходов».

Сделанные в ходе экспедиции записи, дополненные архивными данными, превратились в уникальный свод, зафиксировавший всю поэзию русской свадьбы.

5

Поразительно, но одновременно с этой титанической работой Балашов все глубже погружается в отечественную историю, и происходит это не параллельно занятиям фольклором, а единовременно и главное – единосущностно…

Можно достаточно последовательно проследить, как затягивала Балашова фольклористика в занятия историей.

Еще при исследовании русской народной баллады у Дмитрия Михайловича возникла необходимость определить время сложения этого жанра.

Все данные свидетельствовали, что это – XIV–XV века.

Но именно на этом историческом отрезке времени происходит перестройка древнерусской культуры, именно тогда совершается решительный поворот в системе хозяйствования к последующему типу, знакомому по более позднему времени.

Более того, все навыки ремесленной работы, все виды обработки металла, известные русским кузнецам, слагаются в эти же века.

Даже все пятьдесят видов бревенчатых рубок, которые были известны русским плотникам, восходят именно к рубежу четырнадцатого-пятнадцатого столетий.

«Вот такая у меня создалась картина, – любил потом рассказывать Д.М. Балашов. – Какие-то особые это были века. Поэтому много позднее, когда я узнал о гумилевской теории и познакомился с нею, для меня пассионарный толчок стал недостающим звеном в цепи рассуждений, основным тезисом, что ли, набор доказательств которого мною был уже самостоятельно добыт – для той отрасли науки, которой я занимался»…

И, добавим мы, для литературного творчества.

В первой половине семидесятых Дмитрий Михайлович Балашов пишет ряд статей «Историко-социальная структура русского этноса»⁷⁸, «Поэтика русского эпоса»⁷⁹ «Из истории русского былинного эпоса («Потык» и «Микула Селянинович»)⁸⁰, которые намечают путь, реализованный в дальнейшем в цикле романов «Государи московские».

Некоторые мысли⁸¹ из этих работ Д.М. Балашов повторит в предисловии «Русский былинный эпос», написанном в соавторстве с Т.А. Новичковой к 25-томному своду русских былин:

«Признав в принципе, что в основе былины все-таки лежит конкретный исторический факт, следует, по-видимому, признать, что обобщенная форма его отражения есть результат не разрушения этой конкретно-исторической основы, а выражение особого способа отражения этой конкретности…»⁸²

Эта мысль позволяет заглянуть в лабораторию писателя, понять принципы, заложенные им в фундамент цикла «Государи московские».

Несомненно, что романы эти – продолжение занятий Балашова русским фольклором.

Более того…

В каком-то смысле это попытка сделать то, что не удалось сделать в фольклористике…

В каком-то смысле романы Балашова и являются тем эпосом, который хотелось реконструировать ему…

Тут, разумеется, крайне неблагоразумно проводить какие-то параллели и сравнения древнерусских былин с историческими повествованиями Балашова.

Реконструкция эпоса в романах Балашова осуществляется на более глубинном, почти подсознательном уровне…

Если мы и находим в романах Балашова какие-то прямые аналогии с былинным эпосом, они настолько деформированы под специфику романа XX века, что уже и не осознаются аналогиями.

Но дух былинного повествования сохраняется.

Остается особый способ отражения конкретно-исторической основы, выражающийся прежде всего в одинаковом понимании народной судьбы, связующей героев князей и простых ратников.

Но сохраняется в романах Балашова верность бытовых подробностей, былинная стать древнерусского эпоса.

Как справедливо отметил Лев Николаевич Гумилев, «в основе балашовского мироощущения лежит не логически-рациональная, а именно названная А.С. Пушкиным:

Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам…–

чувственная стихия любви к Отечеству. Свое краеугольное убеждение писатель прямо сформулировал в одном из романов устами суздальского князя Константина Васильевича: «Сила любви – вот то, что творит и создает Родину!»⁸³

6

Банальная мысль, что это народ и несет на своих плечах всю тяжесть войн и раздоров…

Однако как редко обращается наша литература вообще, а историческая в особенности к изображению именно этой правды!

А ведь только одна эта правда и существенна в нашей истории, только благодаря терпению, составленному из бесконечного числа незаметных русских судеб, и одерживались русские победы…

«Горели деревни. Ветер нес запах гари, мешавшийся со смолистым сосновым духом и медовыми ароматами лугов… От этого легкого и горького привкуса першило в горле и сухо становилось во рту, ибо это был запах беды».

Так начинался роман Дмитрия Балашова «Младший сын», так начинался цикл «Государи московские», так начиналось всенародное признание писателя.

Поле… Скачущая по полю крестьянская лошадь…

Тринадцатый век…

На холме князь, голову которого еще осеняет «закатным огнем гаснущий блеск киевской державы», но который уже избрал путь, «повенчав Русь со степью».

Этот зрительный образ, промелькнувший в прологе, – метафора всей книги.

Поле – это земля. Русская земля, щедро политая потом и кровью народа…

Тяжелыми глазами смотрит на поле князь.

Он скоро умрет, и разрушится его дом, рассыплется собранная властной рукой страна. Не пройдет и пяти лет, как его сын Андрей Городецкий приведет на Русь татар, чтобы отвоевать престол у своего брата. И снова история Руси сведется к вражде братьев, интригующих в Сарае, опустошающих родную землю набегами татар.

И снова больно и страшно возникнет перед нами знакомая картина: горящая за лесом деревня, поле, скачущая по полю одичавшая лошадь…

Однако было бы неверно, наблюдая за развернутым в романный сюжет столкновением своеволия князя Андрея Городецкого с государственным мышлением его брата Дмитрия Переяславского, только этой борьбой и ограничить содержание романа.

Взявшись за историю рождения Московской Руси, Дмитрий Балашов создавал не историю московских князей, а историю самой земли…

Хотя Андрей Городецкий, победив соперников, становится все-таки князем, но не приносит радости одержанная победа. Разрушен отцовский дом, и не Андрею, дважды предавшему свою родину, восстанавливать его. Земля уже «не хочет его».

Так, в глуховатом повторе – «земля не хочет», разрастается сила, противостоящая своеволию.

«Земля не хочет», и снова «горячий августовский ветер выдувает в отверстые настежь ворота клочья старого сена, и не слышно уже ни собачьего лая, ни ржанья коней – снова покидают дружины великих бояр город…

Еще один город, который мог бы – чуть-чуть повернись судьба – и не стал, и уже навсегда не стал! – столицею Руси Великой. Земля все еще выбирала себе град и главу и выбрала земля другой город…

Одного за другим отвергает земля князей, не понимающих ее.

Она сама «огоревывает» свою историю…

Князь и земля, которой этот князь должен служить, воля и своеволие – вот исторические и нравственные категории, исследованию которых и посвятил писатель свою эпопею «Государи московские».

7

В чем своеобразие романов Дмитрия Балашова?

Балашову удалось размыть романтическую дымку, которой окутаны персонажи, отделенные от нас столетиями истории… Его герои определяют и свою судьбу, и судьбу своей страны не в романтических приключениях, а в суровом реализме самой жизни.

В романе «Младший сын» композиционно сопрягаются княжеские линии с историей ратника Федора…

Если поискать ему ближайших литературных сродственников, то мы обнаружим их не в исторической, а в так называемой деревенской, строго реалистической прозе шестидесятых-семидесятых годов прошлого века. Это Иван Африканович Дрынов из повести Василия Белова «Привычное дело», это Михаил Пряслин из трилогии Федора Абрамова…

Семью столетиями разделены эти персонажи, но любовь к вечной, возделанной их руками земле и духовная мудрость, открывающаяся через эту любовь, объединяют их.

И точно так же, как у Ивана Африкановича Дрынова или Михаила Пряслина, патриотизм Федора не выпячен, а любое патриотическое движение прикрыто житейскими мотивировками и никогда не осознается отвлеченно от них.

1.В ТЮЗе, который находился тогда в лекционно-концертном зале бывшего Тенишевского училища на Моховой улице, Михаил Гипси играл роли Держиморды в «Ревизоре», полицейского в «Томе Сойере» и т. д.

2.Как писал Г.М. Балашов, брат писателя, жизнь матери после 1917 года была нелегкой. Училась она в Университете на биологическом факультете, но когда родился Дмитрий, университет пришлось оставить. Работала художником-декоратором в ЛенТЮЗе, а в старости получила диплом реставратора икон и работала по этой специальности.

3.Тогда к нему на улицу Чайковского перебралась и мать – Мария Семеновна Кузнецова.

4.Второй сын, ставший потом Григорием Михайловичем Балашовым, носил от рождения имя Генрика Гипси-Хипсея.

5.Дмитрий Михайлович Балашов родился 8 ноября (26 октября), на день памяти великомученика Дмитрия Солунского.

6.Наука и бизнес на Мурмане. Науч.-практ. журн. Мурманск. № 2(47), 2005. С. 48.

7.Наука и бизнес на Мурмане. № 2(47) 2005. С.7.

8.Русский фольклор. Л., 1971. Вып. XII. С. 230–237.

9.ГАНПИНО. Ф.8107 o. 1 Дело 1103, лл. 1–2.

10.В Справочнике Союза писателей СССР за 1986 год Кузнецовых – семнадцать членов СП СССР. Правда, и Балашовых там тоже достаточно. Вместе с Дмитрием Михайловичем – пять человек.

11.Дмитрий Балашов. Писатель. Историк. Фольклорист: Материалы первых Балашовских чтений. 7–9 ноября 2001 года. Великий Новгород, 2002. С. 4–6.

12.Государственный архив новейшей политической истории Новгородской области. Ф. 8107 o. 1, д. 644.

13.Нынешняя школа № 181.

14.Сейчас – Государственная художественная промышленная академия им. В.И. Мухиной.

15.Балашов Г. М. Пунктирная линия. СПб., 2005. С. 4.

16.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 433 л. 2.

17.ГАНПИНО. Ф. 8107 о. 1, д. 644.

18.Анна Николаевна, по свидетельству Григория Михайловича Балашова, соединяла в себе эстонские, смоленские и, возможно, ярославские корни и была петербурженкой третьего поколения.

19.Балашов Г.М. Пунктирная линия. С. 4–5.

20.Большакова Н. Встречи с Дмитрием Михайловичем Балашовым // Наука и бизнес на Мурмане. (Духовная практика; т. 9), № 2(47): Украсный мир Дмитрия Балашова. 2005. С. 7.

21.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 922, л. 5.

22.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 407, л. 10.

23.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 1310, л. 1.

24.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 407.

25.Там же.

26.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 1310.

27.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 1310.

28.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 1310.

29.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 407, л.14–16.

30.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 407, л. 10.

31.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 407, л. 36.

32.ГАНПИНО. Ф.8107 о. 1, д. 407, л. 37.

33.ГАНПИНО. Ф.8107 o. 1 д. 407, л. 38–39.

34.Официально с Анастасией Дмитриевной Павловой Дмитрий Михайлович Балашов расписан не был. По крайней мере, в военном билете, кажется, единственном документе из удостоверяющих личность, который хранится в ГАНПИНО, выданном Д.М. Балашову 1 марта 1963 года Петрозаводским городским военным комиссариатом, указана единственная жена – Балашова Людмила Сергеевна (Шапошникова). Рядом сделана пометка— «разведен». Ф.8107 о.1, д. 1311.

35.Здесь, в Ушкове, Анастасия Дмитриевна работала в детском саду до пенсии.

36.ГАНПИНО. ф. 8107 o. 1 д. 1311.

37.Балашов Г.М. Пунктирные линии. С 5–6.

38.Повесть «Зодчий». ГАНПИНО. Ф.8107 o. 1, д. 415.

39.ГАНПИНО Ф.8107 о. 1, д. 429.

40.Теперь – улица Фурштатская, дом 34, кв. 14.

41.В Пушкинском доме до сих пор издаются сборники фольклорных материалов, созданные при участие Д.М. Балашова.

42.Балашов Г.М. Пунктирные линии. С 12.

43.Дмитрий Балашов. Писатель. Историк. Фольклорист. Материалы Первых Балашовских чтений. Великий Новгород, 2002. С. 4.

44.Балашов Д.М. Северный берег. Очерки народной культуры. Т.1, ГАНПИНО Ф.8107 о. 1, д. 454, л. 11–14.

45.Балашов Д.М. Фольклор и самодеятельность, ГАНПИНО Ф.8107, о. 1, д. 474, л. 9.

46.Балашов Д.М. Фольклор и самодеятельность, ГАНПИНО Ф.8107, о. 1, д. 474, л. 24–25.

47.Русский фольклор. М.—Л., 1959. Вып. IV. С. 80–99.

48.Русский фольклор. М.—Л., 1961. Вып. VI. С. 270–286.

49.Археографические экспедиции Института русской литературы Академии наук СССР 1960 года побывали в республике Коми на средней Печоре от селения Соколово до Подчерья.

50.ГАНПИНО Ф. 8107, о. 1, д. 594.

51.ГАНПИНО. Ф.8107, о. 1, д. 1311.

52.ГАНПИНО Ф. 8107, о. 1, д. 454, л. 8–9.

53.ГАНПИНО. Ф.8107, о. 1, д. 1324.

54.В начале 60-х годов при непосредственном участии Д. М. Балашова был отснят этнографический кинофильм по свадьбе и по праздникам Терского берега. Фильм хранится в Фонограммархиве Института языка, литературы и истории Карельского научного центра РАН.

55.Кстати, многие из этих сочинений фигурируют в списке изъятых у Д.М. Балашова рукописей сотрудниками КГБ при обыске 13 февраля 1967 года.

56.ГАНПИНО. Ф.8107, o. 1 д. 556, л. 1.

57.Балашов Д.М. К организации Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Текст выступления на радио. ГАНПИНО. Ф.8107, о. 1, д. 931, л. 1.

58.ГАНПИНО. Ф. 8107, о. 1, д. 576.

59.Балашов Д.М. К организации Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Текст выступления на радио. ГАНПИНО. Ф. 8107, о. 1, д. 931, л. 2.

76.Сказки Терского берега Белого моря. Издание подготовил Д. М. Балашов. Л., 1970.

77.Балашов Д. М., Марченко Ю. И., Калмыкова Н. И. Русская свадьба: Свадебный обряд на Верхней и Средней Кокшеньге и на Уфтюге (Тарногский район Вологодской области)

78.ГАНПИНО. Ф. 8107, o. 1 д. 607.

79.ГАНПИНО. Ф. 8107, o. 1 д. 609.

80.ГАНПИНО. Ф. 8107, o. 1 д. 612.

81.«Я написал статью, – говорил Д.М. Балашов 6 июня 1984 года на организованном Отделением литературы и языка Академии наук СССР заседании Бюро Научного совета по фольклору в Москве, – опираясь на свои предшествующие статьи и свой многолетний опыт работы над эпосом. Горелов передал эту статью своей сотруднице, только что защитившей кандидатскую диссертацию, назначив ее моим соавтором…»

82.Свод русского фольклора. Былины. В 25 т. T. 1. Былины Печоры. СПб., «Наука», М., Издательский центр «Классика», 2001, с. 77.

83.Балашов Д. М. Ветер времени. Роман. Петрозаводск: Карелия, 1988. С. 243.

The free sample has ended.