Read the book: «Человек, убивший бога»

Человек убивший бога.

Н. С. Буторов.

Не будет мира,

Мира нет!

Мы все враги,

Мы все с ножами,

Мы все со шрамами от стали!

Мы все устали,

Но взять и бросить сталь подальше…

Смешно! Продолжим дальше!

Запах крови режет разум,

Разум выпрыгнул с ума.

И уж ему нет в правде сласти —

Ему лишь всласть, в запале страсти,

Рубануть по плоти сталью —

Вот веселье для ножа!

Казалось, всё, утихли страсти…

А нет же, сука, нужно больше красных пятен!

И давай по новой: правде

И по правде, и без правды —

Резать, вешать и стрелять,

Продолжая убивать,

Упиваться сладостью боли,

В боли страсти утолять.

Ведь человек для человека – враг!

Часть1

Бог есть все и есть ничто.

Глава 1

Призрачный северный свет белой ночи пробивался в просторную комнату, играя бледными отблесками в клубах табачного дыма. Четверо мужчин сидели в скупом свете керосиновой лампы, мерно потягивая крепкий, дешёвый табак из потемневших трубок. Густой, тяжёлый дым висел в воздухе сизой пеленой, перемешиваясь с запахом дегтя и пота. Тишину в затхлой комнате нарушали лишь хриплый посвист при затяжке, да навязчивый скрип шаткой половицы, когда кто-то из них менял позу. Они молча, исподлобья, вглядывались друг в друга, и в этом многозначительном молчании, в этом встревоженном взгляде, читалось всё – и общая решимость, и гнетущая тревога, и понимание того, что назад дороги нет.

Первым не выдержал Иван. Он с силой стукнул прокуренной трубкой о жестяную пепельницу, заставив остальных вздрогнуть. Его лицо, изрытое оспинами, исказила суровая гримаса.

– Товарищи, видно, иного выхода у нас и не осталось. Это ограбление – единственный способ быстро раздобыть деньги на дело.

– Иван, мы обязаны изыскать иной путь! – тут же парировал высокий, статный Никита, нервно проводя рукой по пышным темным бакенбардам.

– А какой, позволь спросить? – вскинулся коренастый Григорий, его широкое лицо покраснело. – Где ты сыщешь нам более лихой заработок? Или забыл, что день торжественного прохода – уже через четверо суток!

– Помню я! – Никита, уподобляясь старшему товарищу, ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чарки. – Но украсть чудотворную икону, на которую полгорода молится? А назавтра сбыть её какому-то сомнительному типу? Это чистой воды безумие! Церковники поднимут на ноги всю полицию. Нас вычислят быстрее, чем успеем моргнуть.

– Спокойнее, друзья, в таких делах требуется трезвый расчёт и хладнокровие, – вступил четвертый, Дементий, поправляя пенсне. – Прав ты, Никита, дело опасное, и покупатель ненадёжный. Но и Иван с Григорием предлагают единственный возможный вариант. Лучшего, увы, нет. Мы все ходим по лезвию. Со дня на день охранка прижмёт нас к стенке. На прошлой неделе еле унесли ноги. Если не раздобудем денег на взрывчатку и оружие – сгинем за так.

– А если возьмут при ограблении? Что тогда, Дементий? – голос Никиты сорвался на шепот. – Всему конец. Мы единственные из ячейки остались в строю. Так подставляться – безрассудство.

– Да что там мудрить-то? Дело – плевое! – Иван выпустил струю едкого дыма, разглядывая потрескавшийся мундштук своей трубки. – Антиквар этот, он ж мозги набекрень не положил – говорит, образ стоит себе в храме, как сирота казанская, ни дьячка, ни пономаря!

– А с чего, позволь спросить, он так уверен? – Никита сдвинул свои густые бакенбарды в горькой усмешке. – И как это он, твой антиквар, на тебя, Ваня, вышел-то? А? Словно шпик какой на конспиративной квартире!

– Болтай меньше! Старый кореш отца моего, торгаш старьём. Шныряет, где пахнет наживой, как крыса в амбаре.

– И этот твой «кореш» доподлинно ведает, что жемчужину русской иконописи, которую пол-России своровать норовит, сейчас – гол как сокол? – Никита нервно провёл рукой по лицу. – Да её, мать твою, каждый второй охотник за сокровищами на мушке держит! А уж в Питере-то, поди, охрану устроили – любо-дорого посмотреть!

– Так он же её в руках держал, подлинность удостоверял! – вспыхнул Иван. – Сам настоятель, понимаешь, к нему с поклоном. Три дня, говорит, щупал, глазом смерил – ни швейцара, ни сторожа!

– С какого перепугу понадобилось подлинность-то устанавливать? – прищурился Никита.

– Ну, в дороге там что-то приключилось… Может, жулики покушались, черт их знает. Не в том суть-то! Суть – что сейчас в церкви та самая икона, за которую нам шальные деньги сулят!

– Да это же бред сивой кобылы! – Никита не выдержал. – Чистой воды подстава! Охранка эту удочку закинула, я тебе божусь! Чутьём чую – пахнет жжёным!

– Будет тебе, Никита, мозги полоскать! – резко оборвал его Григорий, ударяя ладонью по столу. – Альтернативы нет, вот и вся недолга. Беремся за дело, и точка. Не хочешь – вали на все четыре стороны, сиди тут один, как сыч в дупле.

– Ах вы так? – Никита зло усмехнулся. – Чёрт с вами, раз уж решили лезть в пекло – без меня не останетесь. Да и коли вас возьмут, то и мне в охранке вольготно не будет.

– Вот и славно, – кивнул Дементий, разворачивая на столе истрёпанный план. – Значит, завтра с вечерней зорькой – на дело. Ваня, передай своему антиквару, чтоб к полуночи был на месте с деньгами. Как только икона в руках – сразу к нему, получаем гроши и за оружием. Понятно?

– Понятно, – хором буркнули трое.

– Ладно. Теперь, братцы, давайте-ка ещё разок пройдемся по плану. Григорий, ты ж территорию осмотрел. Где заходить будем?

– Самый сподручный ход – с заднего крыльца, со стороны Невы-матушки, – ткнул он заскорузлым пальцем в план. – По ночам там – хоть шаром покати, да и липами всё засажено – самая что ни на есть малина. Снимем замок – дальше все как по маслу. Пробрались на территорию – лезем в главный притвор. Там, за иконостасом, по словам антиквара, лесенка наверх вьётся. На антресолях образ и припрятан. Так, Ваня?

– Так, – подтвердил Иван. – На ночь её поднимают, чтоб подальше от греха.

– Погодите-ка, – Никита нахмурился. – Я ведь помню, у них там специальная кладовая для утвари есть. Почему бы не убирать её туда?

– Антиквар сказывал, попы ту комнату над алтарём самой надёжней считают.

– Странное дело: о сохранности пекутся, а караул не выставляют…

– Брось ты, Никита, морочить голову! – Иван с раздражением махнул рукой. – Охрана только лишние глаза вокруг. Да и в городе ещё никто не знает, что образ тут уже неделю как. Покажут его только к концу месяца.

– Ладно. Пробраться наверх – дело нехитрое. А вот первый этаж, главный зал – вот где засада может быть. Могут и монахи бдеть, и причетники. Думаю, надо отвлечь их внимание. Поджёг, скажем, в стороне от храма, в кладовых.

– Но тогда поднимется переполох, – задумчиво теребя ус, заметил Дементий. – Как нам тогда уходить?

– Можем переодеться в рабочую робу. В суматохе на нас и внимания не обратят.

– Ну да, конечно, – фыркнул Григорий. – Трое попов с огромным свёртком семенят к задним воротам, а вокруг пожар. Совсем никто не заподозрит.

– А у тебя есть идеи получше, Никита?

– Нужно что-то, что отвлечёт, но паники не поднимет.

– И что же, интересно? – Иван с нескрываемым раздражением посмотрел на него. – Может, хор ангелов пригласим?

– Например, небольшую потасовку. Если с главного входа, где всегда народ, ввалятся шестеро-семеро подвыпивших мужиков и устроят драку прямо у стен церкви – всё внимание будет там. Минут десять, а то и больше, нам обеспечено.

– Маловато будет, – выпуская струю дыма, покачал головой Дементий. – Лучше уж настоящий хаос, где можно затеряться, чем какая-то бутафорская потасовка.

– В хаосе нас запросто вычислить могут! – не сдавался Никита.

– А ты что скажешь, Григорий?

– Я тоже за поджёг.

– Значит, на том и порешили.

– Выходит, я у вас сегодня не почете, товарищи? – горько усмехнулся Никита.

– Никита, не кипятись, – спокойно сказал Дементий. – Хаос – лучшая маскировка для тех, кто хочет остаться невидимкой.

– Ладно, будь по-вашему!

– Вот и славно. Тогда так: Иван, ты отвечаешь за поджог. Мы втроём проникаем внутрь и забираем образ. Григорий остаётся на первом этаже на стреме, пока мы на втором. После все возвращаемся сюда. С собой берём стволы – на всякий пожарный. Все согласны? Отлично.

Ничего отличного здесь нет, подумал про себя Никита. То, что они с товарищами задумали, шло вразрез со всем, во что он верил. Но, видимо, действительно, другого выхода нет. Он знал, на что шёл, когда вступал в революционную ячейку, знал, что для достижения цели придётся совершать гнусные поступки.

С тяжёлой решительностью Никита, по примеру своих товарищей, встал из-за стола и направился к выходу с конспиративной квартиры. На улице его обдал холодный, пропитанный свинцом ветер.

В начале двадцатого века весь Петербург был утыкан фабриками и заводами, день и ночь нещадно коптившими небо. За исключением центральных районов, где, как правило, обитала местная богема и государственные чины, город представлял собой печальное зрелище: грязь, хилые хибарки, сколоченные рабочими, обшарпанные фасады разваливающихся домов и смердящий запах, отравляющий лёгкие похуже табачного дыма. Процесс модернизации, веяния нового времени, расслоение общества на классы шли рука об руку с античеловеческими условиями, в которых жили и работали простые люди, не избалованные судьбой. Таким, как Никита, приходилось работать по двенадцать-пятнадцать часов в сутки за гроши, на благо какого-то дворянина, который не ставил их жизни ни в грош. Социальное напряжение росло с каждым днём. Таинственная угроза восстания витала в воздухе, медленно укореняясь в человеческом рассудке, укрепляясь в сознаниях представителей любого класса. Верхи предпочитали не замечать, низы боялись, и пока лишь единицы были готовы действовать.

И Никита был одним из тех, кто решился бросить вызов современности, всецело мечтая о лучшем мире и будущем. Почувствовавший одним из первых грядущую перемену ветра, впитавший учения Маркса и Энгельса, он вступил в ряды революционеров.

Распрощавшись на крыльце парадной со своими друзьями, Никита направился вверх по улице к своему жилищу. Сейчас ему очень хотелось напиться, но это было бы опрометчиво – на завтра нужно быть в здравом уме. Всю дорогу до дома его терзали сомнения в правильности их замысла. Человеком он был не религиозным, но и не отъявленным атеистом, жаждущим разрушить «старый мир» под корень, как большинство марксистов того времени. Похищение церковных ценностей казалось ему не лучшим решением – ведь православие являлось столпом формирования русской культуры, той самой культуры, что должна была лечь в основу нового государства. И лишать её одного из драгоценнейших шедевров ради денег было глупо и кощунственно. Но и откладывать выступление было нельзя. Охранка действительно подобралась к ним слишком близко. Каждый день промедления грозил провалом, а у них даже не было взрывчатки. Единственный человек во всём Петербурге, готовый продать им её, заломил цену до небес. Наверное, лучшим решением было бы ограбить его, получив всё и сразу, но он окружил себя охраной. Вчетвером с ней точно не справиться.

Когда Никита оказался в своей комнате и готовился ко сну, он лишь надеялся на одно – что это похищение станет единственным компромиссом, на который он согласится в своей борьбе. Хотя где-то глубоко внутри он прекрасно понимал, что надеяться на такое слишком наивно. Слишком уж сложная стояла перед ними задача, на пути к которой предстояло совершить ещё сотни проклятых компромиссов. Но, как говорится, надежда умирает последней.

Глава 2

Следующий день терзал всю группу заговорщиков томительным волнением. Всем было страшно, но страх не смог победить в сердцах четверых. Ближе к шести вечера заговорщики вновь собрались на квартире, уже готовые к свершению своего преступного, но безальтернативного умысла.

– Готовы? – твердым голосом обратился ко всем Дементий. – Ваня, как дела с поджогом?

– Отлично. Сегодня утром я еще раз осмотрел территорию. Хозяйственные здания набиты соломой, огонь разгорится быстро. Но и действовать надо так же быстро. Штаб пожарной охраны находится в квартале от храма, так что брандмейстеры прибудут быстро. Если повезет, пожар привлечет внимание местных зевак, тогда затеряться в толпе будет еще проще.

– Хорошо. Григорий, пистолеты при тебе?

– Да.

– Тогда начинаем через два часа. Ровно в восемь, с колокольным боем, ты, Иван, устраиваешь поджог. Как только пламя разгорится, мы втроем входим через задние ворота. Народ уже будет отвлечен пожаром. Будем надеяться, проблем не возникнет.

Как и было условлено, около восьми вечера товарищи ожидали сигнала у задних ворот храма. Колокольный звон, спустя несколько минут после их прибытия, стал громогласно разноситься по округе. В течение следующих десяти минут показалась дымка разгорающегося пожара. Сигнал.

Григорий ловкими движениями отмычки отпер замок, и все трое вошли на территорию. Никого не было. Запах гари чувствовался очень сильно. План сработал – пожар отвлек внимание.

– Бегом в церковь! – с легкой ноткой волнения приказал Дементий.

Миновав небольшой дворик, грабители очутились внутри церкви. По счастью, и здесь никого не осталось.

– Давайте, быстрее накидываем одёжку.

Все трое напялили на себя церковные рясы. Григорий остался сторожить у входа, а Никита с Дементием, оказавшись внутри собора, направились в сторону величественного иконостаса. По центру его, замаскированная под образ Богоматери, по православному обычаю, была дверь, ведущая на второй этаж.

– Надеюсь, там тоже никого нет, – шепотом протараторил Никита.

Но их ожидало разочарование. В просторной комнатке с маленькими окнами-бойницами, зарешеченными стальными прутьями, и со стеллажами, хранящими церковные реликвии, прямо посередине, у стойки с иконой, ради которой они сюда и пришли, стоял хилого телосложения, бритый на монашеский манер мужчина, облаченный в серую робу. Этот, судя по всему, служитель церкви мгновенно обернулся в сторону двери. Его лицо на какие-то доли секунды исказилось, но сразу же приняло спокойные черты. Он застыл на месте, со спокойным лицом, так и смотря на двух выряженных в рясы бандитов.

– Скорее уходим, на улице пожар, здесь небезопасно, – импровизируя на ходу, заговорил Дементий.

– Нет нужды в панике, огонь сюда не доберется, – с одновременно отцовской твердостью и мягкой доброжелательностью раздался голос монаха.

Никита почувствовал, как его тело медленно окутывает тревога: руки слегка тронула дрожь, по коже пробежались мурашки. Он посмотрел на Дементия. В его глазах тоже звенела тревога, постепенно сменяющаяся страхом. Можно было подумать, что это следствие неожиданных неприятностей – обычное раздражение, которое испытывают все люди, когда что-то идет не по их задумке. Но нет, это были совсем другие эмоции, их было невозможно описать. Единственная более-менее верная характеристика – это смешанный трепет, трепет, объятый любовью и ненавистью, сопровождаемый первобытным страхом. Несомненно, причиной таких иррациональных, необъяснимых чувств был этот самый монах.

Палитра чувств за доли секунд окатывала волной, принося все новые и новые эмоции. Будто корабль, попавший в шторм, не способный сопротивляться морской стихии, стремится скрыться в морской пучине, так же и тело Никиты принимало эти нахлынувшие эмоции.

Нужно было что-то делать. Избавиться от этого странного старика и забрать икону.

– Нет, мы здесь в опасности! – спустя минуту тишины выпалил Дементий. – Нужно уходить.

– Я никуда не уйду.

– Вы не понимаете, скоро огонь перекинется на церковь! – Дементий продолжал свои судорожные и отчасти сумасшедшие убеждения. Казалось, со стороны, будто он помешался, но остановить его никто не мог. – Хватит препираться, идите отсюда, бегите! Мы обо всем позаботимся, спасайтесь!

Бесполезно. Монах не тронулся с места. Лишь на его лице появилась странная ухмылка. А время шло. Нужно было уже что-то делать, иначе вся операция пошла бы коту под хвост. И тут Никита вспомнил, что у него с собой пистолет. Да, он с ним, болтается на поясе. Нужно вытащить его и пригрозить старику, пусть испугается и убежит. Нет, нельзя. Старик видел их лица, да и вряд ли поверил россказням Дементия. От него необходимо избавиться.

Пока мысли роились в голове, руки принялись действовать. Дементий продолжал нести бред, всеми правдами и неправдами пытаясь убедить монаха бежать. Его аргументы доходили до смешного. Он был слишком сконцентрирован на монахе, на своем потоке мыслей, чтобы увидеть, как Никита отводит руку назад, как берется за стальную рукоятку пистолета. Только когда рука из согнутого положения приняла прямую, параллельную земле форму с пистолетом в руке, он понял, что собирается сделать его товарищ. Понял и воспротивился всем своим нутром, но ничего не успел бы сделать.

Раздался выстрел. Пуля вылетела из железного ствола, вся объятая огнем, и устремилась в цель, намеченную хозяином. Сталь с неимоверной силой врезалась в плоть. Выстрел прошил тело старика насквозь, и тот рухнул на деревянный пол.

Еще мгновение Никита держал руку вытянутой. Все эмоции, все чувства, все сумасшествие, происходившие внутри него несколько мгновений назад, закончились. Он опустил руку и обратил свой взор на товарища. Но что-то было не так. Дементий застыл; казалось, он даже не дышит. Никита обернулся по сторонам – и все было застывшим: мелкие пылинки повисли в воздухе, легкая дымка, исходящая от свечек во всей комнате, была недвижима, хаотичные движения огня остановились. И самое странное – это кровь. Монах рухнул замертво с пулевым отверстием, из которого должна была идти кровь, но ее не было. Никита наклонился поближе, чтобы рассмотреть нанесенное ранение, и ужаснулся. На месте, куда попала пуля, ничего не было.

Он затрясся, отпрянул к стенке, ничего не понимая. Как такое возможно? Он видел, как пуля врезалась в голову, он видел это своими собственными глазами. Но если он не попал, если взгляд подвел его, и пуля пролетела мимо, так и не задев монаха, почему старик рухнул на землю и почему все живое остановилось? Может, он сошел с ума и ему все это мерещится?

Вдруг из маленьких бойниц-окошек в комнату пролился свет – очень яркий белый свет. Он ослеплял своей белизной. Пришлось даже прищурить глаза. В этом свете выделился силуэт, очень похожий на человеческий, с одним лишь отличием: по бокам от спины, словно, выступали крылья. Или это и были крылья?

Спустя мгновенье яркий свет померк, и перед Никитой предстало нечто, до боли похожее на человека, но с настоящими белоснежными крыльями, точно такого же цвета, что и кустистые облака. А лицо создания было воистину прекрасным; каждое его движение было грациознее изгибающегося на ветру осеннего листа. Невольно в голове всплыло слово «ангел». Но это невозможно. Неужели глаза его не обманывали и перед ним, точно из библейских сказаний, стоял настоящий ангел?

– Кто ты? – испуганно спросил Никита у только что появившегося нечто.

– Я ангел, человек! Хранитель воли господней. Я пришел в ваш мир за его телом.

Не дожидаясь ответа, ангел склонился над телом сраженного старца, но спустя мгновение поднялся в полный рост и обернулся к Никите, будто бы предугадав последующие слова незадачливого убийцы.-Телом этого монаха? -до сих пор не веря всему что здесь происходит, недоуменно вопросил Никита.

– Это не монах. Это есть Бог! Бог, в которого ты не веришь, глупец.

– Нет, это невозможно, черт побери. Тебя не существует, я сошел с ума. Я не убивал никого, тем более Бога.

– Лжец, не смеющий взглянуть правде в глаза! Ты его убил.

Ангел с показным отвращением, кипящий от ненависти, отвернулся от Никиты и наклонился к телу. Он нежно поднял голову трупа, всматриваясь в лицо. Библейское создание, подобно человеку, оплакивало смерть творца, скорее всего, впервые познав смерть в привычной для нее форме. Но прощаться со своим отцом на глазах убийцы ему явно не было никакой охоты. Собравшись с силами, небожитель охватил тело мертвого Бога своими могучими руками.

– Что ты делаешь?

– Забираю его с собой.

– Куда?

– Довольно вопросов!

– Нет, ты должен ответить, что происходит. Допустим, я поверю, что все это правда, тогда как я, простой человек, смог убить Бога?

– Он слишком любил вас и предпочитал землю небесам. Он ходил среди вас в своей физической оболочке, наблюдая за вашим родом, – с презрением начал разгневанный ангел. – Господь вложил всю свою силу в земной сосуд, а ты его уничтожил! Ты не заслуживаешь этого знать, но я рассказал тебе это только для того, чтобы ты страдал. Ты тот, кто уничтожил Бога, ты тот, кто отобрал свет рая у людей. Теперь ваш род сам по себе, без яркого маяка, служившего пристанищем душ. Отныне людей ждет вечная тьма посмертия и ничего больше! – закончил ангел.

– Ты хочешь сказать, что рая или ада больше нет?

– Все, что я должен и хотел сказать, уже прозвучало. Больше никаких ответов. Будь моя воля, я бы уничтожил тебя, но Бог велел нам не вмешиваться в земные дела никогда, и из-за любви к нему я сдержу данную клятву, данную творцу бесчисленные тысячелетия назад. Только поэтому ты останешься жить.

Едва уста ангела сомкнулись, он тут же расправил свои крылья и устремился вверх, к небесам, с мертвым божеством в своих объятьях.

– Не стреляй! – вдруг заорал Дементий, но тут же осекся, переводя взгляд от своего товарища на то место, где был монах. – А где он?

Никита стоял, облокотившись на стенку. Его ноги подкосились от знакомого голоса. Он тупо посмотрел на товарища, не в силах произнести ни слова.

– Что с тобой? – Дементий бросился к другу. – Чертовщина какая-то. У нас нет времени. Поднимайся, я беру икону и уходим.

– Помоги мне, – отстранённым и даже испуганным голосом прошептал Никита.

– Сейчас!

Дементий обернул икону в тряпку и помог Никите подняться. Товарищу буквально пришлось водрузить своего ослабшего сообщника на плечи и с ним спускаться по узкой лестнице вниз, где их ожидал Григорий.

– Гриша, бегом сюда!

Григорий рванулся от выхода к иконостасу, откуда вышли подельники.

– Я слышал выстрел, были проблемы? Он ранен?

– Нет, проблем не было. Парню поплохело, черт его дери. Окуни его в чан с водой и уходим. Никто не заходил?

– Нет, все спокойно. Если все гладко, то откуда был выстрел?

– Я не знаю! Мы ничего не слышали, – соврал Дементий.

Гриша, не задавая больше вопросов, притащил тазик со святой водой из противоположного иконостасу конца церкви. Дементий схватил рукой голову Никиты и окунул ее в воду.

– Ну что, парень, очнулся?

Разум Никиты прояснился. Страх отступил, он снова вернулся в реальность.

– Помогло.

– Все, уходим.

Троица спешно выбежала из церкви. Дым от пожара застилал весь внутренний двор. Отовсюду доносились крики. Сквозь белую завесу то тут, то там мелькали силуэты мечущихся людей. Товарищи направились к задним воротам. На их счастье, им не повстречалась ни одна живая душа, хотя вряд ли кто обратил на них внимание в таком хаосе. Но рисковать лишний раз было опасно. Ворота, взломанные Гришей, остались открытыми. И вот они вышли за пределы храма. На улице народ валил со всех сторон. Кто-то помогал тушить огонь, остальные просто глазели.

Им нужно было немедленно уйти во дворы, подальше от людской массы. Только вот сделать это оказалось не так просто. Народу была куча, приходилось протискиваться сквозь человеческие ряды, а люди озирались на них, выкрикивали вслед ругательства. Дементий шел в середине, скрывая икону под плащом, в то время как Григорий и Никита шли соответственно спереди и сзади, оберегая его и прорезая путь, словно корабельный таран, прокладывающий путь сквозь льды. Пару раз чуть не завязалась потасовка, но слишком высокая плотность толпы оберегала их от бессмысленной драки, не давая оппонентам достаточного места для любимого в народе мордобоя.

Выбирались трое из толпы минут двадцать, но фортуна все же благоволила им. Толпа сама вынесла товарищей к столь желанным дворовым лабиринтам, которые те знали как свои пять пальцев. Оказавшись на знакомой территории, добраться до квартиры уже не представляло трудности.-кошмар сколько народу набежало- заговорил Григорий.

– Да, я не ожидал, что пожар наведет столько шуму. Но это нам на руку, – поддержал разговор Дементий.

– Ты как, Никита?

– Нормально.

– Что с тобой случилось? – не отставал Григорий.

– Просто в глазах потемнело. Ничего, бывает.

Никита не хотел рассказывать о том, что произошло в церкви. Поверить ему мог только Дементий, так как сам был очевидцем и испытал тот же сумасшедший страх. «Когда все закончится, тогда, – решил Никита, – он с ним обсудит произошедшее, а пока лучше помалкивать».

Но мысли о случившемся не покидали его всю дорогу. Неужели он, простой человек, действительно убил Бога – всесильное сверхъестественное существо, создавшее все, что его окружает, создавшее его самого? И что же будет с людьми после этого, если Бога больше нет? Тут ему вспомнились слова ангела о свете рая, будто бы он отобрал его у людей. Значит ли это, что в посмертии, как и предсказывает Библия, человека ожидал вечный мир, а он своими действиями забрал право на вечную жизнь у человечества? Тогда что же ждет их всех, когда земной срок подойдет к концу?

Каждая догадка порождали еще больше вопросов, и ни на один он не мог ответить. Как бы ему хотелось, чтобы все это оказалось обманкой разума, галлюцинацией, но никак не правдой. Хотя в глубине души уверенность в реальности тех событий была нерушима.

– Ну наконец-то! Я уж думал, вас шлепнули где-нибудь в переулке. Где вас чёрт носил?

– Твой поджог, Иван, собрал полгорода. Еле просочились сквозь эту толчею.

– Виноват, Дементий, малость переборщил.

– Как так вышло?

– Огонь-то оказался прытким – перекинулся на соседние строения, а там и до жилых домов недалеко.

– Так вот откуда эта гарь!

– А я тебе говорил – нужен маленький, контролируемый пожар, чёрт возьми! – Григорий с силой швырнул окурок.

– А что я мог поделать? Солома сухая оказалась, горит как порох.

– Прекрасно! Теперь мы за пол-улицы в ответе!

– Не драматизируй, Гриша. Не такие уж и большие там выгорели участки.

– Ладно, что сделано – то сделано. Образ у нас, это главное. Пошли в дом, нечего тут под открытым небом толкаться. Никита, ты чего замер?

– Иду… – тихо отозвался Никита, всё ещё глядя в сторону зарева.

Глава 3

Четверо поднялись в квартиру. На улице начало моросить, да и заметно похолодало, так что, оказавшись дома, все прильнули к теплой печи, заботливо растопленной Иваном.

– Ну что, отметим успех предприятия?

– Рано, – сурово отозвался Дементий. – Сначала нужно получить деньги и оружие.

– Ну, это терпит до завтра.

– Нет, Иван, это дело не терпит. Сейчас немного отогреюсь и пойду к антиквару.

– Да ладно, он наверняка дрыхнет в своей постели.

– У нас с ним договоренность, и держать ее у себя больше, чем надо, я не собираюсь.

– Хорошо, как скажешь. А что тогда прикажешь делать нам?

– Сидите здесь, не высовывайтесь.

Повисла тишина. Все, кроме Ивана, были не в своей тарелке: Дементий был хмур, он уселся у печки и молча смотрел в пламя; Гришу, судя по всему, очень сильно разозлила ситуация с пожаром – он всегда был сердобольным, и причинять больше вреда людям, чем нужно, его никак не устраивало; Никита же просто выглядел потерянным, ему не терпелось поговорить с Дементием, но время было неподходящее.

Так они просидели минут пятнадцать. Наконец Дементий оторвался от печи, встал во весь свой богатырский рост и, не произнеся ни слова, взял икону и покинул квартиру. Их осталось трое.

– Что с ним такое? – тихо спросил Иван, кивая в сторону Никиты.

– А сам как думаешь? – мрачно буркнул Григорий.

– Да я ж не виноват, ей-богу! Огонь – стихия, её не уймёшь. Согласен, Никита?

– Что?

– Говорю, пламя не подчинишь. Не я же поджёг те дома.

– Да… Ты прав.

– Вот видишь! – Иван обернулся к Григорию. – Он со мной согласен.

– Ты посмотри на него – сам не свой! – Григорий сжал кулаки. – В церкви он был белее стены, а сейчас словно призрак. От него толку не дождёшься.

– Никита, ты как, здоров? – прищурился Дементий.

– Всё в порядке… Просто знобит немного. Наверное, простудился.

– О, это мы быстро исправим! – Иван с победоносным видом достал из кармана плоскую флягу. – Самая ядрёная самогонка в городе! К утру будь здоров!

– Дементий дверь на запор, а ты сразу за бутылку, – покачал головой Григорий.

– А что? Не пропадать же добру! – Иван уже расставлял стаканы. – Или ты откажешься? А ты, Гриша?

– Чёрт с тобой, наливай.

– Вот это по-нашему! Никита, присоединяйся!

Пить ему не хотелось, но нужно было заглушить навязчивые мысли. Да и Иван не отстал бы. Они уселись за стол. Иван с шумом разлил мутную жидкость. Резкий запах сивушного масла ударил в нос.

– И что это за отрава? – поморщился Григорий.

– Зажми нос и пей! – рассмеялся Иван. – Говорю тебе, лучше не найдёшь! Ну, за нас, братцы!

Пить ему совсем не хотелось, но нужно было как-то отвлечься от бесконечного потока мыслей, да и Иван так просто не отстанет. Все трое уселись за стол. Иван разлил по стаканам самогонку. Острый запах спирта ударил в нос.

– И где ты эту бурду раздобыл? Воняет, как в аптеке!

– Зажми нос да пей, не ной! Уверяю, лучше этой сивухи в городе не сыщешь. Ну, давайте, братцы, за наше дело!

Стаканы опрокинулись почти синхронно. Алкоголь обжёг горло, разлился по телу тёплой волной, согревая уставшие мышцы.

– Ну и крепко, – морщась, отозвался о напитке Никита.

– Ничего, вторая легче пойдет.

Алкоголь действительно помог немного отвлечься. Третий «залп» развязал до того молчаливые языки.

– Наконец у нас есть возможность избавиться от Николаши, – завел свою любимую шарманку Иван. – Сколько кровушки этот урод попил нашей, пролетарской! Теперь гад за все ответит.

– Тоже мне нашелся пролетарий, – с дружеским ехидством кольнул Григорий. – Сам-то всю жизнь в полях провел, на заводе, дай бог, месяц продержался.

– Ничего подобного, братец! Я на заводе с год отпахал, пока сюда не перебрался. Здесь, да, правда твоя, на местном всего недели три продержался, но ушел-то я из-за вас, товарищи, и, конечно же, приверженности идеям Маркса.

– Ты «Капитал»-то хоть читал?

– А ты? То-то же! Тут у нас грамотный только Дементий Иваныч да Никитка. Мы с тобой, Гришка, лишь солдаты великой войны.

– Звучит как тост, – встрял в разговор Никита.

– Ну, в желании с царем поквитаться я с тобой согласен, Ваня. Уж этот урод мне за все ответит.

– А вы думали, что будет после? Ну, я имею в виду, если у нас получится убить царя? – спросил отрешенно Никита.

– Конечно. Тут и провидцем быть не надо. Ты ж у нас смышлёный, вспомни пятый и седьмой год. Народ тогда уже восстать готов был, да царьёвы собаки всё в корне придушили. Если б тогда еще самодержца прикончили, то точно революция верх взяла бы. А так удержались на местах, подлецы.

– Ты так уверен в этом, Иван, думаешь, народ пойдет за нашей правдой?

– Конечно, а куда ему деваться? Все пролетарии за нас, соответственно и города под нашим контролем. В деревнях всё будет так, как город повелит. Вот и вся правда.

– Ну, не все сразу, конечно, – вставил свои пять копеек Григорий. – Сначала Петербург начнет стачку. Тут разгорится искра. Кадеты и эсеры выдадут рабочим ружья и возьмут власть в свои руки. Дальше уже пламя разгорится по всей стране.

– Надеюсь, вы правы. Хоть бы всё обошлось малой кровью!

– Малой кровью тут не обойдешься, Никита! Как минимум, всех чинов царских перебить нужно будет за то, что те против рабочих козни строили, а их по стране многовато наберется. Ну, а когда передел собственности начнется, недовольные кулаки и прочие бухтеть начнут, с ними тоже разбираться придется да наказывать, чтоб другим неповадно было.

– Согласен! – вскрикнул Григорий. – Всю буржуазную нечисть – к стенке! Из винтовок! – ударив громко кулаком по столу, закончил Гриша.

– И так уже крови достаточно после войны с японцами. Хватит ее уже. Устал народ русский от нее.

– Молодой ты еще, Никита, не понимаешь ничего.

– Да, это точно. Ты думаешь, новые порядки установить легко? Нет, брат. Ты книжек начитался, где все миром решают. Вот знали бы Маркс с Энгельсом всё, что у нас творится, а не в их Германии, сами бы только про реки крови писали. Вон, того же Ленина возьми, умнейший человек, но понимает – здесь без крови не обойтись.

– Ленин твой – трус! Сидит в Европе безвылазно, ничего не делает, съезды дурацкие проводит. Не коммунист он! – заядло, захмелев, воспротивился Иван.

– Тише ты! Ишь, морда пьяная заговорила. Вот запомни мои слова, когда революция свершится, он на управляющих местах будет, без него мы ничего не построим.

– Чушь! Говорю я, трус он и всё тут! Не бывать тому, что он над нами, плешивый, встанет. Керенский не допустит этого слюнтяя до власти!

– Хватит уже, оба! Еще дело не сделали, а уже планируете, как страну устраивать, будто кто-то вас спросит, – окончил перепалку Никита.

Старшие товарищи рассмеялись по-дружески.

– Прав молодой, что мы зазря воздух сотрясаем. Давай, Ваня, наливай.

Голову плавно начал окутывать хмельной туман, оттесняя всё на второй план. Тепло комнаты медленно томило разум. И спустя час бутылка была уговорена до последней капли.

– Что-то долго ходит Дементий.

– Ничего не долго! От силы прошло полтора часа, – возразил Ваня Григорию. – Ну это много, чтобы отдать икону и узнать, где забрать обещанное нам, так и антиквар еще не далеко, собака, живет.

– Ну, может, пытается вытрясти с него больше, я почем знаю. Ты не переживай, Дементий свое дело знает.

– Ладно, пойду на улицу выйду, а то душно тут больно. Никита, подай табак.

– Постой, я с тобой.

Иван и Гриша ушли. Никита вновь остался один на один с собой. Его мучал один лишь вопрос, от которого зависит всё.

Пот выступил на бледной коже. В квартире действительно было жарковато. Он поднялся из-за стола, чтобы открыть окно. Старые ставни с трудом поддались. В помещение ринулся холодный воздух. Никита вздохнул полной грудью и посмотрел наружу.

Внизу, гонимые ветром в Балтийский залив, шумели волны. Вообще, эта часть города – единственная, по-настоящему похожая на Венецию, образ с которой неминуемо сравнивали столицу Российской империи. Со стороны дома, в котором размещалась квартира, не было привычной мостовой; точнее, её вообще не было. Дом своим фундаментом уходил прямо в канал. Архитекторам пришлось даже заложить двери и продумать систему швартовки лодок прямо к стене. Напротив же мостовая была, причём с типичными для Петербурга ступенями, спускающимися к воде. Никиту всегда удивляла такая странность, но он ещё не знал, что только благодаря ей он выживет.

Погруженный в раздумья, он наматывал круги вокруг стола, не обращая внимания на долгое отсутствие товарищей. Вдруг послышался хлопок дверью и крики Ивана.

– Быстрее сюда, помоги мне!

Никита ринулся к товарищу.

– Что случилось?

– Двигай шкаф, нужно забаррикадироваться. Чертова охранка нашла нас!

Они вместе опрокинули шкаф, загородив входную дверь.

– Пистолет с собой?

– Да.

– Доставай.

Никита достал свое оружие из кобуры. Его руки начали трястись. Тут же в дверь начали ломиться. Товарищи ринулись в зал. Иван ловко перевернул стол – он стал прикрытием для них в назревающей перестрелке.

– Мы без боя не сдадимся, пацан!

– А где Гриша?

– Мертв, гады подстрелили на улице!

Представители властей расправились с преградой и оказались в квартире. Иван выстрелил первым, но никого не задел.

– Сдавайтесь! Бежать некуда!

Ответом на предложение законников стал еще один выстрел. Наконец и они открыли огонь. Первая вражеская пуля прошла верхом над их головами, вторая и третья попали в стол, но застряли в деревянной крышке.

– Стреляй! – заорал Иван. – Врёшь, не возьмёшь!

Оба они чуть приподнялись из-за прикрытия. Не целясь, на удачу, без разбора начали стрелять, пока в барабане не кончились патроны. Судя по звуку, умудрились ранить одного из жандармов, но это никак не помогло.

Иван достал из-за поясницы еще один пистолет и выстрелил уже ради предупреждения, чтобы законники знали: у них еще есть чем отстреливаться.

Последовала ответная очередь выстрелов, и она уже достигла цели. Пуля крупного калибра прошла сквозь деревянную поверхность и попала прямо в бок Ивана. Тот рухнул назад и выпустил из руки пистолет. Никита быстро подобрал его, выстрелил, после чего кинул взгляд на Ивана. Тот был уже не жилец: изо рта вырывались хлюпающие звуки, а из раны лилась кровь. Видимо, пуля задела органы.

Никита осознал всю безнадёжность ситуации. Сопротивляться дальше было бесполезно – его просто убьют. Но сдаваться тоже было нельзя. Вдруг он нашёл выход: если выпрыгнуть из окна, то, скорее всего, удастся сбежать. Высота тут небольшая, всего второй этаж, совсем близко подъём на противоположной стороне улицы. Так что, если жандармы не прыгнут за ним следом, вряд ли догонят. Другого выхода не было.

Собрав всю волю в кулак, Никита сделал еще один выстрел и со всех ног рванулся к окну. Слава богу, он открыл его до того, как всё это началось. Вряд ли бы он своим телом умудрился пробить тяжелые деревянные ставни.

Тело плюхнулось в холодные волны. Удар пришёлся на живот, но в целом ничего не пострадало. Тут же гладь воды начали дырявить пули. Ни одна не задела Никиту. Он тут же поплыл в сторону противоположного берега и, только когда уже нащупал камень перед собой, рискнул всплыть. Выстрелов не последовало – видимо, те перезаряжались. Пока у него есть время, считанные мгновения, нужно бежать.

За доли секунды он выбрался к ступеням и, согнувшись, рванул вверх по ним. Засвистели очередные залпы, но Никита уже был под защитой парапетов. Нужно дождаться следующей паузы, и тогда-то бежать в ближайший двор. Спустя минуту выстрелы вновь затихли. Никита рванул в сторону домов. Он спасся. Пока спасся. Останавливаться нельзя. Нужно бежать как можно дальше, жандармы не должны сесть ему на хвост, иначе уже будет не скрыться.

Никита бежал еще полчаса, пробираясь по закоулкам и дворовым лабиринтам, не переставая двигаться. Внутри яростно билось сердце, дыхание давно сбилось, отчего каждый новый вдох давался все труднее. Ему казалось, его легкие вот-вот лопнут. Наконец он рухнул от усталости. Силы иссякли. Единственное, на что ещё оставались силы, так это наконец обернуться. Всю дорогу он не смотрел назад – страх не позволял. Теперь же даже страх отступил, усталость взяла верх. На счастье Никиты, погони не было – оторвался! Последний прилив радости, и тьма. Голова рухнула на мостовую. Сознание покинуло его. Так он и остался лежать посередине одного из сотен петербуржских дворов.

Глава 4

Из тупого забвенья Никиту вырвала жгучая боль. Он открыл глаза. Необыкновенно яркое для Петербурга солнце заливало всё вокруг светом, ослепляя пробудившиеся глаза. Только сощурившись, он смог немного восстановить зрение. Над ним возвышался силуэт мужчины. Тот пнул его в живот. «Вот она, причина боли», – подумал про себя Никита.

– Вставай, пьянчуга! – послышался незнакомый хриплый голос. – Нечего тебе здесь валяться! Тут порядочный дом, поднимайся и прочь отсюда!

Голова раскалывалась, всё тело окостенело, каждое движение доставляло ужасную боль. Мужчина не переставал кричать. Он пинал всё сильнее и сильнее, пока Никита не закричал. Незнакомец наконец прекратил его избивать.

– Помогите мне встать, – сквозь зубы, превозмогая боль, обратился Никита к мужчине

Тот, заметно опешив от крика и просьбы, впал в короткий ступор, но в итоге помог подняться. Тело тут же отозвалось на изменение положения. Ужасно болезненный импульс пронзил его от ног до головы, раздался характерный хруст костей. Оказавшись в вертикальном положении, кровь начала свою обычную циркуляцию, немного облегчая болезненные ощущения.

– Спасибо, сударь.

Незнакомец решил, что его требования наконец удовлетворены, и он может вернуться к своим делам. Никита же доковылял до выхода со двора.

На городской улице он увидел знакомые очертания Невского проспекта. Как он умудрился добежать досюда, это, наверное, останется для него навсегда загадкой, разгадывать которую ему, впрочем, не очень-то и хотелось. Главное, он смог избежать ареста. Вряд ли охранка теперь сможет найти его. Но что же теперь делать? Из ячейки выжил только он. Конечно, возможно, ещё жив Дементий, но в этом были сильные сомнения. Скорее всего, их сдал антиквар. Говорил же он им, что мутное это дело, – вот и пожинай теперь плоды: двое товарищей убиты, о судьбе ещё одного ничего не известно.

Тут его вновь обуяло смятение. В памяти всплыли фрагменты кражи, убийства и дальнейших событий. Теперь без Дементия ему никогда не понять, было ли всё произошедшее в церкви правдой или бредом воспалённого сознания. Может, он всё же сошёл с ума и всего этого не было? Нет, всё было слишком реально, такое не могло привидеться. Да и если бы он сошёл с ума, то не действовал бы разумно прошлой ночью, а лежал бы мёртвым рядом со своими товарищами.

Сухость во рту сковала глотку, тело продолжало отзываться болью на каждое движение, а в голове звенело. Мысли о произошедшем терзали не хуже физических проблем. Он ощупал карманы грязного плаща, не надеясь ничего в них обнаружить, но, на удивление, там были деньги – всего несколько медяков, однако их хватило, чтобы утолить жажду и голод.

Никита добрался до ближайшего трактира, где подкрепился самой дешёвой едой. Боль начала униматься. Даже голова перестала болеть. Но как быть дальше – на это ответа не было. О других ячейках он ничего не знал; в Петербурге у него, помимо Дементия, Гриши и Ивана, никого не было. У него оставалась маленькая комнатка, которую он снимал у пожилой, слегка тронувшейся умом домовладелицы, но, наверняка, законники о ней знают. Идти туда было глупо и бессмысленно – ничего ценного отродясь у Никиты не водилось.

Самым разумным решением, пожалуй, будет покинуть город. Больше его здесь ничего не держит, да и смысла оставаться нет: каждый день жить в страхе быть пойманным охранкой – удовольствие не из приятных. Но чтобы спокойно перемещаться по стране, нужны документы, без них далеко не уйдёшь. Свои же Никита утопил в канале, спасая свою шкуру. Добыть поддельные не представлялось возможным. Для этого необходимы знающие люди и, конечно же, деньги. Ни первого, ни второго у него не было. Полная безнадёга.

А жизнь вокруг продолжалась, она кипела. Все вокруг суетилось, спешило не пойми куда. Один он оставался за бортом, не понимая, как теперь быть. Потеря друзей, убийство бога, итоговая безысходность – всё это навалилось в один момент, и как с этим справляться, было известно одному лишь богу. Точнее, ещё вчера, возможно, было известно ему. Теперь же даже всемогущая, казалось бы, сила остаётся в неведении. «Вот сейчас бы напиться как следует», – подумал Никита, – да денег нет». Он не может позволить себе даже этого.

Меж тем та самая суетная масса людей начала вести себя очень странно. В воздухе чувствовалось напряжение. На лицах читалось удивление. Те, кто мог позволить себе покупку газеты, стремились к первым попавшимся точкам их продажи. Те же, кто не мог позволить себе тратить лишние деньги на «бесполезную макулатуру», просто становились сзади и читали из-за спины. Наконец, даже те, кто вовсе не интересовался чтением и был ему не обучен, стали стекаться к толпам, увлеченным заголовком, и просить их поведать, что же такое приключилось.

Столь сильное расхождение с обыденным ритмом города не могло не привлечь внимание Никиты. Конечно, у него были куда более серьезные проблемы, чем у государства, да и, в сущности, ему всегда было наплевать на них, если те не касались напрямую социалистических идей и всего с ними связанного. Но эта тревожность, это волнение, обуявшее всех вокруг, будто передалось и ему. Он направился к ближайшему очагу информации.

Народ столпился в круг, постепенно обрастая новыми дугами. Стоял шум и гам. Из какофонии сотен голосов можно было выхватить лишь бранную ругань и восторженные крики, по сути не прояснявшие ничего. Некоторые люди, узнавшие новость, покидали круг и направлялись прямиком в трактир; большая же часть сбивалась в группки поменьше, но путь их лежал не в трактир, а прямиком вдоль проспекта.

Как раз в одно из освободившихся мест нырнул Никита. Здесь отчетливо зазвучали голоса самоназначенных глашатаев, объявляющих главную новость:

– Война! Россия вступает в войну с немцем!

– Объявлена всеобщая мобилизация!

– Прусаки с австрияками объявили войну сербам!

– Россия не допустит захвата Сербии! – Наперебой раздавались крики.

«Война. Этот дурак втянул нас в еще одну войну. Чертов недомерок. Не хватило ему позорного поражения в Японии. Сколько еще нужно крови, чтобы этот тиран наконец насытился?» – подумал Никита. Его ладони сжались в кулаки, он закипал от ненависти. Костяшки пальцев побелели, к голове прилила кровь, лицо побагровело. Он смотрел на ликующие толпы; до него стали доходить восторженные отклики. Лица довольных людей мелькали перед его взглядом. Они были рады начавшейся войне: «Побьем пруссаков!», «Долой немцев!».

Гнев сменился удивлением. Почему они так рады? Неужели им хочется нового кровопролития? Не успели затянуться раны прошлого, как вновь велят брать в руки оружие и идти за новыми, более страшными ранами, а все вокруг довольны, даже требуют побыстрее выдать им орудие убийства. Этот мир сошел с ума.

Еще вчера никто не хотел кровопролития. Жили спокойной жизнью, строили свои планы. Но стоило солнцу зайти и вновь взойти над горизонтом, как все изменилось. Вчерашние заботы позабылись, на их место пришла ненависть, жажда чужой крови. Простые босяки, рабочие заводов, в жизни не державшие ружья, в один миг превратились в жадных до крови солдат еще не мобилизованной армии.

Недалеко от места, где стихийно собралась толпа, расположилась маленькая мясная лавка. Никита знал об этом: она славилась на весь район своим качественным и дешевым мясом. Ее держал немец, очень хороший человек. Многие обращались к нему за помощью, и, если помочь было в его силах, он помогал. Но толпа быстро забыла обо всем, кроме того, что хозяин – немец.

Двадцать мужиков отделились от толпы и, ведомые звериной ненавистью, по наводке какого-то проходимца направились в сторону лавки. Они хватали все, что попадалось под руку: камни, палки – все шло в ход. Мужики быстро окружили лицевую сторону лавки и, как по сигналу, начали закидывать ее тем, что успели подобрать. К ним начали подтягиваться остальные. Под одобряющий визг толпы они продолжали уничтожать витрину, а когда от нее ничего не осталось, то всей массой ворвались внутрь. Они громили и крушили все: прилавки были разбиты, хорошее мясо валялось под ногами. Хозяин-немец спрятался в каморке, и когда внутри не осталось ничего целого, они ринулись к двери. Они требовали, чтобы немец вышел, они хотели достать его – и они своего добились. Хилая деревянная дверь не способна была остановить такую силу. Мужики вытащили немца на улицу и под одобряющие взгляды десятков горожан забили его ногами до смерти. Тело так и осталось лежать на земле.

Никита наблюдал за всем этим, не в силах ничего сделать. Он стоял и смотрел, страшась той страшной силы, что начала свое шествие по всей стране. Этим людям нужна была война и они ее получили.

Находиться здесь было невозможно. Никита убежал как можно дальше отсюда и остановился лишь в малолюдном закоулке. Его вырвало. Перед глазами стояло тело убитого немца, в ушах звенело веселое улюлюканье толпы. «Если бы Бог существовал, то как он мог допустить такое?» – невольно всплыло в разуме у Никиты. Раньше такие вопросы его не посещали в виду твердых атеистических взглядов, но теперь всё изменилось. Бог существовал, значит, и человечество – его рук дело. Значит, Бог повинен в этом. Или Никита?

А что, если война началась из-за него? Что, если он убил Бога, и это сказалось на людях? Война буквально началась на следующий день. Вчера еще обыкновенные люди сегодня переполнились звериной яростью. Может, пока Бог был жив, всё шло своим чередом, а теперь начался хаос.

Мысль пустила корни в разум, опутывая его, поглощая. Чувство вины рухнуло на плечи. Он действительно мог стать катализатором страшных процессов. Спичкой, разжегшей пожар.

Вдруг его окрикнул чей-то голос.

– Никита.

– Кто ты, черт побери, такой? – испуганным голосом отозвался Никита.

– Не бойся меня, я тебе не враг.

– Откуда ты меня знаешь и чего от меня хочешь?

Мужчина был одет в белую накидку, лицо его украшала пышная белая борода. Возраст можно было определить навскидку – от тридцати до пятидесяти.

– Я всегда знал тебя. Позволь поговорить с тобой.

– И о чем ты хочешь поговорить?

– Ты сам знаешь – о случившемся вчера.

«Он знает!» – промелькнуло в голове. – «Он знает о Боге!»

– Ты служитель закона! Выследили меня!

– Ложь никого не красит. Я не служу никакому закону, кроме божьего. К тебе меня привела не ненависть, а сострадание.

– Ты знаешь, что случилось в церкви?

– Знаю. Так же я знаю, что ты напуган, ты боишься случившегося. Тебе нужна помощь, и я хочу помочь, дать ответы на вопросы, терзающие тебя.

– Ты ангел?

– Да.

– Один ангел уже дал мне ответы.

– Не злись на него. Он опечален смертью Отца. Немногие небожители понимали его любовь к вам, людям. Теперь они потеряли свой главный свет. Они разбиты. Отныне будущее для них туманно.

– А ты? Ты любишь людей?

– Я спустился в ваш мир вместе с Отцом. Он показал красоту всего окружающего, он научил тех немногих, последовавших за ним, любви. Безусловно, люди заслуживают любви, как и вся жизнь, созданная им, заслуживает того, чтобы ею восхищались, лелеяли и любили.

– Допустим, я верю в твои благие намерения, ангел. Но даже если я найду ответы на вопросы, которые терзают меня, что от этого изменится?

– Ты недооцениваешь силу своего духа. Найдя гармонию, ты сможешь обрести надежду, ты сможешь найти покой.

– Но Бога это не воскресит, так ведь?

– Увы, нет. Его свет угас навечно, но свет солнца, свет сотен тысяч душ еще не померк. Жизнь продолжается.

– Да, это точно. Она продолжается. Ненависть, войны – они по-прежнему с нами и диктуют свою волю. Бог мертв, а его проклятая сущность внутри нас ликует от полученной свободы.

– Пожалуй, ты еще не готов. Я пришел слишком рано.

– Не готов к чему? К ответам? Я не нуждаюсь в них!

– Нуждаешься, и ты их получишь. Но, пожалуй, я слишком поторопился. Горе застилает разум, но со временем и это пройдет. Отправляйся в свой путь, и очень скоро мы вновь встретимся. Тогда ты познаешь истину.

– Какой путь? О чем ты? Почему сейчас рано? – сорвался на крик Никита.

Но ангел уже исчез. Возгласы пронзили тишину пустой подворотни и растворились, разбившись о камень. Он вновь остался один, брошенный на произвол судьбы, без желанных, но, в сущности, бесполезных ответов.

Как же хотелось повернуть время вспять, вернуться назад и всё переиграть. Он мог бы отговорить товарищей от ограбления, сохранить жизнь Богу и им. Войны могло бы не быть, могло бы не быть той ненависти, что пламенем вспыхнула в сердцах людей, не выстрели он в церкви. Всё могло быть иначе, но всё произошло, всё это случилось. И теперь, не в силах ничего исправить, он должен наблюдать последствия, должен за них расплачиваться. Такова цена поспешности.

Морально истощённый, физически ослабший и, пожалуй, самое ужасное – одинокий, Никита не представлял, как быть дальше. У него не было ничего, кроме внутренних терзаний. Деньги кончились, ищет ли его охранка или нет – он не знал.

Погружённый в тяжёлые размышления, он покинул тихий закоулок и вновь окунулся в уличную суету, в эту до безумия накалённую гущу. Все вокруг говорили только о войне. Бригады бравых мужиков разъярённо прочёсывали улицы в поисках немцев, австрийцев и, как водится, евреев. Чем им не угодили последние – тайна для любого неангажированного зеваки. Жандармы наконец пришли в себя и начали хоть как-то пытаться навести порядок, но попытки были робкие, да и не особо настойчивые. Разгонять разъярённые массы, готовые в любой момент дать отпор или разбежаться, а потом стихийно собраться в любой части города, – это как минимум очень сложная затея, если не сказать, что опасная и безнадёжная.

Таковым был весь Петербург, а позже и вся Россия летом 1914 года.

Никита просто брёл среди всех этих людей. Ненависть вытесняла жалость. Он видел, с какой бравой мужественностью мужчины и мальчишки в приливе патриотической гордости готовы идти на войну, откуда скорее всего не вернутся. Но и это скоро прошло. Усталость вновь набросила свои путы. Силы покидали его, но как быть, он так и не решил.

День плавно уступал своё место ночи. Жизнь не утихала, всё продолжало кипеть. Из трактиров слышались радостные крики, погромы продолжались. Никиту уже валило с ног. Зайдя в первый попавшийся двор, он как можно незаметнее дошёл до сарая и плюхнулся в стог сена, где забылся крепким, тупым сном.

Глава 5

Утро не встретило его ничем хорошим. Хозяин сарая обнаружил нежданного гостя и чуть ли не пинками выгнал Никиту вон. Выспаться, естественно, не получилось, хотя за ночь он не проснулся ни разу. Живот сводило от голода, ноги еле двигались.

После вчерашнего дня город немного пришёл в норму. Вчерашнее сумасшествие сошло на нет, лишь изредка попадались отголоски прошедшего дня – те, кто ещё не успел протрезветь.

Бесцельно бродя по улицам, Никита увидел первые очереди добровольцев, готовых отправиться на войну. Очередь была немаленькой. В силу небывалого подъёма патриотизма недостатка в солдатах армия точно не испытывала. Здесь были все слои общества, но самым удивительным для Никиты было обилие рабочих. Те, на кого они надеялись при начале революции, шли добровольцами в царскую армию.

И тут, подобно коварному удару в спину, настигло его новое разочарование – самое горькое из всех. До сего часа в душе его теплилась непоколебимая, почти фанатичная уверенность: вот-вот, и многострадальный пролетариат, изнывающий под пятою самодержавия, сбросит наконец ненавистное ярмо. Он свято верил, что люди изнывают по переменам и лишь ждут первого сигнала – и он был убеждён, что этот сигнал они подадут сами.

Но действительность явила себя злой насмешкой. Вместо того чтобы поднять знамя революции, этот самый народ, о чьём благе он бредил, с диким воодушевлением ломанулся на немцев, славя имя царя. В один миг всё, чему он посвятил три последних года жизни – все тайные сходки, рискованные акции, пламенные споры, – предстало не просто напрасным, но и до жути наивным, ребяческим заблуждением.

Словно пелена спала с глаз, обнажая неприглядную правду. И он с отвращением узрел её: все их действия с товарищами были не во имя этого самого народа, а ради торжества собственных, таких же догматичных и эгоистичных идей. Они, горделиво мнившие себя спасителями, сами, не спросясь, решили, что будет лучше для тех, кого они на деле не знали и не понимали. Горький вопрос обжёг сознание: так чем же они, в своей слепоте, лучше того, против кого боролись? Ответ пришёл мгновенно и беспощадно: ничем.

Голод вновь напомнил о себе. Никита принюхался и уловил смрадный запах. Неожиданно он обнаружил, что смердит он сам. Резко повернувшись к витрине, он увидел в отражении грязного, заросшего мужика. С отвращением отвернувшись от витрины, он опять посмотрел на очередь.

Все идеалы прошлой жизни рухнули. Всё, во что он верил, оказалось иллюзией и слепым эгоизмом. У него ничего не осталось – ни в физическом, ни в моральном плане. И что же остаётся в сухом остатке? Пустота. Терять нечего.

Он сделал шаг. Ещё один. Ноги сами несли его, будто по наклонной плоскости, к тому месту, что ещё сутки назад вызывало в нём лишь жгучую ненависть. К очереди добровольцев. К этим людям, чьё слепое рвение он презирал всем пылавшим когда-то сердцем. К этим знамёнам, под сенью которых готовилось новое безумие.

И внутри была не просто тишина – была мёртвая, выжженная пустота. Ни всплеска совести, ни протеста сердца, ни последнего вопля души. Они не воспротивились – они капитулировали. Словно раненый зверь, слишком измождённый для борьбы, его внутренний мир покорно склонил голову перед непреклонной гнетущей действительностью.

Логика была проста и беспощадна, как удар обухом: если все идеалы обратились в прах, а путь к новой жизни наглухо завален звенящей пустотой, то что остаётся? Остаётся лишь выбрать способ своего конца. И смерть от пули – пусть чужая казалась ему теперь куда достойнее, чем медленное, унизительное угасание в грязи и нищете, где последним спутником станут вши. Эта мысль – тяжёлая, металлическая, лишённая всяких оттенков – заполнила собою всё. Вытеснила боль, страх, сомнения. Стала единственной неоспоримой истиной.

Он влился в хвост живой, нестройной цепи. Несколько парней впереди, уловив запах немытого тела и отчаяния, инстинктивно, почти незаметно, отпрянули, создав вокруг него небольшой вакуум. Он прошёл сквозь этот молчаливый кордон брезгливости и встал, уставившись в спину впередистоящему. Очередь двигалась вяло, продираясь сквозь густеющий вечер. Когда же его черёд настал, солнце, как огромный раскалённый шар, уже почти коснулось края крыш, окрашивая город в багровые, похоронные тона.

– Грамоте обучен? – спросил сидевший напротив офицер.

– Да.

– Напиши своё имя и фамилию. Документы есть?

– Потерял.

– Оно и видно. Но чёрт с тобой. Написал? Хорошо. Сейчас иди вверх по улице, там будут казармы – не пропустишь. Там тебя оформят по правилам. Оттуда – только на войну, уяснил? Следующий!

Никита вышел из очереди и направился, как велел офицер, вверх по улице. Мимо него шли радостные парни, уже жаждущие боевого крещения, мужчины, что повидали жизнь, и даже старики. И всем им была уготована одна дорога.

Казармы встретили их безлюдным коридором и резкими окриками старослужащих, которые, не глядя в лица, механически расталкивали толпу, сортируя людей с безжалостностью мясников. «Крепкие – направо, в зал! Дряхлые да хворые – к стене, ждать!» Никиту, к его собственному удивлению, грубо толкнули в сторону «крепких», проигнорировав его запах и измождённый вид – армии требовалось пушечное мясо, а не личности.

Само «оформление» было похоже на конвейер: несколько казённых вопросов, росчерк пера в гроссбухе, и в руку вкладывали листок – жалкая пародия на документы, билет в один конец. Город, прежняя жизнь оставались где-то за этими стенами, теперь недоступные, как воспоминание. Дальше – баня. Горячая вода смывала с тела грязь трёх дней скитаний, но не могла смыть ощущения скверны. Вымытым и анонимным, в грубом, пахнущем кожей обмундировании, он был как все – ещё один винтик в готовящемся к отправке механизме.

Спальный зал оказался огромным, пропитанным потом и табачным дымом помещением, где человеческое море распласталось прямо на голых досках пола. Ни кроватей, ни намёка на уют – лишь стихийно занятые клочки пространства. Он отыскал себе место у стены, в относительной изоляции, где теснились всего трое таких же, как он, потерянных душ.

Ирония судьбы была горькой и абсолютной: ненавистная ему система, против которой он боролся, теперь давала ему кров, пищу и призрачное чувство безопасности. Впервые за долгие дни он был сыт, чист и, что главное, не гоним. Но именно эта обретённая безопасность обнажила внутреннюю пустоту. Физическое истощение отступило, сменившись ясным, леденящим сознанием. Сон бежал от него. Тело, два дня падавшее без чувств от усталости, теперь, отдохнувшее, отказывалось забываться.

В гуле приглушённых голосов, пробивавшемся сквозь темноту, не было и следа дневного угара. Испарился показной патриотизм, испарилась бравада. Остался лишь гулкий, животный страх перед неизвестностью. Из обрывков фраз доносилось одно: «…говорят, пулемёты…», «…австрийцы…», «…как бы не…». Ночью, лицом к лицу с собой, каждый понимал простую страшную правду: они уже не горожане, не рабочие, не крестьяне. Они – солдаты. И их ждёт война.

Но Никиту эта мысль не пугала. Он пересёк некую внутреннюю черту, где страх и сомнения потеряли власть. Его выбор был сделан, точка поставлена. Мучительные вопросы, терзавшие его, наконец отступили, оставив после себя не радость, а странный, мёртвенный покой. Бессонница была единственным, что нарушало эту пустоту. Он лежал, глядя в потолок, пока за окном ночь не достигла своей глубины. И только тогда, когда силы окончательно оставили его тело, а разум сдался, его накрыл тяжёлый, беспробудный сон, похожий на забытье.

Часть 2

Глава 1

Утро ворвалось в казарму не светом, а чужим, раздирающим гортань криком. Голос, лишённый всяких оттенков, вырвал их из забытья, и тёмный зал зашевелился, как потревоженный муравейник. Сначала – с немой, утробной неохотой, будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Но следующий окрик, острый и унизительный, вогнал в спины электрический разряд страха. Люди засуетились, превращаясь в послушную массу.

Невидимый командир где-то в начале зала металлическим голосом вещал о распорядке. Его слова падали, как капли на раскалённый металл: «Подъём! Одеваться! На построение, а затем – к «бумажным червям»!». Фраза «бумажные черви» прозвучала с такой ядовитой усмешкой, что стало ясно – это не просто чиновник, а нечто презренное, но необходимое. Именно там, в канцелярских недрах, их жизни будут разложены по полочкам, прикреплены к номерам частей и армий, как груз к накладным. Оставалось дождаться, когда кончится эта бумажная волокита, и их отправят «по адресам» – туда, где уже ждали свои «адресаты» с винтовками.

Завтрак был похож на медленную пытку. Люди жевали вязкую кашу с той же скоростью, с какой тонули в своих мыслях. Это раздражало офицеров, которые метались между столами, как ротвейлеры. Их поторапливающие шлепки и тычки были не просто жестокостью – это был ритуал унижения, напоминание о новом статусе. «Шевелитесь, отребье! – рычали они. – Вам выпала честь послужить Царю и Отечеству!». Никто не спорил. Никита, глотая безвкусную похлёбку, мысленно добавил: «А Богу, господа хорошие, мы служить уже не будем. Он, кажется, вышел из игры».

После завтрака офицеры принялись за работу, как пастухи за своё стадо. Толпу разбили на небольшие группки и, подгоняя бранью, повели по длинным коридорам. В кабинетах, пахнущих пылью и чернилами, их ждали «бумажные черви» – трое чиновников в добротных мундирах, с безразличными лицами отшлифованных годами рутины. «Чиновничье племя», – беззвучно отметил Никита. Эти люди решали судьбы, не глядя в глаза. Их будущее было для них просто сводкой данных. Без особых раздумий, они штамповали назначения, раскидывая людей по частям, как мешки с картошкой.

Процесс занял около часа. Офицеры, наблюдавшие за этим с циничным любопытством, выдёргивали из толпы получивших свои квитки и сгоняли их к выходу. На улице, слепящей после полумрака казарм, новобранцев выстроили в шеренгу. К ним подкатывали грузовики – редкие по тем временам машины, вид которых вызывал у Никиты удивление. Офицеры, выкрикивая фамилии, возвращали солдатам их документы – теперь уже с новыми, казёнными штампами – и загружали в кузова по три-четыре человека.

Никита оказался в последней партии. Грузовик, подпрыгивая на колдобинах, вывез их за город, к огромному полевому лагерю, раскинувшемуся под низким небом. Здесь их ждал новый офицер – подтянутый, с жёстким взглядом. Он бегло проверил документы, отдал команду водителю, и, когда машина уехала, обернулся к ним.

– Поздравляю, господа! – его голос прозвучал неестественно громко в тишине поля. – Отныне вы – солдаты Российской Императорской армии! Я – капитан Фёдор Андреевич Стелеков. Ваш командир. С этой минуты ваша воля – это моя воля. Две недели вы будете учиться не жить, а выживать. А после – на фронт. Бить подлого немца. Сейчас – час на устройство. Потом – плац. Обучение начинается сегодня. Мой помощник покажет вам, где вы будете ночевать. Всё!

Капитан Стелеков резко развернулся и ушёл вглубь лагеря. Его место занял молодой человек с напряжённым лицом.

– Младший лейтенант Смирнов. – представился он. – За мной.

Младший лейтенант Смирнов, с подчеркнутой, почти карикатурной выправкой, резко развернулся на каблуках и чётким шагом направился вглубь лагеря. Группа новобранцев послушно поплелась за ним, как стадо.

Лагерь раскинулся перед ними подобием призрачного города. Центральная улица, пыльная и прямая, пронизывала его насквозь, выполняя роль главного проспекта. По обеим сторонам, в строгом геометрическом порядке, стояли палатки – от маленьких, одиночных, до крупных, похожих на бараки. Сеть протоптанных тропинок создавала иллюзию кварталов, и с высоты это скопление холста и подпорок, должно быть, напоминало уездный городишко, выросший за одну ночь.

Пройдя с полсотни шагов, Смирнов вновь замер, с той же театральной резкостью повернулся и свернул в один из «жилых кварталов». Здесь, в стороне от главной магистрали, стояла огромная палатка, способная вместить полсотни человек.

– Вот ваш новый дом. Располагайтесь, – бросил он безразличным тоном. – На этом я откланиваюсь.

Едва офицер скрылся за углом, как солдаты ринулись обустраиваться. К всеобщему удивлению, внутри обнаружились складные железные койки, выстроенные вдоль стен. Минут за десять каждая из них обрела своего временного хозяина – на две недели, которые вдруг показались вечностью.

Никита, у которого за душой не было ничего, кроме казённой формы, занял ближайшую свободную койку, переоделся и вышел наружу. Ему претила мысль о бессмысленных разговорах, о необходимости хоть как-то коммуницировать с этими людьми. Глубокое разочарование во всём и вся погрузило его в состояние почти полного отчуждения. Окружающие, чувствуя его замкнутость, отвечали взаимным невмешательством.

Солнце палило немилосердно. Воздух дрожал от гула сотен голосов, перемешанных с резкими командами офицеров. Армейская жизнь била здесь таким же лихорадочным ключом, как и жизнь в столице, – та же суета, только подчинённая иному ритму. Но Никите было всё равно. Он бесцельно бродил вдоль бесконечных рядов серо-бежевых палаток, просто убивая время до неминуемого построения.

Внутри у него была мёртвая тишина. Он шёл, дышал, двигался – но ощущал себя уже умершим, чья плоть по какой-то нелепой ошибке ещё не получила извещения о прекращении своих функций. Возможно, это и есть то самое смирение, которое нисходит на человека в последние мгновения, когда он с холодной ясностью понимает: следующий вдох может стать для него итоговым.

И вдруг – ветер. Едва уловимый порыв, ласково коснувшийся его вспотевшей кожи. Тело отозвалось короткой, блаженной дрожью, и эта простая, ни к чему не обязывающая ласка природы едва не вызвала на его лице подобие улыбки. Но мышцы лица, привыкшие к маске отрешённости, судорожно дёрнулись и вновь застыли, вытянув губы в тонкую, безжизненную линию. «Как бы ты себя ни ломал, жизнь всё равно пробивается сквозь щели», – с горькой иронией подумал Никита.

Ровно через час взвод, выстроенный на подобии плаца, стоял под палящим солнцем. Капитан Стелеков, не утруждая себя пространными речами, кратко скомандовал: «К ящикам! Винтовки – и на стрельбище!»

Все отдавали себе отчёт в тщетности этой затеи. Превратить сборище вчерашних гражданских в солдат за две недели – утопия. И капитан, судя по всему, понимал это лучше других. Его задача была простой и циничной: вбить в руки ощущение винтовки, в память – механику выстрела. Не научить воевать – но дать им первичный навык. Дальше – хоть трава не расти. На фронте разберутся. Или не разберутся.

Занявшие свои позиции солдаты по команде открыли огонь. Итогом первого залпа стали четыре поражённые мишени; остальные выстрелы ушли в молоко. Статистика удручала. Тут же была придумана и утверждена система «стимулов»: каждый промахнувшийся солдат должен был за свой промах обежать лагерь, после чего вернуться и совершить ещё один выстрел. Если опять мимо – повторить «упражнение». Церемониться с «жалкими холопьями» чиновникам в сединах ой как не хотелось. Собственно, поэтому солдаты были обречены на бессмысленную рутину физических нагрузок, вряд ли способных дать вменяемый результат.

К закату каждый из взвода совершил этот крестный ход минимум пятнадцать раз. Ноги подкашивались, в глазах стоял туман из пота и унижения. Единственным утешением служили казённые фразы лейтенанта Смирнова о «закалке духа», которые он бросал, самодовольно прохаживаясь вдоль строя.

Когда наконец прозвучала команда «Отбой!», многие просто рухнули на землю, не в силах держаться на ногах. Но отдых длился мгновения – их поднимали грубыми пинками сапог. Офицеры, чьё дворянское происхождение ограждало их от подобной усталости, смотрели на солдат с брезгливым презрением.

– Слабачье! – рычал Стелеков, его лицо было похоже на налитый кровью мясной мускул. – Никуда не годные твари! На фронте вы сдохните в первую же атаку – за словом в карман не полезу! Но хоть один толк от вас будет: прикроете пулемётным огнём тех, кто умеет воевать! Завтра – снова здесь! А теперь – с глаз моих долой!

– Не слышите, сволочи? Марш в казармы! – залихватски крикнул Смирнов, опьянённый властью до такой степени, что назвал брезентовые палатки казармами. Но, встретив ледяной взгляд Стелекова, тут же съёжился, будто получил удар хлыстом.

Обратный путь сопровождался звуковой картиной, которая согревала измученные души: из-за угла доносились сдавленные крики и отборный мат – Стелеков «воспитывал» своего подчинённого.

В палатке уставшие солдаты повалились на койки, но злоба в них ещё кипела, и держать эмоции в себе было невмоготу.

– С такими учителями нам и на тот свет недолго, – хрипло произнёс самый молодой.

– Прямиком в яму, – мрачно поддержал другой.

– А чего вы хотели-то, а? На войну обученные есть, а мы так, для количества, – подал голос самый старший, сорокалетний бородатый мужик с проседью. – Уж я-то знаю. У меня брат в русско-японскую воевал, профессиональный вояка. Таких, как мы, они пушечным мясом называли, годных лишь для первых трупов.

– Хватит пораженческие песни петь! Родину защищать пришли! – нашёлся патриот.

– Кто пришёл, а кого забрили, – мрачно заметил детина с дальней койки. – Меня из-за сохи взяли.

– Значит, трус! – парировал патриот.

Монолог прервал Никита, которого эта болтовня вывела из оцепенения.

– Кончайте базар! Завтра снова этот ад, а вы языками мелете! Спать!

В палатке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием.

– Надо же, немой заговорил, – ухмыльнулся детина.

– А мы уж думали, ты без голоса.

– И чего молчал?

– А чего трещать-то понапрасну? Спите, – злобно ответил Никита.

– А и прав, немой, чего воздух-то зря сотрясать. Давайте, братцы, спать! – авторитетно заключил крепкий мужчина лет двадцати пяти, чьё слово уже имело вес. – Рот на замок и отдыхать.

Никто не воспротивился. За несколько минут в палатке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием измотанных мужчин.

Последующие две недели превратились в однообразный кошмар, выстроенный по законам абсурда. Солдат методично выматывали бессмысленной муштрой, словно готовили не к окопам и штыковым атакам, а к возвращению в родные деревни. Командованию была глубоко безразлична их боевая готовность – важен был лишь сам факт, что ещё несколько десятков тел можно будет бросить в топку войны.

Никита существовал в состоянии глубокого отчуждения, стараясь максимально дистанцироваться от окружающей действительности. Единственным проблеском стал неожиданный контакт с Кириллом – тем самым солдатом, чей природный авторитет признавали все. В редкие минуты вынужденного общения они касались социалистических идей, и Никита с удивлением обнаружил в собеседнике родственные взгляды. Однако высказывался он крайне осторожно, постоянно опасаясь доноса – слишком уж хрупким было его положение в этом коллективе.

Кирилл же, напротив, говорил смело и открыто, бросая вызов то равнодушным, то непонимающим взглядам сослуживцев.

Ирония заключалась в том, что их мировоззрения оказались поразительно схожи. Никита даже удивился, почему этого человека не было в их подпольном кружке. Но эти разговоры были для него не более чем способом убить время – прежние идеалы он давно похоронил в себе.

С остальными обитателями палатки Никита сохранял ледяную дистанцию, что однажды привело к взрыву. На четвертый день к нему привязался рослый детина по имени Макар, засыпая его глупыми и бестактными вопросами. Сорвавшись, Никита ударил его – и мгновенно пожалел: кость едва не треснула от удара о железную челюсть обидчика. Разъярённый Макар был готов растерзать его, и только общими усилиями солдатам удалось предотвратить кровавую развязку. По законам солдатской «справедливости» Макар получил право на ответный удар.

Его кулак обрушился на Никиту с такой силой, что сознание померкло. Когда он очнулся, то обнаружил, что инцидент исчерпан – отныне к нему относились с холодной отстранённостью, обращаясь лишь по необходимости.

В день отправки на фронт капитан Стелеков построил взвод на плацу для прощальной речи.

– Завтра, солдаты, вы отправитесь защищать Отечество! – выкрикнул он заученные фразы. – К сожалению, моя служба требует присутствия здесь. С вами будет другой офицер. Желаю удачи!

Стелеков быстро ретировался, оставив за собой гробовую тишину. Лейтенант Смирнов, дождавшись, когда начальник скроется из виду, сделал шаг вперёд – теперь он был старшим по званию среди оставшихся.

Последнее слово капитана Стелекова повисло в воздухе, не встретив обратного отклика. Он развернулся с казённой чёткостью и зашагал прочь, оставив после себя не просто тишину – вакуум, в котором двадцать человек остались наедине со своим завтрашним днём. Лейтенант Смирнов, выждав паузу, пока фигура начальника не растворилась в лагерной дали, сделал шаг вперёд. Теперь он был старшим – и это мимолётное превосходство наполнило его ядовитой значимостью.

– Сильно повезёт, – его голос прозвучал хлёстко и громко, – если кости хоть одного из вас предадут земле на родине. Худшего пушечного мяса я в жизни не видывал, будь я проклят. Как изволил сказать капитан, завтра вас передадут капитану Норыжкину. Он вас отыщет. На этом – свободны.

Строй, сразу же дрогнул и начал распадаться, едва Смирнов скрылся за углом. Но облегчения не наступило. Воздух стал густым и тяжёлым, как свинец. Завтра. Это слово висело над каждым, лишая последних намёков на оптимизм. Даже те, кто ещё утром кричал о «благородной жертве», теперь молчали. Двадцать человек побрели обратно в палатку, и привычное пространство, ещё вчера полное ссор и смеха, превратилось в предбанник смерти. Кто-то шептал молитвы, обращаясь к небесам, которые уже не отвечали. Кто-то курил, вглядываясь в пустоту так пристально, будто пытался разглядеть в ней своё будущее. Никаких шуток. Никакого братства. Только тихий ужас.

Никита читал это на их лицах, как открытую книгу. Пока война – это абстракция, она похожа на былинного змея: страшного, но такого далёкого, которого обязательно победит невидимый богатырь, и всё вернётся на круги своя. В пивной душной дымкой, под крики «за царя!», легко быть героем. Но здесь, на пороге реальной бойни, когда до первого выстрела остаются не дни, а часы, романтика испаряется, оставляя голый, животный страх. Он понимал это лучше других – ему уже приходилось делать тот самый, чёртов выбор: убить или быть убитым.

Но самая страшная мысль, точившая его изнутри, была иной. Он знал, что причина этого всеобщего кошмара – он. Одно его решение, один палец на курке в той церкви обрекли этих людей на эту участь. Неважно, были ли они подлецами или праведниками – они могли бы сейчас жить. Ругаться, пить, целовать женщин, растить детей. Вместо этого они завтра пойдут убивать таких же, как они сами, с молитвой на устах и с тайной надеждой в сердце – надеждой на то, что кто-то свыше спасёт их родину, их семьи, их души.

А Никита знал. Он был единственным человеком на свете, кто понимал: душам их не на кого надеяться. Тот, к кому они взывали, был мёртв. И виновник стоял здесь же, среди них.

Тишина в палатке была не пустой, а густой, тягучей, как смола. В ней тонули последние проблески смирения, что он так отчаянно пытался в себе взрастить. И тогда боль, до того притихшая, будто придавленная, снова поднялась из самых глубин. Она не просто возвращалась – она разгоралась по телу багровыми кругами, терзая изнутри острыми щепками воспоминаний. Глотку саднило от немого крика, а на языке, тяжелом, как свинец, вертелось признание. Выложить всё. Этот страшный груз, эту тайну, что гложет его хуже любой раны. Один лишь вопль – и камень преткновения будет явлен.

Но он сдержался. Стиснул зубы до хруста, впился ногтями в ладони. Нет. Они ничего не узнают. И, скорее всего, тихо, как овцы, погибнут рядом с тем, кто отобрал у них не просто жизнь, а право на жизнь после смерти. С ним. Ирония судьбы была подобна штыку в ребро.

Внезапно тишину разрезал резкий шорох полога. В сгустившуюся мглу палатки вплыла высокая, подчеркнуто прямая фигура в офицерском мундире. Мужчина был крупный, плечистый, но не грузный, а скорее высеченный из гранита. Лицо – гладко выбритое, с мягкими, почти не военными чертами, которые странным образом не вызывали пренебрежения, а напротив, рождали невольное доверие. Но главное – глаза. Большие, уставшие, они видели слишком много для своих, на вид, двадцати пяти лет. В их глубине таился возраст куда более зрелый, почти стариковский.

– Здравия желаю, солдаты. Я ваш новый командир.

Голос был ровный, без привычной начальственной металлической нотки.

– Здравия желаем, товарищ капитан! – выдохнули хором солдаты, срываясь с коек.

– Меня зовут Владимир Михайлович Норыжкин. По всем вопросам – ко мне. Завтра ровно в шесть утра – сбор на плацу с вещами.

– Так точно, капитан! – громче и быстрее всех отозвался Кирилл.

Капитан скользнул по нему взглядом. – Должно быть, ты старший?

– Так точно!

– Хорошо. До завтра.

С его уходом палатка будто выдохнула, и тут же воздух взорвался.

– Наконец-то! Вот это я понимаю – офицер! – Евгений, всегда рвавшийся в бой, выпалил первым, его глаза горели. – Настоящего солдата за версту видно!

– Товарищ Евгений, не спешите с выводами, – раздался из угла скептический голос.

– А чего с ними не спешить-то? Этот – точно не крыса канцелярская, ей-богу! По глазам видно – своих в беде не бросит!

– Да какая к чёрту разница? – мрачно, сквозь дым самокрутки, процедил Иван. – Хоть за орлом, хоть за вороньем – всё равно же на убой. Вся разница – кто поведет.

– Ничего ты не понимаешь, трус! – вспыхнул Евгений. – С закалённым командиром дышится иначе! Вот ты, Иван, не дай бог, если меня ранят, наверняка бросишь, а этот – нет!

– Ты сам ради своей шкуры нас всех за гроши продашь! – не выдержал Макар, вскипая и опережая ответ Ивана.

– Враньё!

Спор накалялся, грозя перейти в нечто большее, но тут с верхних нар раздался спокойный, обволакивающий голос Кузьмы, самого старшего.

– Без костей языки у вас, честное слово, – произнес он, приподнимаясь. В его словах не было злобы, лишь усталая, вековая умудренность. – Лишь бы потрепаться. Силы беречь надо. Завтрашний день себе не враг.

И снова в палатке воцарилась тишина, но теперь – тревожная, полная невысказанных обид и страха перед тем, что принесет завтрашний рассвет.

– А ты отец, не слушай прокаженных. Чего с них юродивых взять! – сквозь хохот, сказал Кирилл.

– Тьфу те на язык, сам прокажённый! – вырвалось у Макара сдавленным, сиплым шепотом. Слова Кирилла впились в него, как заноза, и он, точно мальчишка, задетая гордость которого обжигает больнее любой раны, отполз в свой угол, бормоча проклятья.

В натянутой, как струна, тишине голос Даниила прозвучал примиряюще, словно попытка остудить разгоряченные головы.

– Да ладно вам, товарищи, без обид! – Он, чей старший брат остался на сопках Маньчжурии, имел право на особое понимание войны. – Прав Евгений, конечно. С офицером литым сподручнее… – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Да только война-то она что? Она – закон. А смертушка – её вечный пристав. Ходит за нами по пятам, дышит в затылок. Приглядывает. От неё не убежишь. И уж коли она тебя выбрала – ни Бог, ни самый лихой командир не заслонят.

Эти слова, оброненные с тихой, фатальной уверенностью, повисли в спёртом воздухе палатки.

– Это верно… От судьбы не уйти, – прошелестел хор голосов. Не согласие, а скорее покорное признание неотвратимости, отклик, идущий из самой глубины, из-под земли.

И тогда, разрешая этот спор, который уже был не спором, а предсмертным стоном, раздался усталый, обволакивающий голос Кузьмы.

– Ладно, братцы. Будет болтать-то. Спать пора. – Его авторитет был непоколебим, как у старожила. – Утро вечера мудренее. Макар, свет гаси!

Щелчок выключателя отсек последний луч. Палатка погрузилась в кромешную, абсолютную тьму, а следом накатила тишина – благоговейная, густая, почти церковная. В этой новой бытности, лишенной света и звуков, каждый остался наедине с собой. Они медленно, нехотя отпускали якоря реальности, чтобы утонуть в тревожном, небыстром сне, где тени прошлого и страх будущего сплетались в один нескончаемый кошмар.

Глава 2

Еще до рассвета лагерь жил не своим, а каким-то чужим, лихорадочным сердцебиением. Утро родилось не привычной трубой горниста, а нарастающим, низким гулом – будто гигантский растревоженный улей содрогался от внутренней бури. Настал тот самый, вымученный ожиданием день отправки на фронт. Более трех тысяч солдат должны были выступить на подмогу измотанным первым эшелонам. Но в самой гуще сборов, плотной и суетливой, уже змеилась иная весть – тревожная и пьянящая, омрачающая и озаряющая одновременно.

Едва стрелки пересекли четвертый час, как батальон уже стоял на ногах. В предрассветной сизой мути кипела последняя, торопливая подготовка. И в эту мглу, распахнув полог, ворвался запыхавшийся Женя. Лицо его, бледное от недосыпа, сияло неистовым восторгом.

– Первые новости с фронта, мужики! Наши немца с австрияком – в хвост и в гриву!

– Брешешь, – тут же, из угла, отозвался чей-то плоский, уставший до самого дна голос.

– Да ни в жизнь, братцы! Христом Богом клянусь! – Женя, не в силах стоять на месте, подпрыгнул от нетерпения. – Вражину разбили под Гумбинненом! Слышал, пруссакам такую трепку задали, что те, не помня себя, без оглядки драпают! А в Галиции австрияков и вовсе, в два счета, на штыки подняли!

– Ничего себе… – только и смог выдавить Кирилл, и в его простодушном удивлении читалась растерянность.

– Ну, молодцы, ребята, – старческий, пропахший махоркой и многими зимами голос Кузьмы прозвучал сдержанно, почти сухо. – Глядишь, мы на фронт поспеем, а они уж и войну без нас кончат.

– Сплюнь, Кузьма, грех такое говорить! – вспыхнул, алеющей глоткой, Евгений. – Я врага бить пришел, за славой, а не на готовенькое погоны получать!

– То-то ты вчера, с трясущимися коленками, так усердно молился, – ехидно, скалясь, заметил Никита. – Эх, хорош солдат!

– Ничего подобного! Сам-то от каждого шороха затылок в плечи вжимал, а тут ишь, язык точишь!

– Ну, так ты больше ври, – Никита сделал недвусмысленный шаг навстречу, и воздух натянулся струной. – Я, того гляди, и затыкаться не буду.

И в этот миг палатка взорвалась басистым, дружным хохотом, сметая напряжение. Честно сказать, эти вечные метания Евгеши – днем он ходил надутым индюком, а по ночам, бубня, молился, как затворница, – порядком всем измучили нервы.

– Пес с вами! – взвизгнул оскорбленный Евгений, и в голосе его дрожали слезы бессильной ярости. – Не верите – я вам в бою докажу, в самом пылу!

– Ты главное в этот пыл-то сунься, а то знаем мы тебя – будешь, как всегда, в обозе торчать, – вставил свое слово Кирилл. Но потом, смягчившись, добавил тише: – А вести и впрямь добрые. Ежели уж прорываемся, то, может, и правда война не затянется.

– Точно вам говорю! – не унимался Евгений, уже публично осмеянный, но все так же неуемный. – За год управимся! К зиме так и до Берлина дойдем!

Полог откинулся, и в палатку, пропуская за спину полосу холодного утреннего света, вошел Макар.

– Новости с фронта слышали?

– Да слышали, слышали, – раздался чей-то голос. – Евгений тебя опередил.

– Ну дела… – Макар медленно покачал головой, в его простодушном лице читалось неподдельное изумление. – А я-то думал, немцы покрепче будут…

– Перестань, Макар, глупости молоть! – парировал Евгений, начинаясь заводиться. – Против русского штыка да сапога ни одна сила в мире не устоит!

– Ладно, ладно, хватит уже, Евгеша. Иди-ка лучше, собирайся, выступать скоро.

Воодушевление, пьянящее и заразительное, будто электрический ток, охватило весь лагерь. Весть о победе над одной из лучших армий мира – той самой, о чьей мощи столько твердили, – подняла боевой дух до небес. Эта победа была стремительной, почти невероятной, на которую втайне никто не смел надеяться.

Даже Никиту, с его вечным скепсисом, новость задела за живое. Что бы ты там ни решил о себе, своих ошибках и предательстве собственных идей, – душа-то, ее ведь не обманешь, она по-прежнему болела за родину. Он помнил газетные статьи о немецком перевооружении, о той несокрушимой машине, что, по слухам, превосходила французскую и английскую, вместе взятые. А после унизительной Русско-японской, обнажившей всю гниль и небоеспособность, перспективы и вовсе виделись ему мрачными, безнадежными. И вот – этот неожиданный, легкий успех… Он заронил в его душу осторожный, робкий оптимизм. Да, он все так же считал себя виновным в этой бойне, но, может, его роковая ошибка обойдется малой кровью? Страстно хотелось в это верить.

Противоречия же, те самые, что раздирали его изнутри во время долгих, изматывающих споров с Кириллом, окончательно окаменели. Революционер в нем умер, не выдержав столкновения с реальностью войны. Но опустевшее место не заполнилось ничем. Он по-прежнему плыл по течению, ощущая себя приговоренным, который лишь ждет часа казни. И если этой ценой удастся купить жизни других, если вся эта бойня обойдется без рек крови, – может, в этом и будет его последнее, крошечное искупление? Та самая справедливость, за которую он когда-то, казалось, совсем недавно, вел свою партизанскую войну.

– Ладно, товарищи, все готовы? – властно взял слово Кирилл, его голос вернул всех к реальности.

Ответом ему стали нестройные выкрики и молчаливое кивание двадцати голов.

– Ну, хорошо. Время пришло. На выход.

Двадцать человек, один за другим, покинули утробу палатки. Как старший, Кирилл повел их к плацу, куда уже текли, сливаясь в одно целое, сотни таких же серых шинелей. Со всех сторон неслись отрывистые команды, а гулкий, мерный топот сапог по вытоптанной земле отдавался в груди глухим гулом. Их взвод стал частью этого гигантского, бездушного механизма, созданного для одной-единственной цели – нести смерть. Всего лишь один маленький болтик в чудовищной военной машине.

Ровно в шесть утра, под холодноватое осеннее небо, плац вытянулся по струнке ровными шеренгами солдат, застывших в ожидании. Капитан Норыжкин стоял не в стороне, а вровень со своим взводом, плечом к плечу, деля с подопечными и тягучую неизвестность, и предрассветный озноб. В начале плаца, на скрипучих мостках, сколоченных наспех, уже толпились генералы. Оттуда, сверху, должны были политься пафосные речи, но ветер рвал слова в клочья, и до задних рядов доносились лишь обрывки, лишенные смысла. Единственная весть, что долетела до отряда и врезалась в память, – их направляют в Восточную Пруссию. Туда, где была одержана та самая, первая победа, что всколыхнула лагерь пьянящим слухом.

Слухи, конечно, ходили и раньше, но теперь приказ обрел железные очертания. Командование, как всегда, держало карты при себе до последнего.

Генералы, закончив пламенное, но для большинства неслышное разглагольствование, удалились. И тут же, пронзительно и властно, взвился сигнал горна. Многотысячная масса дрогнула, содрогнулась и, с глухим топотом, тронулась с места. Она медленно потекла по дороге, подобно широкой, могучей реке, нашедшей, наконец, свое русло.

Капитан, идя в строю, сообщил, что до Гольдапа, места их первой ночевки, – примерно три дневных перехода. Через шесть дней, если наступление продолжится с прежним успехом и капризная погода не внесет своих корректив, они окажутся на линии фронта. А пока что им предстояло идти – мерно, под ритмичный лязг амуниции, вдоль бескрайних пшеничных полей родины, под сенью мощных крон, где молодые деревья соседствовали со старыми, будто отцы с сыновьями.

– Капитан, а правда, что мы немца уже гоним? – не выдержал Евгений, нарушая ритм марша своим восторженным голосом.

– По докладам – да, – ответил Норыжкин, не поворачивая головы. – Но я бы не обольщался.

– Отчего же? – удивился тот.

– Основные свои силы кайзер бросил на Францию. А здесь, против нас, пока что лишь заслон. Обороняющиеся остатки.

– Ну и отлично! – не унимался Евгений. – Пока они там возятся на западе, мы их с востока всей своей ратью сметем! Да ведь, парни? – он обвел взглядом сослуживцев, ища поддержки, но встретил лишь усталые, отрешенные лица.

– Как бы нас самих не смели, – мрачно заметил Кирилл, не глядя на него.

– Твоя правда, – тихо согласился капитан. – Одной победой войну не выиграть. Это только начало.

– Вы правы, капитан, – уже без прежнего задора, нехотя пробормотал Евгений, осекшийся и оставшийся в одиночестве со своим неуместным оптимизмом.

Никита шел в хвосте колонны, сознательно отдалившись от суетного гвалта и бессмысленных солдатских разговоров. Он умышленно замедлил шаг, желая остаться наедине с ускользающей красотой мира. Тяжелые вещмешки за спиной казались не такой уж высокой ценой за это утешение, за глоток свободы. После двух недель в душном лагере, где воздух был густым от запахов пота, пороха и дешевой баланды, каждая былинка у дороги, каждое дуновение ветра казались актом очищения.

Легкий, почти невесомый ветерок, настырно пробивавшийся сквозь плотную людскую массу, нес с полей пряный, медовый запах колосившейся ржи. Деревья, могучие и молчаливые, раскидывали вдоль дороги спасительную, прохладную тень, даря передышку от палящего солнца. Но в этой идиллии таилась иная весть: лето неумолимо уступало место осени. Листья начинали золотиться по краям, и в воздухе уже висела предгрозовая свежесть – предвестник скорых дождей. Мысль о них была тревожной. Хорошо бы успеть дойти до места, пока промозглые ливни, обыденные для этих мест, не превратили дороги в непролазные, хлюпающие болота. Иначе – пиши пропало: их потрепанные обозы увязнут на недели.

К концу первого дня, когда солнце село и на землю опустилась бархатная, густая темнота, был наконец дан привал – первый за долгие часы марша. Солдаты, валясь с ног от усталости, получили возможность сбросить с плеч непосильную ношу, по-человечески поесть и, если повезет, немного поспать до нового восхода. Командование, торопящее подкрепление к фронту, выжимало из них все соки, не давая передышки.

– Мозоли совсем изъели, до кости, – жалобно, по-детски, хныкал Макар, разглядывая свои распухшие ноги.

– А ты портянки по уставу наматывай, а не как попало! – отрезал Иван, раздраженный этим нытьем. – Совсем как малое дитя!

– Да не умею я их, окаянные!

– Значит, учись, пока сапоги с ногами не срослись! А теперь давайте к кухне, пока другие все не разобрали.

Набрав скудную солдатскую похлебку, они уселись у своего, нехитро сложенного костра, возле наскоро поставленных палаток. Пламя отбрасывало тревожные тени на усталые лица.

– Слушай, Никита, – тихо начал Кирилл, подсаживаясь ближе. Его голос звучал серьезно, без обычной бравады. – Как думаешь, мы победим?

– Не знаю, – так же тихо и устало ответил Никита, глядя в огонь.

– Ну, понятно, что не знаешь. А как чувствуешь? – не унимался Кирилл. – А мне вот кажется, ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Не будет никакой быстрой войны.

– Война никогда хорошим не кончается, – Никита медленно поднял на него взгляд. – Люди гибнут. И никакие интересы государства не стоят этих жизней. Насчет быстрой победы… я тоже сомневаюсь. Но… надеюсь. Больше мне ничего не остается.

– Я тоже надеюсь, – тихо отозвался Кирилл, и в его голосе прозвучала горькая ирония. – Знаешь, вся эта ситуация… она до абсурда странная. Я бы никогда не подумал, что буду проливать кровь за царя, за его империалистические амбиции. Допускал, что буду сражаться за революцию, за свободу… А теперь? Чувствую, будто предал самого себя, все свои идеи. Помню, как только войну объявили, смотрю я на своих же товарищей, таких же, казалось бы, идейных. И что же? Стоило прозвучать манифесту, как они в один миг переродились. Стали какими-то иными, до крови голодными. Будто зверьё почуяло добычу. Бросились записываться в добровольцы, отринув всё, чему клялись. И я… я поплелся за ними, сам не понимая зачем. Записался. А ночью лежу и сомнения гложут: как вышло, что страна, вот-вот готовая вспыхнуть, в один миг вновь сплотилась вокруг трона? Умом не понять. У тебя такого чувства не было?

– Было, братец, было, —Никита тяжело вздохнул, глядя на потрескивающие угли костра. – Как будто не ты их, а они все – тебя предали.

– Вот именно! Будто предали!

– Я долго над этим думал. Кажется, нашел ответ. Такие, как мы с тобой, – Никита горько усмехнулся, – мы, по-честному, просто заигрались в свои идеи. Наш взор был затуманен прекрасными, но далекими теориями, а что творилось вокруг, у нас под носом – мы в упор не видели. Ты сказал – страна была готова к новому режиму. А мне думается, нет. Это мы были готовы. Это мы ее жаждали. А простому человеку… ему что революция, что царь – лишь бы жить да растить детей. Без этих идеологических бурь. Знаешь, просто жить в своей стране. И именно поэтому, на мой взгляд, народ и пошел в добровольцы. Не за идеи и не за царей, а за родину. За себя. За свое, пусть и неясное, будущее.

– Может, ты и прав, – задумчиво проговорил Кирилл. – Может, людям и впрямь плевать на всю эту политику. Им бы свой дом, свой кусок хлеба.

– Скорее всего, так оно и есть.

– Эй, вы двое! Чегой-то разговорились, айда спать! – резко крикнул им сквозь сон Евгений. – Завтра опять весь день ноги волочить!

– Да, идем уже.

Следующие дни слились в один сплошной, изматывающий марш. Офицерские чины, подгоняемые свыше, нещадно гнали солдат, словно скот, – им нужно было кровь из носу прибыть в срок. По измученным колоннам пополз первый, едва уловимый слушок: будто на фронте дела обстоят не так радостно, как вещали газеты. Немцы опомнились, перегруппировались, и русское наступление забуксовало. Так ли это наверняка – не знал никто, но в сердцах уже закрадывалось сомнение. Большинство, однако, грешило на погоду: мол, из-за грядущих дождей их и гонят, сломя голову, будто стадо.

Спустя три дня самые мрачные предчувствия сбылись. Небо раскололось, обрушив на землю сплошную стену воды. Долгие, нудные ливни превратили дороги в жидкое, засасывающее месиво. Путь стал похож на хлев, где по колено в грязи беспомощно буксовали повозки с припасами. Солдатам то и дело приходилось останавливаться, тратя последние силы на то, чтобы вытащить тяжеленные, но жизненно необходимые телеги из непролазных колдобин.

Это непредвиденное препятствие отбросило их график как минимум на трое суток. И уже не имело значения, как надсадно орали офицеры – в срок управиться было невозможно.

– Давайте, вместе! Навалились! – истошным, сорванным голосом кричал Кирилл, упираясь плечом в борт увязшей по ступицу повозки. – Раз… и два! Черт побери, раскачивайте!

Евгений, поскользнувшись, тяжело рухнул в липкую жижу.

– Бесполезно… Намертво встряла. Не вытащить.

– Так бери лопату и копай траншею!

– Дай дух перевести…

– Некогда переводить! Доберемся до места – выспишься!

– Похоже, мы никуда не доберемся, – мрачно, словно про себя, проронил старый Кузьмич.

– С чего это?

– А ты посмотри, зачем весь офицерский состав на ковер вызвали? Решают, что делать.

– Уж наверняка немцы наших отбросили, – вставил свое слово Макар. – Собрались с силами, сволочи, и наших – в хвост и в гриву!

– Брось ты, Макар!

– По рядам слухи ползут. Поговаривают, нас на Сувалки направляют, на подмогу.

– Брешут твои слухи!

– Ну, посмотрим, Кирилл…

– Кончай базар! А ну за работу, чёрт вас побери! Никита, ты чего размяк? Шевелись!

– Погоди… Мочи нет. Все уже на изломе.

– Тогда сами перед Норыжкиным отвечать будете!

– О, а вот и он, лёгок на помине…

– Отставить разговоры!

Капитан Норыжкин неспешно пробирался по грязи, лицо его было напряжённым и строгим.

– Маршрут изменён. Идём на Сувалки.

– Так правда, что наступление захлебнулось? – не удержался кто-то.

– Я сказал – отставить разговоры! Почему обоз ещё не вытащен?

– Бесполезно, товарищ капитан, увяз намертво.

– Взять лопаты! Живо!

Владимир Михайлович, не говоря ни слова, первым схватил лопату и принялся раскидывать густую глину. Но все усилия были тщетны – повозка лишь глубже уходила в трясину.

– К черту! Вытаскивайте все необходимое, будем нести на себе. Медлить нельзя. Не успеем – воевать придется уже в этих лесах.

– Настолько все плохо? – тихо спросил Никита.

– Да, – коротко и твердо ответил капитан, глядя ему прямо в глаза. – Так что живо, не медлите!

Впереди их ждал еще не один брошенный обоз. Ситуация требовала решительных действий. Марш превратился в изнурительный марафон с редкими, короткими привалами, когда солдаты валились с ног, едва успев проглотить пайку. Через день, вымотанные до предела, они наконец достигли цели.

Поход выжал из людей все соки. Никита с товарищами еле волочил ноги, когда их взвод вступил в Сувалки. Они прибыли под вечер в лагерь, напоминавший их учебный, но раз в десять больше. Здесь, на границе, сосредоточились силы Десятой армии. Со всех сторон стягивались подкрепления – бесконечным потоком серых понурых лиц.

Добравшись до отведенного участка, они из последних сил поставили палатки и рухнули в забытье. Но покой был недолгим.

Глава 3

Едва первые лучи холодного рассвета коснулись земли, по лагерю пронеслась резкая, рубленая тревога горна. Она вырвала солдат из глухого сна, и они, повинуясь выученному рефлексу, вскочили на ноги. Но сознание еще тонуло в дурмане усталости. В палатку, распахнув полог, ворвался Норыжкин. Его голос, твердый и резкий, как удар саперной лопаты, выбил из подчиненных последние остатки ночной одури.

– Подъем! Немцы прорвались! Напяливайте одежу, паскудники, или все тут костьми ляжем! Шевелитесь, мы на войне, забыли?!

Его ор, нарастая, доносил до ошеломленных солдат ужасающую простоту истины: время крещения огнем настало.

Началось контрнаступление.

Никита вывалился из палатки под низкое, свинцовое небо. Воздух звенел от криков и бегущих ног. Десятки, сотни солдат сплошным потоком неслись навстречу нарастающему гулу боя. Вот и всё, – промелькнуло в голове. Началось. Скинув оцепенение, он вместе с Кириллом и Макаром ринулся в эту людскую реку. Остальные из отряда терялись где-то позади. К ним по пути спешно примыкали новые и новые испуганные, решительные лица.

Через несколько минут, миновав последние палатки, они увидели разворачивающуюся картину ада. Из-за темной полосы холмистого леса, в паре километров, надвигалась серая, движущаяся стена – немецкие цепи. Чуть ближе спешно строились, готовясь к отпору, русские полки. А в поле между ними уже лежали темные, неподвижные пятна – первые погибшие.

Внезапно совсем рядом, с оглушительным треском, рванул снаряд. Столб земли и дыма взметнулся к небу, отшвырнув одного из бегущих бойцов, как тряпичную куклу. Немецкая артиллерия начала утюжить позиции.

В ушах у Никиты оглушительно зазвенело, но через секунду слух вернулся, наполненный новыми, еще более страшными звуками. Где-то позади с воем пролетел следующий снаряд, разорвавшись на опушке леса.

– Жив?! – закричал Кирилл, хватая Никиту за плечо.

– Жив! – тот отмахнулся и сам поднялся на ноги, отряхивая грязь. Лицо горело от адреналина.

– Вперед! К своим!

Они успели влиться в строй в последний момент, перед самой командой. Рота, выстроившаяся в неровную линию, сначала двинулась шагом, который почти сразу перешел в бег. Навстречу, такой же серой волной, катились немецкие цепи.

Примерно с двухсот метров грянули первые залпы. Люди начали падать. Беспомощно, нелепо. Кто-то кричал, кто-то просто оседал на землю. Никита, оказавшийся в первых рядах, не целясь, выстрелил в сторону врага. Его пуля, скорее всего, пропала впустую. Но ответная нашла свою цель: молодой парень, бежавший рядом, вдруг споткнулся и рухнул лицом в землю. Его место тут же занял другой солдат. Никита краем глаза узнал знакомые черты – это был Кирилл.

Враг был все ближе и ближе. Быстрая перезарядка, еще один выстрел и на этот раз Никита не промазал. Он четко видел лицо своей жертвы, как пуля, вошла ему в щеку и тот упал.

– К камню! Давай, к тому камню! – прохрипел Кирилл, едва переводя дух.

Метрах в двадцати из растерзанной земли торчал огромный, поросший мхом валун – единственное спасение. Они рванули к нему, пригнувшись, пули свистели у самых ушей.

Плотный строй немцев внезапно рассыпался, превратившись в цепь отдельных стрелков. Расстояние сократилось до шестидесяти метров – идеальное для прицельного убийства.

И в этот миг в первую немецкую линию, еще сохранявшую подобие порядка, врезался снаряд. Оглушительный взрыв, и на том месте, где только что стояли пятеро, осталась дымящаяся воронка. Это дало им с товарищами спасительные секунды.

Они ввалились за валун, на холодный, влажный грунт. Вместе с ними укрылось еще шестеро – чумазые, испуганные лица. Из-за укрытия Никита, почти не целясь, выпустил обойму. Трое в серых шинелях рухнули на землю. Но немцы не останавливались. Они шли вперед неумолимо, волна за волной, вытесняя русских солдат, засевших в воронках и за кочками, обратно к лагерю.

– Здесь нас скоро возьмут в клещи! – крикнул Кирилл, перезаряжая винтовку. – Кончаются патроны! Надо отходить!

В ту же секунду один из парней рядом ахнул и осел, хватаясь за шею. Из-под пальцев хлестала алая струя.

– Отходим! Назад! – скомандовал Кирилл.

И весь их кровавый путь, за каждый метр которого заплатили жизнями, оказался напрасным. Теперь они отступали, пядь за пядью отдавая врагу поле. Все, что они могли – это отползать, отстреливаясь.

Короткими перебежками, падая в грязь, они чудом добрались до основных позиций, где уже спешно сооружали жалкие баррикады из ящиков и убитых лошадей.

– Держаться! Дальше – лагерь! Немца не пустить! – орал раненый в руку офицер, собирая вокруг себя отступающих.

Но враг наступал. Казалось, этим серым призракам не было числа.

Шальные пули со свистом пролетали над головами, некоторые с глухим стуком впивались в повозки обоза. Артиллерийские залпы рвали землю то слева, то справа, и уже было не разобрать – где свои, где чужие.

Очередной выстрел просвистел в сантиметрах от него. Никита почувствовал острую, жгучую боль в боку. Ладонь нащупала что-то мокрое и липкое – кровь. Ощупав рану, он с облегчением понял: пуля лишь прошла навылет, оставив глубокую, но не смертельную царапину. Но это не принесло облегчения – вместо этого в нем закипела слепая, яростная злоба. Привстав на одно колено, он аккуратно высунулся из-за колеса повозки. Прижал приклад к щеке, поймал на мушку бегущую фигуру в сером. Выстрел. Солдат споткнулся и упал. В прорези прицела тут же возникла новая цель. Спуск… Осечка? Нет, просто промах – пуля ушла влево, оставив немца невредимым. Ярость снова сменилась леденящим страхом.

Немцы, выдохшись, наконец-то сбавили натиск. Их атака распалась на редкие, отчаянные вылазки. Одиночные фигуры в сером пытались добежать до баррикады, но тут же накрывались шквальным огнем. Завязалась изматывающая перестрелка. Два бесконечных часа воздух дрожал от нескончаемой трескотни винтовок, разрываемой грохотом крупнокалиберных орудий.

Макар, все это время не отходивший от Никиты, вдруг вскрикнул и схватился за правое плечо. Пуля прошла навылет, и он больше не мог держать винтовку. Полчаса он пролежал рядом, истекая кровью и хрипло проклиная войну, немцев, небо и собственную судьбу. Потом его, бледного как полотно, утащили за ноги санитары, шнырявшие вдоль линии обороны как тени.

Казалось, этот ад будет длиться вечно.

Вдруг в немецких рядах началась неразбериха. Атака захлебнулась, и с правого фланга донесся нарастающий гул – яростные крики, конский топот, частая стрельба в ближнем бою.

– В штыки! Вперед! – по всей баррикаде офицеры поднимали изможденных солдат.

И снова серая волна ринулась вперед. Вряд ли кто-то из этих закопченных, обезумевших от усталости людей понимал, что происходит. Они слепо повиновались приказу, движимые последними силами инстинкта самосохранения и стадного чувства.

Оказавшись за пределами укреплений, они увидели причину паники. Русская кавалерия смяла фланг и теперь рубилась в самой гуще вражеских порядков. Немцы не просто отступали – они бежали, охваченные паникой.

По всему полю пронеслось могучее, победное «Ура-а-а!». Выстрелы теперь били им в спины. Русская пехота уже не контратаковала – она преследовала дрогнувшего, бегущего врага. Правда, вражеская артиллерия еще била наугад, и кое-где, у самого леса, возникали очаги отчаянного сопротивления, но их быстро давили.

Никита шел до конца, как в тумане. Их остановили лишь на захваченных вражеских артиллерийских позициях, где кавалерия уже покончила с орудийной прислугой.

К вечеру бой затих. Поле было усеяно телами и изрыто воронками. Начавшийся дождь размывал землю, и трупы медленно утопали в кровавой грязи. Павшие братья так и останутся в ней, пока стихия не смилуется. Но сражение было выиграно.

Страшно уставшие, покрытые грязью и запекшейся кровью, Никита и Кирилл молча брели к своим. Физическая усталость пройдет, раны затянутся, но тяжесть, легшая на душу, останется с ними навсегда. Они шли молча, каждый наедине с собой. Никита не думал о будущем, не вспоминал прошлое. Даже только что пережитый бой казался далеким кошмаром. Единственное, что стояло перед глазами – лицо того парня. Того первого, в кого он сознательно прицелился. Остальные убитые тоже терзали душу, но первый… Первый отпечатался в памяти с фотографической четкостью – навсегда.

Да, он уже убивал. Если, конечно, можно назвать убийством то, что произошло тогда, в церкви. Но сейчас – всё было иначе. Совсем. Тот выстрел был порожден помутнением рассудка, слепой яростью, прикрытой рясой высоких идей – тех самых жалких оправданий, что придумывают трусы для своих кровавых стремлений.

А сегодня… Сегодня он выстрелил на трезвую голову. Холодно и осознанно. Чтобы спасти себя. Потому что иного выбора не оставалось. «Война: или ты, или тебя». Какая отвратительная, животная догма. Почему он должен был убить того парня? Парня, который ему ничего не сделал, которого он никогда не знал. Убить лишь за то, что тот родился на пару тысяч километров западнее. Лишь потому, что один был немцем, а другой – русским, и где-то далеко, в кабинетах, кто-то решил за них обоих, кто здесь враг, заслуживающий смерти.

«А если бы не убил тогда Бога? Если бы не свернул с пути? Если бы…» – мрачной точкой завершилась его мысль.

Эти проклятые, вечные вопросы, на которые у человечества нет ответа, висели над ним в тот вечер тяжким грузом.

В лагере их ждал собравшийся вновь – заметно поредевший – батальон.

– Живы! Слава тебе, Господи! – Кузьма, с перебинтованной головой и рукой, тяжело поднялся им навстречу. В его глазах светилось облегчение.

– Живы, – глухо, опустив голову, ответил Никита. Его взгляд скользнул по лицам, освещенным трепещущим пламенем костра. Он быстро пересчитал своих. Не хватало четверых. – Макар не появлялся?

– Жив, жив, в госпитале отлеживается. Пуля чиркнула, да крепок наш Макарша, – поспешил успокоить Кузьма.

– Тебе-то, Евгений, я погляжу, тоже досталось, – обратился Кирилл к бледному, затихшему парню.

– Так же, как и всем, Кирилл Саныч, – тот лишь горько усмехнулся, поправляя окровавленную повязку на плече.

– А Егор? Миша? Прокопий? – не удержался Никита.

В ответ повисла тяжелая, гнетущая тишина. Головы товарищей сами собой опустились, взгляды уткнулись в землю. Слова были излишни – всё и так стало ясно с этой немой паузы.

– Сохрани Господь их души, – хрипло прошептал Кузьмич и перекрестился. – Царство им небесное и земля пухом.

Никита с Кириллом молча опустились в круг, ближе к костру, тянусь к теплу остывающими руками. Вечер был пронизывающе холодным. Дождь только что прекратился, и от сырой земли тянуло ледяной сыростью. Этот запах, смешанный с дымом костра, едва перебивал въедливую вонь пороха и собственного немытого тела.

– Осталась еще похлебка? – спросил Кирилл, с трудом разжимая закоченевшие пальцы.

– Держите, – Иван налил в две жестяные чашки мутной жижи и протянул им. – Грейтесь.

– Норыжкин жив?

– Жив. Снова на совещание вызвали. Решают, что дальше делать.

– Понятно. Распоряжений не оставлял?

– Какие уж распоряжения… Сам пришел – весь в грязи, уставший как пес, даже пайку проглотить не успел. Тут же за ним ординарец примчался. А вас что-то долго не было…

– Мы… до самого конца дошли, – выдавил Никита, не отрывая взгляда от огня, в котором уплывали в пепел последние следы прошедшего дня. – До артиллерийских позиций. Пока не вышибли их оттуда.

– Далековато вы забрались, – покачал головой Иван. – Вы еще, Макар-то сказывал, в самую гущу на лобовую попали…

– Да, – Кирилл хрипло рассмеялся, но в смехе этом была лишь горечь. – Чуть не смели нас. Хорошо хоть, сзади резервы успели подойти, а то бы и правда, костьми легли.

– А немцы-то чего рванули, ломанулись? – встрял в разговор молодой солдат из другого отделения.

– Кавалерия наша с фланга ударила, – пояснил Кирилл, доедая скудную похлебку. – Видно, не ждали такой прыти. Конница их порядки смяла, а пехота, без поддержки, – что подсолнухи на ветру… И понеслась.

– Выпьете? – негромко предложил Кузьма, вытаскивая из-за пазухи потертую армейскую флягу.

– А разве есть что? – удивленно поднял бровь Никита.

– Ну так, а как же без этого, – старик хитро подмигнул. – Солдат всегда найдет.

Он раздобыл две жестяные кружки и налил из фляги, что оказалась на удивление полной. Мутная жидкость с резким запахом брызнула в потемневшее олово.

– Мы уж тут по чуть-чуть пригубили, но давайте, братцы, с вами ещё… За павших! – Кузьма поднял кружку. Голос его дрогнул. – Храни их Господь!

Горькая влага обожгла горло, вырвав короткий, спазматический вздох. По телу разлилось короткое, обманчивое тепло, на миг отогрев закоченевшие пальцы. И вновь наступила тишина – тяжелая, густая, как смола. Солдаты уставились в пламя костра, затягиваясь самокрутками из дрянного, вонючего табака.

Внезапно из ночной темноты вынырнула высокая, подтянутая фигура капитана Норыжкина. Его обычно свежее лицо было испещрено глубокими морщинами усталости, под глазами залегли синяки. Над бровью темнел свежий шрам, а на ногу он припадал, стараясь не показывать боли.

– Я погляжу, все, кто живы, наконец собрались, – его голос звучал хрипло, но твердо. – Отлично. Новость такая: завтра выступаем. Командование решило развить успех и перейти в общее наступление. Добить противника.

– Во сколько, товарищ капитан? – подал голос кто-то из темноты.

– К одиннадцати утра быть на ногах, в полной готовности. Пока есть время – отдыхайте. Дальше будет тяжелее.

Глава 4

На следующий день, ближе к полудню, Десятая армия покинула лагерь, продолжая преследовать отступающего врага. Никита физически ощущал, как вчерашний успех разжег в солдатах неистовый, почти яростный дух. Они рвались в бой, чтобы добить немца, отомстить за павших товарищей. Это рвение витало в самом воздухе, слышалось в разрозненных, но бодрых распевах патриотических песен. Их взвод не был исключением, и, конечно, главным заводилой был Евгений, чей энтузиазм, казалось, лишь окреп после ранения. Остальные подхватывали, стараясь оставить вчерашний ужас и горе позади. О погибших не забыли, но на войне не принято горевать подолгу – эту жестокую истину им предстояло усвоить еще не раз.

Никита, по своему обыкновению, держался немного в стороне, но уже не в гордом одиночестве. Рядом с ним, не спеша, шагали Кирилл и Кузьмич, негромко рассуждая о том, что ждет их впереди.

Надежд на скорый конец войны уже не питал никто. Дело шло к октябрю, а за два месяца боев ни одна из сторон не добилась решающего перевеса. И на юге, и на севере жалкие клочки земли, изрытые окопами, стали регулярной добычей, переходящей из рук в руки. Никакого громкого прорыва не случилось – лишь локальные успехи, каждый из которых оставил кровавый шрам на всем, до чего мог дотянуться.

Армия двигалась по местам недавнего, первого героического успеха, уже успевшего обернуться кровавой мясорубкой и отступлением. Бескрайние поля, что должны были золотиться хлебами, были испещрены воронками, уродливыми рытвинами и зияющими линиями окопов. Мягкая зелень травы и спеющие нивы превратились в унылое, серо-бурое месиво. Солдаты сражались, не щадя себя, что уж говорить о земле, по которой шли. На их пути встречались обугленные скелеты рощ, разграбленные и сожженные дотла деревни. Война не щадила никого и ничего, пожирая на своем пути и людей, и саму жизнь.

Новобранцам, еще не утратившим последние иллюзии, только предстояло постичь всю горечь этой истины, всей своей тяжестью, легшей на их плечи.

Глава 5

Погоня превратилась в бессмысленный марафон. Уже четвертый день армия шла вперед, а отступающего врага все не было видно. По расчетам Норыжкина, они должны были нагнать немцев еще вчера. Преследование утратило всякий смысл, лишь понапрасну истощая и без того измотанных солдат. Но война – дама переменчивая: сегодня ты гонишь, а завтра – тебя.

И завтра настало. Свежие данные разведки были неутешительны: немецкая армия не бежала, а перегруппировалась и теперь сама готовила новый удар. Командование не могло допустить потери только что отвоеванной территории – это грозило крахом всему контрнаступлению.

Приказ о преследовании был отменен. Новая директива предписывала Десятой армии прикрыть северный фланг. Так, после четырехдневного изматывающего марша, армия остановилась у какой-то забытой богом деревушки в Сувалкском районе, недалеко от Августова – мест, уже успевших обагриться кровью в первые дни войны. На этом клочке промерзшей, негостеприимной земли им предстояло встретить армию, жаждущую реванша за недавнее поражение.

Солдат бросили на возведение укреплений.

Тонкая, как нитка, линия будущих окопов растянулась на несколько километров. На каждом ее участке кипела работа, больше похожая на каторгу. Холодный осенний дождь, не прекращавшийся уже двое суток, хлестал по спинам уставших людей. Ветра не было – был ледяной, пронизывающий до костей сквозняк. Солдаты, стоя по колено в липкой грязи, без сна и почти без отдыха, долбили саперными лопатками промерзшую землю.

– Черт бы побрал эту глину! – выругался Кирилл, с трудом выдергивая лопату из вязкой жижи. – Опять осыпалась, всю ночь копали!

– Не рыпайся, все равно укрепить нечем, – мрачно бросил Никита, отбрасывая ком мокрой земли. – Бревен-то нет. Рой, сколько влезет.

Из-за спешки и отсутствия материалов стены невозможно было укрепить. Размокшая почва постоянно осыпалась, превращая узкую щель в траншею неестественных размеров.

– Смотри-ка, – ехидно заметил Макар, вернувшийся из госпиталя со свежей повязкой на плече. – Проход сделали – хоть тройкой лошадей скачи. А толку?

– А толку, что утонуть в этой жиже можно, как в болоте, – подметил неизвестный из-за плеча.

Набухшая от воды земля стала зыбкой трясиной. В окопе невозможно было сделать шаг, не приложив невероятных усилий. Сапоги с чудовищным чавканьем засасывало, и каждый подъем ноги отнимал последние силы.

Никита со своими товарищами работал в немом отчаянии, сменяя друг друга каждый час. Эти короткие промежутки – единственная возможность рухнуть на мокрый бруствер и провалиться в короткий сон. Работали молча, изредка подгоняемые окриками немногочисленных офицеров, которые, считая себя выше черной работы, лишь наблюдали со стороны. Все силы, вся воля уходили в одно – в бесконечное, изматывающее копание. Казалось, они роют не окопы, а собственные могилы.

Будто всего этого было мало, так еще и атака немцев, которая могла начаться в любое время, заставляла понервничать. На этот случай им было велено держать свое орудие при себе. Но что бы они реально смогли противопоставить свежему противнику? Если враг нападет, то сметет всю их оборону в считанные часы.

Хотя ничего другого не оставалось. На центральном направление уже развернулось наступление. Отступят они, то и всей операции придет конец. Немцы просто возьмут в окружении русские силы, отрежут пути снабжения и фактически война будет проиграна.

– Черт побери, да когда же это кончится?! – голос Ивана сорвался на хриплый шепот, в котором ярость боролась с полным истощением. Он воткнул лопату в сырую землю и вытер лицо грязным рукавом. – Мы уже вторые сутки месим эту грязь!

– Терпи, браток, почти готово, – Кирилл попытался успокоить его, но собственные движения были замедлены усталостью. – Сам видишь, сколько выкопали.

– Ничего я не вижу! Мы еще вчера выкопали нужную глубину, а из-за обвалов, все псу под хвост. Почему бы было не доставить бревна?

«Бревен… – горько усмехнулся про себя Никита. – С едой-то проблемы, не то, что с лесом». Снабжение, организованное впопыхах, работало из рук вон плохо. Припасы и патроны приходили скудно, с огромными задержками.

– Тебе надо отдохнуть, Ваня, – сказал Никита, глядя на его бледное, осунувшееся лицо. – Иди, сменись с Кузьмой. Его очередь как раз скоро подойдёт.

– Да нам всем бы передохнуть! – взорвался Иван. – Какой толк в окопе, если солдаты из него стрелять не смогут? Свалятся замертво!

– Молиться надо, чтоб фрицы подольше собирались! – крикнул из соседнего участка Макар, чья рана, к счастью, оказалась несерьезной.

– Молюсь! – с горькой иронией парировал Иван. – Вот только сердце чует, что молитвы наши до небес не долетают.

Разговор затух, не успев начаться. Каждый висел на последнем издыхании, и единственным утешением была возможность излить душу в кругу своих – единственных, кто мог понять эту немую ярость и отчаяние.

Бесполезные молитвы. Никита каждый день слышал, как его товарищи взывают к небесам, прося пощады у безмолвного божества. И каждый раз его пронзала мысль о том вечере в церкви. Прошлое равнодушие, этот защитный панцирь, окончательно рухнул, обнажив незаживающую рану, которую разъедало чувство вины и животный страх.

Он привязался к этим людям, хоть и пытался держаться особняком. Теперь он боялся их потерять. Война с жестокой настойчивостью учила его ценить братство, и плата за эти уроки была непомерной. А твердая уверенность в собственной виновности во всем этом кошмаре лишь усугубляла и без того невыносимое состояние.

Как же он хотел, чтобы все это кончилось. Но дождь лишь упрямо и монотонно хлестал по его спине, превращая землю под ногами в холодную, безнадежную трясину.

К вечеру работа наконец была остановлена. Солдатам позволили выбраться из окопов, давая короткую передышку перед бурей. Но радоваться было нечему.

Вымотанные до предела люди бродили по лагерю как тени, как призраки. Весь боевой запал ушел в глину, и его место заняла высасывающая последние силы апатия, смешанная со страхом. Не было слышно ни песен, ни шуток – лишь осенний ветер да белесая пелена надвигающегося тумана.

Никита дополз до своей палатки. Единственным желанием был сон. Не глядя на товарищей, он рухнул на сырую подстилку и провалился в забытье. Те, кто работал с ним на последней смене, поступили так же. Остальные, успевшие немного отдохнуть, чтобы не мешать спящим, вышли наружу, к чадящему костру.

Глава 6

Сон Никиты был странным и тяжелым. Уже это выбивалось из нормы – сны посещали его редко. Сначала он брел по незнакомому, утопающему в зелени саду, облаченный в ослепительно белую рубаху. Птичьи трели ласкали слух, теплое солнце приятно согревало кожу. Он был там совершенно один; даже птиц не было видно, лишь слышался их невидимый хор. Но на душе скребла тревога, смутное предчувствие, что это идиллическое спокойствие – обман.

В одно мгновение пейзаж исказился. Он стоял на выжженной, мертвой земле, среди почерневших, обугленных древ. Пение птиц сменилось оглушительными взрывами и треском выстрелов. И снова – полное, давящее одиночество.

Он попытался шагнуть, но ноги будто вросли в землю. Неведомая сила сковала его, не позволяя сдвинуться с места. Яркое солнце стало багровым и зловещим, его слепящий свет резал глаза.

И тогда в голове прозвучал голос. Чужой, металлический, лишенный всяких эмоций.

– Война.

Слово повторилось, нарастая, как набат, заполняя собой все сознание. Голос гремел, превращаясь в оглушительный грохот. Все тело пронзила невыносимая боль, но он был парализован.

Сколько это длилось – вечность или мгновение, – понять было невозможно. Страдание казалось бесконечным, спрессованным в одну ужасную секунду. И вдруг голос смолк, а боль отступила. На месте кровавого солнца повисла холодная, безразличная луна.

Никита повернул голову и увидел ближайшее обгоревшее дерево. На его черных ветках алели редкие, крошечные почки. Дерево оживало.

Из-за ствола медленно вышел темный, неясный силуэт и стал приближаться. Никита вглядывался из последних сил, пытаясь разглядеть черты, но тщетно. И в тот миг, когда таинственная фигура была уже в двух шагах, он проснулся.

Кругом храпели спящие товарищи, а по брезенту палатки барабанил вернувшийся дождь. Никита с трудом перевел дух, озираясь по сторонам, пытаясь отличить кошмар от яви. Знакомые очертания, запах сырости и пота убедили его – это реальность.

– Кошмары? – тихо спросил Евгений, не спавший рядом.

– Да… Странный сон, – Никита провел рукой по лицу.

– Меня тоже начали донимать. Что приснилось?

– Бессвязный бред. Даже вспоминать не хочу, – отмахнулся он.

– Про войну? – не унимался Евгений.

– Нет, – солгал Никита.

– А мне – про войну. Одно и то же. Сижу в окопе, совсем один, а они подходят все ближе и ближе… И в самый последний момент, когда уже хватаются за бруствер, я просыпаюсь.

– Ты просто вымотан. Два дня в грязи копались. Пройдет.

– Или мы все тут раньше костьми ляжем. Тогда уж никакие сны не будут важны. А немцы, поди, уже близко. То, что мы успели окопы докопать – чистая удача.

– Нет, это не удача, – возразил Никита. – Если бы они были готовы, нас бы уже смели. Думаешь, у них все схвачено? Если бы это было так, война бы уже закончилась. Нет, брат, у них свои проблемы.

– Думаешь, мы сдержим их? – в голосе Евгения слышалась надежда.

– Честно? Не знаю, Женя. Но знаю точно: страх тут не помощник. Я вижу, ты боишься. Я тоже боюсь. Здесь смерть подстерегает за каждым углом. Но поддаться страху – значит наполовину уже быть в ее лапах. Держать себя в руках – единственный шанс выжить и, может быть, даже победить. Ты же слышал, что Норыжкин говорил. От нас зависит успех всей операции. Удержимся здесь – глядишь, и войне конец будет ближе. И домой вернемся скорее.

– Красиво звучит, – усмехнулся Евгений. – А знаешь, я ведь сам пошел добровольцем. Искренне хотел родину защитить, думал – смогу. Но ты прав, мне страшно. До ужаса. И за себя, и за всех нас. Все может рухнуть в один миг. И это зависит от нас.

– А нам остается только держаться. Все, что от нас зависело, мы уже сделали. Теперь – только ждать атаки и быть готовыми. Это последнее, что лежит на наших плечах.

– Пожалуй, ты прав… Ладно, попробую еще поспать, хоть немного.

– Правильно, друг.

Евгений повернулся на бок. Никита осторожно поднялся и вышел из палатки. Усталость валила с ног, но сон бежал от него.

Дождь успел кончиться. От сырой земли поднимался белесый, густой туман. Лучи восходящего солнца окрашивали его в багровые, тревожные тона. Никита достал смятую папиросу, наклонился и прикурил от тлеющей в костре головешки, чудом уцелевшей под ливнем.

Над лагерем стояла тишина, лишь редкие птицы, да переговоры постовых, были единственными звуками.

Над лагерем висела зыбкая, неестественная тишина, нарушаемая лишь редким птичьим щебетом и приглушенными перекличками часовых. Казалось, сама земля затаила дыхание в ожидании.

Никита медленно провел взглядом по распластавшейся перед ним долине, тонущей в предрассветной дымке. В памяти невольно всплыли обрывки недавнего кошмара. Что это было? Проигрыш больной психики или некое предзнаменование? Может, это тот самый ангел наслал на него эти видения?

Однако завораживающая картина быстро вернула его к реальности, отогнав призраков Марфеева царства.

«Удивительно, – подумал он, – как эта первозданная красота может быть так тесно переплетена с ужасом войны».

Пейзаж и впрямь был умиротворяющим: нежные лучи восходящего солнца пробивались сквозь белую кисею тумана, окутывавшего поля и перелески. Величественная, совершенная гармония. И вся она в любую секунду могла быть разорвана в клочья оглушительными залпами, дикими криками сотен людей, одержимых одной мыслью – убить себе подобных.

Как человек способен так легко отринуть всю эту красоту, предать ее огню и железу, уничтожить ради призрачной победы в бессмысленной войне? Почему вместо того, чтобы просто созерцать, мы обязаны стрелять друг в друга? Неужели ценность, поставленная на кон – эти условные границы на карте – дороже самой жизни, дороже этой великой, пусть и обыденной красоты? А ведь сражаются-то они, в конечном счете, именно за нее, за эти земли. В чем же тогда прок – изничтожать их, испещряя километрами траншей, заливая кровью, чтобы в итоге заполучить в свой состав изуродованный, мертвый клочок земли?

«Вот он, главный парадокс, – с горечью отметил про себя Никита. – Евгений шел защищать Отчизну, но сам же, вместе со всеми, безжалостно калечит ее. Как и наши враги. И победителей здесь не будет. Ведь то, за что они сражаются, они же и уничтожают».

Мог ли Творец предположить, что его дети станут с такой легкостью уничтожать вверенные им сокровища? Будь он жив, наверняка не остался бы безучастным. Вмешался бы, все переиграл, но не позволил бы этому кошмару случиться. Никакой отец не пожелал бы такого своим детям. Вот только Бог мертв. И теперь некому остановить эту бессмысленную бойню.

Незаметно папироса дотлела до самых пальцев, и резкая боль обожгла грубую кожу. Никита с отвращением выпустил окурок и, когда тот упал в грязь, раздавил его каблуком с каким-то ожесточением.

Из палатки послышался шорох, и вскоре оттуда выбрались Кирилл и Кузьма, потирая заспанные лица.

– Ты чего это, ни свет ни заря, на ногах? – хрипло спросил Кирилл.

– Выспался. А вы чего поднялись? До подъема еще с полчаса вроде.

– Нас капитан просил подойти пораньше, – пояснил Кузьма, натягивая шинель. – Дело есть.

– О чем?

– Не сказал. «Явиться в шесть» – и все. Норыжкин человек неразговорчивый.

– Ну ладно, идите. А я пока к полевой кухне пройду. Там вас подожду.

Глава 7

Солнце поднялось уже высоко, завтрак давно кончился, а Кузьмич с Кириллом все не возвращались. Отряд по распорядку отправился на позиции. Все понимали: командование ждало атаки, хотя разведка, будь что не так, подала бы сигнал заранее.

Двое запоздавших появились в окопах лишь под полдень, их лица были серьезны и сосредоточенны.

– Ну, где вас носило? – встретил их Макар.

– Норыжкин вызывал, – коротко бросил Кирилл, оглядывая укрепления. – Дал указания на случай атаки.

– А что тут обсуждать? – вклинился Иван. – Стреляй по врагу, из окопа не высовывайся – и все дела.

– А если немец до бруствера добежит? Побежишь от него? – парировал Кирилл. – Так вот, капитан велел перед окопами волчьи ямы рыть, пока время есть. Чтобы им сложнее было. Так что, братцы, снова за лопаты.

– А если атаку начнут, пока мы копаем? Нас же, как подстреленных зайцев, перебьют!

– Ты думаешь, целую армию не заметим? Хватит болтать, вперед!

За два часа перед окопами выросла линия неглубоких, но коварных ям. Не сказать, что это была серьезная преграда, но несколько секунд замешательства врагу они гарантировали.

Закончив работу, половина отряда ушла на обед, остальные остались на линии для подстраховки. Никита решил ждать своей очереди в окопе. Земля под ногами наконец-то подсохла, а набросанные на дно деревянные щиты хоть как-то спасали от грязи. Только стены по-прежнему осыпались, даже будучи сухими. Вокруг царила тревожная, звенящая тишина. Оставшиеся солдаты молча курили, не в силах скрыть напряжение.

Внезапно со стороны лагеря началось движение. Сначала показалось, что это возвращается смена. Но нет – к окопам бежали солдаты. Все, без исключения, с винтовками наизготовку. Спрашивать было не нужно – все и так стало ясно. Гансы на подходе.

Вскоре в окоп, запыхавшись, влетели Кирилл с остальными.

– Приготовиться к бою! Занять позиции! – его голос, звенящий от адреналина, прокатился по их участку. И тут же, справа и слева, его подхватили другие голоса – команды офицеров и унтеров. Словно огонь по цепочке, тревога пробежала по всей линии обороны.

– Скоро будут? – тихо спросил Никита, щелкая затвором винтовки.

– В течение двух часов, по разведданным. Но может, и раньше, – так же тихо ответил Кирилл.

– С артиллерией?

– Да.

Над окопами повисло густое, почти осязаемое напряжение. На протяжении нескольких километров в тонкой линии земли замерла вся Десятая армия, затаив дыхание в ожидании. Они готовились к этому три дня, но страх безразличен к таким мелочам.

По цепочке передавали флягу. Кто-то безостановочно шептал молитвы, кто-то лихорадочно курил, выкуривая последние запасы махорки. Каждый по десять раз проверял затвор, патроны в обойме – боялся, что в решающий миг оружие подведет.

В таком состоянии прошло три часа. Немцы немного запоздали, но явились. Наступление началось.

Первыми, как и положено, заговорили пушки. Пристрелочные снаряды с оглушительным ревом разорвали тишину, вздымая фонтаны земли на ничейной полосе. Но очень скоро сталь и огонь начали находить свои цели по обе стороны фронта.

И вот в биноклях, а потом и невооруженным глазом, стало видно серые шинели. Немцы не церемонились – они шли в полный рост, густой цепью. Первые выстрелы прозвучали еще до команды.

– По врагу! Огонь! – раздалась наконец команда.

Залп. Пули с сухим треском рванули вперед, навстречу атакующим, жадно выискивая живую плоть. Первые «счастливчики» беспомощно кувыркнулись на землю. В дикую симфонию стрельбы ворвались крики раненых. Но это не остановило атаку. Немцы продолжали идти, не сбавляя темпа, не замечая потерь.

Ответные залпы не заставили себя ждать, хотя поначалу были бесполезны – пули свистели высоко над головами. Лишь изредка чья-то случайная пуля находила незадачливого солдата, по неосторожности высунувшегося из-за бруствера.

Первая кровь пролилась. А сколько ее еще уйдет в эту землю в ближайшие часы – не знал никто.

Русские безжалостно расстреливали приближающиеся отряды врага. Только серьезного урона они нанести не могли. Слишком много немцев стремилось в их сторону. Инициатива неумолимо переходила к примитивной, животной рубке – штыковому бою. Никита с товарищами, сжав зубы, готовились к этой кровавой развязке.

Волчьи ямы, вырытые утром, ненадолго задержали немцев, но вот первые солдаты в остроконечных касках уже посыпались в окоп.

Прямо над Никитой возникла тень. Молодой немец, с перекошенным от ярости лицом, занес штык. Никита, действуя на автомате, рванул винтовку навстречу. Сталь с глухим хрупом вошла в грудь врага по самую мушку. Выдернуть штык обратно оказалось сложно – он застрял в костях. Никита с силой, от которой свело мышцы, вырвал его, и немец с булькающим стоном осел на дно траншеи.

Справа, с грохотом, свалились еще двое. Один тут же был сражен метким выстрелом Кирилла. Второй успел ударить прикладом ближайшего солдата, но следующая пуля настигла и его.

С каждой секундой немцев в окопе становилось все больше. Гул выстрелов сменился лязгом стали, хрустом костей, хриплыми криками.

Не успев опомниться, Никита почувствовал на себе взгляд. На него, пригибаясь, шел коренастый ефрейтор. Тот мощно оттолкнул от себя тело первого убитого и с ревом бросился вперед. Никита успел отскочить, выхватил окопный нож и пырнул нападавшего в бок. Немец, не останавливаясь, занес винтовку, но в этот миг Никита всадил нож ему в живот по самую рукоять. Фриц дико закричал и рухнул.

Не успел Никита перевести дух, как получил сильный удар в спину. Он обернулся и увидел нового противника, спрыгнувшего прямо перед ним. Блеснул штык. Инстинктивно отклонившись, Никита почувствовал острую боль – сталь лишь прожгла бок, оставив глубокую рану. Воспользовавшись секундной задержкой, он левой рукой схватил за ствол, а правой, все еще сжимавшей нож, нанес удар в горло. Теплая кровь брызнула ему в лицо. Немец, издавая хлюпающие звуки, осел на землю.

Обернувшись, Никита понял: удар в спину был от приклада своего же солдата, сражавшегося у него за спиной.

Внезапно плечо пронзила ослепляющая, жгучая боль. Винтовка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала в грязь. Чья пуля – своя ли, вражеская ли – теперь не имело ни малейшего значения.

И в этот миг из клубов дыма и пыли на него, с диким, нечеловеческим оскалом, обрушился еще один немец, с длинным окопным ножом в руке. Инстинкт сработал быстрее мысли. Здоровой рукой Никита рванулся навстречу, всадив свой окопный нож врагу под ребра. Тот захрипел, его глаза округлились от невыразимой боли, и он судорожно вцепился в свой распоротый живот. Жалости здесь не водилось – ее выжег каленым железом ад окопной свалки. Стиснув зубы до хруста, Никита с отвращением провернул лезвие. Хриплый вой обрывисто смолк.

Привалившись спиной к холодной земляной стенке, он прикрылся телом убитого, выцарапав для себя несколько драгоценных секунд передышки. Плечо горело огнем, рука висела мертвым, непослушным грузом. Оставаться здесь, в этой яме, значило подписать себе смертный приговор. Собрав всю свою волю в тугой комок, он с нечеловеческим усилием выкарабкался наверх и рухнул на вытоптанную, скользкую от крови землю.

Наверху царил хаос рукопашной бойни. В воздухе мелькали сапоги, приклады, сверкали штыки; все тонуло в гулком гуле, прерываемом хриплыми криками, предсмертными стонами и сухими ударами стали о кость. Никита, не в силах подняться, пополз, как умирающий зверь, беспомощно волоча за собой раненую руку.

На него наступали, спотыкались о его тело, но не замечали – каждый был поглощен своей собственной схваткой со смертью. Он упрямо, сантиметр за сантиметром, двигался в сторону лагеря, туда, где можно было бы занять позицию и хотя бы стрелять. В этой мясорубке, где правили штык и приклад, он был уже лишь живым трупом.

Казалось, прошла вечность, прежде чем он выполз на окраину бойни, ко второй линии обороны – к наспех сколоченным из бревен и ящиков баррикадам. Здесь, в относительной тишине, хозяйничали санитары.

– Ранен? Где? – сиплым голосом крикнул один из них, подбегая и хватая Никиту под мышки.

– Плечо… – сквозь стиснутые зубы выдавил Никита. – Рука… не слушается…

– Плечо? Ерунда! Легкое! Дойдешь сам! – санитар уже поворачивался, чтобы бежать к другим.

– Нет! – хрипло крикнул Никита, пытаясь встать. – Дайте винтовку! Я смогу… стрелять отсюда!

– Успокойся, солдат! – санитар резко обернулся, и в его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. – Сегодня ты свое уже отвоевал! Держись!

Санитары бросились обратно в ад. Никита остался сидеть у бревен, пытаясь встать, но боль приковала его к земле. Он мог лишь наблюдать.

Два часа перед ним проносился поток изувеченных людей. Сотни раненых, с разорванными телами, кричали и стонали на руках санитаров, которые, не обращая внимания на крики, тащили их подальше от бойни.

Когда основной наплыв наконец стих, очередь дошла и до Никиты. Его рана была «легкой». Жизнь в лучших традициях поспешила продемонстрировать этот факт. На соседнем столе медсестра тупым скальпелем выковыривала осколки из живота безутешно рыдающему юнцу.

Воздух в лазаретной палатке был густым и сладковатым от запаха крови, пота и карболовой кислоты. Врачи, с залитыми кровью фартуками и трясущимися от усталости руками, метались между операционными столами. Они буквально «зашивались» – нить с иглой мелькала в их пальцах, сшивая разорванную кожу, мышцы, пытаясь собрать людей воедино. Крики, стоны, хрипы и резкие, отрывистые команды врачей сливались в оглушительную, безумную симфонию страдания. Это был не просто лазарет. Это была бойня, филиал ада на земле, и Никита сидел в самом его эпицентре, прижав здоровой рукой окровавленную тряпку к плечу, и чувствовал, как его собственная боль тонет в этом всепоглощающем море чужих мук.

Глава 8

К вечеру, когда агония в лазарете поутихла, до Никиты наконец добрались. К тому времени бой затих. Немцы откатились на прежние позиции – их натиска не хватило, чтобы сломить русскую оборону.

Рана оказалась пулевой, но сквозной. Пожилой врач с уставшим, как у загнанной лошади, взглядом, ловко извлек кровавыми клещами клочья мундира и зашил рваные края плоти.

– Кость не задета. Через пару дней рукой двигать сможешь, – пробормотал он, смывая с рук багровые подтеки. – Держись, солдат.

– Спасибо, доктор, – хрипло ответил Никита, ощущая, как холодный воздух касается свежей повязки.

Он выбрался из смрадной палатки и побрел к своим. Лагерь был похож на разоренный муравейник.

– Смотрите-ка! Живой! Слава тебе, Господи! – крикнул Евгений, первым заметив его. В его голосе была неподдельная радость, но глаза оставались пустыми.

– Уж думали, тебя там и прикопали, – мрачно добавил Иван, не поднимая головы.

– Живой, – коротко бросил Никита, опускаясь на колоду рядом с костром. – Отделался царапиной. А где… остальные?

– Нету больше остальных, – Иван тяжело вздохнул и плюнул в огонь. – Шестеро. Всего шестеро из нас вернулось.

Воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Поднимать эту тему дальше не было сил. Каждый из оставшихся в живых носил в себе свежие, кровавые образы: как гибли их товарищи, как знакомые лица искажались предсмертной гримасой. Ужасно. Паршиво. Но разве на войне бывает иначе? Люди гибнут ни за что, вдали от дома, в грязи и крови, без малейшей надежды на что-то светлое в этом беспросветном кошмаре. Вот она – настоящая война. И другой ей не бывать. Ни великой, ни благородной, ни справедливой. Всегда – грязной, мерзкой и бессмысленной.

Внутри Никиты закипала ярость. Ему хотелось кричать – кричать на весь белый свет от бессильной злобы и боли. Он презирал всех: и людей, устроивших эту бойню, и небо, которое молча взирало на нее, и самого себя – за свое ничтожное участие в этом аде. Глупая, бессмысленная мясорубка, затеянная для потехи генералов и царей, чтобы те ублажили свое самовлюбленное эго ценой тысяч жизней. Вот что произошло сегодня. Здесь полегли тысячи, но покоя эта земля не обретет никогда.

Он обвел взглядом уцелевших товарищей. Их осталось горстка. Разбитые судьбы, ожидающие своей очереди под пулю, – вот во что превратились некогда обычные люди.

Шестеро. Они сидели у огня под холодным, равнодушным звездным небом, на земле, изуродованной войной до неузнаваемости, и думали об одном и том же. Шестеро, переполненных горем и яростью, которые некуда было излить. И все они молча смотрели на пламя, с мрачной ясностью осознавая свое полное бессилие перед вечной, насмешливой гримасой смерти.

Глава 9

Не сумев сломить оборону с наскока, яростные атаки немцев переродились в унылую, изматывающую позиционную войну. Надежда на прорыв рухнула, сменившись кровавой рутиной. Каждый день начинался с оглушительной канонады – вражеская артиллерия методично, с каменным равнодушием, перепахивала землю, не щадя ни живого, ни мертвого.

Изначально ровная линия окопов превратилась в хаотичный, разветвленный лабиринт. Немцы вклинились в русские позиции, заставляя отступать и рыть новые ходы сообщений, все дальше и дальше вглубь истерзанной земли. Теперь это были не просто укрепления, а подобие гигантских, глиняных катакомб, где единственными постоянными обитателями стали разлагающиеся трупы и наглые, расплодившиеся полчища крыс.

Две недели беспрерывных, самоубийственных атак окончательно истощили обе армии. Иссякла ярость, осталось лишь тупое, животное упрямство. Наконец, бойня затихла, уступив место зыбкому, напряженному затишью. Немцы, опасаясь контрудара, окопались на своих позициях. Так сформировалась линия фронта – уродливый шрам на теле земли, сплошь изрытый траншеями и усеянный воронками от снарядов.

Солдаты теперь буквально жили в этих глиняных норах, уподобившись своим соседям-крысам. Они рыли в стенках окопов тесные землянки – «лисьи норы», где можно было, свернувшись калачиком, на пару часов забыться в тревожном сне под аккомпанемент свиста пуль и хлюпанья воды.

А дожди лили не переставая. Небо, казалось, разверзлось потопом, грозившим повторить один известный библейский сюжет. В низменных участках траншей вода стояла по колено, и ее безуспешно вычерпывали касками и продырявленными ведрами, превращая жизнь в борьбу не только с врагом, но и с гнилой, пронизывающей до костей сыростью.

Война медленно, но неумолимо обретала новые, доселе невиданные очертания. Из маневренной она превращалась в окопную – грязную, удушливую, безысходную. Громовые битвы августа и сентября остались в прошлом, выродившись в бесконечные, изматывающие перестрелки и редкие, локальные вылазки. Контратаки, на которые по-прежнему бросали солдат, имели лишь один результат – несколько метров изрытой воронками земли, за которые платили жизнями целых рот.

И эта апокалиптическая картина была не локальным явлением. Все гигантское фронтовое наступление застыло, забуксовав в грязи и крови. На протяжении тысячи километров, от Балтики до предгорий Карпат, протянулся единый, непрерывный окоп. Ни одна из сторон не могла сдвинуться ни на метр вперед, не заплатив за это непомерную цену – тысячи жизней, принесенных в жертву ради клочка бессмысленной, выжженной земли. Цена, которую больше не желала платить ни та, ни другая армия. Война застыла в мертвенном, истощающем равновесии.

И Никита, вместе с горсткой уцелевших товарищей, находился в самом эпицентре этого ада. Бесконечные артобстрелы, сводившие с ума своим хаотичным уханьем, хроническое недосыпание и постоянная угроза внезапной атаки медленно, но верно расшатывали нервы. Чтобы не сойти с ума и хоть как-то перебить смрад гниющей глины, трупов и собственного немытого тела, солдаты курили не переставая. Запах дешевой махорки намертво въелся в стены окопов, в шинели, в кожу. Но и это слабое утешение стало роскошью – с табаком были перебои.

Хуже того, катастрофически обстояли дела со снабжением. Хлипкая логистическая система трещала по швам, не справляясь с запросами фронта. Русская армия хронически недополучала патронов, еды и самого необходимого. Немцы, по слухам, жили припеваючи – их пайки казались пиршеством в сравнении со скудным русским пайком.

И вот, в начале декабря, когда голод дал о себе знать в полную силу, пришел приказ: небольшой группе предстояло проникнуть на вражескую территорию и выкрасть провиант. Поскольку от их взвода осталось всего шестеро, командование, недолго думая, бросило на это самоубийственное задание их. Выбора у них не было.

Дождавшись кромешной, безлунной ночи, они выползли из своей вонючей норы. Ползком, прижимаясь к липкой, мерзлой земле, они преодолели нейтральную полосу – то самое гиблое место, где еще недавно кипел бой. Цель была уже близка, но удача отвернулась от них. Часовые заметили незадачливых «мародеров». Пришлось удирать, пригнувшись, под свист пуль. Они еле унесли ноги, но отступая, потеряли еще одного. Павла подстрелили, когда до своих окопов было уже рукой подать. Они даже не смогли забрать его тело – лишь услышали сдавленный стон и увидели, как его темная фигура осела на землю.

Немцы, опьяненные легкой добычей, бросились в погоню, но просчитались. На этом участке дистанция между линиями была небольшой, и погоня мгновенно переросла в яростную, но бесплодную перестрелку. С обеих сторон к окопам подтянулись подкрепления, но вскоре стрельба затихла сама собой, не принеся никому успеха. Еще одна бессмысленная стычка в этой бесконечной войне на истощение. А тело Павла так и осталось лежать в ничейной земле, под холодным декабрьским небом.

Русское командование в итоге, за проваленную миссию, хотело окончательно расформировать отряд, а солдат, не выполнивших идиотский приказ, наказать. Их спас Норыжкин, всеми правдами и не правдами убеждавший чинов не совершать такую глупость. А это действительно была именно, что не наесть глупость. Настроения во всех отрядах было подавленное, медленно зрели бунты и поступать так с солдатами, отправленными от отчаяния на самоубийственную миссию, могло стать последней каплей для всех остальных. В итоге их оставили в покое.

С приходом настоящей зимы, ситуация лишь ухудшилась. Недоедающие, изможденные войска столкнулись с новым врагом – холодом. От него спрятаться в открытых окопах было невозможно. Солдатам даже нельзя было разводить костры, единственное, что могло их согреть, потому что по дыму вражеские артиллеристы с легкостью определяли свою мишень.

1915-й год медленно, нехотя вполз в промерзшие окопы, не принеся с собой ни надежды, ни тепла.

Никита проснулся от того, что зуб на зуб не попадал. Ледяной холод, пропитавший сырую землю, въелся в кости, превратив сон в короткие, тревожные промежутки между приступами дрожи. В землянке, наскоро вырытой в стенке траншеи, тлел жалкий костерок. Его чадный дым стелился по низкому потолку, выедая глаза, но почти не согревал – вся жаркая мощь пламени тут же впитывалась в промерзшие насквозь стены.

Товарищи молча сидели вокруг огня, сгорбившись, как стая ощипанных птиц. Никита, стуча зубами, поднялся с гнилой соломы и подсел к ним, протянув окоченевшие пальцы к жидкому жару.

– Долго я спал?

– Час, а может, и два, – глухо отозвался Кузьмич, не отрывая взгляда от огня. Лицо старика было серым от усталости и грязи.

– Чертогов холод… До самого нутра промораживает.

– Выпей кипятку, – Кузьмич плеснул в жестяную кружку мутной воды из закопченного чугунка. – Снег растопили. Может, хоть внутри согреешься.

Никита обхватил ладонями быстро нагревающийся металл. На мгновение ему показалось, что крошечная искра жизни возвращается в закоченевшие пальцы.

– Кирилл на посту?

– Ага, с Иваном. Уже час как. Скоро смена.

– А кто следующий? Женя?

– По расписанию Макар, да он совсем плох, – покачал головой Кузьмич. – Ему сейчас на воздухе-то дышать смертельно. Кашляет так, что кажется, легкие выплюнет.

– Не просыпался?

– Нет, уж четвертый час бредит, мечется. Паршиво ему.

– Ладно, я вместо него пойду.

В этот момент грубая тряпичная занавеска, прикрывавшая вход, отдернулась. В полумрак землянки ворвался ослепительный луч зимнего солнца, заставив всех зажмуриться. В проеме возникла высокая, подтянутая фигура капитана Норыжкина.

– Все в сборе? – его голос прозвучал хрипло, но по-прежнему властно.

– Кирилл с Иваном на посту, остальные здесь, товарищ командир, – поднялся Кузьмич.

– Хорошо. Передадите им. – Капитан сделал шаг вперед, и его лицо, исхудавшее и обветренное, явило негласное подтверждения всеобщего равенства военной жизни.

– Что стряслось? – тревожно спросил Никита.

– Конец нам, други мои, – Норыжкин тяжело вздохнул, и его дыхание превратилось в клубящееся облако пара. – Разведка доложила. Немец стягивает сюда силы – большие силы. Говорят, целые корпуса с Западного фронта перебросили. Похоже, готовят генеральное наступление.

– Да они который месяц «наступают», сволочи! – не выдержал Кузьмич, с силой плюнув в костер. – Опять игрушки свои военные затеяли!

– Нет, Кузьмич, не то, – резко оборвал его капитан. – На этот раз – по-настоящему. Две полнокровные армии. А к нам подкреплений не было уже месяц. Похоже, гансы нас тут просто сомнут.

– Командование… не разрешает отойти? – тихо спросил Никита, предчувствуя ответ.

– Приказ прежний, – Норыжкин сжал кулаки. – Стоять насмерть. Ни шагу назад.

– Бестолочи! – взорвался Кузьмич, вскакивая. – Чтоб их черт побрал! Что мы тут, щитом своим, прикрываем, когда все наступление уже два месяца как в грязи завязло? Кого?!

– Кузьмич! – властно крикнул Норыжкин, и в его глазах вспыхнул огонь. – Ты в своем уме? Я – твой командир!

Старик сразу сник, опустив голову.

– Виноват, товарищ капитан… конечно. Вы же понимаете – это я не про вас. Это я про тех, кто в теплых штабах сидит… – он безнадежно махнул рукой и снова уставился на огонь.

Тяжелое молчание повисло в землянке, нарушаемое лишь потрескиванием дров да завыванием ветра снаружи. Оно было красноречивее любых слов.

Тишину землянки, густую и липкую, как деготь, прорезал голос Норыжкина.

– Командование всё ещё надеется, что дело с мёртвой точки сдвинется.

Кузьмич, коренастый, обветренный мужик с сединой в щетине, мрачно хмыкнул, отодвигая миску с пустой баландой.

– Надеется? Оно, командование-то, у печки в штабе сидит, небось. А как там, на юге-то, командир? Говори честно.

Норыжкин вздохнул, потирая переносицу. Молодое, но усталое лицо его было испещрено тенями от костра.

– Честно? Новости оттуда не лучше. Скользкий этот ганс и там когти точит, наступление замышляет. А дела… ничем не лучше наших. Ни подкрепления, ни пайков толковых. Разве что морозы не лютые – вот и вся отрада.

– Так что же выходит? – Кузьмич с силой стукнул котелком о лавку, заставив Женю вздрогнуть. – Значит, и тут, в хосте и в гриву нас эта немчура поганая гнать будет, как зайцев?!

– Кузьмич! Чёрт ты старый! – вспыхнул Евгений, вскакивая. – Офицерство уважай! Я тебе не «Женечка»!

– Да успокойся ты, Евгеша! – отмахнулся Кузьмич.

Но их перекрыл резкий, металлический голос Норыжкина, до этого молча сидевшего в углу. Он не кричал, но в его интонации была сталь, заставляющая замолчать.

– Тихо вы оба! Кончайте!

Он медленно поднялся, и его высокая, худая фигура показалась Жене вдруг невероятно старой.

– Что ты всё заладил про свое офицерство, Евгений? – Норыжкин посмотрел на него устало, почти по-отечески. – Сколько вместе воюем? Крови одной напились. Побратались давно.

– Так… а как же без дисциплины? – сдавался Женя, в голосе его слышалась уже не злость, а растерянность. – Без неё ж никуда…

– Разрешаю тебе её отставить, – твёрдо сказал Норыжкин. – Эту парадную «дисциплину». По крайней мере, пока. Тут, гляди, скоро помрём все. – Он перевёл взгляд на Кузьмича, и голос его стал тише и глубже. – Да, Кузьмич, дела… дела совсем плохи.

Кузьмич опустил голову. Вся его грубая сила куда-то ушла, осталась лишь горькая усталость.

– Так и за что же мы тут… насмерть стояли? – прошептал он, и в этом шёпоте было отчаяние. – Чтоб просто… смели нас, как пыль?

Евгений резко шагнул к нему, глаза его горели.

– За Родину стояли! И будем стоять! Шиш немцу с маслом! И раньше нападали, и числом давили – ничего, отбились! И сейчас отобьёмся!

– Твоими бы устами да мёд пить… – усмехнулся Кузьмич беззвучно.

– А ты не юродствуй, Никита! – Женя повернулся к Норыжкину. – Сколько тут товарищей полегло? Сколько своей крови мы в эту землю впитали? Нет, братки, просто так мы не сдадимся. Пущай лезут! Не дрогнем!

Норыжкин внимательно посмотрел на молодого солдата, и в его суровых глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

– Хороший ты сын отечества, – тихо, но весомо сказал он. – Прав ты, Евгений. Хоть что, а не возьмёт немец землю эту. И чёрт с ними, с чинами. Стоять будем не ради них. А ради Бога, Царя и Отчизны. Хоть не зазря сгинем.

– Да и не сгинем! – с внезапной, яростной верой выкрикнул Женя. – Бог мне свидетель, все живыми останемся! И врагу – ни клочка! А ну, Кузьмич, хватит нюни распускать, доставай-ка свои припасы, дрогнем перед делом!

Кузьмич наконец поднял на него взгляд, и в его глазах снова появился знакомый огонёк. Он даже усмехнулся.

– Ишь, раздухарился! Немец-то ещё ровно сидит, не шелохнётся, а ты уж в бой собрался, словно на праздник!

Смех прокатился по тесной землянке – хриплый, нечастый, но искренний. Это редкое мгновение было подобно солнечному лучу, пробившемуся сквозь толщу грозовых туч. На миг он растопил ледяную корку усталости, позволив веселью просочиться сквозь нерушимую стену лишений, болезней и вечного ожидания смерти. Такова уж жизнь – даже на краю пропасти она требует своей дани, этих коротких минут чистого, неподдельного, хоть и мимолетного счастья.

– Ну, ладно, други мои, – проворчал Кузьмич, смачно отхаркиваясь. – Раз такое дело, в порядок себя привести, что ль, перед смертью-то.

– Тьфу тебе на язык, Кузьмич! – Женя поморщился, но в глазах его играли огоньки. – Чуйка у меня, ей-богу, не погибнем мы здесь! Вот увидите.

– Чуйка – она у кошки, что на печке лежит, – усмехнулся Кузьмич, доставая из вещмешка заветную флягу. – А у солдата должно быть здравомыслие. Что мы сделать-то сможем? Половину роты тиф скосил, как того Макара. Остальные – тени. А немцы, слышал я командира, свеженькие, с Западного фронта, отъевшиеся. Сметут нас и не чихнут.

– Не веришь, сыч ты этакий старый, – покачал головой Женя. – А ты, Никита, что скажешь?

Никита, тяжело поднявшись, отряхнул шинель.

– Не знаю. И гадать не хочу. Толку – ноль. Пойду лучше Кирилла сменю, а то они там с Ванькой окончательно в ледышки превратятся.

– Ты им скажи, что тут их законные «песять» граммов для сугреву застывают! – крикнул ему вдогонку Кузьмич.

– Хорошо, – коротко бросил Никита, уже исчезая в темноте прохода.

Спирт обжёг горло, разливаясь по жилам коротким, обманчивым теплом. Но стоило Никите выйти наружу, ледяной воздух врезался в лёгкие, как нож. Тяжёлый, надсадный кашель вырвался из груди непроизвольно, выворачивая наизнанку. Он прислонился к мокрой стене окопа, давая приступу стихнуть.

Добравшись до наблюдательного поста, он на мгновение ослеп. Яркое, обманчивое зимнее солнце слепило, отражаясь от искрящегося наста, и заставляло постоянно щуриться.

– Смена, Кирилл. Иди греться.

– Ох, братец, вовремя! Я уж думал, ступни отмерзли навеки, – просипел тот, с трудом отлипая от заиндевевшего бруствера.

– И не говори, – кряхнул, поднимаясь, Иван. – Мороз – хоть святых выноси.

– Бегите в землянку, – кивнул Никита. – Там вас отогреют.

– Что-то случилось? – насторожился Кирилл, вглядываясь в лицо товарища.

– Там всё узнаете.

– Недоброе чтоль? – упёрся Иван.

– А когда здесь в последний раз что-то доброе было? – горько усмехнулся Никита.

– Твоя правда… Макар, что ли, того?..

– Нет. Норыжкин заходил. Планами командования поделился.

Лица солдат потемнели. Больших планов от командования они уже давно не ждали.

– Ладно… Удачи, товарищ.

Кирилл и Иван, сгорбившись, быстро зашлёпали. Никита остался один. Тишина, звенящая и безжалостная, обрушилась на него, нарушаемая лишь свистом ветра да далёким, привычным уже, гулким артиллерийским боем где-то за лесом. Он прильнул к стереотрубе, и эта холодная металлическая оправа стала единственной связью с миром, который они должны были защитить. Миром, оставшимся там, за стеной мороза, страха и вражеских окопов.

Стихли, наконец, пронизывающие ветры. Тишину, звенящую и неестественную, нарушал лишь хруст снега под сапогом Никиты. Пушистый, беззлобный снег запорошил израненную землю, старательно скрывая под белой пеленой все уродливые шрамы, нанесенные войной за три нескончаемых месяца. Если бы не знать, что творилось здесь еще вчера, это поле можно было бы принять за мирный, ничем не примечательный зимний пейзаж. Идиллию, достойную кисти художника.

Но увы. Никита знал. Он знал каждую воронку, каждый пригорок, за которым лежал его товарищ. Он знал, что ждёт его здесь в ближайшие дни.

Он всматривался в немецкие позиции до рези в глазах. Ни вспышки выстрела, ни движения. Такое же мёртвое, притихшее спокойствие царило и по эту сторону. Спокойствие, от которого кровь стыла в жилах. Затишье. То самое, гробовое, что всегда предшествует буре, готовой разразиться в любой миг.

Он мысленно прикидывал шансы. Грядущее сражение они проиграют. Точка. Солдаты – измождённы, некоторые с трудом держатся на ногах. Сдержать лавину двух свежих армий? Такое удавалось ценной невероятных потерь в начале войны, когда в жилах ещё кипела ярость и надежда. А сейчас? Побитая, больная десятая армия с поредевшими вдвое рядами… Кузьмич, как всегда, прав. Они все, пожалуй, вот-вот пожмут костлявую руку старухи с косой.

С горькой усмешкой Никита достал из глубины шинели последний, заветный мешочек с махоркой. «К чему теперь беречь? – пронеслось в голове. – Уж лучше мне, чем фрицу или подземным червям». Медленно, с каким-то почти ритуальным спокойствием, он скрутил толстую «козью ножку», чиркнул о шершавую стенку окопа зажигалку и с наслаждением затянулся. Едкий дым обжёг лёгкие, но это было знаком жизни.

Он пытался убедить себя: своё отжил, на войну пошёл сам, решил свою судьбинушку. К такому концу рано или поздно должен был прийти. Логично. Справедливо.

Но глубоко внутри, под грузом вины и боли, что-то упрямо шевелилось. Да, он совершил ужасное. Непоправимое. Он был морально разбит и пришёл сюда, как на плаху. Но здесь, где смерть дышала в затылок каждый день, где друзья уходили один за другим, где жизнь казалась обесцененной, – здесь в нём самом она вдруг воспряла с неистовой силой. Ему, разбитому, вдруг захотелось жить! Жить вопреки всему, что он натворил. Нести этот тяжкий груз, каяться, страдать, но – жить.

Эта мысль, крошечный росток, пряталась в самом сердце, но она пробивалась сквозь толщу отчаяния, медленно и упрямо прорастая сквозь твердые стены вины.

Вдруг сквозь рваные тучи прорвался луч зимнего солнца. Он упал на его лицо, ослепил, согрел впалые щеки. Тело отозвалось коротким, счастливым вздрагиванием. Никита докурил самокрутку до самого конца, до ожога пальцев. Затем щелчком отправил окурок в сторону нейтральной полосы – туда, где пролегала невидимая черта, разделявшая две армии, две судьбы, две жизни.

А что, если это юношеское предчувствие Евгения – не просто наивная вера? Что если их шальная звезда ещё не погасла, и фортуна на этот раз повернётся к ним лицом? Вдруг они, изможденные и прошедшие сквозь ад, смогут выбраться из готовой разразиться бойни? Хотелось бы верить – до боли, до спазмов в горле хотелось бы, чтобы это была правда.

Но вскоре Никита отогнал от себя все мысли. Бесконечное самокопание, этот мучительный внутренний диалог, осточертело ему до смерти. И он просто… жил. Погода стояла воистину божественная – морозная, ясная, искристая. И он, стоя посреди этого безмолвного поля, которое вот-вот должно было превратиться в бойню, по-детски, жадно наслаждался каждым мгновением. Наблюдал, как ветер колышет заиндевевшие ветки, как снежный покров сверкает под низким солнцем. За всё, что ему пришлось пережить, он заслужил этот единственный час благоговейного, ничем не омрачённого покоя.

Когда на смену пришёл солдат из соседнего взвода, Никита молча кивнул, сдав пост, и побрёл обратно к землянке. Ноги сами несли его по знакомой траншее.

В землянке его встретила картина, от которой на миг сжалось сердце – не от боли, а от чего-то другого. За самодельным столом сидели все пятеро. Даже Макар, бледный как полотно, полулёжа на нарах. В тесном помещении заметно потеплело – видимо, костерок и пригревавшее весь день солнце сделали своё дело. Товарищи играли в карты. И на их лицах не было и тени былого отчаяния. Весть о грядущем штурме они, судя по всему, приняли так же, как и он – с горьким достоинством, решив доживать отпущенные часы без стонов и слёз. Хотя Евгений, размахивая картами, всё так же азартно доказывал всем, что его «чуйка» их не подведёт.

Пожалуй, этот день стал тем самым исключением, которое лишь подчёркивает невыносимую тяжесть правила. Ибо только пройдя сквозь нескончаемую мясорубку, можно по-настоящему, каждой клеткой, ощутить цену вот такого простого, спокойного дня.

Но ничто не вечно. День, как и всё в этом мире, был обречён. Над миром плавно и неумолимо нависала ночь. Фиолетово-синие сумерки поглощали краски, погружая израненную, замёрзшую землю во тьму. А как известно любому генералу, маршалу, да и самому последнему солдату в окопе: если хочешь застигнуть врага врасплох, ночь – твой верный союзник. Тишина на улице стала зловещей, густой и готовой взорваться в любую секунду.

Глава 10

Глубокая ночь, густая и почти осязаемая, заползала в щели землянки. Пахло дымом, махоркой и спёртым сном. Никита, Кирилл, Иван и Макар спали тяжёлым, тревожным сном, пока Евгений нёс вахту на посту. Скоро его должен был сменить Кузьмич. Старый солдат уже начал шевелиться, с трудом отлепляя веки от сна, и старался двигаться как можно тише, чтобы не потревожить товарищей. Его пальцы, одеревеневшие от холода, медленно застёгивали шинель.

Вдруг брезентовая шторка отворилась, впустив внутрь клубящееся облако морозного пара. На пороге, чёрным силуэтом на чуть менее тёмном фоне ночи, стоял Евгений.

И в этот миг ночь взорвалась.

Оглушительный рёв разорвал тишину в клочья. Землянку яростно тряхнуло, с полок посыпались промерзшие комья земли. Находящиеся внутри разом вскочили на ноги, сражённые адским грохотом.

– Какого чёрта?! – выкрикнул Кирилл, инстинктивно пригибаясь под низким потолком.

– Немцы! – голос Евгения был хриплым и сдавленным. – Начинают! Артподготовка! Живо в окопы, все!

Больше не нужно было ни команд, ни уговоров. Схватив винтовки, они, как один, рванулись из своего укрытия в мерзлую кровавую ночь

Никита, выскочив на улицу, инстинктивно поднял голову. То, что он увидел, заставило кровь стынуть в жилах.

Сначала пришла сталь. Нескончаемый поток, обрушившийся с небес, превратил последние метры нейтральной полосы в кипящий ад. Земля вздымалась к небу чёрными фонтанами, смешиваясь с клочьями колючей проволоки и обломками брёвен. Казалось, ничто живое не может уцелеть в этом месиве. В этом и был расчёт – не убить всех, а оглушить, придавить, заставить вжаться в глиняные стены траншей, потерять волю и слух.

– На позиции! Быстро! Приготовиться к обороне! – кричал кто-то, и его голос тонул во всепоглощающем грохоте.

Со всех сторон, из всех щелей и траншей, высыпали на позиции тысячи солдат. Офицеры, мелькая в темноте, с криками расталкивали людей, гнали их в окопы.

– Держаться! Не пустить! Ни шагу назад! Ценой жизни!

Никита, споткнувшись, упал на дно своего окопа. Грудь бешено колотилась. Он высунулся по пояс, упёр приклад в плечо, прижался щекой к холодному древку. В прицеле зияла пустота.

И тогда на горизонте замаячили редкие, пляшущие огоньки. Сначала их было немного, потом больше. И сквозь грохот разрывов стал просачиваться другой звук – нарастающий, мерный, зловещий гул.

Они не шли – они ползли. Не по земле, а под ней, словно ядовитые корни чудовищного растения, прорастающие сквозь гнилую почву. Линия фронта, этот изъеденный оспинами окопов и воронок шов, неделями незыблемо разделявший два мира, в одну ночь лопнул.

А потом, едва смолк оглушительный гул канонады, из дымной мглы, окутавшей их позиции, выползли призраки. Не стройные цепи, а отдельные, едва заметные фигуры в дымчатых плащах-накидках. Гансы. Они не кричали «ура», не бежали в полный рост. Они стекались в воронки, как вода, используя каждую складку местности, каждую тень

Не дожидаясь команды, наши открыли огонь. Трескотня винтовок была яростной, но беспорядочной. В этой кромешной тьме, разрываемой лишь сполохами чужих взрывов, невозможно было прицелиться. Стреляли наобум, в надежде, что хоть одна пуля найдёт свою цель.

В двадцати метрах справа взметнулся огненный смерч. Снаряд угодил точно в окоп. В воздух взлетели комья земли, обломки дерева и… что-то другое. И сразу же, пронзая грохот, послышались первые, самая страшная песнь боя – не крики ярости, а раздирающие душу вопли и стоны. Мольбы о помощи, ставшие предвестниками кровавой жатвы.

Немцы ответили залпом на залп. Незнакомый солдат, стоящий через одного от Никиты, рухнул на пол окопа. Офицеры скомандовали штыки.

Вместо какофонии прогремел единый, стальной щелчок. Войны по команде, в один миг достали штыки и с глухим лязгом вонзили их в дула винтовок. Выставленные вперёд лезвия замерли в ожидании – холодные, отточенные, жаждущие вражеской плоти.

И враг не заставил себя ждать. Вот уже первые зелёно-серые тени, с рыком и хриплыми выкриками, начали спрыгивать в русские окопы. Густой, утробный гул сотен глоток смешался с лязгом металла и хрустом костей. Стрельба смолкла – в этой давке царил холодный клинок.

Никита, чьё тело помнило каждое движение из десятка таких же схваток, работал штыком с безжалостной эффективностью. Первого прусака, прыгавшего в окоп с размаху, он встретил снизу. Длинное лезвие вошло в живот с мокрым, чавкающим звуком, заставив немца сложиться пополам. Второй, оступившийся на краю траншеи, получил приклад в висок – короткий, костяной хруст, и всё было кончено.

Но третий оказался проворнее. Приземлившись уверенно, он успел замахнуться. Приклад со свистом врезался Никиту в висок. Мир на миг погас и заполыхал багровыми искрами. Сквозь оглушающий звон в ушах он почувствовал, как по щеке тёк горячий, липкий поток. Сознание уплывало, ноги подкашивались.

– Держись, браток!

Это был голос Кузьмича. Старый солдат, будто из-под земли выросший, с коротким боевым кличем всадил свой штык в спину немца, едва не добравшегося до лежащего Никиты. Но помочь подняться он не успел – на него самого уже набросилась очередная пара вражеских фигур.

Никита, отплёвываясь кровью, с трудом поднялся на ноги. Едва он успел перевести дух, как сбоку обрушился новый удар – кулак или приклад, пришедшийся по руке. Боль пронзила до локтя, но инстинкт оказался сильнее. Не думая, он резко развернулся на месте и, не целясь, с силой ткнул вперёд штык-нож. Лезвие вошло во что-то мягкое и податливое, наткнувшись на сопротивление лишь у самой рукояти. Немец, в которого он попал, судорожно вздохнул и осел, задевая его по пути. Никита даже не посмотрел, куда угодил удар – в сердце, в горло. Это уже не имело значения.

И сквозь этот хаос, сквозь крики и стоны, внезапно пробились отчаянные голоса офицеров:

– Отходить! Отступать! По цепочке, ко второй линии! Живо!

Солдаты, только что стоявшие насмерть, замерли на мгновение в недоумении. Их воля была готова к бою до конца. Но приказ есть приказ. И вот уже первые из них, отбиваясь, пятясь, начали вырываться из окопной мясорубки, уступая окровавленную землю, но унося с собой жизни.

Никита прижимался спиной к сырой земле окопа, чувствуя плечо Кузьмича. Они отходили вместе, прикрывая друг другу слепые зоны в этом хаосе

Но путь им преградили. Три серо-зеленые фигуры, возникшие из клубов дыма, перегородили траншею. Штыки, как жала, были направлены на них. Этот участок медленно, но, верно, переходил под контроль врага, и русских здесь оставалось всё меньше.

– Ну, браток, похоже, попали мы с тобой в переплёт, – хрипло бросил Кузьмич, сжимая свою винтовку.

Немцы с рыком ринулись вперед. Но не успели они сделать и трёх шагов, как сзади, с гребня окопа, раздался короткий, яростный залп. Все трое немцев грузно рухнули на землю, как подкошенные.

Из дымной завесы, словно призраки, спрыгнули в траншею Евгений, Иван и Кирилл.

– Бежим, пока не окружили! – крикнул Женя, его лицо было черным от копоти и пота.

Двое новоприбывших помогли Никите и Кузьмичу взобраться по осыпающейся, холодной земляной стене. На мгновение они оказались на относительно свободном клочке земли. Никита, переводя дух, схватил Кирилла за рукав.

– Это отступление? Сдаём позиции?

– Нет! – отрезал Кирилл, вытирая рукавом кровь с лица. – Мы Норыжкина видели! Приказ – отойти на вторую линию! Не знаю, кто орет про полное отступление! Здесь нам уже не удержаться!

– Тогда куда?!

– Ко второму рубежу! Вперёд!

Пятерка бойцов, отступая спиной и отстреливаясь от наседающих из траншей немцев, рванула ко второй линии обороны. Та представляла собой жалкую земляную насыпь, последний рубеж. Считалось, если дело дошло до неё – позиция практически потеряна.

За валом собралась горстка таких же изможденных, но не сломленных бойцов. Они, как тени, заняли позиции за бруствером, готовясь встретить врага. Внизу, в окопах, ещё кипел бой – слышались отдельные выстрелы, хриплые крики и лязг штыков. Но через пятнадцать минут всё стихло. Первая линия пала.

Немцы, перегруппировавшись, теперь всей своей мощью обрушились на вторую линию.

– ОГОНЬ! —голос Норыжкина, сорванный до хрипа, прорезал воздух, будто горн.

Единый, яростный залп грянул из-за насыпи. Он скосил первую шеренгу атакующих. Но тех, кто был позади них, было всё равно что саранчи. Залп не остановил, а лишь на миг замедлил эту стальную лавину.

И тогда рукопашная схватка вспыхнула с новой, отчаянной силой. Но теперь она шла не в тесных траншеях, а на открытом пространстве. И это пространство быстро заполнялось серо-зелёными мундирами. Немцы напирали нещадно. На одного русского солдата приходилось четверо, а то и пятеро врагов. Горстка защитников медленно, с боем, таяла, растворяясь в подавляющей массе врага.

Они держались, спина к спине, образуя последний живой островок в море вражеского натиска. Никита, Кузьмич, Евгений, Иван и Кирилл – пятеро, слившиеся в единый, дышащий организм. Каждый взмах штыка, каждый выстрел был частью общего отчаянного ритма. Силы покидали их, вытекали вместе с потом и кровью, но дикий, животный адреналин и слепая, цепкая жажда жизни заставляли мышцы сокращаться вновь и вновь.

Двадцать минут. Целых двадцать минут они и горстка таких же обречённых творили здесь чудо. Русские не отступали – они продавали свою жизнь, взимая дорогую цену. Земля перед насыпью быстро покрывалась серо-зелёными телами. Никита, двигаясь на автомате, успел сразить шестерых. Но чаша возмездия не миновала и его. Сначала острая, жгучая боль выше колена – немецкий штык скользнул по бедру, оставив глубокий кровавый след. Почти одновременно – тупой, знакомый удар в уже ранее раненое плечо. Шальная пуля угодила точно в старую рану. Он ахнул, его передернуло, но отступать было некуда. Стиснув зубы до хруста, он перехватил винтовку, чувствуя, как по руке струится тёплая кровь.

– Никита! – сипло крикнул Кузьмич, прикрывая его собой.

– Держусь! – сквозь стиснутые зубы выдохнул тот.

Ситуация напоминала агонию больного перед смертью. Их горстка таяла на глазах, как снег под мартовским солнцем. Ещё полчаса – и от десятой армии не останется даже памяти. И этот приказ, который пронёсся по остаткам строя, был одновременно и признанием поражения, и дарованием жизни.

– Отступать! Всем отходить! Отходим! – кричали офицеры, и в их голосах слышался не приказ, а отчаяние.

На сей раз это означало не тактический манёвр, а бегство. Чистое, безоглядное, спасительное бегство.

– Слышишь, браток? Бежим! – тряхнул за плечо Никиту Кузьмич.

Пятерка начала отходить, пятясь, всё ещё отстреливаясь. А потом, отступив на два десятка шагов от окровавленного вала, они развернулись и пустились в бег. Не они одни. Из-за укрытий, из воронок, из последних очагов сопротивления поднялись десятки таких же измождённых, израненных теней. Они бежали, спотыкаясь о тела павших, оставляя за собой позиции, которые защищали три долгих, кровавых месяца.

Линия фронта, этот нерушимый рубеж, была прорвана. Немцы хлынули в пролом. Трёхмесячное окопное противостояние, стоившее тысяч жизней, завершилось. Не героической победой, а кровавым бесславным отступлением. Поле, усеянное телами, осталось позади – немой укор и доказательство цены, которую они заплатили.

Глава 11

Они бежали до самого утра. Не люди – звери, гонимые инстинктом и памятью о преисподней позади. Раненые, измученные, они проваливались по колено в снег, хрипло дыша ледяным воздухом, но не останавливались и не оглядывались. Лишь когда за спиной, за лесом, окончательно стихли звуки погони – немцы, удовлетворившись захваченными позициями, прекратили преследование, – кто-то первый рухнул на колени. И по цепной реакции, вся эта изможденная масса людей начала оседать на снег.

Никита плелся одним из последних, волоча раненую ногу, оставляя за собой неровный кровавый след. Он упал лицом в снег, не в силах сделать и шага. Вокруг него, словно подкошенные, лежали солдаты. Стоны, прерывистое дыхание, пустые, устремленные в серое небо взгляды. Офицеры, сами едва держась на ногах, бессильно обводили взглядом это поле поражения. Поднять армию было невозможно.

– Привал! – голос Норыжкина прозвучал хрипло и негромко, но его услышали все. – Сорок минут! Только сорок минут!

Евгений, с лицом, почерневшим от копоти и бессонницы, подполз к командиру.

– Товарищ командир… И что теперь? – в его голосе не было паники, лишь пустота и усталость. – Куда мы?

Норыжкин, стоя на коленях и пытаясь растереть замёрзшие руки, не глядя на него, пробормотал:

– Командование приказало отходить. К Ковно или Осовцу. Там решим, как быть дальше.

– Да мы до этих ваших Осовцов не дотопаем! – в разговор вступил Кузьмич, сидя на снегу и с трудом перевязывая порванным обшлагом рану на руке. – Взгляни на людей! Каждый второй ранен, патроны на исходе, сухарей – на один раз… Мы выдохлись, командир.

И тут Норыжкин поднял голову. И все пятеро – Никита, Евгений, Кузьмич, Иван, Кирилл – увидели то, чего не видели никогда. Его обычная, стальная сдержанность исчезла. Глаза горели лихорадочным огнём, а по исхудалому, покрытому сажей и кровью лицу текли единственные за всю войну слёзы – слёзки бессильной ярости и горя.

– Нет у нас другого выбора! – его голос сорвался на крик, резкий и надтреснутый. – Там гарнизон! Там подкрепление! Поняли?! Если мы сейчас ляжем здесь и сдохнем, они пройдут дальше! Прямо в Россию! Мы обязаны дойти! Обязаны заново дать отпор этим… этим чертовым паскудникам! Мы это сделаем! Слышите?! Мы сделаем это, чего бы это ни стоило!

Он тяжело дышал, вытирая лицо грубой рукавицей.

– Слишком много крови пролилось сегодня… Слишком много… И я обещаю вам, она не будет… чёрт побери… она не будет пролита напрасно!

Он замолчал, опустив голову. Наступила тишина, нарушаемая лишь ветром и тяжёлым дыханием солдат. Но в этой тишине уже не было прежней безнадёжности. Была горькая, яростная решимость.

Его слова жгли им души, в них отчаянно хотелось верить, как в последнее причастие. Но их глаза, видевшие трёхмесячное зарево вражеской артиллерии, их ноздри, что чуяли трупный смрад сослуживцев, их раны, что постоянно кровоточили, знали иную правду. Они были живы лишь по чудовищной, слепой случайности – статистической погрешности в уравнении смерти. Героизм их братьев позволил уцелеть осколкам десятой армии, но эти измотанные, люди больше не могли ничего противопоставить опьянённой победой немецкой машине. Это был не пессимизм, а холодный, выстраданный факт.

Норыжкин, поймавший этот немой, полный невысказанной жалости взгляд, не выдержал. Он не мог больше говорить. Резко, почти рушась, он поднялся с заснеженной земли и, не глядя ни на кого, ушёл в сторону, растворившись в серой пелене рассвета.

Остальные так и остались сидеть, каждый в своём кольце молчаливого отчаяния. Слова здесь были кощунством. Они прошли сквозь слишком многое и понимали друг друга без них.

Никиту захлёстывала волна животной тоски. Ему хотелось взвыть – не от физической боли, хотя тело ломило, раны пылали, а холод медленно сковывал остывающую плоть. От бессилия. Три месяца. Девяносто дней бессмысленной бойни, ежедневного ожидания смерти, похороненных товарищей – и всё ради того, чтобы в один несчастный день потерять всё. Опустошение было полным.

И вдруг, это ледяное безмолвие нарушил Кузьмич. Медленно, с трудом, он полез в свою походную сумку и достал оттуда небольшой, тщательно завёрнутый сверток. Грубая тряпица была пропитана и выморожена до чёрно-багрового цвета. Он не спеша развернул её на снегу, словно совершая священнодействие. Внутри лежало несколько щепоток драгоценной махорки. Достав свою короткую, почерневшую трубку, он аккуратно набил её табаком.

– Огниво есть у кого? – его хриплый голос прозвучал неприлично громко в этой звенящей тишине.

Евгений, не говоря ни слова, порылся в кармане и протянул старику кремень и кресало. Тот, с привычным, отточенным движением, чиркнул. Одна, вторая искра – и на третью табак затлел. Кузьмич глубоко, с наслаждением затянулся, и едкий, знакомый дымок повис в морозном воздухе, став первым знаком возвращения к жизни – какой бы горькой она ни была. Этот простой ритуал был красноречивее любых речей. Они ещё не сдались. Они просто жили.

С каким-то обыденным благоговением, он протянул трубку Евгению. Тот, не говоря ни слова, принял её, затянулся и передал дальше. Тлеющий уголёк зашелестел, переходя из рук в руки, словно живое сердце их малого братства.

– Как же ты, старый прохвост, умудрился и табак, и трубку спасти? – тихо, надсадным измученным голосом, спросил Макар, с наслаждением выдыхая дым из трубки, полученной от Жени.

Кузьмич усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень той страшной схватки.

– Знаешь, перед самым боем, на автомате, сунул в карман. Думал – на кой чёрт? Взаправду, помирать собрался, а она, дура, в руке очутилась. И вот на валу… Немец на меня, со штыком, оскалившись прет. Чудом прикончил, а он, мертвый, на меня рухнул, тяжелый сукин сын, кровью с ног до головы обдал, под себя придавил. Лежу я и думаю: всё, конец. Лишь рука свободна, аккурат у кармана. И чувствую сквозь шинель – трубка. Твёрдая такая, знакомая. Я аж обалдел – вроде в землянке её оставил… Ан нет. И тут меня словно молнией ударило: я-то в голове своей уже умер, а жизнь-то, выходит, ещё нет. Может, это сам Господь мою руку направил, чтоб я её, родимую, прихватил. Может, не судьба мне тут костьми лечь.

Он снова затянулся, когда трубка вернулась к нему, и голос его окреп.

– Поднимаю голову, а Норыжкин, мой спаситель, прямо надо мной, как ангел во плоти. Руку мне протянул, вытащил. И как встал на ноги – так и решил: нет, чёрт побери, выживу! Во что бы то ни стало! И пока бежали, я всю дорогу эту трубку в кармане сжимал, будто она меня за жизнь держала. Без неё… без неё бы сгинул.

– Эх, Кузьмич… – тихо произнёс Евгений, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк. – Значит, не обманула меня моя чуйка! Выходит, и впрямь должны были выжить!

И тут по лицам всех пятерых поползла улыбка – не весёлая, а горькая, просветлённая, словно луч солнца сквозь грозовую тучу. В этот миг общей скорби каждый вспомнил вчерашние слова Жени, его юношеское, упрямое предчувствие. И оказалось, что он был прав. Они выжили. Вопреки стальным ливням, вопреки штыкам и огню, глядели в бездушные глаза смерти и сумели вырваться из её цепких лап. Простые солдаты, уже смирившиеся с участью, смогли обмануть саму судьбу. Ценой этого спасения стали тысячи их братьев, оставшихся навеки в окровавленном снегу, прикрывших их отступление своими телами.

– Подъём! Вперёд, шагом марш! – послышались вдруг окрики офицеров.

И снова, с нечеловеческим усилием, остатки десятой армии поднялись с ледяной земли. Их ждал долгий, мучительный путь. Но они пройдут его. Ради тех, кто остался лежать в полях. Ради своего собственного, выстраданного подвига. Ради самой жизни – той самой, что им сегодня чудом удалось выкрасть из холодных лап смерти.

Глава 12

Два дня. Два бесконечных, ледяных дня десятая армия, вернее, её жалкие остатки, отступала к призрачным рубежам у Осовца и Ковно. Немцы, к всеобщему удивлению, не преследовали. Эта неестественная тишина настораживала командование куда сильнее, чем грохот канонады. В штабах строили зловещие догадки: если враг не гонится по пятам, значит, он копит силы для сокрушительного удара в сердце. Война могла быть проиграна одним махом. Но эти стратегические тревоги были бессильны против простого, убойного факта: от армии осталась лишь горстка измождённых, оборванных людей, чья воля была исчерпана до дна.

Реальность была примитивной и беспощадной: доползти. Доползти до следующей линии, вцепиться в землю и попытаться снова научиться стоять.

За эти двое суток Никита, как и все, сомкнул глаза от силы часов на шесть. Дорога растянулась в мучительную бесконечность, уходящую в белую пелену метелей. Она была вымощена не камнем, а смертью. Тяжелораненые, которых не на чем было везти, угасали на ходу, тихо засыпая на плечах у таких же обессиленных товарищей. Хоронить их не было ни сил, ни времени. Десятая армия отступала, оставляя за собой длинный, немой шлейф тел, который медленно заносило снегом.

Лютый холод стал их безжалостным спутником. Мороз, крепчавший до двадцати семи, а то и до тридцати градусов, выхватывал из строя одного человека за другим. Лёгкие ранения, которые в тепле зажили бы за неделю, здесь превращались в смертный приговор. Раны Никиты воспалились, сочась гноем. Большую часть пути он брел в лихорадочном бреду, держась за шинель Кузьмича или Евгения, которые, спотыкаясь сами, тащили его за собой.

– Держись, браток, – хрипел Кузьмич, вливая в него последние капли сил. – Совсем немного осталось.

Надежда стала роскошью. Выжить здесь, в этом ледяном аду, без пищи, без медикаментов, с пустыми подсумками, казалось чудом из области фантастики. Каждый шаг был преодолением, каждое утро – встречей с собственной немощью.

Но они шли. Шли, потому что иного им не оставалось. Шли, потому что в их жилах ещё теплилась та самая ярость отчаяния, что сильнее любого мороза. И ценой нечеловеческих усилий, мужества, отваги и слепого солдатского везения, жалкие остатки когда-то грозной десятой армии добрались-таки до новых позиций. Они достигли оборонительных линий. Но скоро и здесь, на этом новом рубеже, разразится та же беспощадная битва. Но сейчас они были живы. И этого было достаточно.

Первыми, словно ангелы-хранители из зимней мглы, их встретили часовые на подступах к Праснышу. Именно эти незнакомые солдаты, взяв под мышки, почти на руках дотащили обессилевших воинов до лагеря. Здесь, впервые за три дня этого они смогли остановиться. Рухнуть на землю и не чувствовать за спиной дыхания несуществующей погони.

Никита уже не шёл – его влекли, бесформенную ношу, в которой от человека остались лишь хриплые стоны да липкий жар, сочившийся сквозь шинель. Лихорадка, коварная союзница войны, сплела из его тела горячий, беспамятный узел, выжигая изнутри последние силы.

Едва живого, его доставили в брезентовый шалаш, где воздух был густ от запахов необходимых медикаментов, крови и человеческого смрада. Врачи, человеческие оболочки, опустошенные не менее важной войной со смертью, с руками по локоть в багровых пятнах, походили на загнанных мясников. Они были так же истощены, как солдаты на передовой, но мышечная память рук, отточенная сотнями ампутаций и вскрытий, не подвела. Хирургическим ножом, холодным и безжалостным, они вскрыли распухшие, сине-багровые раны. Из них хлынул густой, зловонный гной – яд, отравлявший тело. Они выскребали заразу до живого, до чистой крови, изгоняя смерть, поселившуюся в его теле.

И случилось чудо, маленькое и частное, из которых складывалось великое сопротивление этой войне. К утру адский жар, плясавший за его веками, отступил. Он не проснулся – он медленно всплыл из тёмной, бездонной пучины, чтобы сделать первый, трудный, глоток воздуха. Сознание вернулось к нему, хрупкое и ясное, оставив после бури лишь ломоту в костях и щемящую тишину.

Он лежал на жесткой койке, укутанный в грубые одеяла, пропахшие потом, кровью и карболкой. В палатке стоял промозглый холод, заставляющий вздрагивать даже в забытьи. Озноб и слабость ещё терзали тело, но острая, огненная боль ушла. Тело было разбито, но больше не горело.

Он лежал неподвижно, уставившись в потрепанный брезентовый потолок. Перед глазами снова и снова проплывали картины кошмара: три месяца в окопах, лица павших товарищей, свинцовый ливень, отступление. В ушах стоял неумолчный звон – призрачный хор из скрежещущего металла, разрывов и вьюжного завывания.

Вдруг сквозь этот навязчивый гул пробилась знакомая хрипотца. Чья-то крепкая, тёплая рука легла на его плечо, и над койкой возникли родные, исхудалые лица.

– Смотрите-ка, дышит! И глаза открыл! – это был голос Кузьмича.

Никита заморгал, словно пытаясь стряхнуть оцепенение. Шум в ушах внезапно стих, и сознание прояснилось.

– Эй, Никита! Скажи хоть словечко! Очнись, паскудник этакий! – наклонился к нему Евгений, в глазах которого светилось беспокойство.

– Это… вы? – выдохнул Никита, и собственный голос показался ему чужим, слабым и сиплым.

– Да мы, родимые! – просиял Женя. – Здорово ты нас напугал!

– Тихо вы, парни, – вмешался Кирилл, оттягивая Евгения за рукав. – Не наседайте. Доктор сказывал, у него шок после всего.

Никита с усилием сфокусировал взгляд и наконец различил дорогие черты: Кузьмич, Евгений, Кирилл.

– Что… что случилось?

– А ничего не помнишь? – спросил Кузьмич, присаживаясь на край койки.

– Нет… Только снег. Бесконечный снег…

– Ты в лихорадке был, – пояснил Кирилл. – На ногах не стоял. Мы тебя по очереди, как мешок, тащили. Чуть не откинулся, браток. Слава Богу, успели сюда добраться. Крепкий ты орешек!

– Мы… на новом рубеже?

– Да, под Праснышом. А ты после того, как тебя почистили, почти сутки без памяти пролежал, – сказал Евгений.

– Чёрт… – Никита попытался приподняться на локти, но его тут же мягко, но настойчиво уложили назад. – Прусаки? Мне нужно встать… Помогите…

– Тихо, тихо, богатырь! – Кузьмич положил ему на грудь свою грубую ладонь. – Врач велел до вечера лежать, не шелохнувшись. А немца и в помине нет, не кручинься.

– Как же так… меня болезнь сломила… – с горьким удивлением прошептал Никита.

– Раны загноились, – хмуро пояснил Кирилл. – Кровь чёрная пошла. Уж думали, не вытянешь… Ан нет, выкарабкался!

– А где… Ваня и Макар?

– Дрыхнут, – махнул рукой Евгений. – Со своими ранами намучились, но у них полегче, чем у тебя. Ну что, воды хочешь?

– Да… – Никита кивнул, чувствуя, как сухость во рту становится невыносимой. – Очень хочу.

Сознание возвращалось к Никите медленно, как отливает вода. Он наконец-то полностью вышел из того странного, развоплощенного состояния, когда душа, казалось, витала где-то между кошмаром и настоящим покоем.

– Жень… – просипел он, и губы слиплись от сухости.

– Вот, держи, – Евгений, словно угадав его потребность, уже подходил с деревянным ковшиком в руке. Он зачерпнул воды из походной бочки, бережно приподнял голову товарища и прижал прохладный ободок к его губам.

Первая влага обожгла, показав, какую дикую жажду он не чувствовал в забытьи. Никита сделал один, два жадных глотка, вода струилась по подбородку, но он не останавливался.

– Еще… – выдохнул он, когда ковш опустел.

Евгений подал второй. Никита выпил его медленнее, откинулся на подушку, закашлялся – и наконец голос вернулся к нему, став больше, чем шепот.

– Знаете… Пока вас не было, я будто и не жил вовсе, – проговорил он, глядя в брезентовый потолок. – Перед глазами – только окопы, та атака… и эта бесконечная дорога в снегу. Всё по кругу, без начала и конца.

– Это от измождения, Никита, – сказал Евгений, отставляя ковш. – Доктор сказал, у каждого третьего после таких дел бывает. Шок, мол, или как там по-учёному… Я, честно, его умных слов не сильно-то и понял.

– Может, и шок… – Никита медленно повернул голову. – Но чувство… будто я и правда умер. Будто вы пришли за мной в мир иной.

– Вздор! – решительно оборвал Кирилл, положив ему на плече твердую руку. – Ты жив, чёрт побери! И мы живы! А это – главное. Всё остальное – бред и наваждение. Пройдёт. Раны у тебя, гляжу, чистые. К вечеру на ноги встанешь, а к утру – и в строй.

– А вы… как вы? – спросил Никита, вглядываясь в их лица.

– Да ничего, оклемались, – махнул рукой Кирилл. – Проспали сутки, как убитые. Потом в баню нас повели, будто с того света отмывали. И кормят здесь – не то, что наши крохи!

– И оборона тут – глаз радуется! – не удержался Евгений, и в его голосе снова зазвенел знакомый огонёк. – Окопы – в полный рост, блиндажи укреплённые! И подкрепление подошло – свежие, злые ребята. Так что тут мы им, гадам, прорыв точно не допустим!

– Ладно… Спасибо вам, братцы, – тихо сказал Никита, и в этих словах была вся благодарность, на которую он был способен.

– Да брось, не за что, – отмахнулся Кирилл. – Ты бы на нашем месте то же самое сделал. На войне иначе нельзя. А теперь – спи. Тебе силы копить надо, а нам – Норыжкина разыскать.

– Зачем?

– Мы его с самого прихода в лагерь и в глаза не видели. Надо узнать, какие теперь приказы, что делать.

– Понятно… Идите.

Друзья, постучав сапогами по промёрзлому земляному полу, вышли из палатки. Никита остался один в звенящей тишине, нарушаемой лишь чужим тяжёлым дыханием. Он закрыл глаза, и на этот раз не за огненными видениями, а в тёплую, тяжёлую, целительную пустоту. Всего через несколько минут его дыхание выровнялось и слилось с общим ритмом спящего госпиталя.

Глава 13

На следующий день болезнь окончательно отступила, словно признав своё поражение. Никита смог встать на ноги, выпрямить спину и почувствовать под собой твёрдую землю, а не зыбкую хмарь бреда. Свежие, туго зашитые раны ныли, но это была живая, терпимая боль, а не все поглощающая, остервенелая.

В госпитале ему выдали новый комплект формы – грубый, но не пропитанный потом, кровью и окопной грязью. А потом была баня. Впервые за три долгих месяца он смог по-настоящему помыться. Горячий пар обволакивал тело, смывая с кожи не просто грязь, а словно бы саму память. Он отпаривал заскорузлую кожу, смывая с себя слои войны.

Чистым, но всё ещё слабым, он с трудом отыскал своих в огромном, шумящем, как улей, лагере. Их палатка стояла на отшибе.

– Ну, здравствуйте, мои спасители! – крикнул он, откидывая брезентовый полог.

– О-о-о! Гляньте, кто к нам пожаловал! – первым отозвался Евгений. – Быстро ты в строй вернулся! Кирилл говорил, тебя ещё дня на три минимум придержат.

– Наврал в три короба, как сивый мерин! – фыркнул Кузьмич, и в его голосе вновь зазвучала привычная ехидная нота. – Не слушай этого заскорузлого. Видать, отоспался наш больной, и душа снова просится в рай.

– Ну, и хорошо, – улыбнулся Кирилл. – Наконец-то можем дух перевести. Хоть немного.

– Твоя правда, – кивнул Никита, оглядывая палатку. – А откуда тут солдатиков-то нагнали? Подкрепление подошло?

– Подошло, – лицо Кирилла стало серьёзным. – Оказывается, мы совсем чуть-чуть не продержались. Вся эта орава к нам на подмогу шла, да буквально на пару дней опоздала. Потому-то немец нас и не преследовал – встретили бы свежие силы.

– Успели бы они… глядишь, и сдержали бы вражину там, – тихо сказал Никита. – И столько наших зазря бы не полегло…

– От чего же зазря? – вступил Иван, до этого молча сидевший в углу. – А мы? Разве зря?

– Побузили и хватит, – перебил Кирилл. – Слушай, Никита. Помнишь, вчера Норыжкина искали? Так вот, нашли на свою голову. Он после отступления будто сам не свой. Не отдыхал, в штабе торчал. И мы от него приказ получили – готовиться к наступлению.

Никита замер, не веря ушам.

– К какому… наступлению? – его голос дрогнул. – Мы еле ноги унесли, чуть ли не вся десятая там осталась! Немец те позиции намертво застолбил!

– Командование требует, – развёл руками Кирилл. – Ничего не поделаешь.

– А чем наступать-то? – в голосе Никиты зазвучала отчаянная нота. – Подмога – это хорошо, но таким количеством нам бы эту территорию удержать, а не на две немецкие армии в лоб идти! Нас в пух и прах разобьют!

– Это ещё цветочки, – мрачно вклинился Иван. – Немцы и сами в наступление идут. Скоро и до нас доберутся. А нас, значит, им навстречу – с молокососами.

– Всё подкрепление из новобранцев? – Никита смотрел на них с ужасом.

– Все зелёные, пороха не нюхавшие, – подтвердил Кирилл. – Вот тебе и дела.

– И когда выступать?

– Послезавтра.

– Только из огня, да сразу в полымя, – с горькой усмешкой бросил Кузьмич.

– Если враг так близко, мы вообще успеем сняться с места? – спросил Никита.

– Нет, конечно! – вспыхнул Иван. – Чёртовы генералы, в своих сновидениях живут! Попомните мои слова – ни в какое наступление мы даже выйти не успеем. Зажмут нас здесь и опять на месяцы в окопы засядем, если за один бой не перебьют!

– Брось, Иван! – попытался вставить оптимистичную ноту Евгений. – С нами же не только эта подмога. Говорят, ещё Первая и Двенадцатая к нам идут.

– И толку? – язвительно спросил Иван. – Сам же сражался, видел, как нас смяли. А эти две армии – тоже поредевшие, из самых жерновов. И у немцев подкрепления только прибывают…

Воцарилось тягостное молчание.

– Всё настолько плохо? – тихо спросил Никита.

– По правде… скорее да, чем нет, – мрачно начал Евгений, и в его голосе не осталось и следа от прежнего задора. – Слухи, конечно, но, скорее, правдивые. У немцев с Запада огромные силы перебрасываются. А наши – до предела измотаны. Передышка – дело хорошее, но, если на нас такая орава пойдёт… Видимо, здесь снова засядем. Только теперь нас всеми правдами и неправдами вперёд гнать будут. Ставке кровь из носу нужно позицию вернуть, чтобы их план не рухнул окончательно.

Никита тяжело опустился на хлипкую табуретку. Словно все силы, что вернулись к нему за этот день, разом испарились.

– Значит, снова в бой, – безжизненно произнёс он. Потом поднял взгляд. – Есть у кого курево?

Кирилл достал из-за пазухи заветный сверточек, толстыми, привыкшими к винтовке пальцами набил потемневшую трубку. Чиркнул огнивом, втянул в себя воздух с сухим шелестом, и лишь тогда протянул её Никите. Табак горчил на языке пеплом и тоской.

– Видать, не выиграем мы эту войну, – глухо проговорил Евгений, глядя в земляной пол. В его голосе не было прежней юношеской уверенности, лишь усталое признание.

– Ты, Евгеша, не будь ребёнком, – отозвался Иван, не глядя на него. – Конечно, не выиграем. Хоть бы самим в живых остаться – вот это задача.

– Брось ты смуту наводить! – вспылил Кирилл, хмуря седые брови. – И без тебя тошно.

– А что, Кирилл? – Иван наконец поднял на него взгляд. – Правда глаза колет? Тут уж ничего не попишешь. Сам всё видел. Наступление провалилось, север отдали, а теперь здесь, в этой грязи, и сгнием.

В этот момент брезентовый полог откинулся, и в палатку вошёл Норыжкин. Он был бледен, как смерть, и казался измождённее всех, даже Никиты с его незажившими ранами. Тени под глазами были густыми, как сажа, а в осанке читалась неподдельная усталость.

– Приветствую, Никита, – его голос был хриплым и тихим. – Рад, что выкарабкался.

– Спасибо, товарищ командир.

– Не за что. Слушайте все, я к вам с приказом. Наступление… пока отменяется.

В палатке на мгновение повисла тишина, густая и недоверчивая.

– Чего же это так? – с притворной, едкой почтительностью поинтересовался Иван.

– Велено дождаться подкрепления, – Норыжкин говорил монотонно, словно зачитывая чужие слова. – Первая и Двенадцатая до нас доберутся лишь через неделю. Вот когда объединимся… тогда и выступим.

– А что там немцы? – спросил Никита, уже зная часть ответа.

– Вижу, тебя уже ввели в курс дела, – Норыжкин тяжело вздохнул. – Так вот, для всех повторю: по данным разведки, враг остался на завоёванных позициях. Закрепляется. Ясно?

– Так точно! – хором, по инерции, отозвались солдаты.

– Вот и славно, – командир обвёл их усталым взглядом. Его плечи были ссутулены под невидимой тяжестью. – Пока что… отдыхайте.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив после себя не облегчение, а новую, томительную неизвестность. Неделя передышки казалась и даром, и новым приговором.

Брезент захлопнулся, и фигура Норыжкина растворилась в сумеречном свете. В палатке на секунду воцарилась тишина, которую тут же взорвал Иван, с силой швырнув на землю свою фуражку.

– Брехня это все, собачья! – прошипел он, и его лицо перекосила судорога гнева. – Разведчики сами вчера у костра рассказывали – сукины дети в дне пути от нас, не дальше!

– А с чего бы ему врать-то? – осторожно вставил Евгений, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

– Говорю же тебе, Женька, кровь из носу надо командованию свои позиции отыграть! – Иван ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть пустые котелки. – Не хотят дух солдатский подрывать перед своим дурацким наступлением! А вот что они будут говорить, когда немец завтра поутру начнет нас накрывать? Интересно мне ихние байки послушать!

– Ладно, хватит трепаться! – резко обернулся к нему Кирилл. – Не наше это дело – приказы обсуждать. Мы солдаты, и долг свой должны выполнять!

– Ишь, как заголосил! – язвительно усмехнулся Иван. – А в начале кампании я от тебя таких речей не слышал.

– Успокойся, Иван, – попытался вставить слово Евгений.

– А ты не успокаивай меня, Женька! – отрезал Иван, поворачиваясь к нему всем корпусом. – Ты у нас патриот, это известно, но даже ты, дурак, должен был заметить – генеральщина эта поганая всех нас в могилу сведет!

– Тише ты, дурак! – вспыхнул Евгений, поднимаясь с лавки. – Еще услышат – под трибунал отправишься!

– Не услышат! – с вызовом крикнул Иван. – Они нас за людей не считают! Думают, они самые умные, стратеги чертовы! А на деле – все к чёрту! Мы гибнем, как псы в грязи, а враг ещё и половины сил на нас не бросил!

– Прекрати, ей-богу, по зубам получишь! – Евгений сделал шаг вперед, сжимая кулаки.

– А ты попробуй, ударь! Давай же!

– Нет, Евгений, не смей! – властно прозвучал голос Никиты.

Но это был уже не он. Это был Кирилл. Он медленно подошел к Ивану, вплотную, так что их носы почти соприкоснулись. Его глаза, обычно спокойные, теперь были полны холодной, обжигающей злобы.

– Ты забыл, – прошипел он, – что я все это время был рядом? Сам видел, как наши ребята гибли? Сам голодал вместе со всеми и в этой грязи сидел?!

– Но видно, плохо по сторонам смотрел! – не отступал Иван, хотя его взгляд дрогнул.

– Ни черта подобного! – голос Кирилла гремел, заполняя всю палатку. – Я знаю всё то же, что и ты! Но вот одно ты забыл, Ваня: мы тут сражаемся не за генералов! Мы сражаемся за землю свою! За родину! За родных, которые там, за линией фронта!

– Если бы мы за родину сражались! – закричал Иван в ответ. – Эти самые генералы с царем, которых ты защищаешь, нас в войну втянули! А мы жили бы себе в мире, хоть с австрияком, хоть с немцем! Из-за их выдумок мы тут жизни кладем! По их вине! Ты ж социалист, Кирилл! И вон Никита тоже! Вы сами должны это понимать! Но признавать не хотите! Не было бы этой бойни, если бы не ихняя дурь – с французами дружить да под ихний шепот народ свой на убой гнать!

– ЗАТКНИТЕСЬ! ОБА!

Голос Никиты прозвучал как выстрел. Он встал, бледный, но твердый. Все замолчали, повернувшись к нему.

– Что вы бестолку воздух сотрясаете? – его слова падали, как камни. – У каждого своя правда. И что от этого изменится? Побежишь что ли, Иван? Сложишь оружие и побежишь?

– Нет! – выкрикнул Иван, и в его голосе слышалась уже не злость, а горькая, животная покорность судьбе.

– Ну, и ВСЁ! – заключил Никита, с силой выдыхая. – Другого выбора у нас нет! Прав ты или нет— мы через столько прошли. И пройдем еще. Так что нечего тут собачиться понапрасну.

Напряжение в палатке медленно растаяло, как иней на солнце. Кирилл, тяжело вздохнув, отступил от Ивана и грузно опустился на свою нарку. Иван тоже, кажется, остыл; он стоял, опустив голову, сжимая и разжимая побелевшие костяшки.

– Иди, Ваня, на воздух, – тихо, но твердо сказал Никита. – Успокойся. Покури. Мы все на взводе. Слишком много на нашу долю выпало. Но если сейчас передерёмся – в ближайшем бою поодиночке и впрямь не выживем. Нам держаться вместе надо. Друг другу спину прикрывать. Только так… только так и домой вернёмся.

– Истину глаголит, – хрипло поддержал Кузьма, вытирая лицо шапкой. – Не зря мы тебя, Никита, сквозь ту метель тащили. Живой оказался – значит, не зря.

Его шуточка, неуклюжая и вовремя поданная, вызвала на лицах слабые, усталые улыбки. Лёд был сломан.

– Верно, паршивец, брешешь, – с внезапной теплотой в голосе сказал Иван, глядя на Никиту. – Без вас бы мои кости в том поле белом уже давно черви доедали.

– Да и без тебя, Иван, мы бы не выжили, – вступил Евгений. – Животина ты редкостная, но то, как ты меня в том окопе от штыка прикрыл… я вовек не забуду.

– Извините меня, братцы, – сдавленно выдохнул Иван. – Нечего было на вас орать-то. Бестолку.

– Да и мы погорячились, – тут же отозвался Евгений. – Уж прости.

– Ну вот, давайте теперь, как бабы на панихиде, разрыдаемся, – буркнул Кузьмич, стараясь вернуть своему голосу привычную ехидцу.

– А вот тебе, старый чёрт, за язык твой без костей, и впрямь по рогам настучать не мешало бы! – фальшиво возмутился Кирилл.

Но угроза прозвучала так по-домашнему, что все пятеро снова, уже искренне, рассмеялись. Ссора ушла, оставив после себя лишь лёгкую щемящую усталость.

– Ну, вот и славно, – сказал Никита. – А теперь пойдёмте-ка, покажете, где тут мисками звенят? Я с госпиталя ни крохи во рту не держал.

–Прошествуем, – кивнул Кирилл. – Как раз к раздаче успеем.

Все, кроме Кузьмича, заявившего, что «старику нужен час тишины, а не ваша болтовня», покинули палатку, направляясь к походным кухням.

Внешне мир был восстановлен. Но слова Ивана, горькие и правдивые, как осколок в ране, засели глубоко в душах. Лишь один Евгений по-прежнему нёс в себе неистребимый огонёк веры, словно свечу в непроглядной тьме.

Война меж тем приобретала новый, зловещий размах. Сквозь солдатскую среду, как миазмы окопной гнили, ползло тревожное понимание: эта бойня не похожа на прежние. Победа, ещё недавно казавшаяся делом времени, теперь уплывала в туманную даль. Месяцы в окопах грозили растянуться в годы, а любые прорывы становились редкими, кровавыми всплесками, лишь подтверждавшими чудовищное правило позиционного тупика.

Никита шёл на войну, приговорённый самим собой к смерти. Но жизнь, упрямая и жестокая, оказалась сильнее. Теперь он хотел выжить. И он видел, как рушились все привычные представления. Романтические образы лихих кавалерийских атак, о которых с детства слышали все мальчишки, были растоптаны гусеницами нового времени. На смену им пришли затяжные, бессмысленные бойни за клочки изрытой земли, где цена за каждый шаг вперёд измерялась сотнями и тысячами жизней.

И, понимая это, поминая своё давнее, страшное преступление – убийство Господа, – Никита с ужасом осознавал, что война, которую он когда-то счел карой за свой грех, претерпела чудовищную метаморфозу. Она превратилась в самодостаточный, отлаженный механизм ювелирного часовщика, способный длиться вечно, перемалывая целые поколения и стирая саму память о мире и покое.

Глава 14

Спокойствие, как и предполагалось, продлилось недолго. К ночи немцы добрались всей своей «ордой» до новой оборонительной линии, которую они жаждали взять так же, как и предыдущую.

По всем канонам новой, безликой военной науки, загрохотала артиллерия. Её оглушительная увертюра, однако, была недолгой. Опьянённые лёгким успехом, уверенные в своей силе, «гансы» ринулись в атаку, жаждая повторить триумф.

Но на этот раз окопы не сдались с наскока.

Никита, как и сотни других, стоял на своём месте, прильнув к холодному металлу винтовки. Его товарищи, отринув дневные распри, сомкнули ряды, направив всю накопленную ярость на серые шинели, поднимающиеся из дыма. Первый залп. Глухой удар в плечо. Резкий, едкий запах пороха, въедающийся в ноздри. Автоматическое движение руки – выброс гильзы, щелчок затвора. Свист чужих пуль и короткие, обрывающиеся крики.

Ужасающе обыденный, отточенный до механического ритма танец смерти повторялся снова и снова. Смерть, безучастная и методичная, собирала свою кровавую жатву, забирая души в свои костяные объятия.

Ветераны, закалённые в этом аду, уже не воспринимали происходящее осознанно. Их действия стали рефлексом, тело помнило всё само. Но новички, те, что прибыли с подкреплением, ещё не прошли неминуемое крещение. Страх сковывал их движения, в глазах читалась паника. Они путались в тесноте окопа, суетились в драгоценные секунды перезарядки. Помочь им никто не мог – каждый был прикован к своей «бойнице». Всё, что могли сделать бывалые солдаты, – прокричать сиплым, сорванным голосом совет, который тонул в оглушительной какофонии боя.

Один такой юнец занял позицию между Никитой и Кириллом. За три долгих месяца они отвыкли от этой неопытности. Забыли, как выглядит эта слепая, бесполезная суета перед лицом смерти.

– К земле, черт тебя дери! Голову не высовывай! – хрипел Кирилл, но его слова были сметены рёвом взрыва неподалёку.

Мальчишка не услышал. Он на мгновение привстал, чтобы лучше прицелиться – и получил свою пулю. Шальная, слепая, она угодила прямо в щеку. Короткий, больше удивлённый, чем болезненный, вздох – и его тело, в момент потерявшее силу, осело на дно траншеи.

На его место тут же, из второго ряда, шагнул вперёд другой. Такой же молодой, такой же бледный. Новый смертник занял пост павшего, даже не взглянув на тело у своих ног. Конвейер войны не останавливался ни на секунду.

Бесконечная вереница жизней на войне – одним концом уходящая в окопы, другим – в вечность.

Тем временем немцы, как серая приливная волна, накатили вплотную к укреплениям. Но здесь их ждала неожиданность: окопы были вырыты с умом. Низкий бруствер превратился в неприступный для стремительной атаки вал, утыканный стальными жалами штыков. Самоуверенный бросок через него не удался – он грозил верной смертью в пустоте, прежде чем нога врага ступит на дно траншеи.

На мгновение атака захлебнулась. Стенка, эта невысокая преграда из земли стала тактической ловушкой для опьянённого победой противника. Но чаша весов войны качнулась вновь, когда гансы, поняв свою ошибку, начали скапливаться у подножия насыпи плотной, яростной массой. Давить числом. Малочисленным защитникам уже не удавалось сдерживать этот напор шквальным огнём. И знакомый, леденящий душу лязг возвестил о начале рукопашной схватки.

Однако на сей раз теснота сменилась широтой, став союзником русских. Широкий окоп позволил развернуться настоящей сече, где навыки штыкового боя, отточенные до рефлекса, вновь дали нашим солдатам роковое преимущество. Немцы, вынужденные спускаться вниз небольшими группами, не могли обрушить на защитников всю свою массу сразу. И пока основные их силы давили с фронта, в траншее шла своя, невидимая им работа. Солдаты десятой, будто мясники в страшной бойне, методично и безжалостно «вырезали» поступающие маленькие партии врага, не неся при этом больших потерь.

В конечном счёте, прусаки, осознав бессмысленность лобового штурма, вынужденно отступили, оставив у подножия вала груды своих тел. Но это была лишь первая, тактическая победа в битве, которая грозила снова превратиться в долгое, изматывающее окопное противостояние.

Даже несмотря на потери, гансы по-прежнему обладали подавляющим численным перевесом. Русским удалось отбить атаку лишь благодаря удачно выстроенной обороне. Но хватит ли этой удачи ещё на раз, на два? Без подкрепления, под очередным, более спланированным натиском, позиции неминуемо падут.

Эти трезвые, стратегические мысли могли крутиться в головах у генералов в тылу. Простым солдатам, особенно тем, кто только что прошёл боевое крещение и посмотрел в глаза смерти, был нужен не анализ, а простой, животный покой.

Никита с товарищами, выдержав очередную схватку и выйдя из неё победителями, молча, абсолютно вымотанные, побрели к своим новым блиндажам, чтобы перевести дух.

Никакой радости, никакого чувства удовлетворения эта победа не принесла. Лица были серы и пусты. Суровый и единственно важный факт заключался в одном, что здесь, в аду, до сих пор по-настоящему ценилось: они были живы. Сегодня. Сейчас. Пока. Они были живы. И этого на сегодняшний вечер было достаточно.

Глава 15

На следующий день атака повторилась с тем же яростным, слепым упорством. И вновь русские позиции устояли, встретив врага шквальным огнём и холодной сталью. После этого немцы, словно очнувшись, прекратили попытки сокрушить оборону с наскока. Началась та самая, томительная «позиционка», знакомая до тошноты, растянувшаяся на двадцать долгих, кровавых дней.

Всё это время Никита и его товарищи, закопанные в грязь своего участка фронта, ежедневно проливали кровь, защищая клочок земли, который уже и землёй-то назвать было трудно – лунный пейзаж, усеянный воронками и ржавой сталью.

Однажды, во время редкой передышки, в промёрзлом насквозь блиндаже, Евгений – парень, повидавший за эту войну столько, что, казалось, человеческое сердце не должно было выдержать, – задал вопрос, простой и страшный.

Затянувшись самокруткой, он нарушил гнетущую тишину.

– А что будет с этой землёй?

Кирилл, чистивший затвор винтовки, поднял на него взгляд.

– Повтори, я не расслышал.

– Я спрашиваю, – Женя выдохнул едкий дым, – что будет с этой землёй.

– В каком смысле? – переспросил Никита, смотря на огонёк в темноте.

– В самом прямом. Вот она сейчас – вся изрыта, перепахана железом, пропитана кровью. Но война же кончится когда-нибудь. Вернутся сюда крестьяне. Придут и увидят… это. И что они будут делать?

– Во даёт! – с резким, коротким смешком вырвалось у Ивана. – Мы тут каждый день шеи под пули подставляем, а он о какой-то ерунде думает!

– Да нет, Ваня, не ерунда это, – неожиданно грубо встрял Кузьмич, не отрываясь от починки портянки. – Совсем не ерунда.

– Самая что ни на есть мелочёвка! О чём только можно думать в такую пору!

– А ты как думаешь, Кузьма? – с надеждой в голосе повернулся к нему Евгений. – Ты ведь из деревни, постарше нас. Землю чувствуешь.

Кузьмич надолго замолчал, будто примеряя вопрос к своему израненному сердцу.

– Думаю я… что не вернутся сюда хозяева, – наконец железным тоном сказал он. – Все на войне сгинут, коли уже не сгинули – где-нибудь в таком же окопе. А земля… земля так и останется. Ничьей. Брошенной. Будет потихоньку зарастать, раны свои зализывать.

– Чтобы раны зажили, нужно, чтобы война сначала закончилась! – мрачно бросил Иван.

– Ты думаешь, война будет длиться вечно? – тихо спросил Никита.

– Если всё так и продолжится – то да! – Иван резко встал, его тень заколыхалась на бревенчатых стенах. – Бестолковые царьки со своей сворой генералов и дальше будут выдумывать дурацкие прорывы, пока тысячи таких, как мы, будут бесцельно гибнуть! И кончится это только тогда, когда мы все тут костьми ляжем, и им уже не кем будет командовать! Вот тогда они сядут в каком-нибудь шикарном дворце, подальше от этого дерьма, и заключат мир, улыбаясь друг другу во все свои дарёные зубы! А на эту землю… – он с силой пнул земляной пол, – на эту землю им будет плевать! Плевать, сколько тут людей сгнило! Плевать, что хлеб здесь больше не взойдёт! Плевать!

– Парень… верно городит, – глухо, словно против своей воли, выдавил Кузьмич.

– И ты, старик, тоже жаждешь генеральской крови? – с вызовом обернулся к нему Кирилл.

– Я ничьей крови не жажду! – внезапно взорвался Кузьмич. – Я уже полгода убиваю людей, которые лично мне ничего дурного не сделали! По прихоти какого-то чёртова царя и его придворных шутов! И если уж выбирать, чью кровь проливать… я выберу малую жертву. Вот чего я хочу!

В блиндаже повисла тяжёлая, звенящая тишина. Её нарушил Кирилл, с горькой усмешкой покачивая головой:

– И в какой же момент вы оба так искренне прониклись идеями социалистов?

– С тех пор как вы Кирилл Евгеньич с Никиткой, окончательно разочаровались в этих идеях!

И это была горькая правда. Если Никита отрёкся от своих прежних взглядов ещё до того, как натянул солдатскую шинель, то Кирилл потерял веру постепенно, день за днём, пока война не выела её изнутри, как ржавчина железо. Увидев всю беспощадную жестокость мира, впитав её, он с отвращением отверг призывы тех, кто жаждал новой крови – уже не на фронте, а в самой России.

Обратные же процессы захватывали не только Ивана с Кузьмичом. По всей армии, среди солдат, прежде далёких от каких бы то ни было «левых» идей, как чума, расползалось глухое брожение. В умах, отупевших от бесконечной бойни, медленно, но, верно, укоренялась простая и страшная мысль: эта война – чужая. И как ни парадоксально, люди, ежедневно творящие жестокость, мечтали не остановить её, а повернуть в другую сторону – принести, как говаривал Кузьмич, «малую жертву» ради великой цели.

– Опять вы всё сводите к вашим дурацким спорам! – в отчаянии воскликнул Евгений. – К революциям, к идеологиям! Да сколько можно? Вам не надоело?!

– Это ты поднял вопрос, Женя! – огрызнулся Иван.

– Да, но вы его извратили! – голос Евгения дрогнул. – Вы снова о мире, о судьбах страны… Но страна-то – она из таких вот клочков и состоит! А теперь, когда на них и хлеб не взойдёт… что тогда? Какая, к чёрту, разница, кто у власти, если сама земля-матушка… сама Родина – умирает?!

– Ты называешь эти жалкие несколько гектар – всей Родиной? – с холодным презрением в голосе вступил Кирилл. – Рассуждения мальчишки, который не способен увидеть картину в целом!

–К черту вас! – сорвался Евгений и, резко развернувшись, вышел из блиндажа.

Больше никто не произнёс ни слова. Евгений не мог достучаться до четверых товарищей, пронзённых новой, злой верой. А им не хотелось вновь ссориться из-за того, на что они всё равно не могли повлиять.

Прошёл час. Раздалась привычная команда, свист снарядов прорезал воздух. И снова в бой, забыв о спорах, о вчерашних обидах, по-новой прикрывая друг другу спины в смертельной круговерти. Ибо только так – плечом к плечу, в слепом, животном доверии – и можно было выжить в этой проклятой войне. Войне, которая калечила не только тела, но и души, без разбора сея в них и отчаяние, и новую, опасную надежду.

Глава 16

Спустя три недели непрерывных боёв, в середине марта, истощённая до предела десятая армия наконец дождалась обещанного подкрепления. Подошли Первая и Двенадцатая. Объединёнными усилиями им удалось переломить ход сражения, обратив немцев в бегство. Линия фронта сдвинулась. На сей раз уже русские шли вперёд, а «гансы» отступали.

И вновь знакомый, леденящий душу приказ погнал солдат в атаку. Их целью были те самые, недавно потерянные, Сувалковские окопы. Горькая ирония судьбы была невыносимой: три месяца долгой обороны, сокрушительное поражение, гибель тысяч товарищей – и всё для того, чтобы теперь штурмовать эти же самые укрепления, ценой новых тысяч жизней.

Ни разу на этом пути им не было легко. Немцы не сдавали позиций даром, каждый шаг вперёд оплачивался кровью.

Когда Никита наконец очутился в знакомой траншее, он не испытал ровным счётом ничего – ни торжества, ни облегчения. Слово «победа» стало для него пустым и бессмысленным. Он уже видел эти «победоносные» наступления, слышал, как ликующие офицеры кричали, что война почти выиграна. А на деле всё возвращалось на круги своя: бесконечная мясорубка за жалкие метры земли, которые сегодня брали штурмом, а завтра снова отдавали.

Он больше не верил, что когда-нибудь вырвется из этого замкнутого круга – эти две линии фронта, между которыми он метался вот уже полгода, стали для него всей вселенной. Он не верил, что новая атака что-то изменит. Сегодня они вернули «свои» окопы, а завтра немцы подтянут резервы и выбьют их обратно. И они, русские солдаты, снова будут героически и бессмысленно истекать кровью.

Так же думали и его товарищи. Хотя некоторые, как Иван или Кузьмич, пытались найти точку опоры в новых идеях, обрести в них смысл и надежду.

И это было их право. Пожалуй, только вера – любая вера – могла теперь сохранить в человеке что-то человеческое, не дать окончательно раствориться в смраде и грязи окопной бытности.

Но Никита утратил и эту последнюю опору. Он медленно превращался в подобие своего собственного ружья – бездушный, отлаженный механизм, управляемый лишь древним, животным инстинктом самосохранения. Всё остальное – вера, надежда, сама мысль – казалось ненужным балластом, который лишь мешает делать единственное, что осталось: заряжать, целиться, стрелять и пытаться выжить до следующего рассвета.

Его навыки отточились до автоматизма, до холодного, безошибочного идеала. Никита порой ловил себя на чудовищной мысли: он разучился делать что-либо, кроме как убивать. Вечная, въевшаяся в кости усталость наглухо запечатала его сознание в пределах окопа, отучив мыслить категориями, выходящими за контекст войны – прицеливания, перезарядки, рытья земли.

Он позабыл вкус мирного хлеба, запах скошенного луга, ощущение, когда засыпаешь не под грохот канонады, а под тихий шёпот дождя. Даже тень того ужасного поступка, что когда-то жгла его изнутри, теперь не тревожила. Не было ни раскаяния, ни мук совести – лишь пустота. Он просто, как ему казалось, пожинал его плоды, покорно следуя за своей «судьбой» по этому выжженному полю. Картины былой жизни изредка всплывали в памяти не по его воле, а как случайные отголоски – обронённая кем-то из товарищей шутка, обрывок песни, и на миг в душе шевелилось что-то тёплое и давно умершее.

Единственное, что за долгое время смогло вырвать его из этого оцепенения, была смерть Евгения.

Когда наступление достигло границ Восточной Пруссии, завязался новый яростный бой. Товарищи, по выстраданному в предыдущих битвах обыкновению, держались плечом к плечу. Но в хаосе штыковой схватки Евгения оттеснили, и он затерялся в клубящейся массе тел, криков и стали. Только когда всё стихло, они нашли его. Тело, а не Женю. Три пулевых отверстия и один глубокий, безжалостный разрез – будто кто-то подписал приговор на его груди.

Эта потеря подкосила всех, вывернув души наизнанку. Их сердца, и без того иссохшие, наполнились до краёв едкой, обжигающей смесью боли и ненависти – ко всему: к войне, к немцам, к небу, к самим себе. Они не могли простить себе, что допустили это. Даже Норыжкин, видавший виды и похоронивший не один взвод, был не в себе. И, как ни парадоксально, в этом горе он словно вернулся к тому самому командиру, каким был до позорного отступления – собранному, жёсткому, живому.

Какими бы разными они ни были – циник Иван, уставший Кузьмич, потерянный Никита, – роднее друг друга у них теперь не было никого. Они прошли сквозь огонь и воду.

Со смертью Жени в Никите образовалась очередная пустота, которая выжигала его изнутри, как раскалённый уголь. Похожее чувство он испытывал лишь однажды – давно, в церкви. Но тогда была вина. Теперь – лишь всепоглощающая боль, острее штыка и громче любого снаряда.

Неделю после случившегося они почти не разговаривали. Слова застревали в горле, превращаясь в комья бессильной ярости и тоски. Каждый нёс свой груз в одиночку, пытаясь усмирить внутреннее кровотечение. Пока война, этот великий уравнитель, не сделала своё дело – не заглушила острую боль привычным оцепенением, прикрыв свежую рану очередным слоем душевной брони. Шрам остался – глубокий и незаживающий.

А меж тем контрнаступление снова выдохлось, упёршись в укреплённые рубежи Восточной Пруссии.

Солдаты вновь вернулись в окопы, чтобы изнуряюще, день за днём, отбивать вражеские атаки. Десятая армия заняла позиции в районе Вильно, окончательно увязнув в обороне недавно отвоёванных территорий.

Четверо выживших товарищей оказались в до боли знакомых условиях. Затяжной позиционной рутины.

За это время холодные снега сменили тёплые летние дни. Уже почти год они сражались на полях этой войны.

За год их тела избороздили десятки шрамов – сабельных, штыковых, осколочных. За год они потеряли десятки друзей и сами лишили жизни немало отцов и сыновей по ту сторону фронта. Их души исказились, зачерствели в бесконечной жестокости, закалились в ненависти, которая стала их единственным топливом.

Но к июлю ситуация на фронте снова начала меняться. Чувствовалось новое, тревожное напряжение в воздухе, предвещавшее очередную бурю.

Часть 3

Глава 1

В окоп, срываясь на хриплый крик, спустился Кузьмич. Лицо его, обветренное и покрытое сажей, было искажено странной смесью ужаса и какого-то дикого восторга.

– Парни! – выдохнул он, едва переводя дух.

– Что стряслось? – первым встрепенулся Иван. – Опять атака? Только утром отбились, черти!

– Нет… Хуже. Или лучше… Сам не пойму!

– Не томи, хрыщ старый! Выкладывай! – нетерпеливо бросил Кирилл, откладывая чиркало.

– Осовец… Осовец пал.

В окопе на мгновение повисло недоуменное молчание.

– И что? – пожал плечами Иван. – Крепость – дыра, гарнизон – кот наплакал. Невелика потеря.

– Дурак! – резко обернулся к нему Кирилл, и в его глазах мелькнула тревога. – Если уже её взяли, значит, на всём северном фланге прорыв! Теперь они как нож в масло…

– Её ещё не взяли! – перебил Кузьмич, и его глаза загорелись.

– Ты чего это, Кузьма, пошутить решил? – нахмурился Никита. – Сам же только что сказал – пала.

– Пала, да не захвачен! Немцы его не взяли!

– Как же это? – хором выдохнули остальные.

– А вот как, слухайте, братцы! – Кузьмич присел на корточки, понизив голос до шепота. – Пруссаки, сами знаете, уже который месяц Осовец кошмарят, а взять не могут. И порешили эти бестии, газом наших вытравить! Выпустили эту дьявольскую отраву и стоят, ждут, когда на готовенькое прийти. Думали, все там мёртвые.

Он сделал паузу, глядя на их напряжённые лица.

– Пошли их первые шеренги… Глядят – а навстречу им, сквозь эту самую газовую тучу… наш полк в штыковую бежит! – Кузьмич ударил кулаком по колену. – Да так, что пруссаки, говорят, остолбенели! Подумали, что мертвецы восстали! А наши – за ними, на рожон лезут, кашляют, кровью харкают, а бьются как черти!

– Дьявольщину не пори! – с недоверием покачал головой Иван. – Коль газ пустили, хлором этим, выжить там никто не мог. Ни единой души!

– Вот те крест! – перекрестился Кузьмич. – Сейчас от самих офицеров слышал! Мертвецы, говорят, за нас воевали! Атака мертвецов!

– Быть того не может… – прошептал Никита, но в его глазах читалось не просто неверие, а жуткий, леденящий интерес.

– Оно, конечно, не может, – хрипло усмехнулся Кузьмич. – А факт – налицо! Наступление отбили. И теперь немцы, шельмы, боятся сунуться. Свой прорыв делают, крепость обходят. Через дня три осмелились проверить – подходят, а там… – он понизил голос почти до шёпота, – сплошь трупы. И наши, и ихние. А крепость… пустая. Ни души.

В окопе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом артиллерии.

– Атака мертвецов… – наконец прервал молчание Никита, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на суеверный трепет. – Вот тебе и на…

– А в целом что по северу? – вернулся к сути Кирилл.

– Пока туман, – вздохнул Кузьмич, внезапно сникнув. – Из-за этой задержки не ясно, как немцы дальше действовать будут. Но чует моё сердце… похоже, опять погонят нас взашей. Не мертвецам же за всех воевать.

Никита с трудом верил в историю Кузьмича. За время войны он наслушался солдатских баек – то ангелы в бой являются, то лики святые в облаках. Но позже, когда до них добрался Норыжкин, он лишь мрачно подтвердил: «Да, там такое было. Атаковали, когда должны были уже мёртвыми лежать. Не иначе, как духи предков вступились». Спорить с командиром не приходилось. Выходит, и впрямь немцы с мертвецами повоевали.

Однако стратегический прорыв был налицо – жуткая сказка обернулась суровой реальностью. Это означало одно: скоро вся немецкая мощь обрушится на их участок.

Солдат начали готовить к тяжелейшей обороне. Всем выдали новые комплекты формы – неслыханная роскошь, паёк на время увеличили, и, главное, каждый получил в руки винтовку.

До этого со снабжением была катастрофа. В иных ротах на двадцать человек приходилось пятнадцать «стволов», и солдаты дрались посменно, передавая разогретые стрельбой винтовки из рук в руки. Патроны экономили пуще хлеба. Часто русские молчали, подпуская немцев почти к самому брустверу, чтобы затем ринуться в штыковую – и всё из-за проклятой нехватки патронов.

Лишь перед лицом неминуемого штурма командование, наконец, услышало мольбы своих солдат и снабдило их всем необходимым.

Как-то в начале лета десятой армии удалось с наскока взять одну из укреплённых линий, преграждавших путь вглубь обороны.

И когда немцы дрогнули и побежали, бросая позиции, Никита впервые воочию увидел, в каких условиях воевал их враг. Это было настоящее потрясение. Немецкие окопы оказались складами невиданного богатства: солидные запасы провизии, новенькие винтовки, ящики, ломящиеся от патронов и снарядов. А в памяти ещё были свежи те три голодных месяца в Сувалках, когда они мерзли и пухли от истощения, пока по ту сторону фронта враг жировал.

Ивана это зрелище ввергло в ярость. Два последующих дня он не умолкал, проклиная «генеральскую сволочь» и «царишек-кровопийц», что обрекли своих солдат на голодную смерть.

– Смотрите! – хрипел он, тыча пальцем в немецкие консервы. – Они тут колбасу ели, а мы сухарь грызли! У них патронов – хоть залейся, а мы из одной винтовки на пятерых стреляли!

Постепенно он втянул в свои горькие, бессмысленные споры и Кирилла, и даже обычно невозмутимого Кузьмича. Тот лишь хмуро бурчал, разглядывая немецкий паек:

– И впрямь, браток… И впрямь. Нам бы ихние запасы да в самое начало… глядишь, и не пришлось бы отступать.

Фактически, впервые за весь год войны русские солдаты получили снабжение, хоть отчасти сравнимое с немецким. Сытый паёк и полная подсумка патронов – простая солдатская мечта, ставшая наконец реальностью.

И к концу августа немцы, как и предсказывали, перешли в наступление.

Никиту резко вырвало из тяжёлого, беспокойного сна оглушительным грохотом. Он заснул, сидя в окопе, воспользовавшись редкой передышкой. Рядом, прислонившись к брустверу, стоял Кирилл, его лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из камня.

– Опять начинают? – прохрипел Никита, с трудом разгибая затекшую спину.

– Хуже, – безразличным тоном ответил Кирилл, не отрывая взгляда от нейтральной полосы. – Сам посмотри.

Никита, превозмогая свинцовую усталость (за последние двое суток он проспал от силы несколько часов), поднялся во весь рост и взял из рук товарища бинокль. То, что он увидел, заставило биться его сердце чаще. На немецких позициях, теряясь в утренней дымке, копошились сотни, тысячи серо-зелёных фигур.

– Вот чёрт… – выдохнул он. – Откуда их столько?

– Ночью подтянули, – коротко бросил Кирилл. – Видать, здесь и будут ломиться. Прорыв делать.

По траншее уже бежали, спотыкаясь и задевая плечами стенки, солдаты, стягиваемые на самый угрожающий участок. К ним подошли Иван, Кузьмич и Норыжкин. Лицо командира было напряжённым.

– Приготовиться! – его голос прозвучал резко и властно. – Немцы идут в наступление. Видели?

– Сколько их там, товарищ командир? – спросил Иван, щурясь в сторону врага.

– Подошла ещё одна армия. Точных чисел нет, но… много.

В этот момент немецкая артиллерия начала свою работу. Залпы следовали один за другим, разрывая земляные валы, сметая бревна укреплений. Ответный огонь русских батарей был редким, почти беспомощным и не наносил атакующим никакого ощутимого урона.

– Чёртовы гансы! – сквозь зубы прошипел Иван, вжимаясь в стенку окопа под очередным взрывом. – И чего им не сидится спокойно!

– Меньше треплись – лучше целься! – рявкнул Кузьмич, уже уложив винтовку на бруствер.

Норыжкин, поднявшись во весь рост, скомандовал, и его голос, звенящий сталью, пробился сквозь оглушительный грохот:

– Приготовиться! Цельсь… ОГОНЬ!

– Перезаряжать и стрелять по готовности! – добавил он, обращаясь уже ко своим. – Не подпускать этих гадов близко!

Никита механически выполнил команду. Щёлканье затвора, звон гильзы о землю, едкий запах пороха. Но в голове, отстранённо и ясно, пронеслась холодная мысль: «Пустая трата патронов… Всё равно доберутся».

Он успел сделать шесть-семь выстрелов, прежде чем серая волна хлынула через бруствер. Дальше свой кровавый диалог, по сложившейся традиции, взяла сталь.

Товарищи вновь оказались в петле бесконечного сражения. Отточенными движениями они сражали одного врага за другим, но их прибывало всё больше. В каком-то запредельном уголке сознания, не занятом убийством, мелькала абсурдная, дикая мысль: «Да как же их столько? Неужели все бабы в Германии только и делают, что детей рожают?». Постепенно, пядь за пядью, товарищей оттесняли к узкому лазу – переходу, соединявшему первую линию окопов со второй.

За долгие месяцы обороны и этот клочок окопных сооружений разросся в целый подземный город с паутиной ходов сообщения, где вечно сновали усталые, закопчённые солдатские фигуры. Сколько же земляных городищ разродилось на западной окраине империи. А сколько деревень, сел городов превратились в труху. Не равный обмен.

В тесном проходе к ним присоединились ещё с десяток таких же измождённых бойцов. Вместе они встали насмерть, создав живой заслон. Они закупорили горлышко бутылки, в которую пыталась ворваться целая вражеская пехота. Шестеро встали в первом ряду, выставив вперёд длинные, смертоносные штыки – подобие древней фаланги. Остальные, стоя за их спинами, вели беспрерывный огонь по напиравшей массе.

Немцы, опьянённые яростью боя, с криками лезли вперёд, забыв о своих винтовках, пытаясь смять упрямого врага грубой силой. Эта слепая атака играла русским на руку.

Постепенно к крошечному отряду, ставшему живым бастионом, стали пробиваться другие солдаты, отрезанные на первой линии. Сама первая линия была уже сдана, немцы закрепились в ней, но прорваться во вторую за весь этот долгий кровавый день так и не смогли.

Никита с друзьями выбрались из этой мясорубки лишь под вечер. Четыре часа они сменяли друг друга, поочерёдно вставая в первый ряд, чтобы несколько минут передохнуть, задыхаясь от пороховой гари и запаха крови. Лишь когда в проходах кое-как возвели хлипкие баррикады из мешков с песком и обломков брёвен, эта бойня прекратилась. Обе стороны, измотанные до предела, затихли, расположившись буквально в десятке метров друг от друга, разделённые лишь наскоро сколоченным заслоном.

Бой возобновился спустя пару часов, но и за это время трескотня выстрелов не смолкала ни на минуту. Немцы вновь и вновь бросались на баррикады, пытаясь снести их с наскока. Но и плавно подступивший второй день не принес им успеха.

На сей раз сражение растянулось и на всю ночь. Никита, измождённый до предела, с помутнённым от нехватки сна сознанием, держался из последних сил. Встроившись в строй во второй линии, он, подобно древнему Элину, вкладывал в каждый удар штыка всю свою ярость и отчаяние, целя в тела врагов, покаазывавшихся из-за плеч впередистоящих товарищей. Лишь к утру пруссаки отступили, оставив у баррикады груды своих тел.

Так, ценою невероятных усилий, русские продержались на второй линии ещё два дня. Но силы были на исходе, резервы – исчерпаны. Враг, наконец, продавил оборону в нескольких местах. Приказ был коротким и горьким: отходить. Снова отходить.

Глава 2

Никита вместе с остатками своего взвода был в самой гуще. Сражались уже не умением, а чистой яростью и привычкой, отбиваясь от наседающих штыков прикладами, ножами, сапёрными лопатками. Все его тело было исполосовано царапинами и порезами – будто его волокли по колючим зарослям терновника. С боем, чудом не попав в клещи, они прорвались к третьей линии. Здесь, позади свежего вала их наконец сменили.

Всю четверку отправили в лазарет. Не в тыл, а в ближайшую землянку, где фельдшер, не глядя в лица, залил йодом самые страшные раны и туго перевязал их. Им выдали сухой паёк, и они, не говоря ни слова, рухнули на нары, погрузившись в тупое забытие, где кошмары боя смешивались с болью от повреждённых мышц. Для обычного человека такой сон был бы пыткой, но для солдата, трое суток не смыкавшего глаз на передовой, это стало блаженством.

На пятый день их, едва держащихся на ногах, но перевязанных и накормленных, вернули на передовую. Третья линия держалась – но лишь ценой нечеловеческих усилий. Русские солдаты, вцепившись в землю, до последнего не пускали немцев к последнему рубежу – четвёртой линии, за которой открывалась оперативная глубина.

Силы были на исходе у всех. Измождённые, с впалыми глазами солдаты продолжали отчаянно стоять. Даже по меркам предыдущих сражений эта мясорубка была беспрецедентной. Ветеранов десятой, прошедших долгий путь от Сувалок, молодые бойцы за глаза звали «богохранимыми». Но даже они чувствовали, что чаша их везения переполнена.

Шестой, седьмой и восьмой день бои не утихали на стыках второй и третьей линий. Окопы превратились в братские могилы – убитых не успевали убирать, и теперь рукопашные схватки нередко шли прямо по телам павших товарищей. Разлагающиеся трупы, скользкие от крови и дождевой воды, стали частью ландшафта. Этот жуткий «культурный слой» постепенно приподнимал дно траншей, невольно выдавая позиции солдат и создавая новую опасность – простреливаемую высоту там, где должна была быть спасительная глубина.

Начавшиеся осенние дожди довершили разложение. Затяжные, проливные, они размыли землю, превратив траншеи в глинистое болото, где солдаты вязли по колено, вдыхая тяжёлый, сладковатый запах разложения. Крысы, расплодившиеся в невероятных количествах, чувствовали себя полноправными хозяевами позиций. Они шныряли под ногами, мешая передвижению, и часто их можно было видеть грызущими то, что уже не могло оказать сопротивления. Стены траншей осыпались, сводя на нет все попытки укрепить оборону. К смертельной усталости и голоду подоспели болезни – дизентерия и тиф выкашивали ряды людей быстрее и вернее, чем немецкие пули и штыки.

К десятому дню сражение вышло на свой пик. Линия фронта превратилась в единую раскалённую полосу, где не осталось ни резервов, ни продуманных манёвров. Оставалось лишь глухое животное упрямство – та первобытная ярость, что заставляла подниматься из грязи в штыковую под свинцовым ливнем, механически отшвыривать сапогом наглых крыс и глотать подкатывающую к горлу желчь. Солдаты дрались, уже не помня цели, движимые лишь инстинктом, заставлявшим отбивать у соседа клочок чуть менее затопленной земли.

Глава 3

Никита вместе с остатками своего взвода и подошедшими бойцами двенадцатой армии вгрызались в землю, пытаясь сдержать немецкий натиск в самом пекле, на центральном участке окопов.

Они бились с тупой, отчаянной жестокостью – рубили, кололи, стреляли в упор, получая в ответ такие же слепые, яростные удары. Война здесь свелась к простому уравнению: убить, чтобы не убили тебя.

Кровавая каша затянулась, но ни одна из сторон не думала отступать. Русским отступать было некуда – за спиной лишь следующие линии окопов, такие же залитые кровью. Немцы, словно стая голодных волков, чуяли, что оборона трещит по швам, и с упорством обреченных лезли вперед, под штыки и пули.

Никита и Кузьма, оказавшись в эпицентре этой мясорубки, едва успевали отбиваться. Их штыки, липкие от крови, с тяжелым чавканием входили в серо-зеленые шинели. Чуть позади, у бруствера, засели Кирилл с Иваном, отстреливаясь короткими, точными очередями, стараясь скосить врага до того, как тот спрыгнет в траншею.

Никита чувствовал, как предают его собственные мышцы. Руки, налитые свинцовой усталостью, с трудом вздымали винтовку. Ноги подкашивались, сапоги вязли в кровавой грязи. Еще немного – и он рухнет, и тогда все кончится. Собрав остаток сил в комок, он прохрипел, обращаясь к тем, кто был наверху:

– Сменяйте! Сменяйте, черт побери, сейчас с ног свалимся!

Один из застрельщиков, услышав крик, нырнул в траншею и, переговорив с кем-то, через пару минут вернулся на позицию. Никита краем глаза заметил это движение и почувствовал слабый, почти забытый прилив надежды. Сейчас их вытащат из этого ада. Сейчас.

Сзади, в глубине траншеи, послышалось движение, голоса – оживление. Вперёд, расталкивая обессиленных бойцов, начали пробираться свежие, отдохнувшие солдаты. Постепенно, одного за другим, измученных защитников сменили. Никита, отдав свою позицию, с трудом выбрался из гущи тел в относительно свободное пространство за спинами новой линии обороны.

Сил не осталось вовсе. Сделав несколько шагов, он в изнеможении прислонился к сырой земляной стенке. Ноги сами подкосились, больше не в силах держать тело. Он беспомощно осел на землю. Рядом так же тяжело опустился Кузьмич.

– Не ранен? – хрипло, задыхаясь, выдохнул старик.

– Нет, – еле слышно ответил Никита. – Ты?

– Тоже… Бог миловал.

– Продержимся ещё? Хоть несколько часов?

Голос Никиты был плоским, пустым. Не надежда, не отчаяние – просто звук, выдохнутый в ночь. Фраза, не требующая ответа, ритуальная, как бормотание во сне. Слова, которые говорят на краю, когда сознание уже почти утонуло в тумане, а тело продолжает двигаться по инерции. Вопрос не к Кузьмичу, не к самому себе – к безразличной тишине, к тьме, к войне. И тишина, казалось, впитывала его, не удостаивая эхом.

– Пёс их знает… Уроды прут нещадно. А я уж ни черта не соображаю – это был не ответ, а лишь отзвук, эхо усталости, высказанное вслух. Фраза, отточенная за месяцы окопной жизни, дежурная отповедь на любой вопрос, на который не было ответа. Слова, за которыми не стояло ни анализа, ни эмоций – лишь густая, тягучая пустота полного истощения.

– Тогда… можно поспать, – безразлично заключил Никита. – Даже если прорвутся… толку от нас всё равно не будет.

– Точно…

Кузьмич коротко кивнул, прикрыл глаза и через мгновение заснул, полусидя, в той же позе, что и Никита.

Стояла тёплая, почти мирная ночь. Дождь, ливший без перерыва двое суток, наконец прекратился, и земля слегка подсохла. Привычные звуки боя – отдалённая ружейная трескотня, короткие очереди – резали тишину, но уже не вызывали ни страха, ни волнения. Лишь изредка вздрагивалось от близкого разрыва, но и это стало частью пейзажа, таким же обыденным, как шелест листвы или далёкие голоса. Никита перестал их замечать.

Невольно он поднял голову к небу. Он уже готов был забыться в коротком сне, но почему-то ему так захотелось посмотреть на звезды.

И звёзды были на месте. Они висели на тёмном небосводе, холодные и безразличные, но в их отстранённом сиянии был покой. Смотря на них, Никита на короткое время забыл обо всём, что происходило вокруг. Они успокаивали своей вечностью. Ведь где бы он ни был, в каких бы землях ни сражался, звёзды оставались прежними. Они были единственными союзниками, которые никогда не предавали.

Он смотрел на них заворожённым взглядом. Они были так прекрасны в своей недосягаемости. На них не было войны. Они даже не подозревали о её существовании – не видели разрушений, крови, бесконечных убийств. Они оставались чисты и непорочны.

Всем сердцем он хотел сейчас оказаться среди них – хотя бы на несколько мгновений. Так же бесстрастно взирать на всё, что творится здесь, за сотни тысяч километров, не придавая никакого значения разворачивающейся трагедии. Но он был всего лишь человеком. Всё, что он мог, – это поднять голову к небу, встретиться взглядом с таинственными наблюдателями и снова вернуться к своей реальности.

С запрокинутой головой, под холодным сиянием звёзд, Никита уснул. Измотанный и истощённый, рядом с товарищем, на твёрдой земле, вдоволь напоенной кровью тысяч таких же, как он, солдат.

Тяжёлый сон длился недолго. Через час чья-то железная хватка сдавила его плечо. Никита с трудом разлепил веки – перед ним устало и напугано возвысился Иван.

– Подъём! Немцы прорываются, отступаем! – крикнул Иван прямо в лицо, и, не дожидаясь ответа, резко развернулся к Кузьмичу.

Никита поднялся, мир плыл перед глазами, распадаясь на два размытых изображения. В висках стучало, гудело в ушах, а руки и ноги ныли – то ли от ран, то ли просто от удивления, что они ещё способны двигаться. Слова Вани, как навязчивая мантра, засели где-то на задворках сознания, но теперь, набухая, прорывались наружу, заставляя изъеденные усталостью нейроны с трудом соображать, что же от него требуется. Вокруг царил хаос: солдаты, спотыкаясь, волокли за собой раненых, падали под тяжестью ящиков с патронами. Линия обороны трещала по швам – ещё минута, ещё одна атака, и враг хлынет сюда, сметая всё на своём пути. В узких проходах, ведущих к тыловым позициям, уже спешно занимали оборону свежие бойцы – последний рубеж, призванный прикрыть отступление.

Помутнённое сознание выловило из памяти обрывок лермонтовского Бородина— «Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой…» Мелькнула смутная, почти кощунственная мысль: «Неужели и в двенадцатом году, под Бородино, солдаты чувствовали то же самое? Та же грязная давка, та же кровавая каша, то же животное отчаяние?»

Мысль эта, странная и неуместная, на мгновение пронзила его, создав призрачный мост через столетие. «Или там было иначе?» – промелькнуло где-то на краю. Может, тогда была какая-то ясность, какая-то искренняя вера в необходимости творящегося произвола, намывавшаяся после первых же нескольких месяцев сражений? А здесь, в этой вонючей траншее, не было ни веры, ни ясности – только необходимость убивать, чтобы не убили тебя. Лермонтовский романтический угар не имел ничего общего с их серой, утробной реальностью, где не было места ни коням, ни великим баталиям, ни возвышенным стихам – только вязкая грязь, сталь и всепоглощающая усталость.

Но сходство, пусть и внешнее, пугало. Та же давка, та же брошенность, то же ощущение, что ты – лишь щепка в чужом и непонятном сражении. Век прошёл, а ничего по-настоящему не изменилось. Только пушки стали громче, а смерть – безразличнее.

Он успел лишь поднять винтовку, как в траншею ворвались враги.

Оставшиеся русские солдаты бросились к переходу, но путь им преградила группа немцев. Пришлось принять бой – из последних сил, на изношенных нервах.

Кузьмич, с неимоверной, неожиданной резкостью, на грани абсурда человеческих возможностей, вонзил такой же уставший штык в грудь одному из не менее утомленных нападавших, а взамен моментально вернулся должок прикладом в бедро. К его счастью, это было лишь древко, надсадно вдавившее грязную кожу в кость. Никита, не вправе остаться в стороне, врезал винтовкой в лицо второму немцу, и тот рухнул без сознания.

– Идти можешь? – крикнул он Кузьме, отскакивая от очередной атаки.

– Да! Вперёд! – выхаркал подобие слов старик.

Они рванули к узкому проходу – всего пятнадцать шагов, которые им пришлось отбивать, сразив ещё четверых немцев. Чистое везение позволило им втиснуться в проём буквально за мгновение до того, как немецкая лавина окончательно захлестнула третью линию.

Оказавшись в относительной безопасности, они остановились, переводя дух. Грудь вздымались, из горла вырывались хриплые всхлипы.

– Ещё чуть – и остались бы там… – выдохнул Никита, опираясь на колени.

– Спасибо, Ванька, что не бросил, – проговорил Кузьмич, сжимая окровавленное бедро.

– Да не за что… Без вас я бы тут долго не продержался.

– Ты как, Кузьма?

– Царапина… Бинт есть?

– Есть.

– И спирт завалялся, – довольно усмехнулся Кузьма, извлекая из потаённого кармана приплюснутую фляжку.

Кузьмич взял маленькую флягу и протянул товарищам. Оба сделали маленькие глоточки.

– Пизнайся уж наконец, – Никита вытер губы рукавом, и лицо его расплылось в ухмылке. – Где ты, чёрт тебя дери, постоянно его берёшь? Из воздуха, что ли, гонишь?

– Места знать надо, – деловито ответил Кузьмич, пряча сокровище. – Мы ж еще не должны лезть в горло?

– Нет еще, – Иван с наслаждением выдохнул. – Час, два можем отдохнуть.

– Отлично.

– А где Кирилл?

– Где-то здесь, – Кузьмич махнул рукой в сторону тыловых траншей. – Помогал раненому доковылять. Глядишь, скоро объявится.

Но Кирилл объявился лишь в середине дня, когда вновь пришла их очередь держать оборону. Он появился внезапно, без слов встав в первую, «рукопашную» линию, будто и не уходил. Его лицо было серым от усталости, но в глазах читалась прежняя твердость. Оборона продолжалась.

Глава 4

Ещё двенадцать дней избитые и загнанные как собаки русские держались на последнем рубеже. На тринадцатый день остатки армии, обескровленные двадцатью сутками непрерывного боя, начали отход.

На сей раз отступление было планомерным – не бегством, а организованным отходом. Бойцы отходили постепенно, грамотно прикрывая друг друга, и потери были на удивление невелики. К середине сентября позиции окончательно оставили. Фронт снова сдвинулся.

Никакой горечи или ярости, терзавших их при первом отступлении холодной зимой, уже не было. Тогда в душе клокотало возмущение, злость на себя и на командование. Теперь – ничего. Они просто выполняли приказ, холодно и безразлично, испытывая лишь смутное облегчение от того, что снова пронеслись над пропастью, удержав баланс фортуны.

Отход, впрочем, занял куда больше времени, чем зимой. Немцы, словно растрёпанный, но злой бык, преследовали отступающие силы, пытаясь навязать генеральное сражение и добить их. Но русские упорно уклонялись от ловушек, и противнику так и не удалось зажать их в клещи.

Через три дня поредевшие полки вышли на тыловые укрепления. Немцы, сами обескровленные тяжелыми боями, не решились штурмовать подготовленные позиции. Армия получила передышку.

Очутившись в новых, но уже до боли знакомых окопах, Никита проспал день. Впервые за месяц он выспался. Ввалившиеся глаза, в черные от недостатка сна ямы-глазницы, слегка вынырнули из впадин. Полученные раны наконец были нормально обработаны. В целом его вид стал намного свежее, но это было ненадолго.

Война – томная, безальтернативная стихия. Она обволакивает жизнь спиралью, не отпуская надолго. Попавшего в её цепкие лапы будет преследовать до конца – и физически, и морально.

И вот эта короткая передышка, выпавшая Никите, была обречена закончиться в мгновение.

Уже через несколько дней враг снова обрушился на русские позиции. Тот же сценарий, снова и снова. Будто режиссёр-неудачник, всё ещё надеющийся на свою единственную пьесу, ставит её в убогом театре, где публика уже не раз освистывала постановку. И всё, что он меняет от раза к разу, – это роли наступающих, переходящие между теми же самыми актёрами.

На сей раз роль отступающих снова примерили русские, потерявшие все отвоёванные весной позиции. А немцы, будто не замечают, что играют заученную партию. Они бросают в бой огромные силы, яростно пытаясь склонить чашу весов – застывшую в мёртвой точке, невыгодной обеим сторонам, – на свою сторону.

Подобно бестолковой шахматной партии, где тугоумные соперники не способны понять обречённость своей игры, армии загоняют себя в патовое положение. Отдают драгоценных пешек в огромном количестве – лишь бы сохранить несчастных ферзей.

Глава 5

Лето медленно сменилось желтизной осенней листвы, а та, в свою очередь, уступила место холодным снегам черствой зимы. Суровый декабрь заносил белым саваном беспокойные поля, изуродованные оборонительными линиями. Уже третий месяц длилась очередная битва, ставшая ещё одним кровавым рубежом на карте войны, которую в народе уже начинали называть Мировой.

Новым северо-восточным фронтом явилась линия, расположившаяся от озера Дрисвяты до Тернополя. На столь большом отрезке вновь сконцентрировалось огромное количество судеб, объединённых одним общим для большинства из них горьким финалом.

Никита был рядом с ними, с ружьём и страшным опытом за спиной, опытом, который никто на свете, будучи в здравом уме, не захотел бы ни за что приобрести, ни за какие копейки. Он продолжал сражаться, не зная, что ждёт его дальше. Он начал забывать своё прошлое, он изжил в себе будущее. В нём осталось горькое настоящее, которое в любой момент могло бесславно оборваться. С таким набором мёртвых чувств внутри Никита проживал день за днём в таких же безжизненных, пропахших смертью окопах.

Но в декабре задули первые ветры грядущих перемен. Побеги жестокости, посеянные развязанной войной, потихоньку начали давать свои гнусные плоды. Уставшие солдаты, давно не понимающие сути кровопролития, всё чаще стали выражать бунтующие настроения. Никита заметил это ещё прошлой зимой. Его близкий друг Иван, с которым он прошёл сквозь огонь и воду, являлся ярчайшим проводником несогласия со сложившейся ситуацией. Но обычно дальше споров между собой, в тени блиндажей и подальше от ушей офицеров, ничего не заходило.

Однако любая переполненная сущность обязана лопнуть в любой момент времени. И этим моментом стал декабрь 1915 года.

К декабрю обе армии выдохлись окончательно, словно два изможденных боксера, которые в десятом раунде уже не могут нанести удар, а лишь из последних сил держатся на ногах. Бои стали редким, почти неестественным событием. Линию фронта теперь нарушали лишь мелкие, вялые стычки – разведка, перестрелка, и всё затихало до следующего раза. О прорыве не мечтали ни в русских, ни в немецких окопах – на это банально не оставалось сил.

Никита с Кузьмичом отогревались в своем блиндаже – единственном месте, где солдат мог найти хоть каплю спокойствия, спасаясь от лютого мороза. Тесное, насквозь промерзлое помещение едва обогревалось чадящей железной печуркой. Кирилл, как водится, пропадал где-то со штабными – за последнее время он успел получить офицерские «цацки», как язвительно называл их Кузьмич, хоть от них в этой грязи и холоде проку было мало.

Сгрудившись у жалкого огонька, они молча грели окоченевшие пальцы. Внезапно дверь с силой распахнулась, и внутрь ворвался Иван. Он был возбужден так, будто за спиной у него горел весь немецкий тыл.

– Ты чего такой бешеный? Мороз тебя, что ли, до кондрашки довел? – поднял на него глаза Никита.

– Новости, Никитка! Еще какие новости! – Иван запахано выдохнул, сбрасывая с плеч обледеневшую шинель.

– Ну так выкладывай, не томи! – буркнул Кузьмич, не отрывая взгляда от огня. – Чего зря воздух трясёшь, как шальная баба?

– Погоди, – резко остановил его Никита, вглядываясь в товарища. – Ты прежде ответь: где пропадал? Почему на вечернее дежурство не явился?

Иван лишь усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк.

– Сам, наверное, догадываешься, где я был. Не с фельдфебелем же чай пить ходил!

Никита прекрасно понимал, где пропадал Иван, но ему нужно было услышать это вслух.

– Опять с этими… «языки терли»? – спросил он тихо, без осуждения, но с тяжелым предчувствием.

– Да! – Иван выдохнул, и его глаза загорелись фанатичным блеском. – Оттуда и новости. Готовы слушать?

– Да что же там такого, Ванька, что аж трясёт тебя? – с тревогой в голосе встрял Кузьмич.

– Слушайте! – Иван пригнулся ниже, его голос стал хриплым шепотом. – Все устали! От войны, от голода, от вшей, от того, что нас, как скот, гонят на убой! Офицеры сыты и теплы, а мы мёрзнем и подыхаем за их амбиции! Чаша терпения переполнена, братцы!

– Друг, остановись, – резко, почти умоляюще, сказал Никита. – Пока не поздно. Закрой рот и забудь.

– Поздно! – отрезал Иван. – Мы сражаемся и гибнем уже второй год. За что? За интересы царя и его камарильи? Пришло время покончить с этим!

Революционный огонь… Его растопили усталость от войны, злоба и горькая солдатская желчь. И выплавили они в своем горниле порочную сталь, имя которой – бессмысленный и беспощадный русский бунт. Бунт, вскормленный утопиями о социальном равенстве и взлелеянный на дрожжах старой ненависти, чьи корни уходили в проклятый 1905-й год.

Вот только русский бунт – это нечто совершенно иное. Это не французское восстание возвышенных идей Вольтера, не английская размеренная тяга к справедливости, не немецкий образ мыслей, отлитый в лютеранские законы.

Нет.

Русский бунт – это свирепая, слепая сволочь. Самая опасная в мире субстанция, ибо рождается она не из идеи о будущем, а из полного, тотального разочарования в настоящем. Когда восстаёт русский, это означает отринуть незыблемую, непоколебимую веру в традицию, разрушить мост поколений, низвергнуть весь исторический путь в бездну.

Если уж восставать – то восставать до конца.

Если уж крушить – то крушить под корень.

И фундамент для этой разрушительной силы исподволь, десятилетиями, выстраивали сами русские творцы. Их мятежный дух, их страдальческий поиск абсолютной правды – того, что превыше самой жизни

Базаровский, исконно русский нигилизм – в отличие от своего литературного отца – не способен смягчиться под напором любви. И вот она, столетняя идея, что вызревала на трудах немецких философов, была тонко вплетена в русское непостижимое стремление к всеобщей справедливости, воспетое Александром Первым на полях Европейского фронта 1812 года. Идея, вскормленная щедро политой кровью войной, дала свои всходы – не ростки, а ядовитые, кривые побеги. Не желающие цвести, а лишь сжигающие под собой землю, на которой выросли.

– И как? – голос Никиты дрогнул от нахлынувших эмоций. – Поставить к стене генералов? А потом сдаться немцам? Это же бред, Ваня, чистый бред!

– Думай, как хочешь. Свой выбор я сделал. Судя по всему, и ты свой. – Иван перевёл пылающий взгляд на старика. – Кузьмич. Ты со мной?

– Окстись, парень! – просипел Кузьмич. – Вас же, как щенков, расстреляют! Что вы, жалкая кучка, можете им противопоставить?

– Мы зажжём огонь! – с напущенным пафосом, не свойственным ему, воскликнул Иван. – Один огонёк, потом другой! И пламя перекинется на весь фронт! И тогда, клянусь, с этой войной и со всей царской сворой будет покончено!

– Послушай себя! – Никита схватил его за плечо. – Совсем из ума выжил? Какое пламя? Никто за тобой не пойдёт! Я понимаю… я всё понимаю, но это самоубийство! Ты совершаешь роковую ошибку!

– Я её совершил, когда позволил забрать себя на эту бойню! – Иван резко вырвался. – Теперь мне терять нечего. Кузьма, твой ответ!

– Кузьмич, – умоляюще посмотрел на него Никита, – ты-то хоть в рассудке?

Старик тяжело вздохнул, опустив голову.

– Прости, Иван… Не могу я. Не мой это путь.

Иван на мгновение замер, и пламя в его глазах словно погасло, сменившись ледяной пустотой.

– Что ж… Хозяин – барин. – Он медленно поднялся. – Тогда, наверное… простимся, товарищи.

– Ты идёшь на верную смерть, – тихо, с отчаянием сказал Никита. – Заклинаю тебя, образумься.

– Хватит! – Иван отрезал резким жестом. – Решение принято. Сегодня… или никогда. Либо я вернусь свободным, либо не вернусь вовсе. До свидания, друзья. Или… прощайте.

Он развернулся и вышел в зимнюю ночь, хлопнув дверью. В блиндаже воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печке. Двое оставшихся сидели, не в силах вымолвить ни слова, понимая, что только что стали свидетелями того, как их друг ушёл на собственную гибель.

– Этот кружок заговорщиков, эта секта – совсем из ума выжили, – запинаясь, мрачно проговорил Никита, обращаясь к Кузьме. – Их нужно остановить.

– Ты же знаешь Ивана, – устало отозвался старик. – Он пойдет до конца, чего бы это ни стоило.

– Я пойду к командованию!

– Сядь, щегол, на место! – резко оборвал его Кузьмич. – Хочешь, чтобы их прибили раньше срока? Может, Бог всё-таки будет сегодня на их стороне.

– Бог больше не на чьей стороне! – с вызовом бросил Никита. – Возможно, офицеры, если предупредить их до первых выстрелов, ограничатся гауптвахтой.

– Мы на войне, забыл? Здесь за такое – только расстрел. Они сделали свой выбор. Отныне это их судьба, а ты не смей вмешиваться.

– Ты веришь, что у них получится? Тогда почему не идешь с ними? Неужели боишься?

– Я не боюсь! – Кузьмич впервые за весь разговор повысил голос. – Будь я трусом, не таскал бы твою шкуру из-под пуль, помнишь?

– Тогда почему не пошел за ним?

– Не желаю я проливать кровь своих! – старик с силой стукнул кулаком по ящику с патронами. – И так её слишком много на моих руках. Запачкать их братоубийством – не могу.

– Но смотреть, как твой друг будет гибнуть от пуль твоих же братьев по оружию, – можешь?

– Ну, щенок, ты перешёл грань, – голос Кузьмича стал тихим и опасным. – Прикуси язык, пока не поздно.

Никита, побагровев от гнева, стиснул зубы и смолчал. Эти люди были ему ближе всех на свете. И вот теперь они оказались по разные стороны баррикады.

В памяти моментально воскресли скорбные дни потерь, потерь товарищей. Лицо Жени незримо воспаряло перед глазами, его холодный труп, изуродованный пулями. Он помнил, как всем им было тяжело пережить ту утрату. А теперь Иван, подписавший себе смертный приговор, рвался окончить свои дни с русской пулей в груди.

– Успокоился? – нарушил молчание Кузьмич.

– Нет! – выдохнул Никита. – Как я могу успокоиться, зная, что к вечеру наш друг будет мёртв!

– Так молись, чтобы ты ошибался.

– А если я действительно ошибаюсь? Вдруг у них получится? Что тогда будет? Немцы перебьют нас всех!

– Если у них получится, – усмехнулся Кузьмич, – немцам будет плевать на нас.

– Вы точно все из ума выжили…

Никита резко поднялся, схватил шинель и винтовку, направившись к выходу.

– Куда ты?

– Мне нужно всё обдумать. Если Кирилл придёт – расскажи ему о планах Ивана.

Не дождавшись ответа, он вышел на холодный воздух. Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая снег в багровые тона. Опасная тишина, предвещающая бурю, повисла над фронтом.

Никита закурил. В голове роились мысли, вызывая приступ мигрени. Он не понимал, как поступить. Если доложит командованию – возможно, спасет друга. А если офицеры захотят устроить показательное наказание – лишь подставит Ивана под расстрел.

От злости он пнул смерзшийся ледяной ком, но поскользнулся и грохнулся на снег. Папироса потухла у него во рту, недокуренная. Винтовка упала рядом. Боль отозвалась во всем теле, сквозь сжатые зубы прорвался сдавленный стон. Сначала ему показалось, что сломал ребра, но, пошевелившись и ощупав грудь, понял – всё обошлось.

Лежа, он поймал взглядом багровый свет заходящего солнца. Оно пленяло своей холодной красотой. Никита не мог оторвать взгляд, постепенно замерзая, но не в силах пошевелиться.

Смотря на солнце, он погружался в воспоминания – те, что были еще до войны и даже до Бога. Тогда он был одержим той же идеей, что и Иван. Искренне верил, что только так – через огонь и насилие – можно перекроить мир. Революция… Чёрт её подери! Наивная мечта юнцов, бунтующих против отцов, не ведающих, что творят. Теперь, глядя на всё это из огнива жестокой войны, Никита горько усмехнулся собственной наивности. лишь пройдя через стальную мясорубку, что без разбора перемалывала тела и души, потеряв свою прежнюю жизнь., он с неумолимой ясностью осознал простую и страшную истину: жестокость не рождает справедливость. Жестокость порождает только жестокость. И уготована этому змею лишь одна судьба – вечно пожирать собственный хвост.

Даже если бы два года назад их замысел удался, невинная «малая кровь» очень скоро пролилась бы великой рекой. Всё та же старая история: революция всегда пожирает своих детей. Эту простую и чёрную истину он наконец понял, глядя в холодное багровое небо, что равнодушно взирало на человеческую суету.

И, видно, есть такие уроки, что не выучить по книжкам – их нужно прожить на собственной шкуре. Останови он Ивана сегодня – завтра нашёлся бы другой. Пока человек сам не увидит, во что превращаются его высокие слова – не дрогнувшее лицо товарища перед расстрелом, пустые котлы в разрушенной деревне, – он не отступится от своей идеи. Не из злого умысла, а по слепой вере, что цель оправдывает любую цену.

С этим горьким осознанием – собственным бессилием перед чужой судьбой – оставалось только смириться.

Никита, прозревший до боли, поднялся с земли. Солнце окончательно угасло, погрузив мир в синие сумерки. Отчеканивая следы на подмерзшем снегу, с каменным лицом и тяжелой поступью, он побрёл назад, к чадящему теплу блиндажа.

Кузьмич встретил его молчаливым взглядом – и всё понял без слов. Товарищ не предал.

– Ты поступил правильно, – тихо сказал старик.

– Нет, – отрезал Никита, и голос его звучал устало и пусто. – Здесь нет правильных поступков. Есть лишь выбор, за который потом придётся жить.

– Как скажешь…

На этом их разговор иссяк. Они так и сидели в гнетущей тишине, прислушиваясь к ночи за стенами блиндажа, в ожидании, когда грянет выстрел, который поставит точку в судьбе их друга.

Глава 6

Спустя три часа ночную тишину разрезали редкие, но отчётливые хлопки выстрелов. Никита и Кузьмич выскочили из блиндажа. Сердце Никиты на мгновение ёкнуло от безумной надежды – атака? Но линия фронта была пустынна и тиха. Лишь с тыла, из глубины их же позиций, доносился нарастающий шум перестрелки.

– Похоже, началось, – глухо бросил Никита, обращаясь скорее к самому себе, чем к товарищу.

Окопы зашевелились, пробуждаясь от спячки. Солдаты, как муравьи, высыпали из землянок, хватая винтовки, но вскоре замирали в растерянности: с немецкой стороны было тихо. А выстрелы меж тем учащались, сливаясь в беспорядочную трескотню.

– Эй, вы! – окликнул их бегущий мимо солдат. – Откуда стрельба? Что происходит?

– Сами понять не можем! – бодрящим тоном солгал Кузьмич, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Вдруг из темноты появился офицер, его лицо было бледным и искажённым.

– Все – к штабным землянкам! Вперёд, бегом, сбор у ставки!

Толпа солдат, подхваченная приказом, хлынула по тоннелям. Никита и Кузьма, подхваченные общим потоком, побежали вместе со всеми.

С каждой минутой стрельба становилась всё яростнее.

– Да там целое сражение, чёрт побери! – крикнул кто-то.

– Видно, немало парней пошло за Ванькиным кружком, – мрачно заметил Кузьмич, едва переводя дух.

– Паскудство, – сквозь зубы выдохнул Никита.

Вот они высыпали из последней траншеи к палаточному лагерю – и застыли, будто вкопанные. На утоптанном снегу, озаряемая сполохами выстрелов, кипела невообразимая схватка. Картина была сюрреалистичной и оттого ещё более жуткой: русские стреляли в русских. В клубящемся дыму и предрассветном мареве невозможно было разобрать ни мундиров, ни лиц – лишь силуэты, метавшиеся в смертельной пляске. Война, привыкшая к чёткой линии фронта, вдруг вывернулась наизнанку, и брат шёл на брата в слепой, бессмысленной ярости.

«Кто из них враг?» – этот немой вопрос застыл в сознании у каждого, кто наблюдал за схваткой. Но здесь не было врагов – не могло быть по определению. Были лишь измученные одни и те же лица, одни и те же шинели, одни и те же молитвы, обращённые к одному Богу. Война с немцем была ужасна, но понятна. Это же было безумием – слепое, яростное самоуничтожение, где пуля, выпущенная «за идею», находила свою цель в груди того, кто час назад делил с тобой паёк.

Никита и Кузьма вжались в бревенчатые стены, пытаясь слиться с древесиной, исчезнуть, стереться с этой проклятой карты братоубийственного побоища. Они не двигались, затаив дыхание, изо всех сил стараясь остаться в стороне от бойни, где свои стреляли в своих.

Внезапно стрельба стихла – не по приказу, а словно сама собой, выдохшись. И в наступившей тишине прозвучал громкий, сорванный крик:

– Прекратить огонь! Бросайте оружие!

Из большой командирской палатки, грубо раскинув полог, вышла группа людей. Трое с винтовками наперевес прикрывались остальными, как живым щитом. И этими «щитами» были русские генералы, знакомые всей армии лица.

Подобравшись ближе, Никита с ужасом узнал в одном из бунтовщиков Ивана. Именно он, приставив нож к горлу седовласого главнокомандующего, обратился к замершим солдатам:

– Хватит стрелять! Слушайте сюда! Мы взяли в заложники главкома десятой армии! Видите этот нож? Он в любой миг может перерезать глотку этому штабному слюнтяю!

Из толпы выкрикнул один из офицеров:

– Какого чёрта тут происходит! Вы предатели, купленные немцами!

– Нет! Это не предательство, это революция! – парировал Иван, взяв главное слово. – Слушай меня, гадёныш с лацканом. Мы такие же солдаты, как и вы, вот только в чести и достоинстве сведаем лучше. Я Иван Смертов! Рядовой 13-го отряда 10-й армии! С 1914-го года я убивал немцев в войне, которую наш чёртов царь начал по своей прихоти! А эти… – он плюнул в сторону связанных генералов, – эти мундиры с позументами три года гнали нас на убой! Прятались за нашими спинами! Бросали в самоубийственные атаки на немецкие пулемёты! Выделяли крохи, пока сами пировали в тепле и безопасности! Свиньи прогнившего режима, который не может даже обеспечить собственных солдат патронами! Они погубили армию в русско-японскую войну – губят и сейчас! Но мы сыты по горло! Мы – люди, а не гильзы! Не будем больше гибнуть за прихоти вырожденцев с голубой кровью!

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание солдат.

– Три сотни солдат вместе со мной решили покончить с войной и самодурством командования и царя! Мы требуем немедленного завершения войны и отречения от престола российского императора Николая Второго, будь он проклят!

– Вы с ума сошли, бесы?! – не выдержал офицер. – Что ты несёшь, солдат! Ты контужен или спятил! Отпустите генералов!

– Заткнись, сукин сын! Я не закончил! – голос Ивана зазвенел сталью. – Я обращаюсь ко всем вам, верные сыны Отечества! Мы достаточно пролили крови во славу царской семьи, которая не способна править! Вставайте на нашу сторону, и вместе мы добьёмся окончания бессмысленной войны, положим конец самодурству монарха!

– Социалисты? – раздался неуверенный возглас из толпы.

– Да! – твёрдо ответил Иван.

– Молчите! – перебил офицер, и в его голосе зазвенела сталь. – Не смейте слушать этого Иуду! Вы что, забыли, где находитесь? Мы на войне! Вон там, – он резким жестом ткнул в сторону немецких позиций, – сидит враг, который только и ждёт, чтобы перерезать нам глотки! А эти… эти прокажённые вместо защиты Отечества готовы сдать его немцам!

– Мы не защищаем Отечество! – парировал Иван, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, о которого боялся Никита. – Мы воюем в империалистической бойне ради благополучия августейших особ! Братцы, послушайте! Пламя революции уже разгорается, и скоро оно испепелит всех истинных предателей – этих генералов и князей! На их пепелище мы построим новый мир, где вы больше никогда не будете проливать кровь по чужой прихоти!

В толпе послышался неуверенный вопрос:

– А немцы-то что? Они нас в клочья порвут, узнав про эту неразбериху!

– Каждое следующее слово будет приравнено к предательству! – не унимался офицер, поворачиваясь к толпе.

Его голос, дрожащий от ярости и страха, резал воздух острее штыка. Он бросал угрозы в сторону солдат, сам не понимая, что раскачивает лодку, которая вот-вот готова перевернуться.

– Любой, кто посмеет поддержать этих выродков, разделит их участь!

В его истерике сквозила не сила, а слабость – слабость человека, чувствующего, как почва уходит из-под ног. Каждое его слово не усмиряло толпу, а лишь подливало масла в огонь, разгоравшийся в глазах измученных солдат.

– Заткнись, буржуйское отродье! Послушайте, товарищи! – страстно воскликнул Иван. – У нас есть сведения – в окопах немца зреет то же недовольство! Они так же измотаны, так же мечтают вернуться к семьям! Пламя, вспыхнувшее сегодня здесь, спалит дотла обе империи! Завтра сами пруссаки свергнут своих генералов!

– Так вы с гансами в сговоре! – раздался чей-то крик.

В этот миг один из пленных генералов, воспользовавшись секундной рассеянностью, резко рванулся и выскользнул из захвата. Он отпрыгнул в сторону, и тут же грянул выстрел – первый в новой волне перестрелки.

Словно по сигналу, зазвучала пальба. Но стало ясно – пламенная речь революционера не тронула сердца измученных солдат. Никто не перешёл на их сторону. Вместо этого в воздухе повисло тяжёлое, гнетущее молчаливое одобрения, прерванное лишь свинцовой яростью.

Никита понимал с ледяной ясностью всё, что сейчас творилось в душе Ивана. Он сам когда-то стоял на этой грани, пережил то же горькое прозрение. Но винить себя за то, что не сумел отговорить друга от заведомо проигрышного пути, он не собирался. Каждый делал свой выбор.

Тем временем солдаты, наконец осознав, что произошло, с яростью обрушились на бунтовщиков. Линия перестрелки быстро распалась на отдельные очаги сопротивления, которые один за другим подавлялись. Последний островок отчаянных собрался у генеральской палатки – Иван и с десяток его сторонников, деморализованные провалом, но не желавшие сдаваться.

Одному из пленных офицеров удалось бежать, а второго, в общей неразберихе, застрелил растерявшийся молодой солдат.

Вырвавшийся на свободу командующий был вне себя от ярости. Едва бунтовщиков окружили, он в припадке бешенства выхватил винтовку у ближайшего рядового и принялся расстреливать собственную палатку, захлёбываясь единственным приказом:

– Прикончить! К чёртовой матери всех, сукиных детей!

Надо сказать, этот приказ большинство выполняло с нескрываемым рвением.

Никита и Кузьма стояли в стороне. Как ни тяжело было смотреть, это был не их бой. Иван сам избрал свою судьбу.

Горький комок подкатил к горлу, отравляя сознание едким сожалением. Но сожаление уже ничего не могло изменить.

Через час всё было кончено. Бунт подавили. Никто из восставших не уцелел. Лишь тогда двое друзей решились подойти к месту последнего боя – к тому, что осталось от пепла воли их товарища.

Иван лежал в центре изрешечённой палатки, в луже собственной крови. Три пулевых раны зияли на его могучей груди. Вечно живое, молодое лицо застыло в маске предсмертной агонии. Кончина не была лёгкой. Боль, непонимание и горькое разочарование будто впитались в остекленевшие зрачки. Мёртвая хватка сжимала приклад винтовки.

– Он даже не думал сдаваться, – глухо проговорил Кузьмич.

– Конечно нет, – так же тихо отозвался Никита. – Вряд ли он смог бы жить с тем, во что превратились его идеи.

– А мне казалось… должно было получиться. Вслух не говорил, но внутри верил – солдаты его услышат.

– Люди редко готовы на отчаянные шаги, пока им есть что терять.

– Но мы… мы же поступили правильно? – в голосе Кузьмича впервые прорвались искренние идеологические сомнения.

– Да. Он бы не послушался. Упрямство и вера могут привести лишь к двум исходам: победе или гибели.

– Мы должны похоронить его. По-человечески.

Их окликнул грубый голос:

– Эй, вы! Этот ваш?

– Да! – не оборачиваясь, бросил Кузьмич.

– Значит, вы его и закопаете. На всех предателей рук не хватит.

Кузьмич весь напрягся, услышав, как незнакомый солдат обзывает его погибшего друга. Но Никита, крепко сжав ему плечо, не давал сорваться. Один неверный шаг – и их ждала бы та же участь.

– Подонки, да? – не унимался незнакомец. – Глянь-ка, чего натворили, мерзавцы! Хорошо хоть получили по заслугам, социалисты проклятые. Чтоб им всем пусто на том свете было.

Никита повернулся к солдату, не отпуская друга. Он знал – стоит ослабить хватку, и Кузьмич ринется в драку.

– Мужик, иди отсюда! – резко сказал Никита. – Мы и так весь день в бою были, а теперь ещё тут разбираться. Не до тебя! – солгал он.

– Ну ладно, понимаю… Удачи вам.

Когда солдат ушёл, Кузьмич выдохнул:

– Ты слышал, что этот выродок наговорил? Почему ты его ко всем чертям не послал?

– Потому что нас бы на месте пристрелили! – тихо, но яростно прошипел Никита. – Мы не пошли за Иваном не для того, чтобы спустя час сложить головы из-за русской же пули! Забыл, что говорил – не хочешь кровь своих проливать? Сорвись мы сейчас – она бы точно пролилась.

– Дьявол!.. Ладно, ищи лопату, а я тело оттащу.

– Только без глупостей, Кузьма. Держи себя в руках.

Никита ушёл вглубь лагеря, а Кузьма взвалил тело Ивана на плечи и направился к лесу, что темнел неподалёку за русскими позициями.

Спустя полчаса Никита нашёл его. Они молча выбрали место и принялись копать, оплакивая друга каждый про себя. Земля, скованная морозом, была твёрдой, как камень. Штык-лопаты с трудом вгрызались в мёрзлый грунт, отскакивая с глухим стуком. Лишь к рассвету яма была готова.

Они стояли над свежим холмиком, и тишину нарушил Кузьмич:

– Покойся с миром, друг. Да осветит Господь путь твой своим светом, да обретёшь ты спасение и прощение за все грехи земные.

– Без Бога обойдётся, поверь мне, – тихо проговорил Никита. – Прощай, друг.

Кузьма ничего не ответил, лишь перекрестился. Ещё несколько мгновений они стояли у могилы, каждый раздираемый своими внутренними демонами.

– Пора. Уходим.

Глава 7

Вернувшись в блиндаж, они столкнулись с Кириллом. Его лицо было напряжённым.

– Где вас носило? Немцы ночью прорывались – еле отбили!

– Иван мёртв, – коротко бросил Кузьмич, снимая шинель.

Кирилл замер:

– Как?..

– Ты что, не слышал, что творилось? – устало спросил Никита.

– Нет! Мы с Норыжкиным были на южном участке. Возвращались – уже стрельба началась…

– Иван с бунтовщиками попытались поднять восстание. Никто не выжил.

– Какое восстание?

– Против властей. Революция, – не думая, тупо ответил Кузьмич.

– Твою мать! – у Кирилла перехватило дыхание. Рука непроизвольно сжала край стола. – Я же говорил этому упрямому ослу – не связываться с марксистскими фанатиками!

Он сделал шаг к выходу, будто собирался сейчас же броситься куда-то, но замер, понимая бессмысленность любого движения. Вся ярость разбилась о ледяное осознание случившегося.

– Чёрт… Чёрт! – он ударил кулаком по косяку, и с потолка посыпалась земля. – Хоть бы немцы убили, а то свои… свои…Чёрт! Почему вы его не остановили?!

– Ты сам знаешь – это было невозможно, – голос Никиты дрогнул.

У Кирилла подкосились ноги. Он тяжело опустился на ящик из-под патронов.

– Похоронили?..

– Да. У кромки леса.

Кирилл сгорбился, уставившись в земляной пол. Его плечи напряглись.

– Скольких мы уже потеряли на этой проклятой войне…

– Крепись, – тихо сказал Никита. – Нужно держаться.

– Зачем?! – Кирилл резко поднял голову, и в его глазах горела боль. – Если пуля настигнет всё равно – не вражеская, так своя!

– В тебе говорит горе. Мы все его чувствуем. Но мы должны держаться. Мы обязаны выжить, чтобы память о них не умерла.

– Мы не выживем! – Кирилл вскочил, его голос сорвался. – Эта бойня поглотит всех! Она уже забрала Евгения, Макара, Ивана… Слишком поздно, Никита! Слишком много крови на наших руках – и она требует расплаты!

– Успокойся. Ты измотан. Тебе нужно поспать.

– Да, я измотан! – горько усмехнулся Кирилл. – Как и ты, и Кузьмич. Как был измотан Иван. Мы ходим по лезвию – и вот-вот рухнем в бездну. Это наша судьба с тех пор, как наши пальцы впервые сжали холодные стволы…

Никита схватил товарища за плечи, заглянул в глаза – и отшатнулся. В них зияла чёрная пустота, изредка пронзаемая вспышками бессмысленного гнева. Ладонь, приложенная ко лбу, ощутила опасный жар.

– Чёрт подери, у тебя жар! Тебе нужно в постель!

Взгляд Никиты скользнул ниже, к боку Кирилла. Зелёное сукно шинели медленно расползалось тёмным, влажным пятном.

– Ты ранен?

– Пустяки… Царапина, – пробормотал Кирилл, пытаясь отвести руку.

– Брешешь! – Кузьмич грубо отодвинул его пальцы и оттянул пропитанную кровью ткань. Лицо старика исказилось. – Плохо дело… Сквозная.

– Никита, бери под руки! Только в лазарет, сейчас же!

– Оставьте меня! – попытался вырваться Кирилл, но голос его уже потерял силу. – Говорю же, царапина…

Они, не слушая, потащили его, почти неся на себе. Сначала Кирилл ещё слабо упирался, что-то хрипло бормоча, но вскоре тело его обмякло, отдавшись на их волю.

Они почти бежали по траншее, понимая, что каждая секунда на счету. Через десять минут, запыхавшиеся, они вломились в госпитальную палатку. Кирилл к тому времени был без сознания, лицо цвета мела.

Подошедший врач, устало окинув их взглядом, коротко бросил:

– Бесполезно. Не жилец.

– Что ты сказал?! – не понял Никита.

– Говорю, бессмысленно! – врач раздражённо махнул рукой. – Я своё время на безнадёжных тратить не буду.

Тут в дело вступил Кузьмич. Он шагнул вперёд, и в его глазах вспыхнули знакомые стальные искры – те самые, что видели немцы в штыковой атаке.

– Слушай сюда, бурдюк патлатый, – его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что врач невольно отступил. – Я сегодня одного друга уже потерял. Второго смерти не отдам! Ты сделаешь всё, что можно и нельзя, но ты его спасешь! Или… – Кузьма в упор посмотрел на него, и в этом взгляде не было ни капли блефа, – или лишишься собственной жизни. Понял?

Доктор, побледнев, кивнул, изобразив на лице маску профессионального безразличия, которая плохо скрывала страх. Лишь после этого, под аккомпанемент тяжёлого дыхания Кузьмича, он суетливо принялся за работу.

Три часа он возился с раной. Всё это время Никита с Кузьмой стояли у входа, не отрывая взгляда от хирурга и бледного тела товарища, словно пытаясь оградить его от самой смерти своим молчаливым присутствием.

– Всё! Сделал, что мог. Ранение, к счастью, оказалось не таким страшным, как показалось сначала. Теперь всё зависит от него.

– Что это значит? – хрипло спросил Никита.

– Если организм сильный – очнётся к вечеру. Не придёт в себя до полуночи… – Он многозначительно развёл руками. – Тогда точно не жилец. А теперь – прошу извинить.

Доктор удалился с видом человека, сделавшего одолжение.

– Вот урод… – проворчал Кузьмич, следя за ним взглядом.

– Зато дело своё знает.

Никита тяжело опустился на табурет у койки. И только теперь до него дошло, что они с Кузьмой не спали вторые сутки. Вся эта адская кутерьма – бунт, смерть Ивана, ранение Кирилла – заставила забыть о сне и еде. Усталость накатила внезапно, тяжёлой свинцовой волной.

– Как думаешь, очнётся скоро? – глухо спросил Никита.

– Не знаю… – Кузьмич прислонился к косяку, и по его лицу было видно, что он тоже ощущает эту изматывающую пустоту.

Он порылся в кармане и достал смятую пачку.

– Хочешь папироску?

– У тебя ещё остались? – удивился Никита.

– Обижаешь… – старший товарищ слабой улыбкой протянул ему самокрутку.

Товарищ достал из потаённого кармана две аккуратно скрученные папиросы.

– Остались лишь мы…

– Не городи ерунды, Кирилл выкарабкается.

– Не в том смысле. Он выживет, в этом я уверен – парень крепкий, раны и пострашнее бывали. Но он надломился.

– Все мы срываемся…

– Ты не понимаешь. Война его перемолола, как Евгения и Ивана. Слышал, что он говорил в блиндаже, пока ещё был в себе? Он принял смерть. Смирился с ней – ровно, как и Ваня.

– Это в бреду он такое молол!

– Хотел бы я в это верить. – Кузьмич тяжело затянулся. – Но нет. Он иссяк. По глазам видно – больше не может воевать.

– При чём тут Иван? Ты говоришь, будто оба приняли смерть, но Иван-то погиб за идею!

– Брехня. – Старик резко выдохнул дым. – Он просто прикрывал смирение красивыми словами. Может, в какие-то моменты и сам верил в эту революцию. Но началось все с принятия неотвратимости своей судьбы. Вспомни, как он поначалу плевался на все ихние идеи. А с каждым боем, с каждой потерей – всё ближе к ним подбирался. В какой-то момент просто взял, да и вшил свою обречённость в идеологический чехол.

– А я что? Отчего ты решил, что я не смирился?

– Ты? – Кузьмич горько усмехнулся. – Ты ещё до первой пули на этой войне был готов умереть. Помню, каким в учебке был. Только проделав этот путь, я понял, что с тобой тогда творилось. Но ты выжил, хоть и жаждал смерти. Слишком часто заглядывал ей в глаза – и в итоге устрашился её. А у других… у других просто росло безразличие. Потому ты и не смирился.

– Ну а ты? Почему ты не сдался?

– Я? – Кузьмич посмотрел на тлеющую папиросу. – Я слишком жизнь люблю, чтобы вот так взять и отречься от неё в угоду смерти. Что бы ни пришлось пережить, чтобы ни увидеть – ничто не заставит меня отказаться от жизни. Никакая боль не способна на это.

Кузьма раздавил окурок о подошву и отшвырнул его прочь.

– Думаешь, сможешь вернуться к прежней жизни? – спросил Никита.

– Смогу. Война, кто бы что ни говорил, кончится. Сначала будет тяжко, но раны затянутся. Память притупится.

– А я… я, кажется, уже не смогу.

– Сможешь. Раз снова научился смерть бояться— значит, и к жизни вернёшься.

Они замолчали. Спустя несколько мгновений тяжёлые веки сами сомкнулись. Так они и уснули – у постели раненого друга, сидя на ящиках из-под патронов.

Кирилл очнулся на следующий день. Болезнь и ранение не прошли даром. Врачи оставили его в госпитале, а товарищи вернулись в промёрзшие окопы – снова в бой, снова в грязь и кровь. Вскоре к ним присоединился и третий. Так и стояли они втроём – редкие реликты этой войны, прошедшие путь от первых летних дней 1914-го до рождественских морозов 1916-го. Три выживших. Три уцелевших.

Часть 4

Глава 1

1916 год вцепился в фронт ледяными клещами. Десятая армия, как и год назад, увязла в окопной грязи, отбиваясь от немецких атак до самого марта.

Норыжкин, сбивая сапогами намерзшую грязь, нашёл своих «орлов» в блиндаже на передовой. Отряд давно пополнился новыми бойцами, но трое ветеранов держались особняком – не хотели снова прикипать душой к зелёным юнцам, которых могло скосить первым же снарядом. Вот и торчали они в окопах, хотя должны были быть в тыловом расположении. Норыжкин скрипел зубами, но гнать их в предписанное место сил не было – рука не поднималась.

– Здравия желаем, ваше благородие! – завидев офицера, гаркнул Кузьмич, нарочито громко, чтобы поднять товарищей.

– Ты чего орёшь, как умалишенный? – поморщился Норыжкин. – И почему вы опять тут шалашку устроили, а не в расположении?

– Так думали, германец вот-вот ломанётся, – Кирилл лениво потирал сонные глаза. – Решили на передовой быть.

– Ага, как же! – фыркнул офицер. – Ладно, чёрт с вами. Слушайте приказ: командование опять наступление затеяло. Всей десятой велено быть наготове.

– Наступление? – Кузьмич свистнул. – Штабные совсем рехнулись? Мы тут еле отбиваемся!

– Приказ не обсуждается!

– Так точно, не обсуждается! – Кузьмич тут же переменил тон, достав пачку махорки. – Не желаете ли, ваше благородие? А то вид у вас, прости Господи, не ахти.

– Кузьмич, ей-богу… – Норыжкин устало провёл рукой по лицу. – Если б не воевали вместе два года, давно бы в зубы дал. Откуда в тебе столько яду?

– Да не слушайте вы его, – вступил Никита. – Он уже по-другому разучился говорить.

– Какое «разучился»! – возмутился Кузьмич. – Я ж не ёрничаю! Вы и впрямь скверно выглядите.

Норыжкин развернулся и молча ушёл, только фуражка яростно вздымалась на затылке.

– Ну и зачем ты так? – укоризненно спросил Никита.

– Чёрт его знает, – Кузьмич сердито сплюнул. – Привычка, что ли. Да не в этом дело! Слышали? Опять в наступление гонят, сволочи!

– Коли гонят, значит, у прусака где-то худо, – попытался урезонить его Никита.

– Худо? – Кузьмич язвительно усмехнулся. – Глянь в бинокль – живут там как у Христа за пазухой. Колбасой объедаются, не то, что мы!

– Кирилл, а ты как думаешь, с чего это нас вперёд толкают? – обратился Никита к третьему товарищу.

Тот нехотя оторвался от чистки винтовки:

– Слушок есть, будто французы с англичанами по всему фронту немцев жмут. Вот и нас в эту карусель впрягли.

– Замечательно! – вспылил Кузьмич. – Им там захотелось, а кости свои складывать нам! Мы тут в позиционке полгода сидим, с прошлого наступления, а теперь вдруг прорвёмся!

– Выбора у нас всё равно нет, – коротко подвёл черту Никита.

С тех пор как погиб Иван, товарищи сильно переменились. Кузьма стал невыносим – вечно ерничал, спорил, язвил. Кирилл, напротив, ушёл в себя, из него и слова не вытянешь. Если раньше он за Норыжкиным ходил, всю ответственность на себя брал, то теперь из блиндажа не выгонишь.

Никита видел эти перемены, и на душе у него скребли кошки. Но он понимал, с чем это связано, и не пытался переломить друзей.

Нынешний разговор и вовсе стал для них за последние месяцы самым долгим. Обычно обменивались парой дежурных фраз для приличия – и хватит.

Через неделю наступление действительно началось. С боем, с кровью, ценой немалых потерь десятой удалось взять немецкие позиции. Первая за полгода победа. Командование, в припадке щедрости, даже выдало водки – отметить «геройский подвиг».

В тот день случилось небывалое – среди грязи, развороченной земли и непогребенных тел на миг воскресла жизнь. Сперва солдаты, нехотя, по-братски предали земле своих – тех, кто остался на брустверах после штыковой. А к вечеру, словно сговорившись, принялись отмечать. Не победу – само то, что остались живы.

В немецких окопах отыскалось пианино – целое, невредимое. Его тут же, с матерком и хохотом, втащили в самую просторную траншею, где уже собирался народ. Закуской пошли трофейные консервы – те самые, с ганской свининой, что ещё вчера были им не по зубам.

Наши трое – Никита, Кузьма и Кирилл – не остались в стороне. Слишком уж долго они жили одним лишь боем, свинцом и тоской. Душа требовала хоть краткой передышки.

И полилась над фронтом музыка – неумелая, с фальшивыми нотами, но живая. Она плыла над окопами, сменяя привычный вой шрапнели и сухой треск винтовок. Бойцы пили, пели, хохотали до слёз, будто и не было этой проклятой войны. Хотели забыть – хоть на пару часов, хоть на одну ночь. Даже горечь потерь и ноющая боль ран отошли куда-то, уступив место простому, пьяному, мимолётному счастью. То ли воспоминание, то ли обманка – кусочек той, довоенной жизни.

– Смотри-ка, – хрипло усмехнулся Кузьмич, поднимая кружку с трофейным шнапсом, – а гансы-то, выходит, с культурой. И колбасу жрут, и на пианинах своих бренчат.

– Молчи уж, старый, – мотнул головой Никита, но в глазах у него теплилось то же облегчение. – Хоть один вечер без свиста…

Кирилл молча сидел, прислонившись к бревну, и смотрел в небо. Впервые за долгие месяцы его лицо не было искажено напряжением.

Увы, праздник длился лишь до утра. Его сменило тяжёлое похмелье и резкие команды. Офицеры, сами бледные и помятые, поднимали людей, грубо торопя в новый бой.

Победа, конечно, придала духу. Но слишком дорогой ценой она далась – роты поредели вдвое. А выживших осталось опасно мало, чтобы тягаться с отлаженной немецкой машиной.

Не прошло и недели, как десятая снова увязла на новом рубеже – в тридцати верстах от прежнего. Сначала дело шло ладно, но «некомплект» живой силы дал себя знать – некому было подкреплять удары.

– Опять, значит, за лопаты браться? – мрачно спросил Кузьмич, смотря, как роют новые траншеи.

– А ты думал? – Никита брезгливо стряхнул грязь с сапога. – Пока первые да вторые армии вперёд идут, нам тут окопом становиться.

Кирилл лишь молча взял лопату. Слишком уж знакомой была эта картина – снова лопата в руках, снова глина, снова ожидание очередного немецкого удара. А из штабов, как всегда, неслись рапорты о «продвижении на всех фронтах».

Никита встретил новость с тем же чувством, что и его котелок – пустую баланду: вроде бы что-то налили, а проку ноль. Так же думали и его товарищи, братья по окопу и шрамам. Верилось в это сладкоречие также как и в скорый мир да роспуск по домам. Но раз уж новость спущена с самых верхов, ни один солдатушка не смел и пикнуть против, хоть на рожу ей плюнь – все свято. Ходи и делай вид, что глотаешь эту лапшу с радостью.

Вот так их, десятую, и кормили этими сладкими побасенками недели две, не меньше. А на деле – гнали в штыки, клали под немецкие пулеметы, а врагу, тому подкрепление подходит, будто на парад. Ряды редели пуще осеннего леса, и вот-вот эта стальная волна должна была хлынуть обратно на клохтавшую, отбитую у немца землю.

К исходу зимы, к самому февралю, пришел наконец и приказ: отходить. Черт его знает, может, и впрямь начальство одумалось. В десяти верстах от оставленных позиций десятую встретило подкрепление – серые, испуганные рожи новобранцев. Так и встала новая линия, где измотанные друг другом стороны засели вглубь, уткнулись в землю, как кроты

Все эти военные качели – сегодня в наступление, завтра в откат – могли сломать и не такого. Любой салага, попавший на эту мясорубку, быстро терял и блеск в глазах, и веру в скорый конец. Но для Никиты и ему подобных, кто еще помнил лихой порыв четырнадцатого, окопную стужу зимы пятнадцатого и великий откат прошлым летом, все это было лишь очередным ходом в той богомерзкой игре, что затеяли где-то там, в высоких кабинетах. Никита ко всему относился с горьким, выстраданным безразличием. Прорвали фронт? Опять отступаем? Плевать. Главное – сам живой, и живы его оставшиеся сослуживцы, те самые, с кем хлебнули лиха сполна. А их осталось – раз-два и обчелся.

Вот так и встретили они весну шестнадцатого года – в сырых земляных норах, под вечный аккомпанемент артиллерийской дуэли. Жизнь их закольцевалась: бой, короткая забытьё, снова бой. И так по кругу, будто и не было ни вчера, ни завтра.

Глава 2

Лето пришло на смену весне, тихо и монотонно, без всяких там фанфар. Десятая так и вросла в свои позиции – ни на шаг вперед за последние месяцы. Линия фронта застыла, будто мертвая. Но если на земле стояла неподвижность, то в головах у солдат начиналось брожение, похлеще весенней распутицы.

После очередной немецкой атаки, которую кое-как отбили, Никита принес на своей шкуре новые отметины. Штыком ему пробрало по ребрам – опять в то же место, что и раньше. Он уж и счёт потерял, сколько раз его здесь кроили. Шрамы на боку наслаивались, как годичные кольца на спиле, – безмолвная летопись его войны.

До лазарета доковылял своим ходом, без подмоги – товарищи сами еле ноги волочили. Рану ему, как всегда, починили, заштопали. Сидя на походной койке в ожидании фельдшера, Никита невольно подслушал треп двух молодых солдатиков, таких же похабленных. Их речи – горячие, с надрывом – до боли смахивали на те, что в свое время декламировал Иван. Те же сомнения в штабных стратегиях, те же злые вопросы, на которые у начальства не находилось ответов. А потом и вовсе попёрли крамольные речи, пахнущие тем самым социализмом, под знаменем которого и сам Никита когда-то готов был горы свернуть.

С той самой минуты он стал замечать, что недовольство в окопах уже не шепотом передается, а звучит все громче. Социалистические, а то и вовсе коммунистические призывы обретали плоть и голос. Этот голос уже не таился, а гулял по траншеям открыто, нахально.

И тем страннее было Никите осознавать, что та самая вера, к которой он в четырнадцатом остыл и которая, как ему казалось, погубила Ивана, теперь набирала силу в народе. Все чаще его одолевал вопрос: а не погорячился ли тогда их друг? Может, будь у него чуть больше терпения, придержи он свой пылкий нрав до этих дней – глядишь, всё бы и выгорело? Может, он просто опередил свое время?

Мысль не давала покоя. Не в силах справиться с ней в одиночку, он пошел к Кузьмичу.

Выслушав Никиту, Кузьма долго молчал, раскуривая самокрутку, а потом хрипло выдохнул:

– Брось, братец, ломать голову над тем, что уж решено. Поезд ушел. Помнить Ваньку мы обязаны – он наш друг, и память о нем в нас жива. Но горбатиться над тем, чтобы прошлое переиграть – поздно. Может, молодежь и впрямь загорелась его идеями, а может, и само дошло. Только ты вот что упускаешь, мы ж с тобой об этом толковали – Иван наш просто выгорел дотла. Сжег себя. Терпеть эту мясорубку у него больше сил не было. И выбор у него был не между жизнью и смертью, а между смертью быстрой и смертью медленной. А решение свое он передал в чужие руки, потому что самому выбирать уже невмоготу. Ни ты, ни я, никто не смог бы ему эту отсрочку выбить.

Увы, но ничего нового Никита от старого друга не услышал. Он и сам всё это знал. Но чувство горькой несправедливости, боль от глупой спешки и бессмысленной уверенности Ивана давили на душу тяжким грузом, прибавляясь к тому вороху грехов и сожалений, что он таскал в себе изо дня в день.

Глава 3

Лето, вопреки всему, принесло с собой не только зной и мошкару. Фронт, долго стоявший намертво, вдруг качнулся и пополз. Нежданно-негаданно наши проломили немецкую оборону. Тот самый Брусиловский прорыв, как тут же окрестили его в окопах, подхватил и Десятую, швырнув её в самое пекло победоносного, яростного наступления. И именно тут, в этом вихре, Никите и открылось самое подлинное, самое жуткое лицо войны – не окопная тоска, а кровавый угар.

Июль шестнадцатого выдался на редкость жарким, до самого звона в ушах. Никита не припоминал, чтобы летом когда-то стояла такая адская духота. От солнца плавилась не только земля – казалось, воздух густел на глазах. Железо винтовки раскалилось докрасна; прикоснуться к стволу голой рукой значило наверняка оставить на коже волдырь.

А потом – изматывающий бой где-то под Вильной. Это была последняя, отчаянная линия прусака, за спиной – уже сам город. Немцы, прижатые к краю, пятились, но не сдавались, огрызаясь с тем остервенением, какое бывает только у обречённых.

Никита – в пекле, средь выжженной дотла земли, под небом, раскаленным, как дверца полевой кухни. Где-то рядом, плечом к плечу, мелькали родные, хмурые лица. Тот же окоп, та же вонь пороха и крови, но декорации сменились – теперь они ломились в немецкую оборону под Вильной, на просторах, где от жаркого ветра не спрятаться.

Оглушительный гул канонады стоял такой, что в ушах звенело даже в редкие секунды затишья. А потом – в штыковую. Привычное дело. Никита вяз в этой давке, уткнувшись штыком в гимнастерку дрогнувшего, но не сломленного прусака. Солнечный зной добивал остатки сил – от него спирало дух, а сталь винтовки обжигала ладони сквозь рукава шинели.

Дышать было нечем, в горле стояла комом пыль и пороховая гарь. Но Никита и не думал отходить, пятиться, уступать место другим. Битва поглотила его целиком, выжгла все мысли, все чувства. В голове не осталось ни страха, ни тоски по дому – одна сплошная, звериная ярость, сконцентрированная на острие штыка. В глазах же стоял тот самый «багровый туман» – так окопные остряки прозвали это пограничное состояние, когда от человека остается одна лишь голая, слепая душа, одержимая одним-единственным инстинктом: убить, чтобы не убили тебя.

Тот последний окоп, за который зацепились немцы, давал им призрачную надежду. Но нашим был милее другой расклад. Солдаты Десятой, без угрызений и раздумий, отбросив всё человеческое, шли вперёд, ломая сопротивление. Шли, предвкушая то самое, долгожданное отмщение, ради которого уже было пролито море крови.

Не мешкая ни секунды, Никита кубарем прыгнул в длинную, как братская могила, траншею. Следом, запыхавшись, повалились его братья. Резким, отточенным до автоматизма движением он всадил штык в первого попавшегося немца. Тот не успел даже ахнуть, рухнул на дно окопа, не поняв, с чего началась и где закончилась его жизнь.

Рефлекторно Никита развернулся на каблуках, ожидая нового противника. Винтовка уже была на изготовке, но он едва удержался, чуть не штыкнув своего же – это Кузьмич, чертяка, оказался у него за спиной. Вздохнув с облегчением, Никита рванул дальше по линии, помогая нашим, кто еще вяз в штыковой с загнанными в угол гансами.

А те, что еще недавно дрались как раненые звери, вдруг дрогнули. По траншее покатился гулкий, надрывный крик: «Schonen! Schonen!» – мольба о пощаде. Но русские будто оглохли. Жестокость, темная и беспощадная, обуяла их сердца. «Пленных не брать!» – неозвученный приказ отпечатался в сознании каждого, кто жаждал реванша за два года унизительных отступлений. Исключений не было. Никита, позабыв о милосердии, как и все, рубил и колол бегущих немцев. Вся накопленная злоба, все самое дьявольское, что таилось внутри, вырвалось наружу. А они и не сопротивлялись этому «праведному» гневу, покорно отдаваясь ему.

Минут через тридцать всё стихло. Последние защитники позиции были перебиты. Предместье полностью перешло в руки десятой.

Над недавним полем боя прокатилось громогласное «ура!». Ликование охватило солдатскую массу. Но Никита не кричал вместе со всеми. Он, словно в тумане, оглядывал радостные, залитые потом и копотью лица, ища взглядом своих. Кузьмич нашелся сразу, отдуваясь у бруствера. А Кирилла они отыскали только к вечеру, в суматохе. И снова – трое. Снова они ускользнули от косы, что без устали косила всех вокруг.

В душной походной палатке, переводя дух, они закурили, разговор сам собой пошел о завтрашнем дне.

– А вы заметили, с каким лютым остервенением сегодня ганс бился? —начал Кузьмич, вытирая пот со лба. – Я уж, грешным делом, подумал, вот-вот их подмога подойдет, и нам каюк.

– То-то и оно, – мрачно отозвался Никита, разглядывая заусенец на пальце. – Бились как черти, а под конец сдулись. В ноги так и норовили броситься, выродки.

– Стервятники! Зато мы им сегодня вправили мозги, доказали, что и мы с клыками! – Кузьма, ерзая на жесткой земле, пытался отыскать место помягче. – А как в город вломимся, там они у нас вовсю попляшут.

– И каково же там, в городе-то, будет? – озабоченно спросил Кирилл.

– А хрен его знает, – отмахнулся Кузьма. – Но одно скажу – легкой прогулки не выйдет. Сегодня мы им задали трепку, теперь знают, чего от нас ждать. Глядишь, от страха упрутся насмерть. Давно они в том городе окопались?

– С год, не меньше.

– Ну, вот видишь! – Кузьма щелкнул пальцем. – Год – не шутка. За год они там наверняка каждый камень прочухали, оборудуются, сволочи.

– А мы ведь, братцы, за всю эту бойню ни разу в настоящем-то городе и не воевали, – задумчиво протянул Никита. – Вся война – одни поля да окопы.

– Ну что ж, завтра и навоюешься, Никитка, вдосталь, – усмехнулся Кирилл.

– Да не охота мне, признаться, – поморщился Кузьма. – Там же, поди, гражданские остались, лишние рты. Не ровен час, шальная пуля зацепит. По мне уж лучше в чистом поле, подальше от мирного люда.

– Тут я с тобой полностью согласен, – кивнул Никита. – Паскудней дела нет – воевать средь своего же народа.

– Думаете, немцы-то людей не вывели? – вставил Кирилл.

– Вряд ли, – покачал головой Никита. – Ты сам посуди, к чему им это? Город они захватили, а население под русским царем ходило. Какое им до него дело?

– Плохи наши дела, – сокрушенно вздохнул Кирилл. – Нелегко нам завтра придется.

– А когда оно легко-то было? – Кузьмич тяжело поднялся на ноги. – Ладно, не беда! Прорвемся, как всегда. А теперь, братцы, кончай трепаться – пора дрыхнуть. Завтра нам не шуточная задачка готовится.

Глава 4

На следующее утро Десятая вошла в город с северной стороны. И понеслось… Уличные бои в Вильно – это вам не окопная сидячка.

Стрельба в городе – это совсем иное дело. Каждый выстрел, отрывистый и злой, молотил по ушам, отражаясь от каменных громад, пока не сливался в один сплошной, оглушающий грохот. Казалось, грохочет не земля, а само небо. Дома, что чудом устояли в прошлых мясорубках, теперь не выдерживали – их рвало новыми снарядами, осыпая улицы кирпичным крошевом и стеклянным дождем. И повсюду, будто адские цветы, распускались пожары. Чёрный, едкий дым стлался по улицам, заволакивая солнце и превращая день в сумерки, пахнущие гарью и смертью.

Небольшим отрядом, прижавшись к стенам, они двигались вглубь этого каменного мешка. Не шли, а крались, вжимаясь в подворотни и за выступы, метр за метром. Спины ныли от постоянного напряжения, головы были втянуты в плечи так, будто от этого зависела жизнь. И она, собственно, и зависела. Здесь каждый проем подъезда, каждое темное окно и груда развалин таили в себе смерть. Немцы сидели незримыми тенями в подвалах и на чердаках, и в настороженной тишине между разрывами снарядов почти угадывалось их дыхание – они выжидали, выбирая момент для короткого, верного удара.

Спину Никиты пронзил ледяной холод – он вновь узнал этот липкий, тошнотворный страх, которого не было давно. В чистом поле он был старым волком: читал местность как открытую книгу, чуял опасность нутром, знал каждый звук и каждый шорох. Его тело помнило все – когда залечь, когда перебежать, где ждать пулеметной очереди. Но здесь, в этом каменном лабиринте, весь его опыт обратился в прах. Слух обманывали гулкие эхо, глаза слепили густые тени, а инстинкты кричали одновременно об опасности со всех сторон. Он будто снова стал зеленым новобранцем – только теперь не в широком поле, а в каменной ловушке, где каждый шаг мог стать последним. Всё его умение, вся фронтовая мудрость оказались бесполезны, оставив его наедине с первобытным ужасом, от которого сводило живот.

Отряд продвигался вперед, поначалу почти не встречая сопротивления. Они прошли уже целый километр по безжизненным улицам, мимо слепых окон пустых домов. Напряженная тишина и пустота действовала на нервы куда сильнее грохота канонады. Солдаты, привыкшие к открытому бою, чувствовали себя нараспашку, испытывая сосущую тошноту под ложечкой.

Немец не затравил себя ждать. Огонь открыли внезапно, яростно. Никита даже не успел понять, откуда бьют. Русские бросились врассыпную, ища спасения у стен. Это и стало роковой ошибкой для троих бойцов, кинувшихся вправо. Прицельный огонь велся как раз из окон на левой стороне улицы. Растерявшихся солдат расстреляли в упор, словно мишени в тире, не оставив им ни шанса.

Гибель товарищей ударила по оставшимся, как плеть по спине, выжигая всё, кроме жгучей, слепой ненависти. Без единой команды, повинуясь звериному инстинкту, выжившие вломились в подъезды, откуда стреляли. За считанные минуты в комнате на третьем этаже было покончено с засевшими там немцами. Их было всего пятеро – совсем юных, почти мальчишек. Против закаленных в боях ветеранов, вроде Кузьмича или Никиты, у них не было ни единого шанса.

Никита из последних сил пытался держать себя в руках. Он уже замечал, как за последний год душа его покрылась коркой, словно старый рубец. Убийство стало будничным делом, а жестокость – чем-то само собой разумеющимся. Это пугало его, но сейчас, в этом кромешном хаосе, ярость рвалась наружу с новой нечеловеческой силой. Увидев перед собой перепуганное лицо врага-мальчишки, он почувствовал дикое желание – наброситься и разорвать его голыми руками. Но в последний момент совладал с собой, просто сжав курок посильнее.

Покончив с засадой, отряд двинул к центру. На перекрестках к ним примыкали другие группы. Город понемногу переходил в руки пока еще царской армии – редкие очаги сопротивления давили быстро и безжалостно, как гасят окурок в промозглой луже. К исходу дня Вильно лежал у ног победоносцев— выгоревший, задымленный, но, по сути, уже освобожденный.

Немцев прижали в самом центре, взяв в плотное кольцо. Разгоряченные боем, измученные солдаты, вкусившие крови, не собирались брать пленных. «Котёл» немцев продержался недолго. Всех, кто попал в окружение, уничтожили. К глубокой ночи Вильно был полностью отбит.

Но солдатам этого показалось мало. Слишком долго они прозябали в грязи окопов, черствея от крови и лишений. Впервые очутившись в городе, который теперь лежал у их ног, они чувствовали себя не освободителями, а хозяевами, готовыми взять свою долю – любой ценой.

Глава 5

Они брели по улице, заваленной битым кирпичом и осколками. Освобожденный город не приносил ни облегчения, ни радости. Внутри копошилось гнетущее разочарование в себе. Сегодня они были свидетелями нечеловеческой жестокости. И самое страшное – где-то в глубине души им это чертовски нравилось.

Первым не выдержал Никита, остановившись и обернувшись к своим.

– А вы не чувствуете, что с нами творится что-то неладное?

– О чем ты? – Кирилл ответил устало и отстраненно, не глядя на него.

– О сегодняшнем! О вчерашнем! О всех этих предшествующих неделях! Мы ведь уже не сражаемся… Мы просто убиваем. Хладнокровно, как мясники на бойне.

– Это война, браток! – резко вступил Кузьмич, сразу смекнув, куда клонит друг. – По-другому здесь никак! Ты думаешь, они с нами церемонились бы?

– Это уже не война! – продолжили Никита. – На войне пленных берут, а не пристреливают, как бешеных собак!

– А ты чего сам-то не остановился? – Кузьмич в упор смотрел на него. – Сегодня был шанс – и что? Ты того юнца пощадил? Нет, пристрелил. Сам кровь пустил, а теперь философствуешь.

– В том-то и дело! – Никита с силой сжал виски, будто пытаясь выдавить из головы непосильную тяжесть. – Почему мы не остановились? Почему молчали? Почему в нас проснулась эта… жажда? Мы же уподобились диким тварям!

– А мы и стали, браток! – Кузьмич с силой плюнул, и слюна черным пятном легла на пыльную мостовую. – Стали, как только на эту мясорубку попали. Третий год горим в аду. Третий год своих в сырую землю укладываем. И каждый раз за них мстим – кровь за кровь. Так уж тут заведено.

– Кузьма… Ты сам-то себе веришь?

Кузьма резко отвернулся, уставившись в задымленные развалины. Его плечи напряглись, а сжатые кулаки спрятались в складках гимнастерки.

– Веришь? – тихо повторил он, и в горле у него что-то дрогнуло. – Да мне уже давно плевать, во что верить. Лишь бы выжить.

– Окстись! – Никита шагнул вперед. – Тебе так же страшно, как и мне. Ты боишься не немцев, а самого себя. В бою мы будто теряем разум, утопая в крови, но после испытываем страх, ужасаясь содеянному. Мы молча держим это в себе, предпочитая забыть. И так дальше продолжаться не может!

–Завязывай, – голос Кузьмы прозвучал с горькой безнадежностью. – Мы обречены. Слишком много выпало на нашу долю. То, о чем ты говоришь, с нами навсегда. От этой тьмы внутри никак не избавиться. Это будто болезнь, проросшая внутри, пустившая корни глубоко в душу. И излечить ее способна только смерть.

В этот момент из подворотни донесся пронзительный женский крик, а следом послышался смачный шлепок, сменившийся приглушенным плачем. Трое друзей, вздрогнув, бросились к повороту, почти машинально выхватывая винтовки.

В темном переулке вырисовывались две мужские фигуры, склонившиеся над кем-то.

– Эй, вы! Что здесь происходит? – резко выкрикнул Кирилл, наставляя ствол в их сторону.

Никита на мгновение подумал о выживших немцах, но почти сразу понял, что ошибся. Это были свои.

Две фигуры развернулись, покачиваясь. Это были русские, в рваных гимнастёрках, но с пустыми, мутными глазами. Тяжёлый запах самогона и перегара ударил в нос.

– Мужики, вам чё надо? – сипло бросил один, более рослый. – Не видите – дело есть.

– Слышали крики, – уже без прежней резкости, но твёрдо сказал Кирилл, не опуская винтовки.

– А, это мы с шлюхой разбираемся, – другой солдат, щуплый, с хищным лицом, грубо толкнул ногой сгорбленную фигуру у своих ног. – Которая с гансами путалась. Нагулялась на наши хлеба, теперь ответит.

Внезапно женщина рванулась с земли, пытаясь вырваться, но рослый солдат ловко поймал её за волосы и швырнул обратно в темноту.

– Вруть! Спасите, добрые люди, они вруть! – взвизгнула она, и в её голосе слышалась неподдельная смертная тоска.

– Заткнись, стерва! – щуплый снова ударил её ногой в бок.

– Хватит! – рывком шагнув вперёд, крикнул Никита. Его собственные кулаки сжались.

– Тихо, браток, не мешай мужикам душу отвести, – сиплый осклабился, обнажая кривые зубы. – Мы год в окопах вшей кормили, за таких, как она, жизни клали. А она тут с врагом под одеялом валялась. Пусть теперь по-хорошему отрабатывает, раз свою Родину забыла.

Оба пьяных солдата залились грубым, наглым хохотом.

– Совсем с катушек долбанулись? Власть почувствовали? – сипло процедил Кирилл. – На сегодня с нас хватит. Проваливайте, пока целы!

– А не то что? Пристрелишь? – передразнил его щуплый. – Хватит лапшу на уши вешать. Хотите бабу – ступайте, ищите свою. А эта – наша добыча.

Кирилл, не говоря ни слова, резко поднял винтовку и выстрелил в небо. Оглушительный хлопок на секунду ошеломил дебоширов. Но вместо страха в их глазах вспыхнула ярость. С пьяным рёвом они кинулись на Кирилла, стоявшего ближе всех.

Никита и Кузьма не раздумывая вступили в драку. Сквозь матерные вопли и хруст костей они быстро оттащили захмелевших солдат от товарища, уложив их на землю парой сокрушительных ударов.

Едва внимание сместилось на драку, женщина метнулась в темноту переулка и растворилась в лабиринте дворов – словно призрак, унесённый ночным ветром.

Вскоре появился дежурный патруль, поднятый по тревоге выстрелом. Не вдаваясь в подробности, старший патруля скомандовал: «Вязать всех!» Солдаты, не церемонясь, принялись избивать прикладами и кулаками всех пятерых, прежде чем скрутить им руки за спину.

Всю ночь они просидели под арестом у штабных. Офицерам не хотелось разбираться в пьяной потасовке, но и оставить такое без последствий было нельзя. Лишь заступничество Норыжкина, взявшего своих подчиненных на поруки, спасло их от полевого суда. Учитывая их фронтовые заслуги, дело ограничилось строгим выговором.

Когда они наконец вышли на улицу, их встретило душное, пыльное утро. Командир, весь на нервах, тут же набросился на них:

Рассказывайте, – Норыжкин сдвинул фуражку на затылок. – Только, чур, без прикрас. Как на духу.

Солдаты переглянулись. Первым начал Никита, сбивчиво, потом подхватил Кузьма. Говорили скупо, обрывая друг друга, но суть вышла яснее некуда.

– Люди звереют с каждым днем… Проклятая мясорубка! – Норыжкин снял фуражку, с силой провел ладонью по лицу. – Вы правильно поступили, ребята. Такое нужно душить на корню.

– Вот мы и придушили, – Кузьмич осторожно потрогал распухшую щеку. – За что и поплатились.

– Не ной! Может, это единственные шрамы за три года, что действительно жизнь спасли. Ладно, мне бежать надо, я уже на час задержался перед генералами.

Командир удалился, а троица побрела к своим палаткам.

– Вот о чем я и говорил, – тихо начал Никита. – Вся эта мерзость наружу полезла.

– Признаю, ты прав, – отозвался Кузьма. – Но от этого ничего не меняется. Тьма сидит слишком глубоко. Может, до таких ублюдков мы и не опустимся, но в бою… в бою эта чернота всё равно вылезет. Иного не дано.

– Тогда к черту всех! – с внезапной горячностью воскликнул Никита. – Пусть живут как хотят. Но давайте поклянемся – хотя бы самим себе! – что не перейдем последнюю черту. Что будем держать себя в руках и останемся людьми. Даже здесь.

– Не выйдет, брат, – покачал головой Кузьма. – Слишком много на них злобы накопилось. Щадить этих псов – нет у меня такого желания.

– А ты, Кирилл?

– Взгляни правде в глаза, – устало проговорил тот. – Без злости мы в первой же драке сгинем. Гансы – такое же отребье, как и мы. То, о чем ты просишь, нас погубит.

– Верно говоришь, – поддержал Кузьма. – Смирись, Никита. Такая уж наша доля.

– Ну уж нет! Раз вы отказываетесь, я хоть сам на своем постою. Противно мне это до тошноты.

– Всем противно, – резко оборвал его Кузьма. – А жить-то надо. Ладно, дело твое.

Вскоре они добрались до своих палаток. Без лишних слов, валясь с ног от усталости после штурма, они просто рухнули на свои постели, чтобы забыться тяжелым, безрадостным сном.

Глава 6

Неделю Десятая отсиживалась в Вильно, собираясь с силами для нового наступления. Город, хоть и израненный, встречал их как освободителей: жители выносили на улицы то, что уцелело, делились последним.

Воздух был пропитан победным угаром. Кабаки и трактиры ломились от солдат, готовых спустить за пару дней все свои фронтовые сбережения. Пили с остервенением, словно завтрашнего дня не существовало. Пьянство расцвело махровым цветом, и даже «сухой закон», объявленный командованием на третий день, ничего не изменил – местные торговцы лишь подняли цены.

Кузьмич с головой окунулся в этот запой. С полудня он пропадал в городе, возвращаясь засветло лишь затем, чтобы сменить пропитанную потом гимнастерку, а к ночи валился без чувств, источая перегар.

Кирилл снова примкнул к Норыжкину – тот, заваленный бумажной работой, не справлялся без расторопного помощника. Так что Кириллу пришлось взяться за старое.

Никита, чуравшийся пьяного угара, чаще оставался в лагере один. Он бесцельно слонялся между палатками, убивая время, которое тянулось невыносимо медленно. В этой вынужденной тишине старые душевные раны заныли с новой силой. Та жестокость, что он обнаружил в себе при штурме, пугала его теперь больше немецких пулеметов. С каждым годом войны он видел, как все они – и он сам – превращались в бездушных машинах для убийства. Произошедшее в городе казалось той самой точкой, за которой нет возврата.

Мысли возвращали его к роковой ночи первого убийства, к воспоминаниям о жестокости, с которой обычные люди громили витрины в Петербурге. Теперь эта жестокость жила в нем самом, прорастая сквозь все слои души, и от этого осознания становилось невыносимо больно.

Чем дольше он находился один, тем хуже ему становилось. На шестой день он больше не мог выносить, сжирающих его изнутри, мыслей и составил кампанию Кузьмичу, в его злачном походе.

Приятель привёл его в «лучший трактир Вильно», как с гордостью объявил Кузьмич. На деле же это была уцелевшая часть первого этажа в полуразрушенном доме, чудом устоявшем среди руин. От былого великолепия остались лишь почерневшие стены да липкий от столетий пол, но, судя по давке и гулу голосов, для солдат Десятой это и впрямь было желанным пристанищем.

Едва они переступили порог, утопающее в табачном дыму и перегаре пространство кабака ожило. Со всех сторон послышались возгласы:

– Кузьма! К нам!

Приятель, отмахиваясь от приглашений с деланной усталостью, но с заметным удовольствием, уверенно повёл Никиту к единственному свободному столу в дальнем углу, заваленному пустыми кружками.

– Надо же, – Никита с усмешкой оглядел шумное заведение, – я погляжу, ты здесь свой в доску.

– Да без труда, – Кузьма махнул рукой, но в глазах заметно блеснуло удовольствие. – Ты присмотрись – круглом одни щеглы. Многие и весенней «окопки» шестнадцатого не нюхали. А я для них ходячая легенда – всё про четырнадцатый год расспрашивают, как мы тогда гансов гоняли.

– А старые волки сюда не заглядывают?

– Брат, ты хоть одного рядового с начала войны, кроме нас, припомнишь? – Кузьма понизил голос. – Во всей армии таких, как мы, от силы дюжина наберётся. Офицеры – те с нами не пьют, а остальные… остальные лежат в полях.

– Чёрт возьми… Неужели нас и впрямь так мало осталось?

– А ты разве не замечал? – Кузьма смотрел на него с нескрываемым удивлением.

– Нет…

– Эх, браток… Ладно, не будем о грустном. Хватит с нас и этого. Сейчас редкий случай – можно и душу отвести. Сиди, я пива достану.

Первую кружку друзья опрокинули, почти не дыша – так, что Кузьме тут же пришлось снова штурмовать прилавок, расталкивая локтями такую же жаждущую братию. Когда и вторая, и третья порции бесследно исчезли, бывалый товарищ хитро подмигнул: «С этого, браток, только живот расти начинает. Давай-ка о настоящем поговорим!» – и вскоре на столе, как по мановению волшебной палочки, вырос граненый пузырь с мутноватой сорокоградусной, а вокруг выстроились в страждущем ожидании скромные армейские стопки.

И хоть душа просила задушевной беседы с глазу на глаз, судьба распорядилась иначе. Едва успели они вторую кружку осушить, как к их столу подвалила шумная ватага тех самых юнцов – пацанов с восторженными глазами и еще не обветренными лицами. Молодые ребята наперебой тянулись к стойке, не скупясь на угощение – лишь бы посидеть рядом с бывалыми и послушать их истории.

Сперва полились рассказы о «громких победах» и «лихих штыковых», конечно, приукрашенные для красного словца. Но по мере того, как пузырь с «белой» таял на глазах, военные байки постепенно уступали место похабным анекдотам, соленым шуткам и задушевным, хриплым песням, которые подхватывал весь трактир.

И вот оно – давно забытое чувство. Никита и не вспомнил, когда последний раз отдыхал так по-настоящему. Тяжкие думы, что грызли его всю неделю, вдруг отступили куда-то далеко. Он снова чувствовал себя просто человеком – по-пьяному шумным, беззаботным и по-своему счастливым.

Первая бутылка незаметно потянула за собой вторую, третью… К четвертой из всей компании устояли только Никита с Кузьмой. Остальные, поддавшись глубокой ночи и сорокаградусному напору, поодиночке потянулись к выходу, пока за столом не остались двое самых стойких – или самых отчаянных.

– Ну что, Кузьма, эту – и шагом марш в лагерь!

– Как скажешь, браток… – товарищ с трудом фокусировал взгляд.

– Знаешь… давно мне так не было… тепло на душе.

– Ага… представляю… – Кузьма сонно клюнул носом. – Я ж рядом воевал…

– Точно? – Никита с притворным подозрением сузил глаза. – А я думал, ты за сараем отсиживался!

– Ах ты… сукин сын… – Кузьма бессильно ткнул в него пустой стопкой, едва не завалившись со скамьи.

Оба покатились со смеху – гортанного, пьяного, того самого смеха, что рвется из самой глубины души, когда уже не важно, кто прав, а кто виноват. Важно только, что рядом – свой человек.

– Папироска найдётся? Мои кончились.

– Держи, – Кузьма протянул помятый брикет, – а я тем временем разолью, прости Господи.

– Не простит, – неожиданно резко бросил Никита.

Лицо его перекосилось мгновенно – именно так, как это бывает у пьяного, когда на смену безмятежности внезапно накатывает чёрная, беспричинная тоска. Все мускулы дернулись разом, будто невидимая рука стёрла прежнее выражение и грубо налепила новое – искажённое гримасой внезапного прозрения или отчаяния. Только что в его глазах плескалось пьяное веселье, а теперь в них погас весь свет, и осталась одна пустота, страшная и бездонная.

– Чего? – Кузьма замер с бутылкой в руке.

– Бог тебя не простит.

– С чего бы это? – Кузьма попытался шуткой сгладить напряжённость. – Я вроде не больший грешник, чем другие.

Но, подняв глаза, он увидел искажённое страданием лицо товарища.

– С того, что он мёртв!

– Брось ты это, с тобой всё в порядке?

– Лучше бы он был просто мёртв! Но я… я убил его! Я убил Бога! – голос Никиты сорвался на истерический шёпот. – Вся эта война, все смерти… это из-за меня! По моей вине!

У Никиты сдали нервы. Алкоголь вскрыл старую рану, и всё то, что годами точило его изнутри – вся боль, ужас и чувство вины – вырвалось наружу. Неожиданно для самого себя он сорвался, его прорвало. Но Кузьмич, видя лишь внешние признаки, списал всё на перебор с выпивкой.

– Ну всё, браток, закругляемся. Хватит. Ты хватил лишнего. Давай поднимайся.

– Ты не понимаешь!.. Всё это из-за меня, чёрт побери! Всё из-за меня!

– Тихо, тихо, дружище… – Кузьма осторожно взял его под руку. – Давай я тебе помогу.

Кузьмич ловко подхватил под руку пошатывавшегося товарища, перекинул его дрябшую руку себе на шею и с усилием поднял. На бредовые выкрики друга он не обращал внимания – такое ему доводилось видеть не раз. Многие солдаты, перебравшие лишнего, впадали в "угар" и несли всякую околесицу.

Всю дорогу до лагеря Никита бессвязно твердил одно и то же: "Я убил бога! Я убил его!" Кузьма, тяжело дыша, почти втащил его в палатку и с облегчением свалил на походную койку, где тот мгновенно провалился в тяжелый, беспамятный сон.

Утро выдалось не сахарным. Голова раскалывалась на части, солнце резало глаза, а во рту будто кошки ночевали. Никита чувствовал себя разбитым и опустошенным – он смутно помнил вчерашний вечер и совсем не помнил, как добрался до палатки. А тут еще, как назло, объявили внеплановый смотр – какому-то важному генералу вздумалось похвастаться бравым видом своих солдат перед высокими гостями.

Еле живой от похмелья, кое-как заставив себя побриться и натянуть мундир, Никита успел занять место в третьей шеренге – в этой спасительной дистанции от начальства, где ни один даже самый бдительный офицерский нос не учует столь знакомого всем «аромата» вчерашних возлияний.

Час, проведенный под палящим солнцем в мундире наглухо, тянулся бесконечно. Высокие чины с придирчивой важностью осматривали в основном только первую шеренгу. Когда их тщеславие было наконец удовлетворено, солдат распустили.

Только тогда Никита смог наконец отыскать Кузьму и Кирилла. Утром ему не удалось расспросить друга о вчерашнем – теперь предстоял непростой разговор.

– Ну что, забулдыга, живой? – с усмешкой встретил Кузьмич Никиту, едва тот вполз под благословенную тень палатки.

– Вопрос спорный, – простонал тот, прикрывая глаза от света. – Голова до сих пор трещит по швам.

– Ещё бы! – фыркнул Кирилл. – Тебя вчера на плечах тащили. До беспамятства набрался, да ещё орал как потерпевший – даже я сквозь сон проснулся!

– Чистую правду молвит, – кивнул Кузьма. – И всё твердил: «Я убил бога». Прямо зациклился.

– Простите, братцы… – Никита сгорбился. – Вчера я явно перебрал. Бред нёс.

– Ещё какой бред! – Кузьма хмыкнул. – Да ещё с пеной у рта доказывал. Ладно, не беда. С кем не бывает? Что, сегодня похмеляться идём?

– Ты что, издеваешься? – Никита с отвращением поморщился. – Ни за что!

– Давай, дружище, – не унимался Кузьма. – Скоро опять в окопах сидеть будем. Там уж не разгуляешься.

– Уволь, Кузьма. Я лучше здесь отойду.

– Ну, как знаешь, – развел тот руками. – Твоё дело. А я пошёл.

Кузьмич покинул палатку, направившись к гостеприимным дверям трактира. Кирилл же, к удивлению Никиты, остался.

– А ты чего сидишь? Неужто Норыжкину сегодня помощник не нужен?

– Сегодня велено отдыхать.

– Повезло.

– Наверное. Слушай, у меня вопрос есть.

– Ну, задавай.

– Ты про бога… это серьезно было?

– Нет, конечно, – отмахнулся Никита, стараясь говорить как можно легче. – Обычный пьяный бред. А почему ты спрашиваешь?

– Просто вчера, услышав от тебя эту фразу, я вспомнил нашу учебку, когда мы еще спорили о вере. Ты вчера выглядел хуже, чем зимой в окопах – будто бы из тебя всю душу вынули. Я думал, что же такое могло случиться с человеком? А тут ты про бога… Конечно, звучит как бред, но мне на секунду показалось, что так оно и есть.

– Нет, брат, это просто пьяные выкрутасы, не более. И ты вроде атеистом был, с чего это ты в такие дебри полез?

– Тут, на этой проклятой войне, во что угодно поверишь. Мы столько всего повидали, столько зла сотворили, что и неверующий к кресту обратится, лишь бы с ума не сойти. Да и если этот бог есть… тогда всё проще. Значит, не по нашей воле всё это творится. Честно, друг, мне было бы куда легче, если бы вся эта мерзость была задумана какой-то силой свыше. И ведь выходит, что мы сами – по своей глупой воле – друг друга в гроб заколачиваем. Сами себя на куски рвём из-за жалкого клочка земли. А то и хуже – из-за идеи, за которую потомки, глядишь, и вспоминать-то не станут. И все эти высокие слова – "отечество", "долг", "честь" – лишь приправа к кровавой бойне. Нет, уж лучше бы Бог был! Хоть какая-то причина была бы, кроме нашей же собственной глупости.

– Значит, и из коммунистов ты окончательно вышел?

– К чёрту их всех – и царя, и коммунистов и священников и либералов! – Кирилл с силой затянулся, выпуская струйку дыма. – Одна шайка, браток. Под каким бы знаменем ни воевали – всё равно бы гибли за чужие интересы. Только вот… горько верить, что мы – люди сами, по своей воле, на такое злодеяние способны. Что в каждом из нас сидит эта подлость.

– Прости, Кирилл… – тихо проговорил Никита, глядя в потухшие глаза товарища.

– Да за что тебе меня-то прощать? – тот горько усмехнулся, проводя рукой по лицу. – Не ты же эту бойню затеял.

– Прав ты, не может человек сам до такой низости опуститься… – Никита говорил тихо, но каждое слово жгло ему губы. – Солгал я тебе. Не бред это пьяный был. Правда, что калёным железом мне душу четвёртый год выжигает.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

– Бог действительно жил. А я… я сам, своими руками его прикончил. И после того как он умер – началась вся эта чертовщина. Я тогда же заметил, как люди вокруг одичали, какая жестокость в них проснулась. А на следующий день – война. Из-за меня ты здесь. Из-за моей глупости каждый день гибнут люди. Весь род человеческий расплачивается за мой грех.

– Как же тебе удалось? – тихо спросил Кирилл, не в силах скрыть дрожь в голосе.

– Чертовски просто, – Никита с горькой усмешкой покачал головой. – В те дни я с революционерами якшался, деньги нужны были. Подвернулось дело – икону украсть из церкви. Ну, мы и согласились, дураки. Когда уже она у нас в руках была, вышел старенький, хилый священник. Помню, будто бес нас обоих попутал – мы с товарищем с ума посходили, когда он появился. Я с дуру и выстрелил… А потом весь мир застыл, побелел. Ко мне подошла фигура и молвила: «Ты убийца Бога»…

– Ты же не подшучиваешь надо мной? – прервал Кирилл.

– Нет. Говорю как на духу, и всё – правда.

– Ну дела… – Кирилл медленно провел рукой по лицу. – Значит, Бог все же есть…

– Он был, – прошептал Никита, глядя в пустоту. – И жил среди людей.

Кирилл сидел неподвижно, вперившись взглядом в потрепанную ткань палатки. В его глазах отражалась настоящая буря – попытка осмыслить невообразимое. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Никита не нарушал тишины. Он понимал – такую правду не каждый сможет принять. Но в его собственной душе наступило странное облегчение. Тот камень, что четыре года лежал на сердце, словно сдвинулся с места. Стало хоть немного легче от того, что он больше не один носит в себе эту страшную тайну.

– Знаешь, друг… теперь у меня вопросов – хоть отбавляй.

– Поверь, у меня их не меньше, – горько усмехнулся Никита. – И сам я на них ответить не в силах.

– А чёрт бы побрал все эти вопросы! – Кирилл с силой скомкал в кулаке полу шинели. – Какая разница, ты Его прикончил или нет? Вся наша история – мор, голод, братоубийственные войны – всё от Него, всемогущего тирана! Такого "отцу" врага не пожелаешь. – Он резко встал, отряхиваясь, будто сбрасывая с себя невидимые оковы. – К чёрту догадки, к чёрту ответы! Мы здесь и сейчас, под лезвием косы, и мне теперь хоть ясно, что эта бойня – не просто человеческое сумасшествие. С меня довольно и этого. Остальное… пусть горит в аду. Пойдём выпьем. Ты со мной?

– Да, – без колебаний ответил Никита, поднимаясь. – Пойдём.

Друзья направились в трактир. Там, без лишних слов и пустых разговоров, они просто пили – пили тяжело и целенаправленно, словно пытались смыть с души невысказанную тяжесть.

Вскоре их нашел Кузьмич, уже изрядно навеселе. Ни Никита, ни Кирилл не стали объяснять причину своего запойного настроения, а товарищ, по солдатской мудрости, и не спрашивал. Иногда лучше просто молча разделить с братией и вино, и боль.

Глава 7

Десятая задержалась в Вильно всего на несколько дней, собираясь с силами для нового победного марша. Но злодейка-судьба, словно насмехаясь, вновь бросила кости против планов смертных. Немцы, оправившись от нежданного удара, быстро перегруппировались и вскоре перешли в яростное контрнаступление, вытесняя русские войска с только что отвоеванных земель своей стальной, неумолимой поступью. Торжественное шествие к победе вмиг обернулось горьким, поспешным отступлением. Город пришлось оставить почти без боя – живую силу армии срочно перебрасывали на другие, рушащиеся участки фронта.

Осень 1916-го. Проклятая пересменка. До боли знакомая поступь солдатской судьбы вновь повернула лицо фортуны к чужим редутам, отобрав у Антанты на Восточном фронте надежду на победу.

До конца года Десятая героически держала линию фронта, сдерживая яростные атаки пруссаков, жаждавших реванша за летнее поражение.

Каждый день Никита с товарищами проводили в боях. В памяти стёрлись дни затишья и пьянства в Вильно. Снова их одежда пропиталась грязью и кровью, тела сотрясали озноб и усталость, а перед глазами расстилалось бесконечное мёртвое поле, усеянное телами павших товарищей.

Но для них это был не первый ад, уготованный судьбой. Они знали своё дело наизусть, как «Отче наш» – каждый шорох, каждый скрип сапог по мокрой глине. Они выучили эту окопную науку: как прятаться от шрапнели, как отличить по звуку миномёт от гаубицы, как спать стоя в ледяной воде.

Они были ветеранами в этом царстве смерти, где выживание само по себе – высшая награда.

Но судьба, эта слепая ткачиха, уже затянула петлю. Её ножницы взметнулись, чтобы перерезать нить, которую они так отчаянно тянули все эти годы. Решение было принято за них – жестокое, окончательное, не оставляющее места ни надежде, ни случайности.

Часть 5

Введение

1917-й – год, когда рухнули не просто устои, а сам способ существования. Для Никиты, Кузьмы, Кирилла и их командира Норыжкина, как и для всей русской рати, взращённой на вольных хлебах матушки-России, этот год стал роковой чертой. Вся империя, само русское общество, ещё не ведая того, стояло на пороге необратимого перелома. Словно палач, заносящий секиру над головой приговорённого, История готовилась нанести удар, не сулящий ничего, кроме кровавого хаоса и грядущего забвения целой эпохи.

Мысль о том, что всё это – не случайность, а закономерность, уже витала в промороженном окопном воздухе. Русское поле – бесконечный эксперимент, гигантская лаборатория, где на алтарь грядущих перемен приносятся жизни, судьбы, сама душа народа. Поле торжества науки, искусства, храбрости, веры – всё это оказывалось разменной монетой в руках тех, кто, истребляя друг друга, яростно пытался переустроить жизнь. Превозмогать во имя справедливости – вот свойство, заложенное в самой природе русского человека. Но в том-то и трагедия, что он редко способен понять: нет в мире единой правды, а значит – и единой справедливости. У каждого своя правда, своя справедливость, и именно это непонимание и делает русское поле вечным полем брани.

В сущности, эта изнурительная борьба – добро с кулаками против якобы первозданного зла – есть не что иное, как роковая уловка, заложенная в саму природу русскости. 1917-й год стал тому жестоким подтверждением: русский человек безошибочно чует зло, яростно с ним сражается, но почти никогда не способен разглядеть, что мир – бесконечная палитра серых тонов, а не непримиримая схватка между чёрным и белым. И пока он ищет абсолютное зло вовне, оно, меняя личины, зреет внутри – в слепой уверенности в собственной правоте, в нежелании услышать другого, в готовности разрушить до основания во имя призрачной идеи.

Глава 1

Тяжелый 1917-й взошел на свой временный престол. Для Десятой, однако, мало что изменилось – все та же позиционная оборона, все та же окопная рутина. Солдаты стояли нерушимой стеной, сдерживая натиск немцев, в изнурительном ожидании перемен на восточном фронте.

До окопов изредка доходили новости, вселявшие призрачную надежду на скорый конец войны. Говорили, что французы и англичане медленно, но верно теснят врага вглубь его же земель. Немцы метались, перебрасывая дивизии то на запад, то обратно на восток, создавая видимость силы, что связывала руки царской армии, не позволяя ей сделать тот самый решающий рывок. А на Восточном фронте, этом загадочном театре войны, где немецкая логика и расчет сталкивались с непостижимым для западного ума упорством русского духа, продолжала разворачиваться своя особая драма – изнурительная, бескомпромиссная, где цена каждого вершка земли исчислялась тысячами жизней.

Среди солдат даже пошли разговоры, что если к лету положение сохранится, то возможно совместное наступление на обоих фронтах – и тогда победа будет неминуема.

Пока же всё это оставалось лишь солдатскими байками. На передовой, где каждый день платили кровью за клочок земли, никто не рискнул бы сказать, что у немцев дела плохи. Их атаки по-прежнему были отлажены, как часы – яростные, методичные, не оставляющие места иллюзиям.

Никита встречал эти россказни скептическим молчанием. Пока другие тешили себя призрачными надеждами, он предпочитал смотреть в лицо суровой действительности. А реальность в тот холодный февральский день оказалась особенно беспощадной – тяжёлый бой, ставший для многих последним пристанищем на жизненном пути.

Когда орудия смолкли и стволы винтовок наконец остыли, началась другая работа – не менее страшная. Выжившие, сами едва держась на ногах от усталости, молча принялись вытаскивать из грязных траншей тела павших товарищей. Они шарили в полумраке окопов, нащупывая холодные руки, цеплялись за окровавленные шинели, вытаскивая на свет Божий тех, кто всего час назад делил с ними последнюю махорку.

Воздух гудел от звенящей тишины, нарушаемой лишь хриплым дыханием да отрывистыми командами. Они бережно, почти что нежно, укладывали на плащ-палатки этих мальчишек, которым не успело исполниться и двадцати. У некоторых лица были удивлёнными, будто они не могли поверить, что всё уже кончено. Другие лежали с закрытыми глазами, словно уснули после тяжёлой работы.

Никита стоял над рядом бездыханных тел, вглядываясь в юные лица, навеки застывшие в маске ужаса. Он видел в них не просто погибших солдат – он видел несостоявшиеся судьбы, растоптанные надежды, нераспустившиеся цветы жизни. Каждый из этих мальчишек мог бы строить дома, растить детей, писать книги… Но вместо этого они лежали здесь, в грязном окопе, и последнее, что они узнали в этом мире – это леденящий душу страх. Эти мальчишки, что ещё вчера мечтали о деревенских девках и первой чарке, сегодня лежали в сырой земле, постигнув главную тайну жизни – её хрупкость. Они узнали цену последнему вздоху, поняли, как тяжела бывает грань между светом и тьмой. Не по книгам, не по наставлениям старших – ценой собственной крови. Их мудрость, выстраданная в грохоте разрывов и свисте пуль, оказалась страшной и бесполезной. Она не согреет у очага, не поможет вырастить хлеб, не подарит любовь. Лишь на миг открыв им бездну знания – и навсегда поглотив их.

Когда наступили сумерки, последнего погибшего предали сырой земле. Глубокая, давящая тоща сковала сердца выживших – жалость, отвращение, боль сплелись в один тугой узел под сердцем. Но они знали: чтобы выжить в этом аду, нельзя поддаваться чувствам. Приходилось с силой замораживать в себе всё живое, прятать боль в самый дальний угол души, сохраняя разум в ледяном покое. Только так можно было не сойти с ума.

Над последней свежей могилой трое ветеранов сделали то, что умели лучше всего – сжали сердца в камень и отпустили сегодняшнюю боль. Не потому, что не чувствовали, а потому что знали: завтра принесёт новую трагедию, такую же беспощадную, и для неё нужны холодные головы и твёрдые руки.

А их молодые братья по оружию, те, что чудом уцелели в этой мясорубке, ещё не познали эту горькую солдатскую истину. Они стояли на коленях у могил товарищей, их плечи сотрясали рыдания, и они ещё могли позволить себе роскошь скорбеть. Ветераны же молча смотрели на них, зная, что каждому из этих мальчишек предстоит пройти тот же путь – от горячего отчаяния к ледяному безразличию, если они хотят уцелеть в этом аду.

Никита, Кузьмич и Кирилл побрели обратно в лагерь. Усталые до костей, они хотели только двух вещей – горячей баланды и хоть пары часов сна. Первым делом направились к полевой кухне.

– Опять паек урезали! – хрипло выругался Кузьма, разглядывая скудную порцию. – Скоро с голодухи подохнем! Шеи тут под пули подставляем, а нас хуже скотины кормят!

– Тише ты, – оглядываясь, пробурчал Кирилл. – Ещё какой офицеришка услышит, донос настрочит.

– Пусть пишет! – Кузьма с силой швырнул на землю окурок. – Даже на каторге людей сытнее кормят! Пойду, хоть хлеба потребую – мы ведь с боя, нам доппаёк положен.

– Умоляю, только язык не распускай там, – устало молвил Никита.

– Ладно, ладно… – Кузьма махнул рукой и зашагал к начальнику продовольствия.

– Ох, достанется ему за его острый язык, – покачал головой Кирилл, когда товарищ скрылся из виду.

– Не сглазь, – Никита тяжело вздохнул. – Нас и так втроём осталось. Ради бога, не хватало ещё и его потерять…

– А ведь правда твоя, – Кирилл горько усмехнулся. – С такими-то приказами за сон под трибунал угодить может.

– Чинуши за свои шкуры трясутся, – тихо согласился Никита. – Чуют, что от малейшей искры сами первые в огне окажутся.

Кузьмич быстрым шагом вернулся к столу, его глаза горели.

– К чёрту добавку, Кирилл! Слушайте оба! Мне только что ребята сказывали – в Петрограде восстание, уже три дня как!

– Брешешь! Не может быть! – вырвалось у Кирилла.

– Может, брат, может! – Кузьма ударил кулаком по колену. – С чего началось – известно. Рабочие забастовку объявили, а власть силой давить решила. Только народ-то огрызнулся, да так, что с солдатами заодно пошёл. Теперь в Петрограде, слышь, бои не хуже наших идут!

– Вот так новость… – Никита медленно покачал головой. – И что же будет?

– Это одному Богу ведомо, – мрачно ответил Кузьма. – Но нам-то от этого легче не станет.

– Тут ты прав, – кивнул Никита. – Если даже до нас слухи дошли, то немцы уж наверняка в курсе. Теперь они натиск удвоят.

– Верно! – подключился Кирилл. – Пока они там в столице воюют, нам тут достанется по полной.

– А может, восставшие уже верх взяли и царя свергли? – в голосе Кузьмы прозвучала надежда. – Тогда картина другая! Может, и войне конец придёт?

– Ишь, размечтался! – фыркнул Кирилл. – А если восстание подавили? Или даже если нет – с чего немцам останавливаться? Они же не дураки! Если у нас разлад и непонятно, кто командует, их сплочённая армия нас за недели перетрёт!

– Вот тебе и исход, – горько протянул Никита. – Четыре года воюем – и всё зря. Решается наша судьба в столице, которую большинство из нас и в глаза не видело. Людьми, которые к этой проклятой войне и не причастны.

– Философ разошёлся! – оглядываясь, прошептал Кирилл. – Осторожнее, офицеры могут услышать!

– Не юродствуй, – отмахнулся Никита. – А что до революции… От её исхода и правда наша судьба зависит. Верно я говорю – через столько прошли, а решать за нас опять будут другие. Паскудство!

– А будто у нас когда-то спрашивали, – Кузьма горько усмехнулся, разминая затекшие пальцы. – Вечно за нас решают. То царь барином играл, теперь, гляди, новые господа найдутся. А мы как были пушечным мясом, так и останемся. Ждать только и остаётся, выбора нема. Нам, окопной братие, это занятие более знакомей, чем штыковой бой. Только вот чего дождёмся – того и чёрт не знает.

– Будто он у нас когда-то был, – усмехнулся Кирилл. – Что ж, братцы… Нам ли не привыкать? Подождём.

На том и порешили. Доели свой скудный паёк в молчании – трое солдат, трое друзей, связанных одной судьбой.

После обеда выпала редкая возможность отдохнуть. О петроградских событиях больше не говорили – зачем травить душу тем, на что не можешь повлиять? Особенно когда все силы должны быть направлены на выживание здесь и сейчас, а не на то, что творится за сотни вёрст.

Вернувшись в своё убогое «убежище», Никита и Кузьмич почти мгновенно провалились в измученный сон. Кириллу повезло меньше – его забрал к себе Норыжкин.

Так и закончился этот день, положив начало тягостному ожиданию развязки, что висела в воздухе, как запах грозы перед бурей.

Глава 2

Полторы недели на фронте стояла зловещая, неестественная тишина. Исчезли привычные ежедневные атаки, умолкла даже артиллерия – та самая, чей грохот стал для солдат вторым дыханием. Обе стороны, словно противники перед решающим ударом, замерли в томительном, напряжённом ожидании. Эта тишина была страшнее любого обстрела – она гудела в ушах, давила на психику, заставляя гадать: что замышляет враг? Или, может, эта тишина – предвестник куда более страшных перемен?

Для русских солдат эта зловещая тишина была хуже канонады. Они привыкли жить под грохот орудий, изо дня в день встречать смерть лицом к лицу. Теперь же, затаившись в окопах, они вглядывались в нейтральную полосу, ощущая кожей невидимую угрозу. Буря могла обрушиться в любой миг, но если раньше они хотя бы знали, с какой стороны ждать свиста снарядов, то теперь гроза затаилась, и никто не мог предугадать, откуда грянет первый раскат, возвещающий новую кровавую жатву.

Запаздывающие как минимум на день новостные сводки лишь сильнее запутывали и без того сложную картину петроградских событий. Генералы и большинство офицеров яростно отрицали «вредные россказни» о революции, называя их провокацией. Местные социалисты и прочая революционно настроенная братия, затесавшаяся в ряды десятой, напротив, ликовали и уверяли всех в неминуемой победе восставших и скором падении царя. А редкие нейтральные источники, которым солдаты верили куда больше, чем начальству, лишь подтверждали главное: в столице и впрямь поднялся мятеж. Вот только кто одерживает верх – по этим обрывочным вестям разобрать было решительно невозможно. Правда, как всегда, тонула в чужих домыслах и откровенной лжи.

Солдаты сами решали, кому верить, и этим правом пользовались сполна. В окопах, за обеденными столами, в курительных закутках – повсюду, куда не долетал ушастый офицерский слух, – кипели нешуточные страсти. Спорили до хрипоты, до белых скул: одни пророчили скорую расправу над бунтовщиками, другие – новую, справедливую власть. Каждый отстаивал свою правду с упрямством, достойным лучшего применения.

Во время своих дежурств Никита, чтобы хоть как-то скрасить монотонность, вёл своеобразный учёт – подсчитывал, сколько голосов в окопах за царя, сколько за новых властителей, и какие варианты грядущего рисуют солдаты. Самыми шумными и опасными, само собой, были социалисты – большевики да некоторые меньшевистские группки. То, что он поневоле слышал от дежуривших с ним ярых представителей этого толка, пугало больше любого немецкого обстрела. По их планам, стоило только дойти вести о победе восстания в Петрограде, как они тут же, не откладывая, начнут свою революцию здесь – и первым делом перехватят власть в дивизии.

Другие же, более сдержанные и не столь ярые в своих убеждениях – а таких, как подмечал Никита, было большинство – тоже верили в победу восстания. Однако насчёт войны мнения расходились: одни твердили, что новая власть тут же заключит мир, другие – что Россия будет драться до последнего, пока либо не одолеет врага, либо не падёт от изнеможения.

Когда он поделился своими наблюдениями с товарищами, те подхватили идею и стали вести такие же подсчёты во время своих дежурств. Картина в целом не изменилась – те же страсти, те же споры, только теперь учтённые и занесённые в солдатские блокноты.

А Никита… Никита просто ждал. Ждал, когда это томительное, выматывающее ожидание наконец разрешится. Как ни крути, а петроградские события были тем самым лучом – призрачным шансом на окончание войны. Они рождали надежду, но Никита уже не раз убеждался, как легко надежда оборачивается горьким разочарованием. Потому и ждал, из последних сил пытаясь задавить в себе любое её проявление.

Глава 3

– Никита, чёрт тебя подери, где ты пропадаешь?! – на весь окоп прорвался оглушительный крик Кузьмича.

Никита вздрогнул и рефлекторно вскинул винтовку, целясь в сторону немецких позиций. Через мгновение сознание вернулось, и он узнал голос товарища.

Успокоив дыхание, он посмотрел в сторону громогласного клича. Кузьма стоял в полусотне метров и отчаянно махал рукой. «Вот урод, чего орёт на линии, сейчас немцев нагонит на нас!» – мысленно проклиная друга, Никита почти бегом бросился к нему по извилистым траншеям, сгорая от желания врезать ополоумевшему товарищу.

– Ты сбрендил, что ли, дурень?! – прошипел он, подбегая. – Орешь, как потерпевший! Немцев к нам позвать хочешь, болван?!

– Тише ты! – Кузьма с силой дёрнул его за рукав. – Какие сейчас немцы, когда у нас тут, может, мир на пороге! Бежим скорее – штабные с новостями из самой столицы, сейчас всем объявлять будут. Это своими ушами слышать надо!

– Думаешь, из Петрограда? – у Никиты перехватило дыхание.

– Точно оттуда! Только вот от чьего имени говорить будут – царского или какого другого – не знаю.

– Тогда пошли, только я своим скажу, что отлучусь…

– Некогда! Офицеры не проверяют, сами в лагере как на иголках сидят. А здесь без тебя справятся. Давай, двигаем!

Друзья быстро выбрались из знакомых до косточек траншей и ринулись в лагерь, по пути захватив сонного Кирилла, только что сменившегося с дежурства. Вместе они двинулись к импровизированному майдану, что раскинулся посреди штабных палаток.

Народу собралось – не продохнуть. Казалось, вся Десятая, позабыв про службу и осторожность, втиснулась на этот вытоптанный клочок земли. Напади сейчас немец – и от дивизии мокрого места не осталось бы. Но, видно, и по ту сторону фронта понимали: происходит что-то поважнее сиюминутных атак.

Проклиная и расталкивая, троица пробилась сквозь гущу солдатской массы, жаждущей правды, и оказалась в первых рядах стихийно образовавшегося полукруга перед импровизированной «трибуной».

Спустя пару минут из штабной палатки вышла группа незнакомых офицеров. С генеральской выправкой, со строгими лицами, они заняли место напротив нестройных шеренг. Самый статный из прибывших, выдержав театральную паузу, сделал шаг вперёд. Воздух натянулся струной.

– Солдаты! Вы все наслышаны о событиях в столице! Именно поэтому я здесь. – Офицер повысил голос, опережая нарастающий гул. – Слушайте, сыны России! Отныне над вами нет царя! Два дня назад император Николай Второй подписал отречение, а вслед за ним – и его наследник Михаил. Царям конец! – В толпе пронесся сдавленный ропот, но офицер, боясь быть перебитым, продолжал ещё громче:

– Отныне страной управляет не воля одного, а закон и парламент! Я говорю от имени восторжествовавшей демократии – лучших умов, представителей всех партий! Учредительного собрания!

Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и его голос зазвенел с новой силой:

– И мы взываем к вам, братцы-воины! Не складывать оружие! Быть стойкими и непоколебимыми! Война не окончена, что бы ни болтали смутьяны! Русский народ будет биться с врагом до последней капли крови – и мы победим!

Последние слова потонули в нарастающем гуле толпы.

Толпа взорвалась гулким шумом. Солдаты наперебой кричали, переругивались, пытались прорваться к офицеру с вопросами.

– Шельма чёртова! – Кузьма, склонившись к уху Никиты, яростно шипел. – Ишь как разглагольствует – «победим»! А сам, поди, ни дня в окопах не был, паскудник!

– Пошли отсюда, – мрачно ответил Никита, с силой пробиваясь назад сквозь толчею. – В этом гвалте всё равно ничего не разберёшь.

Друзья с трудом пробились сквозь бурлящую толпу, на этот раз – в обратном направлении. Оказавшись на окраине людского круга, троица молча направилась к окопам. Смысла оставаться не было – ничего внятного они здесь уже не услышат.

– Ну вы слышали этого сукина сына? – не выдержал Кузьма, когда они отошли на безопасное расстояние. – Власть себе перехватили, сволочи, а нам по-прежнему кости под пули подставлять велят!

– А ты на что рассчитывал? – хмуро возразил Кирилл. – Думал, социалисты к власти придут да войну тут же прекратят? Как бы не так!

– Чёрт бы с ними, с социалистами! – Кузьма с силой пнул пустую консервную банку. – Наверняка такие же подонки, раз с прочими заодно! Мне за нас обидно! Понимаешь? Мы шли воевать по царёву указу, ему присягали, из-за его глупости друзей хоронили! А теперь другие люди, другие цели – и вместо того, чтобы Россию на ноги поднимать, нас снова на убой гонят!

– Брось, Кузьма, – мрачно отозвался Никита. – Никому там в столице до России дела нет. Плевать им и на неё, и на нас. Сгинем мы или нет – всё равно, лишь бы себе жизнь устроить да людям мозги запудрить, чтобы не мешали.

– Знаю я всё это! – Кузьма с досадой махнул рукой. – Но от знания легче не становится.

– Ладно, парни, идите дальше, – перевёл тему Кирилл. – Я пойду Норыжкина разыщу, узнаю, какие теперь приказы.

– Иди, узнавай, – буркнул Кузьма. – Только я тебе и без офицерского чина скажу, что будет: в наступление нас бросят, отчаянное. Там уж – либо пан, либо пропал.

– С чего это ты взял?

– Да тут тайны никакой нет, – усмехнулся Кузьма. – Я ещё в декабре от ребят слышал про планы командования. Поговаривали, что в марте наступление готовят, да события в столице все карты спутали. Теперь, раз война продолжается, никто от этого плана отказываться не станет.

– Чего ж раньше молчал?

– А чего вас зря тревожить? – Кузьма пожал плечами. – Лишний раз настроение портить. Да и восстание надежду подарило – думал, всё изменится.

– Ладно, чёрт с ним, – вздохнул Кирилл. – Всё равно Норыжкина найти надо. Может, слухи твои ошибочны.

– Хотелось бы верить, – горько усмехнулся Кузьма. – Только здесь лучше всегда надеяться на худшее.

Кирилл свернул на развилке траншей, уходя в сторону офицерского штаба. Кузьмич молча дошел с Никитой до первой линии, где кивком попрощался и направился к их блиндажу – выпить, залить тоску, забыться.

Никита же вернулся на свой пост. Прислонившись к сырой земле окопа, он смотрел в сторону немецких позиций, методично выкорчёвывая из души нелепые ростки надежды, что уже успели пустить слабые корешки. Нет, не бывать тому. Война продолжалась.

Глава 4

На удивление, затишье затянулось еще на неделю. Немцы, продолжали выжидать по ту сторону ничейной полосы, хотя судьба России уже была решена – война продолжалась. Именно эта неопределенность и выматывала солдат Десятой больше, чем артобстрелы. В окопах крепло мрачное предчувствие, – все понимали, что это затишье перед бурей.

И буря не заставила себя ждать.

11 марта 1917 года новое правительство издало свой первый военный приказ.

Первый поворот направо, несколько шагов по размокшей земле – и вот он уже стоит перед покосившейся деревянной дверью, из щелей которой сочится тусклый свет. Не стучась, офицер отворяет эту хлипкую преграду и оказывается в тесной, землянке, где ютятся его проверенные бойцы.

– Здорово, братцы.

– И вам не хворать, ваше благородие, – тут же отзывается Кузьма с притворной почтительностью.

– Ох, Кузьмич… – Норыжкин качает головой. – Служил бы ты у другого командира – давно бы к стенке поставили.

– За что это, ваше благородие? – невинно расширяя глаза вопросительно ответил тот.

– За этот твой сарказм, что из каждой щели прет!

– Помилуйте, разве я посмел бы с офицером ерничать?

– Кончай дурака валять, – строго обрывает его Кирилл. – Извините, товарищ командир.

– Ничего, Кирилл. – Норыжкин тяжело вздыхает. – Слушайте, братцы. Пришёл я к вам, увы, не поболтать. Приказ сверху: послезавтра, в четыре утра, Десятой армии велено перейти в наступление. Взять немецкие позиции штурмом и… – он с отвращением цитирует бумагу, – «продолжать развивать дальнейшее давление свободной армии».

– «Реализовывать давление»! – передразнивает Кузьма. – Ишь, как заговорили. Не по-людски.

– Тут я с тобой согласен, – мрачно говорит Норыжкин, и его голос внезапно срывается. – Написали, чёрт знает как. Словно битвы по приказу выигрываются. Мы тут еле держимся, а они – в наступление! Во славу свободной армии России…

Офицер внезапно замолкает, его плечи опускаются. Он медленно присаживается на пустой ящик из-под патронов, ставший обыденным атрибутом солдатской жизни, служивший им всем от стула до кровати, рядом с ветеранами, не глядя на них, уставившись в тусклое пламя костерка, коптящее потолок землянки.

Минуту, другую он сидит неподвижно, его лицо в тенях кажется внезапно постаревшим.

– Семь лет служил Отечеству, – наконец говорит он глухо, не отрывая взгляда от огня. – Три года кровь проливаю, гоню солдат под пули, слушаю россказни иных господ… И потерянных ублюдков, давно оторвавшихся от реальности. Но за всю свою службу… – он с силой сжимает переносицу, – я не допускал и мысли, что всё окажется настолько… напрасно. Всё, за что я здесь сражался… всё рухнуло. «За Веру, Царя и Отечество»… – он произнёс это словно проклятие, с горькой усмешкой. – И «Съ нами Богъ!». Что от всего этого осталось? Веру втоптали в грязь окопов, Царя спихнули с трона, как отработанную шестерёнку… – Он замолк, глядя в чадящее пламя. – Скоро, гляди, и Бога объявят контрреволюционером.

– Так может, и впрямь – к чёрту эту войну? – В гнетущую тишину землянки, нарушаемую лишь потрескиванием костерка, врезался хриплый голос Кузьмича. Он прозвучал особенно громко в этой внезапно наступившей, почти звенящей тишине, что повисла после слов командира. – Господин офицер… Не за что нам больше сражаться-то. Подадимся в Сибирь, али на Кавказ? Слыхал, там теперь ни царя, ни вашего Временного правительства не признают. Жить можно, а не под пулями гнить.

– А ты успокойся, Кузьма, – тихо, но твёрдо говорит Никита, не отводя взгляда от товарища. – Хватит. Слышишь? Хватит.

– Брось, Никита, – тихо проговорил Норыжкин, всё так же глядя в огонь. – Наш горлопан, пожалуй, единственный верный вариант предлагает. Так бы и поступил человек разумный. – Он горько усмехнулся, и в его глазах отразилась бездонная усталость. – Жаль, что от разума во мне одни ошмётки остались. Высосала всё досуха, исковеркала проклятая война. Честь превратила в фарс, землю под ногами – в кровавую грязь. От неё не убежать – она во мне навеки. И здесь мне оставаться. – Он медленно поднял на них взгляд. – А вы… решайте сами. Не мне вас держать, друзья.

– Ваше благородие… – Кирилл встал, выпрямив спину. – А куда нам отсюда? Проклятая война и нас покалечила, и всё, что было, отняла. Мы все повязаны одной судьбой. Не сейчас рвать её путы, когда единственное, что осталось – это узы товарищества. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Как у Гоголя… Да. «Нет уз святее товарищества!».

– Я, конечно, в книгах не шибко сведущ, – Кузьма протёр ладонью лицо. – Не до чтения было в нашей глухой тьме. Но прав твой Гоголь – товарищество это всё, что у нас осталось. – Он повернулся к офицеру. – Прости, капитан, что вечно язвлю… Уж такой нрав. Но от себя не убежишь. И если уж на смерть идти – так лучше честно, в бою, с другом за спиной, чем скитаться по свету как безродный пёс.

Мы все с ножами, мы все от ярости устали. А может бросить сталь подальше? Смешно, продолжим дальше. – тихим наваждением протараторил Никита. – В последний бой – назло самой смерти. Может, и на этот раз пронесёт. А коли нет… – он обвёл взглядом товарищей, – так я и так на этом свете задержался лишь благодаря вам.

– Спасибо вам… за всё, – голос Норыжкина дрогнул. – Если ещё есть на этом свете что-то святое… то мы завтра выстоим. А если нет… – он выпрямился, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь, – то высшей честью для меня будет пасть плечом к плечу с такими солдатами.

Помолчав ещё мгновение, Норыжкин тяжело поднялся, кивком попрощался с бойцами и вышел из землянки. Ему предстояло нести этот тяжёлый приказ другим – и получать новые, ещё более безумные директивы от тех, кто не знал или давно забыл, что такое окопная грязь и солдатская кровь.

Глава 5

Пасмурная вязкая топь. Тревожная полутьма содрогалась от тяжёлого шага сотен тысяч сапог – то и дело спотыкающихся, вязнущих в грязи, шепчущих молитвы и лелеющих последнюю надежду: уцелеть, вернуться под крышу блиндажа, не стать добычей крыс и червей. Солдаты Десятой армии, солдаты страны, которой уже не существовало, выстроились в проклятых линиях окопов, готовясь к наступлению.

С каждой минутой к ним прибывали всё новые и новые лица. Повелительные, но уже лишённые прежней уверенности команды офицеров, металлический лязг штыков, вставляемых в пазы – всё это наполняло звенящую тишину, густую, как болотный туман.

Никита с товарищами пытались просочиться к центру, как наказывал Норыжкин, но путь им преградил ефрейтор с одутловатым лицом.

– Куда прете? На фланге людей не хватает! – его голос прозвучал как удар кнута.

Он ткнул грязным пальцем в сторону самых опасных позиций. Спорить с залитым фронтовым алкоголем взглядом было бесполезно – такой скорее пристрелит, чем станет разбираться.

Первый солнечный луч скользнул по рыхлому, подтаявшему снегу, обнажая всю убогость войны: окоченевшие трупы, застывшие в неестественных позах предсмертных судорог; тела, увязшие и брошенные в весенней распутице, обглоданные и изуродованные самой природой; бесчисленные воронки, заполненные всем чем можно – от черепов лошадей до жадных ворон, выклёвывавших всё, до чего можно было добраться.

На русских позициях стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь чавканьем грязи под сапогами да сдержанным кашлем. Тысячи солдат замерли в неестественных позах, вжавшись в земляные стенки окопов. В этой звенящей тишине слышалось лишь тяжёлое дыхание да нервный лязг затвора, проверяемого в который раз. Все знали – сейчас прозвучит тот самый приказ, после которого многие из них навсегда останутся лежать на этой проклятой нейтральной полосе.

Рядом с Никитой послышался тихий, дрожащий шёпот. Он обернулся и увидел молоденького солдата, сложившего в мольбе руки. Вслушавшись, Никита узнал знакомые слова молитвы, которую слышал уже не раз. «Зря, браток, зря… Бог тебя не услышит», – с горькой усмешкой подумал он и отвернулся к своим.

Лица товарищей были непроницаемы, будто бы страх был им вовсе неведом. Но Никита-то знал – это обманка, привычная маска всех ветеранов. Внутри они боялись не меньше новобранцев, но не могли этого показать. Они были тем стержнем, на котором держались остальные.

– Держимся рядом, прикрываем друг друга, – тихо бросил Никита.

– Знаем, будто в первый раз, – буркнул Кузьма.

– Вот и слав…

Глухой свисток разрезал воздух. Ещё два – отчаянные, протяжные. И тут же по всей линии окопов прокатилось:

– Вперед! В атаку-у-у!

Солдаты, как подкошенные, ринулись на бруствер. Кузьма, Никита и Кирилл – вместе со всеми, в общей волне. Задыхаясь, цепляясь за скользкую землю, они оказались наверху – под открытым небом и прицельным огнём.

И понеслось. Тысячи ног зашлёпали по хлюпающей грязи, тысячи глоток выкрикивали что-то невнятное – яростное или молитвенное. Пули защелкали, словно град по железной крыше. Рядом с Никитой вздрогнул и рухнул в грязь молоденький солдат, ещё минуту назад шептавший молитву. Его тело бессильно шлёпнулось в жижу, и тут же новые пули начали вырывать из строя других. Но атакующая волна уже не могла остановиться – она катилась вперёд, подминая под себя падающих, не оставляя времени даже на вздох.

Но это человеческое месиво, уже не строй, а слепая стихия, катилось вперед, не разбирая дороги. Шли по трупам – и вчерашним, и сегодняшним, по раскисшей земле, превращенной в сплошную воронку. Пули выхватывали одного, другого – но общий поток неумолимо несся к немецким окопам. Четыре месяца сидения в грязи, четыре месяца страха и бессилия выплеснулись теперь в этом слепом, яростном броске.

И вот они там – в первых немецких окопах. Всё смешалось в кровавом хаосе: крики, хрипы, лязг стали, глухие удары прикладов.

Никита, в первых рядах рядом с Кузьмой и Кириллом, словно провалился в иное измерение. Весь мир сжался до клочка земли, залитого грязью и кровью. Его винтовка со штыком стала единственным богом и судьей. Друзья, мелькавшие краем глаза, – единственной реальностью. Немцы перед ним – лишь мишенями, которые нужно убрать.

Обещание, данное себе в Вильно, – оставаться человеком, – растворилось в адреналине и ярости. Сейчас он был лишь инструментом убийства, винтиком в этой чудовищной мясорубке. Иного способа выжить не оставалось.

Последний рывок – и он в пустоте, падая в немецкий окоп. Его штык с мокрым хлюпаньем входит во что-то мягкое, встречая слабое сопротивление. Выдернуть клинок оказывается труднее, чем вонзить. И тут – неожиданный удар в ноги, от которого темнеет в глазах.

Никита едва удерживается на ногах, но опасности нет: это просто обмякшее тело, уже ставшее трупом, в последнем судорожном движении ударило его сапогом.

– Гони к проходу! – чей-то хриплый крик прорезает грохот боя.

Вперёд, не теряя ни секунды. Новая цель. Короткий, точный удар – штык вонзается в незащищённое горло. Тёплая кровь брызгает в лицо, слепляя веки. Немец, уже мёртвый, цепко хватается за ствол винтовки и всей тяжестью падает, вырывая её из рук Никиты.

Сердце на мгновение замирает. Эти несколько секунд, пока он с силой выдёргивает своё оружие из мёртвой хватки, – вечность. Но он успевает. Успевает раньше, чем другой немецкий штык успевает вонзиться в него. Ответный удар – резкий, почти машинный – и второй враг падает.

Он снова выжил.

Возникшие рядом бойцы Десятой создали численный перевес. Теперь уже эта часть окопа за ними. Обезумевшие солдаты загнали немцев в узкий проход и, не давая времени собраться обороняющимся, вытолкали их во вторую линию, где бой и продолжился.

Но и здесь немцы не смогли дать достойного отпора. Русский натиск был слишком яростен. Солдаты, словно разъярённый поток, сметали оборону, не оставляя врагу ни секунды на перегруппировку. Они шли напролом, через пулемётные очереди и разрывы гранат, платя за каждый шаг вперёд десятками жизней. Эта победа покупалась не тактикой, а чистой кровью и слепой яростью.

Вторая линия дрогнула почти сразу. Никита чувствовал, как победа клонится на их сторону, и эта уверенность придавала его движениям ярости и силы. Он бросался на отступающих пруссаков, уже видевших смерть в его глазах.

И в этот момент, очнувшись от боевого угара, он обнаружил, что товарищей рядом нет. Бой, как морской прилив, разбросал их по разным углам этого ада. До Кузьмы и Кирилла теперь – целая пропасть из чужих спин, криков и выстрелов. Пробиться к ним сейчас было невозможно.

Он остался один в кипящем котле боя. Спиной к земляной стенке, с винтовкой, ставшей продолжением руки. Ни о чём нельзя было думать – только биться. Каждый взмах штыка, каждый выстрел – шаг к тому, чтобы выжить, чтобы увидеть их снова. Эта битва могла быть выиграна только так – через ярость, через боль, через готовность отдать всё до последнего вздоха.

И он бился, отключив всё внутри, гонимый слепой, животной яростью. Каждый удар штыка, каждый выстрел – не мысль, но инстинкт. За ним оставалась лишь дорога из тел.

И эта ярость оказалась заразительной. Солдаты рядом с ним, видя его нечеловеческий напор, сами преображались. В их глазах не было ни страха, ни сомнений – лишь та же всепоглощающая жажда победить. Цена больше не имела значения. Они шли вперёд, не думая о гибели, не чувствуя боли, превратившись в единый организм, единственной целью которого было сокрушить врага.

Бой перекинулся на третью, последнюю линию обороны. Победа витала в воздухе – густая, как пороховая гарь. Немцы, измотанные и деморализованные, пятились, прижатые к земляным стенкам. Ещё один натиск – и они дрогнут, обратятся в паническое бегство. Русские солдаты, чувствуя это, рвались вперёд с удвоенной яростью, несясь на врага, который уже почти сломлен.

Не сбавляя натиска, отряд во главе с Никитой обрушился на дрогнувшие ряды пруссаков. Русские солдаты, словно берсерки, в кровавом угаре рубили и кололи, не оставляя врагу ни шанса на перегруппировку. Хлипкий немецкий строй рассыпался на глазах.

Но и этого оказалось мало. Охмелённые победой и кровью, солдаты, едва расправившись с одним отрядом, уже неслись на помощь другим – заходили в тыл ещё дерущимся немецким частям, сея среди них панику и смятение. Медленно, неумолимо, как жернова, они перемалывали последние очаги сопротивления, обращая врага в бегство.

Битва окончилась на закате, когда последняя немецкая линия обороны пала. Уставшее солнце, тонущее в кроваво-багровых тучах, освещало страшную картину: изрытую воронками землю, груды тел в серо-зелёных и защитных мундирах, дымящиеся развалины пулемётных гнёзд.

Тишина, наступившая после боя, была звенящей и неестественной. Её нарушали лишь стоны раненых, треск догоравших брустверов да хриплые возгласы уцелевших солдат, пытавшихся найти своих среди этой всеобщей мясорубки.

Глава 6

Никита брёл по захваченному окопу, переступая через тела и осколки. Каждый мускул ныло от усталости, но внутри всё сжималось от тяжёлого предчувствия. Он звал хриплым голосом, вглядывался в закопчённые лица уцелевших, переворачивал раненых – и с каждым неудачным шагом холодный ком в груди рос. Война научила его доверять этому чувству – будто сама смерть шептала ему на ухо, что сегодня она забрала не только чужих.

Он уже второй раз обходил те же позиции, спотыкаясь о развороченные брустверы и воронки. Темнота сгущалась, превращая окоп в лабиринт чёрных теней, где лишь изредка мелькали огоньки папирос или слышались приглушённые стоны. Поиски в такой тьме были безумием, но нарастающая, почти животная тревога гнала его вперёд – сердце отчаянно стучало в такт одной-единственной мысли: «Найти. Должен найти».

Лишь к утру, когда серый свет начал размывать очертания разрухи, он нашел их.

Оба. Лежали там, где их настигла немецкая сталь – во второй линии, у самого входа в блиндаж. Кузьма, как и при жизни, прикрывал собой Кирилла.

Что-то внутри Никиты надломилось. Ноги подкосились сами, и он рухнул на колени перед бездыханными телами. Слезы, горячие и солёные, оставляли чистые полосы на закопчённом лице. Сдержать их было невозможно, как и сдержать тот рвущий душу крик, что вырвался из самой глубины его существа. Он кричал, не стесняясь, в пустое утреннее небо – кричал о боли, о потере, о бессмысленности этой победы, купленной такой ценой.

На звук отчаянного крика сбежалось несколько солдат. Увидев его на коленях перед двумя телами, они замерли. Никто не произнёс ни слова – всё и так было ясно.

Двое незнакомых Никите солдат, не глядя друг на друга, молча подошли. Один бережно подхватил Кузьму под плечи, другой – Кирилла. Они не пытались утешать – какими словами можно унять такую боль? Лишь помогли вынести тела из окопа, чтобы предать их земле. Последним долгом товарищей, которых они даже не знали.

Сам Никита находился в каком-то отупевшем, беспамятном состоянии. Он безвольно позволял вести себя – но всё это происходило будто не с ним. Горе, тяжёлое и всепоглощающее, выжгло в нём всё – и мысли, и чувства, оставив лишь пустоту, в которой плавала одна-единственная мысль: их больше нет.

Вскоре, в багровых лучах восходящего солнца, четверо живых и двое мёртвых оказались на холме. Солдаты бережно уложили тела на сырую землю и молча удалились за лопатами.

Никита остался наедине с товарищами. Он опустился рядом, не в силах оторвать взгляд от бездыханных лиц. Впервые за долгие годы он позволил себе просто сидеть и смотреть, не думая об опасности, не ожидая команды. Только сейчас, в этой звенящей тишине, до него начала доходить вся чудовищная реальность произошедшего.

Он вглядывался в их бледные, восковые лица, с отчаянной надеждой выискивая малейший признак жизни – вздрагивание века, шевеление губы, хоть какое-то движение груди. Но тела лежали недвижимо, и в их застывших чертах была лишь безжизненная пустота. С каждым секундой жестокая реальность вгрызалась в него всё глубже, не оставляя места иллюзиям.

Незаметно, словно из самого утреннего тумана, к убитому горем воину приблизилась белая фигура. Незнакомец, чьи черты тонули в слепящем свете восхода, беззвучно подошёл сзади и положил руку на плечо Никиты. Прикосновение было неожиданно тёплым и тяжёлым, будто на плечо опустилась вся невысказанная скорбь этого поля.

– Соболезную.

Никита не шелохнулся, будто не услышал.

– Они не заслужили такого. Впрочем, как и все люди, – продолжил незнакомец, и голос его звучал странно – одновременно и глухо, и пронзительно.

– Ты ещё кто? – не оборачиваясь, хрипло выдохнул Никита.

– Я тот, кто даст тебе ответы.

Горькая пелена спала с глаз, и в памяти воскрес давно позабытый образ.

– Ангел… Посланный мне Богом. Почему сейчас явился со своими проклятыми ответами?

– Настало время. Я наблюдал за твоим путём. И сейчас ты готов узнать настоящую истину.

– Все истины мне известны! – голос Никиты сорвался на крик. – Я виновен в их смерти!

– Потому что ты убил Бога?

– Да!

– Значит, тебе не известна одна, но не менее важная истина.

– Плевать! – Никита с силой сжал кулаки. – Ничто не воротит содеянного. Толку от твоих слов – ноль.

– В тебе говорит горе, но ты должен услышать, – голос ангела прозвучал мягко, но неумолимо. – Бог создал вас по своему образу и подобию. Именно этим вы и отличаетесь от нас, бесплотных слуг. Он даровал вам свободу – ту самую, что есть и у Него. Свободу мыслить, выбирать, ошибаться… и творить. Именно за это Он любил вас больше всего. Он видел в ваших поступках – и добрых, и ужасных – отблеск Собственной сути.

Ангел сделал паузу, давая словам проникнуть в самую душу.

– Он дал вам полную волю выбора. Никогда – слышишь? – никогда Он не отнимал её у вас. Предоставив вам самим решать свою судьбу.

– Ты лжёшь! – Никита с силой сжал виски. – Человек всегда был лишь орудием в Его руках. Он направлял нас, вёл…

– Нет, – голос ангела прозвучал абсолютно спокойно, но с непререкаемой твёрдостью. – Вся ваша история, каждый взлёт и падение, любое преступление или подвиг – всё это было вашим выбором. Бог лишь наблюдал. Ты не повинен в этой войне, и смерть Бога здесь ни при чём. Люди сами избрали этот путь – по собственной свободной воле, которую Он даровал вам как величайший и самый страшный дар.

– Чёртов лжец! – Никита с рычанием отшатнулся, будто от удара. – Убирайся отсюда, паскудник! Сукин сын… В этом виноват только я и Бог, и никто больше!

Его голос сорвался на истерический крик. Ведь если поверить ангелу, выходило, что три года самоистязания, вся эта гложущая вина – были напрасны. Что он был всего лишь песчинкой в чудовищном потоке человеческого выбора. И от этой мысли становилось ещё больнее – потому что она лишала его даже права на собственную, личную вину.

– Очнись! – голос ангела прозвучал резко, словно удар хлыста. – Сбрось с себя это никчёмное чувство вины хоть на минуту и взгляни на мир трезво! Разве то, что ты видишь вокруг, похоже на библейский апокалипсис, о котором твердят ваши лжепророки? Тот самый, в который ты так слепо верил?

Он сделал паузу, дав словам проникнуть в самое сердце.

– Если это он – то выходит, он случается по три раза на столетие, а вы всё ещё живы. Нет, солдат. Это не кара Господня. Это не божественное наказание. Это то, на что добровольно решился человек в своей свободной воле. И пока вы не примете эту страшную ответственность – и будете, по слову Писания, ходить по кругу, доколе не исчерпаете меру заблуждений своих.

Никита смолк. Его взгляд застыл на безжизненном лице Кирилла, и в памяти всплыл тот давний разговор в Вильно. Как он тогда убеждал друга, что люди не виновны. А Кирилл, будто предвидя, словно уже знал эту горькую истину.

– Убирайся прочь! – прошипел Никита, не поднимая головы. – Слова твои – яд. Ты не ангел, а посланник дьявола.

– Возможно, я ошибся в тебе. Ты не готов принять истину, – ангел медленно убрал руку с его плеча, и в его голосе впервые прозвучала печаль.

– Я всё понял давно! – с вызовом выкрикнул Никита, всё ещё не глядя на него. – И не отрекусь от содеянного. Не человек повинен в случившемся, а только Бог. Только Он один.

– Что ж… Мне больше нечего тебе сказать. Яд, отравивший твой разум, слишком силён, а свобода воли твоя непреложна. Если ты избрал винить Господа – я бессилен. Истина, которую ты отверг, отныне сокрыта от тебя.

– Вот и катись со своей правдой ко всем чертям!

– Прощай. Возможно, когда-нибудь ты прозреешь.

– Уходи! Прочь! Оставь меня! – закричал Никита, но ангела уже не было. Он растворился в утреннем воздухе, словно и не появлялся вовсе.

Тихим рассветным утром холодные лучи солнца ласково касались бездыханных тел Кирилла и Кузьмы, а над ними, словно надгробный памятник, застыл на коленях их друг. Его глаза, пустые и бездонные, уставились в никуда, разум отчаянно пытался отвергнуть и похоронить открывшуюся истину, вытолкнуть её из себя.

А жизнь – безучастная, равнодушная – мерно продолжала свой вечный путь. Где-то вдалеке, словно в такт его отчаянному сердцебиению, звучали отдельные, бесконечные выстрелы, эхом отдавались залпы сотен минувших и грядущих войн.