Read the book: «Рейтинг»

РЕЙТИНГ

роман

СОДЕРЖАНИЕ

Часть первая. Минус

Глава 1. Пункт перехода

Интерлюдия. Лиза

Глава 2. Сектор G-7

Глава 3. Участник тридцатый

Глава 4. Три месяца

Глава 5. Академия

Глава 6. Держись за лицо

Глава 7. Изъятие

Глава 8. Срыв

Часть вторая. Академия

Глава 9. Обмен

Глава 10. Подвал

Глава 11. Первая

Глава 12. Бухгалтерия

Интерлюдия. Лиза

Глава 13. Крот

Часть третья. Аукцион

Глава 14. Лоты

Глава 15. Подвал

Глава 16. Предупреждение

Глава 17. Три часа ночи

Глава 18. Тринадцатый этаж

Глава 19. Терминал

Часть четвёртая. Контур

Глава 20. Тридцать секунд

Глава 21. Двое

Интерлюдия. Лиза

Глава 22. Имена

Глава 23. Ада

Глава 24. Запись

Часть пятая. Цена

Глава 25. Пуговица

Глава 26. Приют святого Луки

Глава 27. Склады

Глава 28. Мила

Глава 29. Люк

Глава 30. Давид

Глава 31. Зима

Глава 32. Часы

Глава 33. Тим

Глава 34. Аптека

Глава 35. Хлеб

Глава 36. Бумага

Глава 37. Ночной план

Глава 38. Шесть недель

Глава 39. Вода

Глава 40. Лицо

Глава 41. Суд

Глава 42. Нина

Глава 43. Урок слов

Глава 44. Накладная

Глава 45. Четверг

Глава 46. Дорога

Глава 47. Год

Глава 48. Слова

Часть шестая. После

Глава 49. Пять лет

Глава 50. Эпилог

Часть первая. Минус

Глава 1. Пункт перехода

Дождь начался утром и не кончался. Ева стояла в очереди у «Пункта перехода», натянув капюшон до бровей, и смотрела, как с вывески сползает вода. Буква «П» держалась на одном болте.

Очередь двигалась шагом в минуту. Впереди женщина прижимала к плечу ребёнка. Он плакал без звука, одним дыханием, чтобы не услышали камеры. Три кредита за плач. По лицу женщины было видно, что у неё нет и трёх.

Раньше здесь был банк. Мама приводила сюда Еву, когда рейтинг ещё не ушёл в минус. В холле пахло кофе и деньгами, а на мраморной колонне можно было сидеть, болтая ногами. «Здесь хранят свободу», — говорила мама, и Ева в шесть лет верила, что свобода лежит где-то в подвале, в мешках, и её надо просто вовремя забрать. Потом «Эдем» купил банк. Потом купил всё остальное. Мрамор вымыли дезинфекцией. Свободу, видимо, смыли вместе с ним.

Внутри коридор был белый. Не больничный: в больнице хотя бы пахнет лекарствами. Здесь не пахло ничем. Стены, пол и потолок одного ровного цвета, чтобы никто не мог сказать, где кончается одно и начинается другое.

Ева встала у стены под камерой и начала считать трещины на плитке. Семь. В третьей слева когда-то застряла монета, теперь от неё остался только зелёный след. Ева приходила сюда не в первый раз. «Око» забирало людей, и каждый раз кто-то из них был её.

Сначала старик с третьего этажа. Он держал на крыше голубей. «Незарегистрированный актив», — сказало «Око». Голубей забрали, потом забрали и его.

Потом женщина из соседнего контейнера, которая слишком громко кричала. Кредит за секунду крика. Она кричала минуту. Шестьдесят кредитов она не нашла.

Потом мальчик, ровесник Лизы.

Сегодня была Лиза.

— Ева. Посмотри на меня.

Ева не могла. Если посмотреть, придётся плакать. Если заплакать, камера запишет «эмоциональную нестабильность», это три кредита, а у неё минус четыре тысячи двести. Слёзы были роскошью, на которую она не набрала.

— Ева.

Она посмотрела.

Лиза стояла в проёме белой двери. Серый халат висел на ней на два размера больше, рукава закатаны вдвое. Четырнадцать лет, а на вид двенадцать: острые ключицы, тонкие запястья, волосы, которые никто не расчёсывал три дня. Расчёска стоила два кредита. Двух у Евы не нашлось.

Рядом с ней стоял техник с планшетом. Худой, с обкусанными ногтями, на левом запястье вытертый ремешок от часов, которых давно нет. Значок на груди показывал 580. Он не смотрел ни на одну из них, только на экран.

— Ты вернёшься, — сказала Ева. Это не было ложью. Это было заклинанием, и она знала разницу.

— Я знаю, — сказала Лиза и улыбнулась. У Лизы была улыбка, которой не место в этом мире: слишком светлая, слишком настоящая. — Ты меня всегда находишь. Помнишь парк?

Ева помнила.

Ей было девять, Лизе пять. Тогда ещё был парк, и у мамы ещё был рейтинг. Солнце пробивалось сквозь листву и оставляло на траве жёлтые пятна, мама сидела на скамейке с книгой. С настоящей, бумажной. Тогда за такие книги ещё только штрафовали. Потом «Око» объявило их неэффективным носителем информации и запретило совсем, и мама спрятала свою под половицу и читала Лизе по вечерам вполголоса. Про девочку, которая упала в кроличью нору.

Ева убежала вперёд, посмотреть на уток в пруду. Настоящих, живых. Обернулась, а Лизы нет.

Страх оказался холодным и острым, как игла. Она бежала по аллеям, кричала, спотыкалась о корни. Прохожие смотрели с осуждением, она видела, как у неё на запястье мигает счётчик: секунда крика, кредит. Слёзы, три. За ту пробежку она потеряла почти сто. Мама потом ругалась. Не на неё, на систему, шёпотом, на кухне, с включённым краном.

Лизу Ева нашла у старого дуба. Та сидела на корточках и гладила рыжего худого котёнка с грязной шерстью. Котёнок был незарегистрированным активом, «Око» его не видело. Лиза видела.

— Он голодный, — сказала она. — Можно, я отдам ему бутерброд?

Ева засмеялась сквозь слёзы, подхватила сестру и держала, пока мама не подошла и не сказала, что Лиза сейчас задохнётся.

— Помню, — сказала Ева.

Из бокового прохода вышел человек в сером костюме. Она не заметила, как он оказался рядом. Лицо у него было такое же, как у всех «их»: гладкое, вежливое, отполированное. На лацкане горела цифра 980.

— Ева Норт. Ваша сестра переходит в собственность семьи Крамер в соответствии с законом о кредитном балансе. Вы имеете право на прощальный контакт продолжительностью тридцать секунд. Отсчёт начнётся после вашего согласия.

— Согласна.

Техник нажал на планшет. Ева шагнула вперёд, и Лиза оказалась в её руках. Под тонкой тканью быстро-быстро билось сердце. Лиза пахла мылом. Дорогим: его выдавали перед «переходом», чтобы «собственность» выглядела прилично. Пять кредитов за счёт покупателя.

— Не плачь, — сказала Лиза ей в плечо. — Ты сильная.

— Я не сильная. Я просто злая.

Лиза тихо засмеялась. Этот смех Ева будет слышать потом много лет. Он станет её топливом.

Она считала про себя. Десять. Двадцать. На двадцати пяти что-то в ней сжалось, она приготовилась к концу. Двадцать восемь. Тридцать.

Ничего не произошло.

— Связь с сервером, — сказал техник в пространство. Он смотрел на планшет, и палец у него дрожал над экраном. — Секунду.

Человек в сером костюме не повернул головы. Для него время не измерялось секундами. Ева чувствовала, как в плечо ей дышит Лиза, и считала дальше. Тридцать пять. Сорок. Сорок пять.

— Тридцать секунд истекли, — сказал техник и нажал.

Лиза отстранилась. Посмотрела на сестру. В её глазах не было страха. Только вера, абсолютная и невозможная, какая бывает у детей в то, что старшая всё исправит.

— Я буду ждать, — сказала она.

Дверь закрылась. Человек в костюме ушёл в боковой проход. Техник остался с планшетом, постоял, будто хотел что-то сказать. Ева встретилась с ним взглядом. Он тут же опустил глаза.

— Олег, — сказал он тихо, почти в сторону. — Меня зовут Олег. Если что. Если вам когда-нибудь понадобится знать.

И ушёл следом за всеми.

Ева осталась одна в коридоре. Пересчитала трещины. Семь.

На улице дождь ещё шёл. Серое небо, серый асфальт, дроны над крышами, как мухи над мясом. Ева пошла вдоль стены «Пункта» и увидела старуху в сером платке. Та стояла у стены, сгорбившись, и держала в руках бумажную фотографию с обтрёпанными краями. На снимке был мальчик лет десяти. Худой, с улыбкой, в которой Ева с резью в груди узнала Лизину.

— Забрали? — спросила старуха.

Ева кивнула.

— Кого?

— Сестру.

— У меня сына, — сказала старуха. — Три года назад. Он был болен. Система написала: «Неэффективно». Я не знаю, где он. Знаю только, что он был. Я прихожу и смотрю на дверь. Вдруг выйдет.

— Не выйдет, — сказала Ева. — Они не выходят.

— Знаю. Но если я перестану приходить, это будет значить, что я его забыла. А я не хочу забывать, даже если больно. Особенно если больно.

Ева смотрела на неё. Дождь стекал ей за шиворот.

— Я свою найду, — сказала она.

— Как?

— Не знаю.

Старуха усмехнулась. Беззубо, криво.

— Тогда удачи. Тебе понадобится.

Домой, в сектор G-7, от Пункта было полчаса. По тротуару идти было дорого: «Око» брало плату за воздух в общественных местах, кредит в час. Обочина считалась технической зоной, там можно было дышать бесплатно. Там же можно было умереть бесплатно: грузовики «Эдема» не сворачивали.

Ева шла по обочине.

Интерлюдия. Лиза

Комната была белая, но окно было настоящим.

Лиза обнаружила это не сразу. Сначала она долго стояла посреди комнаты в халате, который ей выдали у «Пункта», и ждала, что кто-то скажет, что делать. Никто не говорил. Дверь закрылась с мягким щелчком. На стене светился экран, на экране крутились сменяющиеся картинки: сад, чайник, чья-то рука с цветком. Потом экран моргнул, и на нём появилась надпись: «Добро пожаловать, Лиза».

Она не хотела, чтобы здесь кто-то знал её имя. Но отвернуться было некуда.

Тогда она подошла к окну. За стеклом был сад. Деревья, настоящие, с листьями. На дорожке сидела птица и смотрела на неё одним глазом.

Лиза положила на подоконник ладонь. Стекло было тёплое.

Вечером пришёл мужчина. Не такой, как она представляла. Седой, в тёмной рубашке без галстука, с усталыми, слишком внимательными глазами. Он остановился в дверях и некоторое время ничего не говорил. Потом спросил:

— Как тебя зовут?

— Вы же знаете. Там написано.

— Я хочу услышать, как ты скажешь.

— Лиза.

Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, одними плечами. Лиза заметила, потому что всю жизнь замечала такие вещи: кто как вздохнул, у кого дрогнул уголок рта. Она не знала, что это ей пригодится.

— Лиза, — повторил мужчина. — Хорошо. Если тебе что-то нужно, скажи Аде.

Ада оказалась женщиной лет сорока в сером фартуке, с рейтингом на значке 410. Она принесла поднос: суп, хлеб, яблоко. Настоящее яблоко. Лиза никогда не держала такого целиком, только ломтиками, из пакета.

— Ешь, — сказала Ада. — Не бойся. Тут можно.

— А камеры?

Ада посмотрела на потолок. Там, в углу, мигал красный огонёк.

— Камеры слушают, — сказала она, будто о погоде. — Но не всё слышат. Они слышат громкое.

И села на край кровати, и стала складывать полотенце, которое складывать не требовалось. Говорила тихо, почти не открывая рта:

— Если тебе когда-нибудь станет совсем плохо, скажи мне одно слово. Только одно. «Помни». Я пойму.

Лиза не поняла. Но кивнула. Потом доела суп, а яблоко спрятала под подушку. Не потому что хотела есть, а потому что у неё никогда не было ничего, что принадлежало бы только ей.

Ночью она оторвала от халата кусок подола, длиной с ладонь. Нитки нашлись в швах. Иголки не было, но был кусочек стекла от разбитой пуговицы, острый, и этого хватило.

К утру у неё была кукла. Без лица. Лицо она решила пока не шить.

Глава 2. Сектор G-7

К контейнеру Ева шла медленно, потому что торопиться было некуда.

Сектор G-7 начинался за промзоной: ржавые ворота, цеха с выбитыми окнами, свалка, где копались те, чей рейтинг опустился ниже минус трёхсот. Дальше шли контейнеры. Это был не район. Люди жили в синих железных ящиках, переделанных под жильё, и на каждом белой краской стоял номер. Номера были единственным, что здесь ещё хранило порядок.

Вечерний G-7 был тихий. Не мирный: тихий. Здесь научились разговаривать так, чтобы звук не выходил за порог. Женщины стирали в тазах на ступеньках и переговаривались одним дыханием. Мужчина на перевёрнутом ведре перебирал окурки, раскладывая по кучкам: целые, наполовину целые, на раз. Дети играли в «молчанку»: бегали кругами, толкались, падали, и ни один не вскрикнул. Выигрывал тот, кто дольше не издаст ни звука. Ева когда-то тоже в неё играла.

На одном крыльце сидела старуха с грудным ребёнком на руках. Ребёнок спал. Старуха смотрела на него так, как смотрят на деньги, которых не хватает, и шевелила губами. Ева поняла, что та считает его дыхание. Вздох — не штраф. Всхлип — три кредита.

На углу, как всегда, стоял Сэмюэль со своими канистрами. Он торговал водой из скважины, о которой «Око» забыло. Кредит за литр. Поднял на неё глаза, увидел лицо, ничего не спросил и потянулся за бутылкой.

— Нет у меня, — сказала Ева.

— Я знаю, — сказал Сэмюэль. — Бери.

Она взяла. Вода была ледяная, с привкусом железа. Ева пила, пока не закололо в зубах.

* * *

Её контейнер стоял в конце улицы: двенадцать квадратных метров, кровать, стол, экран на стене. Экран нельзя было выключить, он показывал только рейтинг. Её рейтинг. Минус сто сорок. Кредиты: минус четыре тысячи двести.

За стеной жили соседи. Ева не знала их имён: в G-7 имён не спрашивали, чтобы не пришлось про них помнить. Знала только, что за левой стенкой живёт девочка, лет шестнадцати, худая, с большими испуганными глазами, и что последние три недели оттуда по ночам доносится одно и то же: короткие, глухие всхлипы, прикрытые подушкой, и потом шёпот, неразборчивый, ровный, как счёт.

Она села на кровать и посмотрела на цифры. Через минуту они мигнули. Минус сто сорок один. Минус четыре тысячи двести десять.

Десять кредитов за слёзы, которые она не пролила, но которые «Око» услышало в её голосе, когда она по дороге вполголоса сказала «Лиза». Экран любил штрафовать за интонацию.

В углу под кроватью стояла коробка. Ева не открывала её год. Она вытащила её за ручку, поставила на колени и открыла.

Сверху лежал синий платок с вышивкой. Под ним фотография: мама, молодая, с длинными волосами и Лизиной улыбкой. На обороте её почерком: «Еве и Лизе. Помните, кто вы есть». И книга. Бумажная, с пожелтевшими страницами, с загнутым уголком на сорок третьей.

Мама читала её по вечерам. Ева помнила кухню, кран с журчащей водой и мамин голос, ровный, приглушённый. Помнила, что голос был низкий. Всё остальное медленно уплывало, как берег из лодки.

Она вынула книгу, подержала в руках. Бумага была сухая, чуть шершавая. Если поднести к лицу, пахло пылью и чем-то далёким, сладковатым, вроде яблок. Ева открыла на загнутой странице. Строчки плыли. Читать не хотелось.

Экран мигнул. Минус сто сорок два. Минус четыре тысячи двести двадцать. Штраф за «эмоциональную нестабильность»: один балл.

Ева закрыла книгу, положила обратно, задвинула коробку под кровать. Легла на спину и стала смотреть в потолок.

За стеной снова всхлипнули: коротко, глухо. Потом шёпот: «Раз. Два. Три…» Ева прислушалась. Девочка считала до семи. Потом начинала снова.

* * *

Утром она пошла за водой. Скважина Сэмюэля стояла в двух кварталах, за старым цехом, и очередь к ней начиналась ещё в темноте. Человек двадцать, и все молчали. Молчание в G-7 было отдельной валютой: кто молчит, тот не платит.

Каждый стоял, уткнувшись в землю, и держал в кулаке бутылку. Ева заметила, как они стоят: ровно, почти не двигаясь, будто боялись пошевелить воздух. Камера на столбе медленно поворачивалась, и когда её объектив скользил по очереди, люди слегка пригибали головы. Не от страха: от привычки. Как цветы тянутся к солнцу, они тянулись прочь от глаза.

Сэмюэль наливал в бутылки и проливал. Руки у него дрожали. Он знал, что рейтинг «Око» уменьшает за каждую каплю мимо, но не обращал внимания. Привык.

Когда подошла Ева, он поднял голову.

— Забрали? — спросил он.

— Вчера.

— Я слышал. Мне жаль.

Он налил ей бутылку и не взял кредита.

Ева помнила его всю жизнь. Когда-то Сэмюэль был инженером и строил мосты, настоящие, по которым ездили машины. Потом «Эдем» внедрил «Око», и мосты оказались «неэффективными». Инженеры тоже. Он потерял работу, потом дом, потом жену. Теперь он продавал воду.

— У тебя сколько? — спросил он, закручивая крышку.

— В кредитах минус четыре двести двадцать. В рейтинге минус сто сорок два.

— Две разные вещи, — сказал Сэмюэль. — Запомни, потому что многие путают.

Он говорил негромко, не поднимая глаз, и Ева слушала, как слушают старого учителя.

— Кредиты — это то, что ты должна. Ты можешь упасть в минус десять тысяч и всё ещё дышать. Рейтинг — это то, что про тебя думает система. Ниже минус пятисот тебя отправят на работы. Ниже минус семисот заберут воду. Ниже минус девятисот отправят на утилизацию. На север. Оттуда никто не возвращается.

— А у Крамера?

— У Крамера девятьсот девяносто. Выше не бывает. Он один такой.

— А в кредитах?

Сэмюэль хмыкнул.

— В кредитах ему можно купить весь G-7 и оставить сдачу. Рейтинг открывает работу, работа даёт кредиты, кредиты открывают всё остальное. У кого высокий рейтинг, тот и платит за воздух. А у нас воздуха нет.

Он выпрямился. Лицо у него было длинное, серое, в морщинах, как карта высохшей реки.

— Раньше не было секторов, — сказал он. — Был город. Один. В нём жили все вместе, богатые, бедные, средние. Потом была война, настоящая, с бомбами. Половину разрушили. Люди побежали. Потом пришёл «Эдем» и сказал: «Мы дадим вам порядок». Люди согласились. Сначала поставили стену вокруг богатых, чтобы защитить. Потом вокруг средних, чтобы отделить. Потом вокруг бедных. Потом вокруг всех. Чтобы контролировать.

— И никто не возражал?

— Возражали. Недолго. Я стоял в толпе, когда строили первую стену, вокруг A-1. Один человек рядом сказал: «Для безопасности». Я спросил: «Чьей?» Он сказал: «Нашей». Я спросил: «А кто будет внутри?» Он сказал: «Богатые». Я спросил: «А мы?» Он не ответил.

Сэмюэль на секунду замолчал. Ева заметила: он смотрел не на неё, а куда-то вбок, на ручку колонки, и пальцы его сжали рычаг сильнее, чем нужно.

— Через год я попытался пройти через эту стену. Ночью. Меня поймали, избили и вернули сюда. С тех пор я здесь.

Ева молчала. Вода в бутылке была холодной, и руки у неё подмёрзли.

— Не говори мне, что надо терпеть, — сказала она.

— Не буду. Я тебе другое скажу. Запомни, потому что это единственное, что я знаю наверняка. Система не боится сильных. Сильных можно купить или сломать. Система боится тех, кто помнит.

— Помнит что?

— Всё, что она забрала.

Ева пошла домой. Бутылка была тяжёлой, вода чистой, и рейтинг по пути не упал ни на один балл. Впервые за много недель.

У двери соседнего контейнера на ступеньке сидела вчерашняя девочка. Свернулась комочком, спрятав лицо в колени. Услышав шаги, подняла голову. Глаза у неё были красные, взгляд цепкий, настороженный, как у зверька, который ещё не решил, бежать или нет.

Ева кивнула. Девочка кивнула в ответ. Больше не сказали ни слова. Но когда Ева закрывала дверь, она услышала за спиной тихое, почти неуловимое: «Раз. Два. Три».

Глава 3. Участник тридцатый

Решение пришло ночью, без объявления, как приходит простуда: просто в какой-то момент было понятно, что уже болеешь.

Ева лежала на койке, глядя на потолок, и вдруг подумала: у «Испытания» есть победитель. А у победителя есть право. Одно. Выкупить одного человека.

Она повторила это про себя, как повторяют адрес. Потом ещё раз. За стеной снова считали до семи. Потом стихло. Ева закрыла глаза и впервые за двое суток заснула, не заметив когда.

В «Точку» она пришла в семь утра.

Здание прежнего банка, того, что в центре сектора, где мраморный пол, и колонны, и высокие потолки. Только пахло теперь дезинфекцией и отчаянием. Очередь вилась вдоль стены до самой двери. Люди стояли молча, лица у всех были одинаковые, как у тех, кто стоит у больничной палаты.

Перед ней оказался высокий парень с мозолистыми руками. Рабочий. Плечи, привыкшие к тяжёлому, и взгляд человека, который давно не ждёт хорошего, но продолжает ходить.

— Первый раз? — спросил он через плечо.

— Да.

— Я тоже. Томас. Сестра больна, нужны деньги. Тридцать тысяч, а у меня минус три. Я иногда думаю, что с таким счётом можно было бы просто лечь и подождать.

— Ева. У меня сестру забрали позавчера.

Он обернулся. Усталое лицо странно двигалось: брови ходили вверх-вниз, будто он всё время что-то прикидывал.

— Позавчера. Значит, ты свежая. Вот у тебя сейчас самое страшное, потом притупится.

— Откуда знаешь?

— Опыт. Хочешь, дам совет? Не смотри на тех, кто выходит от стола. Смотри на стол.

Она так и сделала.

Женщина с ребёнком подошла к столу, ей что-то сказали, она заплакала. Ребёнок заплакал вслед за ней. Обоих вывели. Старик с трясущимися руками кивнул и поставил подпись. Девушка с рваным шрамом на всю щёку улыбнулась и поставила подпись тоже. Ушла, не оглядываясь, с прямой спиной.

— Видишь? — сказал Томас. — Одни выходят и плачут. Другие выходят и держатся. Разница не в храбрости. Разница в том, у кого есть кому позвонить.

— И у тебя есть?

— У меня есть сестра. Она смешная. Когда я пришёл с работы в тот день, когда нашли книгу, она сказала: «Ну хоть стихи были хорошие?» Я сказал: «Мамины». Она сказала: «Тогда не жалко».

Он усмехнулся.

— Но жалко, — добавил он.

* * *

В очереди к соседнему окну, с надписью «Справки», стоял шум.

Ева сначала не обратила внимания: в «Точке» всегда кто-то спорил. Но голос показался ей знакомым. Она повернула голову.

У окна стояла девочка. Худая, лет шестнадцати, в слишком большой куртке, с растрёпанными волосами. Руки у неё лежали на стойке, пальцы сжимали край так, что побелели костяшки. Ева узнала её по спине: ту, что за стеной считала до семи.

— Роу, — говорила девочка. — Тим Роу. Двенадцать лет. Сектор G-7, контейнер тридцать один. Его забрали три недели назад.

— Одну минуту. — Чиновник за стеклом, плотный мужчина с рейтингом 740, листал на экране строки. — Роу, Роу… Вот. Участник двадцать третий. Статус: «Испытание». Контракт подписан добровольно.

— Он не мог подписать! Ему двенадцать!

— Подписано за него опекуном.

— Я его сестра! Я опекун!

— Законный опекун несовершеннолетнего, оставшегося без родителей, «Эдем». — Чиновник поднял глаза. Он говорил без злобы, как человек, читающий инструкцию. — Если вы возражаете, можете подать жалобу. Рассмотрение занимает от шести до восьми месяцев.

— Испытание через три месяца.

— Тогда успеете подать до того, как оно закончится.

Девочка замерла. Рот у неё приоткрылся, но звука не вышло. Она стояла, держась за стойку, и Ева видела, как у неё мелко дрожат плечи.

— Следующий, — сказал чиновник.

Девочка отступила. Не ушла: просто сделала шаг назад, потом ещё один, прислонилась спиной к колонне и замерла, глядя в пол. Мимо неё прошёл мужчина с картонной папкой, не заметив. Потом женщина с ребёнком. Никто не остановился.

Ева смотрела на неё секунд пять. Потом отвернулась, потому что очередь двинулась.

* * *

Подошла её очередь.

За столом сидела женщина лет сорока. Рейтинг на значке 850, прямая спина, аккуратная стрижка. Она не смотрела на Еву, смотрела на экран.

— Имя.

— Ева Норт.

— Возраст.

— Восемнадцать.

— Рейтинг.

— Минус сто сорок три.

— Кредиты.

— Минус четыре тысячи двести тридцать.

Женщина подняла бровь. Едва заметно.

— Вы сначала назвали рейтинг.

— Вы спросили сначала про рейтинг.

— Хорошо. Участник тридцатый. Последний в списке. Старт через три месяца, о дате вас уведомят. Контракт стандартный: вы отказываетесь от прав на физическую и цифровую неприкосновенность, соглашаетесь на изъятие фрагментов личности, на трансляцию и на смерть, если так решит система. Подпишите здесь.

Она протянула планшет и стилус. Ева посмотрела на экран. Мелкий шрифт, подпункты, пункты внутри подпунктов. Она не стала читать. Не потому, что не хотела: потому что тогда не подписала бы.

Подпись вышла кривая.

— Добро пожаловать в «Испытание», — сказала женщина. — Следующий.

Ева вышла на улицу. Солнце было белым, небо серым, над крышами жужжали дроны. Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали.

— Три месяца, — сказала она вслух.

Томас вышел вслед за ней. Постоял рядом, не зная, что сказать.

— Ну что, — сказал он наконец. — Если выживем, будем знакомы.

— А если нет?

— Тогда это был хороший разговор.

Он ушёл, засунув руки в карманы. Она смотрела ему вслед, и впервые за двое суток подумала о чём-то, кроме Лизы. Подумала о девочке у колонны, которая не ушла.

* * *

Домой Ева свернула не туда. Сама не поняла, как: ноги несли по улицам, мимо контейнеров и очередей за водой, пока она не оказалась у высокой белой стены с колючей проволокой. За стеной был дом Крамера.

Она знала его по экрану: стекло, сталь, сад с настоящими деревьями, бассейн с настоящей водой. Люди, которые там жили, не знали, что такое минус.

Ева положила на стену ладонь. Бетон был холодный и чуть влажный.

Лиза была там. По ту сторону, в какой-то комнате, за каким-то окном. Может быть, стояла и смотрела прямо в эту сторону, не зная, что сестра в тридцати шагах.

— Я иду, — сказала Ева вполголоса. — Слышишь? Я иду.

Камера над воротами повернулась и уставилась на неё. Красный огонёк мигнул.

Ева убрала руку и пошла прочь. Дома экран сообщит ей цифры: минус сто сорок пять, минус четыре тысячи двести пятьдесят. «Подозрительное поведение у частной собственности».

Ей было всё равно. Она шла домой и считала шаги.

* * *

Мира постучала в сумерках.

Ева открыла. На пороге стояла та самая девочка, из-за стены. Стояла, обхватив себя за локти, и смотрела в пол.

— Можно?

— Заходи.

Мира вошла, оглядела комнату, взглянула на экран. Там висел Евин рейтинг. Потом на Еву.

— Я видела тебя утром в «Точке», — сказала она. — Ты подписала.

— Да.

— Я слышала, что ты говорила. Про сестру.

— А я слышала тебя. У окна.

Мира сглотнула.

— Тогда ты знаешь. Мой брат Тим. Двенадцать лет. Его записали в «Испытание», а он не мог сам. Они сказали, что подписано опекуном. Я не знала, что «Эдем» может быть опекуном.

— Теперь знаешь.

— Он слабый. Не умеет драться, не умеет врать. Умеет шить кукол из тряпок. — Мира подняла глаза. Они были красные, но сухие. — Ты будешь там. Ты сможешь его увидеть. Скажи ему, что я жду. Что я не забыла.

Ева молчала. Ей хотелось сказать: я не могу тебе ничего обещать. У меня минус четыре тысячи, я не знаю, доживу ли до первого этапа. Но девочка стояла и смотрела так, как смотрят на последний огонь в окне.

— Как его фамилия?

— Роу. Тим Роу.

— Я его найду.

Мира расплакалась, быстро, как делают те, кто привык плакать быстро, пока камеры не услышали. Обняла Еву, на секунду, жёстко, и убежала. После неё в комнате остался запах сырой тряпки и мыла.

А Ева сидела и думала, что обещать в G-7 нельзя. Обещания стоят дороже кредитов, потому что за них отвечаешь собой.

Она подошла к стене и тихо, на пробу, постучала. Один раз. За стеной ничего не ответило. Но через минуту, очень тихо, кто-то стукнул в ответ.

Ева села на койку и посмотрела на потолок. Три месяца. Нужно было выжить три месяца.

Глава 4. Три месяца

Три месяца Ева считала.

Не дни: дни она не различала. Она считала деньги, штрафы и воду, потому что цифры были единственным, что в G-7 вело себя честно. Они не утешали, но и не лгали.

Утром она вставала и смотрела на экран. Минус сто сорок пять. Минус четыре тысячи двести пятьдесят. Потом шла умываться, и когда возвращалась, цифры были другие. Не потому что она что-то сделала. Просто «Око» подводило итог ночи: за каждый вздох под одеялом, за кашель соседа через стену, за то, что она проспала на пять минут дольше положенного. Экран не считал это виной. Он вёл бухгалтерию.

Первые две недели она пыталась с этим бороться. Дышала реже. Ходила на цыпочках. Перестала разговаривать сама с собой, потому что шёпот тоже брали на учёт. На пятнадцатый день проснулась ночью от того, что задерживала дыхание, и поняла, что скоро начнёт штрафоваться за обморок.

Тогда она бросила.

* * *

Работу ей нашёл Сэмюэль.

Вернее, он сказал, что знает место, где платят, а не спрашивают. Это была ночная смена в цистернах. Железные ёмкости размером с комнату стояли на задворках бывшей водонапорной станции: когда-то в них хранили питьевую воду для сектора B, а потом, когда воды стало меньше, чем жителей, цистерны заросли ржавчиной и тем, что в них завелось. Раз в год их чистили. Теперь чистили чаще: «Эдем» вдруг решил проверить, что там осталось.

Бригада была из шести человек. Ева встретила их в первую же ночь у проходной, при свете одной лампочки над воротами. Пятеро мужчин и одна старуха, все в одинаковых брезентовых робах, с ведрами и щётками. Никто не поздоровался.

— Новенькая? — спросила старуха, не глядя.

— Да.

— Рейтинг?

— Минус сто сорок шесть.

— Мало. Нас тут ниже двухсот нет. Ты чья?

— Ничья.

— Врёшь. — Старуха наконец подняла голову. Лицо у неё было как печёное яблоко: сморщенное, тёмное, с глазами-бусинками. — Все чьи-то. Ладно. Меня Фома зовут. Не смотри так, это отцовское. Мужское имя, женская судьба.

Она выдала Еве ведро, щётку, брезентовую куртку. От куртки пахло чужим потом и чем-то сладковатым, гнилым. Ева натянула её и пошла за остальными.

Лезть в цистерну надо было через люк. Узкий, круглый, с ржавой скобой. Первой нырнула Фома. Ева услышала, как её голос, приглушённый железом, донёсся откуда-то снизу:

— Ногами вперёд. Не бойся, дна нет.

— Как нет?

— Шутка. Есть. По колено.

Ева сунула ноги в люк и стала спускаться. Скобы были скользкие. Лампочка с потолка цистерны освещала только круг радиусом в два шага, а за кругом стояла чёрная масса, густая, будто тёплая. Когда подошвы коснулись дна, раздалось хлюпанье, и по ногам, сквозь штанины, поползло что-то холодное и вязкое.

— Тут вот так, — сказала Фома, окуная щётку. — Берёшь. Трёшь стенку. Снизу вверх. Грязь собираешь в ведро. Когда полное, зовёшь, вытаскивают.

— Что это?

— Нефть, ржавчина, иногда крысы. — Фома, не глядя, отгребла что-то ногой. — Не смотри, не спрашивай. Меньше знаешь, дольше спишь.

— Это правда?

— Нет. Но звучит солидно.

Работали молча. Щётки скребли по железу, ведро наполнялось и тянулось вверх на верёвке, возвращалось пустое. Ева тёрла стенку по плечо в жиже, и через час перестала чувствовать пальцы. Через два начала считать удары щётки. Сто. Двести. Тысяча. Это было хорошо: пока считала, не думала.

На четвёртом часу Фома вдруг заговорила:

— У тебя кто?

— Сестра.

— Забрали?

— Да.

— Давно?

— Месяц.

— А у меня сына забрали. Двадцать лет назад. — Она скребла, не прерываясь. — Дурачок был. Не злой, просто не такой. «Око» посмотрело и сказало: «Бесполезный». Я говорю: «Он песни поёт». А оно: «Неэффективно».

Ева перестала тереть.

— Вы его искали?

— Пять лет. Потом перестала. — Фома окунула щётку. — Каждую ночь жалею. Но если бы продолжала, не дожила бы. Это тоже арифметика.

К рассвету Ева вылезла наверх, мокрая до подбородка, с руками, которые не гнулись. Фома отсчитала ей сорок кредитов. Мятыми бумажками, настоящими. Ева взяла, сунула в карман и пошла к проходной, где над будкой висел экран.

Минус двадцать пять. За «неопрятный внешний вид при выходе с территории».

Остаток шёл на хлеб.

* * *

Рита встретилась ей на второй неделе.

Сначала Ева заметила шрам: длинный, розовый, через всю щёку, от виска до уголка губ. Рубец был старый, заживший, но кожа вокруг него стянулась, и когда женщина поворачивала голову, лицо казалось слегка перекошенным. Потом поняла: уже видела её. В «Точке», в день записи. Та самая, что подписала, улыбнувшись, и ушла с прямой спиной.

Они стояли в очереди у скважины. Был вечер, и вода в этот час шла вялая, струйкой, как будто сама боялась. Рита стояла впереди и разглядывала камеру на столбе. Не прямо: краем глаза, делая вид, что смотрит в землю.

— Не смотри на неё, — сказала она вполголоса, не оборачиваясь.

— На кого?

— На камеру. Она реагирует на прямой взгляд. Смотри на ноги впереди стоящего. Тогда считает тебя частью очереди.

— Откуда ты знаешь?

— Три года тренировки. — Рита чуть повернулась. Глаза у неё были серо-стальные, ясные, ничего не прятали. — Ты участница. Номер тридцатый. Я видела список. Я двенадцатая.

— Ева.

— Рита. Дальше не надо.

Она говорила короткими фразами, будто каждая стоила ей кредита. Лет двадцать пять, жилистая, с плечами, которые привыкли к тяжести. На шее тонкий шнурок, а на шнурке пусто: что-то висело, потом сняли.

— У меня сын, — сказала она минуту спустя. — Четыре года. В приюте. «Око» забрало, когда я не смогла платить за него. Если выиграю, заберу.

— А если нет?

— Тогда не заберу.

— Ты так спокойно говоришь.

— Привыкла. — Рита пожала плечами. — Раз сто в голове проиграла. Сначала плакала. Потом злилась. Теперь просто знаю.

Очередь сдвинулась. Вода шлёпала в бутылки, дрожащие руки Сэмюэля проливали половину, и рейтинг у него, наверное, падал на каждой капле. Он не замечал.

— У тебя кто? — спросила Рита.

— Сестра. Четырнадцать. У Крамера.

Рита присвистнула. Негромко, сквозь зубы, так, чтобы звук не пошёл дальше.

— Крамер. Это плохо.

— Знаю.

— Нет. — Она наконец обернулась целиком. — Ты не знаешь. Он своё не отдаёт. Даже если выиграешь. Я слышала. Выигрывали. Просили. Он улыбается, кивает, говорит: «Конечно». А потом человека нет.

— Куда?

— Никто не знает.

Они помолчали. Рита глянула вниз, на пустую бутылку.

— Тогда ты или умрёшь, — сказала она, — или станешь такой, как он.

— Это угроза?

— Предупреждение. Разница в том, что я не хочу, чтобы ты умирала.

Ева не знала, что ответить. Раньше с ней так не разговаривали: ни жалости, ни вызова. Просто ровное, холодное признание факта.

— Откуда шрам? — спросила она. Спрашивать о таком не принято, но она уже час стояла рядом, а Рита не отводила глаз и не собиралась.

— Система, — сказала Рита. — Три года назад я отказалась отдавать воспоминание. Мне сказали: «Добровольно или принудительно». Я сказала: «Принудительно». Они вырезали его. Вместе с куском лица. Не потому что надо. Чтобы остальным было понятно.

— Какое воспоминание?

— Не знаю. Вырезали же.

Она усмехнулась, одним уголком, там, где шрам стягивал кожу. Взяла бутылку, кивнула Сэмюэлю и ушла.

Ева смотрела ей вслед и думала: я не знаю, враг это или друг. Но ей захотелось, чтобы друг.

* * *

Она начала бегать.

Не потому что кто-то сказал. Просто на пятой неделе поняла, что «Испытание» требует не только головы. Две недели подряд она вставала ночью, когда камеры уже уставали следить, и шла в сторону промзоны. Там, между складами, тянулась старая грунтовая дорога, по которой когда-то ездили грузовики «Эдема». Теперь им не пользовались, и «Око» не замечало.

Бежать было тяжело. Лёгкие горели. Ноги, привыкшие к ночным сменам, подкашивались. Ева считала шаги: сотню быстрых, сотню медленных. Падала, вставала. Один раз споткнулась о ржавую трубу и разбила колено; потом неделю хромала, и экран штрафовал её за «неровную походку».

На шестой неделе она встретила человека.

Он стоял у обочины, в темноте, и курил. Невысокий, коренастый, в потёртой куртке, из-под которой торчал воротник серой формы. Когда она пробегала мимо, он окликнул:

— Эй. Куда несёшься?

Она остановилась, переводя дух.

— Бегу.

— Вижу. От кого?

— Ни от кого.

— Тогда зачем?

— Тренируюсь.

— К чему?

Ева помолчала.

— К «Испытанию».

— А. — Он кивнул, затянулся. — Дурак. Это не бегом решается.

— Знаю.

— Знаешь, а бегаешь.

— Хоть что-то делаю.

— Правильно. — Он хмыкнул. — Это единственный способ не сойти с ума. Делать хоть что-то. Я вот курю. Тоже тренировка.

Он протянул ей флягу. В ней оказалась вода, тёплая, чуть кисловатая. Ева выпила, отдала.

— Спасибо.

— Не за что. Беги дальше. Только смотри под ноги.

Она побежала. И только на повороте поняла, что не спросила его имени.

* * *

Томас пришёл к ней на четвёртой неделе. Не к ней, а в «Точку», куда Ева зашла узнать, не изменили ли условия. Условия не изменили. Томас стоял перед экраном со списком: тридцать имён, тридцать цифр. Его: «Томас Рид, −190». Её, в самом низу: «Ева Норт, −205».

— Следишь за конкуренцией? — спросил он, не оборачиваясь.

— Шла мимо.

— Конечно. Все шли мимо.

Он помолчал.

— Пойдём, покажу тебе кое-что.

Жил он в бывшем складе на краю сектора, где теперь были перегородки из фанеры и одеял. Пахло краской, сыростью и тушёной капустой. Комната у него была крошечная, с окном, заклеенным пластиком, который уже начинал рваться по углам. У стены стояла кровать, и на ней лежала девушка.

Лет пятнадцати, очень бледная, с острым подбородком и коротко остриженными тёмными волосами. Рядом на подоконнике стояла чашка с остывшим чаем и лежал клубок ниток.

— Мэй, это Ева. Ева, это моя сестра. Она лучшая швея в секторе и худшая пациентка в мире.

— Лучшая и единственная, — сказала Мэй слабым, но весёлым голосом. — Нет конкуренции, вот и лучшая.

Она протянула руку. Ладонь была сухая и горячая, пальцы длинные, с мозолями от иглы.

— Я слышала, ты участвуешь. Тоже хочешь выкупить кого-нибудь?

— Сестру.

— Хорошо. Если выиграешь, привези мне хоть что-нибудь оттуда. Пуговицу какую-нибудь. Я никогда не видела настоящей пуговицы из A-1.

— Договорились.

В дверь заглянула старуха в вязаной жилетке, с распухшими суставами и острым носом. Увидела Еву, кивнула.

— Это Зоя, — сказала Мэй. — Моя соседка и тиран. Приносит суп и требует, чтобы я ела.

— Не тиран, а врач, — сказала Зоя. — Врачей слушать надо. — Она поставила на тумбочку миску. — Ешь, пока горячий. А вы, — она повернулась к Еве, — тоже. Худая, как селёдка.

— Спасибо, я…

— Не спрашивала. Ешь.

Ева села на стул. Миска оказалась неожиданно тёплой в руках, суп густым, с картошкой и луком. Она ела и слушала, как Томас говорит ровно, без драмы. Лейкемия. Курс стоит тридцать тысяч, а на руках у него ничего. Работал на стройке двенадцать часов в день, почти накопил, а потом при облаве нашли у него книгу. Мамины стихи. Штраф, падение рейтинга, всё накопленное ушло. Лечение теперь недоступно.

— Если я выиграю, я её вытащу, — сказал он. — Если не выиграю, значит, не выиграю. Но нечего лежать и ждать.

Мэй закатила глаза.

— Он думает, что я не слышу. Я слышу всё. Он думает, я не понимаю, что с ним делают. Понимаю.

— Мэй.

— Я говорю, что понимаю. Не надо так смотреть.

Ева сидела на единственном стуле и не знала, куда деть руки. Раньше она думала, что ненавидит всех, кто выжил. Теперь поняла, что ненавидела не их. Она ненавидела тех, кто мог выбирать.

— Он не умрёт, — сказала она вслух, неожиданно для себя.

Томас повернул голову.

— Что?

— Я говорю, ты не умрёшь. Я не дам.

— Ты знаешь меня месяц.

— Мне хватает.

Мэй хмыкнула.

— Странная она, — сказала она брату. — Оставь.

Они вышли на улицу вместе. На углу Томас остановился, засунул руки в карманы.

— Спасибо, что не сказала «Всё будет хорошо». Все так говорят. Я бы ударил.

— Я не умею врать.

— Редкое качество. В «Испытании» пригодится, наверное. Или убьёт.

* * *

Мира пришла на девятой неделе.

Ева как раз возвращалась с ночной смены. Было шесть утра, свет серый, улица пуста. Она шла, не поднимая головы, и вдруг заметила на ступеньке своего контейнера худую фигуру. Мира сидела, поджав колени, с узелком на коленях, и ждала.

— Давно?

— Час.

— Почему не постучала?

— Не хотела будить.

Ева села рядом. Они молчали. Мира развязала узелок: внутри лежал кусок чёрного хлеба и два яйца, сваренных вкрутую.

— Это тебе.

— Не надо.

— Надо. Я хочу, чтобы ты была сильной.

— Мира…

— Я не прошу ничего нового. — Она протянула хлеб. — Только про Тима. Чтобы ты знала. Чтобы нашла.

— Говори.

Мира закрыла глаза, как человек, который учит урок наизусть.

— Двенадцать лет. Худой. Тёмные волосы, острые уши. Он левша. Шьёт, рисует, держит иголку левой рукой. Боится собак. Не любит громких звуков. Когда ему страшно, считает до семи. Не знаю почему, но до семи.

— До семи.

— Да. — Мира открыла глаза. — Меня он зовёт Мирой. Полностью. Не Мирка, не Мира-Мира. Только Мира. Скажи ему, что я жду. Что не забыла. Скажи, что куклу, которую он мне подарил, я храню.

— Какую?

— Зайца. Из серой тряпки. Один глаз больше другого. — Мира слабо улыбнулась. — Он тогда расстроился, говорил, что неровно. А я сказала, что так лучше.

Ева кивнула. Положила хлеб на колени.

— Я запомню.

— Правда?

— Да.

— Тогда спасибо.

Мира встала. Постояла, глядя на улицу. Потом сказала:

— Если не получится, не казни себя.

— Получится.

— Ты не знаешь.

— Нет. — Ева подняла голову. — Но попытаюсь.

Мира ушла, не оглядываясь. Ева сидела на ступеньке, держа хлеб. В нём пахло чем-то тёплым, домашним, давно забытым.

* * *

За неделю до отъезда Ева открыла коробку в последний раз.

Она вытащила платок и поднесла к лицу. Пахло лавандой. Мама любила лаванду, говорила, что это запах дома, и вышивала платок сама, когда ещё можно было вышивать. На углу мелкими буквами: «Помни, кто ты есть». Ева разобрала это на ощупь, пальцем.

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить маму. Лицо пришло: молодое, с длинными волосами, с Лизиной улыбкой. Голос не пришёл. Руки не пришли.

Экран мигнул. Минус двести шестьдесят. Минус четыре тысячи пятьсот. Два балла за «эмоциональную нестабильность».

Когда в дверь постучали, Ева решила, что это за штрафом. Но это был Сэмюэль. Он стоял на пороге с бутылкой в руке, сутулый, мокрый от дождя.

— Говорят, ты уезжаешь.

— Завтра.

— Тогда на дорогу.

Он протянул бутылку.

— Я не могу заплатить.

— И не надо.

Она взяла. Вода была холодная и пахла железом.

— Помни всё, что я тебе рассказал, — сказал Сэмюэль. — Всё, что ты видела. Всё, что чувствовала. Это единственное, что у тебя останется.

— Я помню. Но не всё.

— Никто не помнит всё. Я вот жену помню, а как она выглядела, уже плохо. А она есть. Этого достаточно.

Он повернулся и пошёл прочь по мокрой улице, хромая. Ева стояла в дверях, пока он не скрылся за поворотом. Потом закрыла дверь, задвинула засов и села на кровать.

Рядом лежала бутылка, ещё полная. Она смотрела на неё. Потом вынула пробку, сделала глоток, закрыла глаза.

И услышала, как где-то далеко, за стеной, за улицами, за километрами серого города, кто-то кашлянул и тихо, невпопад, запел.

Глава 5. Академия

Они пришли за ней утром, двое в серой форме. У одного на лацкане 720, у другого 680. Не представились, не поздоровались. Только один, тот, что с цифрой побольше, сказал:

— Ева Норт. Следуйте за нами.

Она взяла из коробки то, что разрешили: платок, фотографию, и вышла. Книгу оставила в коробке под кроватью. Мира стояла в конце улицы, у столба, и не махала рукой. Просто смотрела. Ева кивнула ей и пошла между серыми спинами.

Автобус был без окон. Внутри на скамьях вдоль стен сидели ещё восемь человек, и когда дверь закрылась, никто не поздоровался. Каждый смотрел в пол.

Ева села на свободное место. Справа оказался Томас. Он кивнул, коротко, и опять уставился на свои ладони. Слева сидела Рита, прямая, с руками на коленях. Напротив, через проход, расположились трое: старик с трясущимися руками, коренастый парень с рыжими бровями и худая девушка, всё время кусавшая губу.

— Дэн, — шепнул Томас, глядя на парня. — Из F-5. Говорит, что мать больна.

— А рыжий?

— Кир. Из D-3. Говорит, что ему нечего терять.

— А девушка?

— Не знаю.

Автобус тронулся. Колёса сначала стучали по булыжнику, потом дорога выровнялась и пошла ровная, будто по новому асфальту, который не видел дождя. Ева считала повороты: четыре, пять, одиннадцать. На двенадцатом сбилась.

Через час к ним подсел кто-то ещё. Остановились, открылась дверь, вошла девушка лет семнадцати. Тёмные длинные волосы, красивое, надменное лицо, прямая спина. Она оглядела салон так, будто выбирала, где сесть, и устроилась напротив Евы.

— Лена, — сказала она, не представляясь. — Ми… — Запнулась. — Лена.

— Ева.

— Знаю.

— Откуда?

— Список. — Девушка улыбнулась уголком рта. — Все знают, кто последняя.

Ева промолчала. Автобус качнулся на повороте. Кто-то коротко вскрикнул во сне.

* * *

«Академия» стояла за городом.

Ева увидела её из дверей автобуса, когда их выводили на плац. Длинное белое здание, окружённое стеной с колючей проволокой. По углам вышки. Над крышей, там, где раньше вертелись антенны, висел серый воздушный шар с красным крестом. Он слегка покачивался на ветру.

— Раньше тут были корпоративы, — сказал Томас вполголоса. — Мне рассказывали. Люди приезжали на выходные, пили, играли в бильярд.

— Теперь?

— Теперь играют в нас.

Их построили в линию. Двое в белых халатах, с планшетами, шли вдоль строя, останавливались перед каждым. Заглядывали в глаза, оттягивали веки, светили фонариком. Ева стояла, не двигаясь. Врач, дошедший до неё, был женщиной лет сорока пяти, невысокой, сухощавой, с резкими складками у рта. Она посмотрела ей в зубы.

— Целые. Редкость.

— Это плохо?

— Для системы нет. — Женщина чуть улыбнулась. — Для вас пока не знаю.

— Ваше имя?

— Не положено.

Она двинулась дальше. Ева успела заметить на халате вышитые буквы, но разобрала только «А.». Потом врач скрылась в конце строя.

* * *

Потом были душ, форма, номера.

Они мылись по двое, в длинном белом помещении с кафелем и лейками под потолком. Вода была тёплая, ровная, пахла хлоркой. Ева стояла под струёй и пыталась вспомнить, когда в последний раз мылась не из ведра. Не вспомнила.

Форму выдали серую: рубашка, брюки, тонкая куртка. Размер угадали с точностью, от которой стало не по себе. Каждому на грудь прикололи металлическую бирку с цифрой. Ева получила тридцатую.

— Не снимать, — сказал техник, прикалывая. — Ни при каких обстоятельствах.

— А если упадёт?

— Не упадёт.

Он дёрнул бирку, проверяя. Она держалась намертво.

На запястье защёлкнули браслет. Тонкий, чёрный, с экранчиком. Он мигнул: «−260». Ева повертела рукой. Те же цифры, что и в контейнере, только теперь они всегда были с ней.

Камеры оказались маленькими, белыми, с одной койкой, тумбочкой и узким окном под потолком. Дверь без ручки с внутренней стороны. Потолок ровный, штукатуреный, с тремя трещинами: одна подлиннее, две короткие, как веточки.

Ева села на койку. Посмотрела на трещины. Потом достала из кармана платок, положила на подушку, а фотографию мамы поставила на тумбочку, прислонив к стене.

Мама улыбалась. Белая стена за ней казалась ещё белее.

* * *

Их собрали в большом зале.

Бывший актовый, с высоким потолком и паркетом, который не сумели заменить плиткой. Стулья стояли в три ряда, тридцать штук, привинченные к полу. Перед рядами висел экран во всю стену.

Ева села в заднем ряду. Рядом опустился Томас, кивнул. Больше ничего. Слова сейчас были бы лишними.

Впереди, в среднем ряду, сидела Рита. Не оборачивалась. Шрам на её щеке был бледный, почти белый. Ближе к экрану расположилась Лена: прямая, красивая, будто выбранная для рекламного плаката. Она одна из всех не смотрела на экран. Оглядывала зал. Задержалась взглядом на Еве, потом отвернулась.

Свет погас. Экран вспыхнул.

Лицо заполнило его целиком.

Ева видела Марка Крамера много раз: в новостях, на плакатах, на экране над кроватью. Но сейчас, в большом размере, он казался другим. Идеальные зубы, ровная кожа, ни одной морщины. Слишком ровная. Как будто кто-то ретушировал. Но глаза остались прежними, и в них что-то было не так. Усталость, которую не прячет ни один монтаж.

— Добро пожаловать, участники, — сказал Крамер. Голос у него был мягкий, бархатный, из тех, что хочется слушать. — Вы избраны не потому, что вы лучшие. Вы избраны потому, что вы дно. Зрители хотят видеть, как дно поднимается наверх. Или как оно остаётся на дне. В любом случае это рейтинг.

Он улыбнулся. Улыбка была идеальной. Ева почувствовала, как внутри неё что-то холодеет.

— Правила просты. Три недели. Три этапа. Первый называется «Изъятие». Второй «Обмен». Третий «Аукцион». На каждом из них вы будете отдавать части себя: воспоминания, навыки, эмоции. Чем больше отдадите, тем выше поднимется ваш рейтинг. Но то, что вы отдали, вернуть нельзя. Никогда.

Он сделал паузу. Позади кто-то коротко выдохнул.

— В финале остаётся один. Он получает пятьдесят тысяч кредитов и право выкупить одного человека. Любого. На ваш выбор.

Экран погас.

Свет не включили. Тридцать человек сидели в темноте, глядя в пустую стену. Тридцать человек думали об одном и том же. Ева думала о Лизе. О том, как та сказала: «Ты меня всегда находишь».

Найду, подумала она. Даже если для этого придётся перестать быть собой.

Свет вспыхнул.

* * *

После объявления правил участников разделили по залам. У каждого был наставник из системы: человек, которому положено «готовить к процессу».

Наставником Евы оказался мужчина лет пятидесяти. Худой, с рейтингом 600 на значке. Лицо длинное, с глубокими складками у рта и усталыми глазами, которые смотрели не на неё, а сквозь. Звали его Виктор. Он не улыбнулся и не пожал руку. Просто сел напротив, положил на стол планшет и смотрел.

— Ты не выживешь, — сказал он.

Ева ждала чего-то другого.

— Почему?

— Потому что ты думаешь, что это игра. Это не игра. Это система. А система не проигрывает.

— Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы ты проиграла красиво. Или чтобы ты выиграла нечестно. Мне платят одинаково.

Он помолчал.

— У тебя есть одно преимущество. Ты в минусе так глубоко, что система не знает, что с тобой делать. Ты для неё пустое место. Но пустое место можно заполнить. Вопрос только чем.

— Чем?

— Тем, что выберешь ты. Или тем, что выберет она.

Он наклонился к ней. Слишком близко.

— Слушай внимательно. На «Изъятии» тебе скажут, что забирают ерунду. Не верь. Они забирают всё. Каждый фрагмент это часть тебя. Ты будешь чувствовать, как пустеешь. Нормально. Главное не забыть, зачем ты здесь.

— Я не забуду.

— Все так говорят. Потом забывают. Потом становятся такими, как я.

Он отодвинулся. Взял планшет, встал.

— И ещё. Никому не доверяй. Даже мне.

Он вышел. Ева осталась сидеть и смотрела на дверь. Потом перевела взгляд на потолок и увидела трещину, тонкую, у самого плинтуса. Совсем как седьмая в коридоре «Пункта». Она провела по ней пальцем. Трещина была холодная.

Вечером, в столовой, Томас сел напротив. Ели молча. Серая каша, серый хлеб, серая вода. Ложки скребли по мискам.

— Знаешь, что я заметил? — сказал он вдруг.

— Что?

— Здесь нет зеркал.

Ева подняла глаза. Огляделась. В столовой действительно не было ни одного зеркала: ни на стенах, ни в умывальнике, ни у входа. Только голые белые стены.

— Это значит что-то?

— Не знаю. — Томас пожал плечами. — Может, чтобы мы не видели, как меняемся.

— Или чтобы не узнавали.

— Тоже вариант.

Они доели молча. Потом встали и пошли в камеры, каждый в свою. Дверь Евы закрылась с мягким щелчком. Она легла на койку, посмотрела на три трещины и стала считать.

Одна подлиннее. Две короткие, как веточки.

Они были похожи на три первых шага к чему-то, чего она не знала.

Глава 6. Держись за лицо

Виктор приходил каждый день. Он не учил её многому, только необходимому.

Комната для занятий была крошечная, без окон: стол, два стула, на стене пустой шлем без проводов, подвешенный, как трофей. Виктор положил его перед ней на стол.

— Надень.

— Он не включён.

— Знаю. Для практики. — Он сел напротив. — Привыкнешь к весу, к холоду, к тому, как он сжимает виски. Лучше знать заранее.

Ева надела. Шлем оказался тяжелее, чем она ожидала, и пах резиной и чужим потом. Виски сжало ровно, как тисками.

— Теперь дыши. В четыре счёта вдох. В шесть выдох.

Она дышала. Минуту, две. Сначала было неловко, потом тело подстроилось, и дыхание вошло в ритм, как вода в русло.

— Теперь считай назад от ста по семь.

— Девяносто три. Восемьдесят шесть. Семьдесят девять.

— Хорошо. Продолжай. И одновременно держи в голове одну картинку. Какую выберешь.

— Лиза.

— Опиши.

— Круглое лицо. Серьёзное. Рот чуть приоткрыт.

— Больше.

— Серые глаза. Брови домиком. На подбородке шрам.

— Какой шрам?

— Она упала с качелей, когда ей было шесть. Разбила подбородок. Мама зашивала сама, потому что в больницу нельзя.

— Хорошо. Что ещё?

— Веснушки. Три, на левой щеке, рядом с носом.

— Уверена?

— Три.

Виктор кивнул. Помолчал.

— Теперь отпусти детали. Забудь про шрам, веснушки, брови. Держи целиком. Как держат воду в ладонях: не по каплям, а всю сразу.

— Зачем?

— Затем что шлем берёт детали. Они легче всего отрываются. Целое держится крепче.

Ева попробовала. Сначала не получалось: лицо рассыпалось на куски, как мозаика. Потом, на четвёртой минуте, она поймала ощущение: не картинка, а присутствие. Как будто Лиза стояла рядом, и не нужно было её рассматривать, чтобы знать, что она здесь.

— Вот, — тихо сказал Виктор. — Оно.

Она открыла глаза. Сняла шлем. Руки у неё дрожали.

— Это работает?

— Иногда. — Он забрал шлем и повесил на гвоздь. — Если бы работало всегда, тут бы никто не стоял.

* * *

Он учил её ещё многому, но не сразу. На третий день принёс бумагу и карандаш и нарисовал три круга.

— Это что можно удержать. Это что можно потерять. Это что можно спрятать.

— Какой куда?

— Решай сама. Только помни: чем больше пытаешься удержать, тем ярче оно светится. А шлем ищет яркое.

— Значит, надо держать тише.

— Не тише. Глубже. — Он постучал карандашом по среднему кругу. — Прячь то, что дорого. Отдавай то, что просто больно. Система не отличает.

— А если я ошибусь?

— Ошибёшься. — Он положил карандаш. — Все ошибаются. Вопрос в том, что останется.

Ева заметила: когда он говорил про шлем, у него на мгновение сжимались плечи. Едва заметно, не больше, чем у человека, которому напомнили о старой ране. Она хотела спросить и не спросила.

Он сам сказал, будто услышал:

— Один раз. Давно. Они взяли у меня только одно воспоминание. Не знаю какое. — Он ткнул пальцем в висок. — Но вот здесь осталось, как шрам. Каждый раз, когда слышу щелчок шлема, оно шевелится. Как будто там что-то было, и я это знаю, но не помню что.

— Это страшно?

— Не страшнее, чем остальное.

Он встал. Собрал бумаги. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Ты не первая, кого я готовлю. Но ты первая, у кого есть шанс.

— Почему?

— Потому что ты злая, — сказал Виктор. — Злость долго горит. Главное, чтобы не сожгла тебя саму.

Он вышел.

* * *

Вечером они сидели втроём: Ева, Томас и Рита. Столовая «Академии» была длинная, как коридор, столы привинчены к полу. Еда серая, одинаковая: каша с чем-то коричневым, хлеб, вода. Никто не разговаривал. Тридцать человек жевали молча, и слышно было, как скребут ложки по мискам.

Томас рассказывал о своём наставнике, тихо, почти не открывая рта.

— Курт. Молодой, лет тридцать. Рейтинг семь с чем-то. Учит меня не драться, а быть пустым. Говорит: «Если будешь пустым, будешь целее».

— И что ты ему ответил?

— Что не хочу быть пустым.

— А он?

— Сказал, что тогда я умру. Я сказал, что я и так умру. Он спросил, зачем я тогда здесь. Я сказал: ради сестры. Он сказал: «Тогда держись за неё».

— А ты держишься?

— Лицо помню. Она за этот год так исхудала, что я иногда сам себе не верю. А руки помню лучше всего. С иголкой.

— Это тоже что-то, — сказала Ева.

— Это почти всё, — сказал Томас.

Рита ела, не поднимая головы.

— У меня Марта. Старуха. Ничему не учит. Смотрит. Сказала: «Ты уже пустая. Тебе нечего терять». Я сказала: «Есть». Она спросила: «Что?» Я сказала: «Сын». Она спросила: «Помнишь его лицо?» Я сказала: «Нет». Тогда она сказала: «Держись за что-то другое. За то, что не смогли забрать».

— И за что?

Рита положила ложку.

— Тепло. Не лицо, не голос. Тепло. Когда я держала его, ему было несколько месяцев. Маленькие руки. Тёплые. Они лежали у меня на груди. Это я помню.

Она замолчала. Шрам на щеке побелел.

— Я не знаю, как это использовать, — сказала она. — Но держусь.

Ева смотрела на неё и понимала, что никогда в жизни не видела людей, которых бы так хорошо понимала и так мало знала.

За соседним столом сидела Лена. Одна, прямая, красивая. Пальцами она катала кусок хлеба в тонкий шарик и смотрела на Еву. Потом улыбнулась. Неспешно, по-хищному, так, как улыбаются те, кто уже решил.

Ева отвернулась.

Она знала этот взгляд. Он не был злым. Он был оценивающим. Лена взвешивала.

* * *

Ночью Лена пришла к ней.

Ева не спала. Лежала на койке, смотрела на потолок. Три трещины, одна подлиннее. Она уже выучила их.

Дверь открылась беззвучно. Лена вошла, прикрыла за собой, посмотрела на камеру в углу и подошла к койке так, что оказалась вне её обзора.

— Не бойся, — сказала она. — Я не за тем.

— Я не боюсь.

— Врёшь, но красиво.

Лена села на пол, подтянув колени. Волосы у неё были распущены, и лицо в полумраке казалось другим: младше и тоньше.

— Я знаю, кто ты. Ты сестра Лизы. Той, которую взял Крамер. Я слышала в очереди. Ты хочешь её выкупить.

— И что?

— А то, что ты одна. У тебя нет плана. А я предлагаю сделку.

— Какую?

— Союз. До финала. Я помогаю тебе выжить, ты помогаешь мне. На финале каждый за себя.

Ева села.

— Почему я должна тебе верить?

— Не должна. Но у тебя нет выбора. Ты одна, а я умная. Я не добрая, и это даже хорошо. Добрые умирают первыми. — Лена наклонила голову. — Мне нужна ты. Пока.

Ева смотрела на неё. Красивое лицо, злой изящный рот. Что-то в этом лице было слишком чистое, слишком ясное, как стекло, из которого вынули всё лишнее.

— Как тебя зовут?

— Лена. Я же сказала.

— В автобусе ты сказала «Ми… Лена».

Лена не двинулась, но что-то внутри неё дёрнулось. Совсем чуть-чуть. Секунду она смотрела на Еву пустыми глазами. Потом сказала, ровно:

— Показалось.

— Может быть.

— Думай до утра, — сказала Лена, вставая. — Время роскошь. А у нас её нет.

Она вышла. Ева осталась сидеть на койке. Из коридора донёсся приглушённый звук шагов, потом стих.

Она не знала, кто эта девчонка. Но знала, что где-то, глубоко под льдом, Лена прятала что-то живое. И это живое только что дёрнулось.

Глава 7. Изъятие

Первый этап начался без объявления.

Утром в дверь постучали, и безликий голос сказал: «Участник тридцатый, Норт. Камера четыре».

В коридоре уже стояли остальные. Человек двадцать, выстроенные вдоль стены, как на перекличке. Никто не разговаривал. Дэн, коренастый парень из F-5, стоял, переминаясь, и кусал губу. Кир, рыжий, из D-3, пытался шутить с соседом, но шутки не получались: смех вылетал сухой, как кашель. Лена держалась чуть в стороне, скрестив руки, и смотрела на дверь в конце коридора.

— Что там? — шёпотом спросила Ева, подойдя к Томасу.

— Камеры. Нас по одному. Кто выходит, идёт в столовую.

— Долго?

— Не знаю. Первый вышел час назад.

— Как он?

— Никак. — Томас слегка пожал плечами. — Сел, взял кашу, ест. Спросил его, как. Говорит: «Нормально». А глаза…

— Что?

— Пустые. Но не как у мёртвого. Как у человека, который только что вспомнил, что забыл выключить плиту, и понял, что уже поздно.

Ева промолчала. Над дверью в конце коридора мигнула зелёная лампа.

— Тридцатый, — сказал голос. — Вперёд.

* * *

Камера четыре оказалась комнатой размером с чулан.

Белые стены, белый пол, кресло в центре, похожее на зубоврачебное. На подголовнике висел шлем. Металлический, тяжелее любого шлема, какие Ева видела на витринах до войны. С него спускались провода, собранные в жгут, и уходили в стену.

Техник уже ждала. Женщина лет сорока, с рейтингом 550, усталыми глазами и очень чистыми руками. На бейдже написано: «Инга».

— Садитесь. Ремни не затягиваю, они только для порядка.

— А если я встану?

— Тогда процедура прервётся. И вам снизят рейтинг на пятьдесят баллов.

— За что?

— За срыв. — Инга положила на колени планшет. — Вы подписали контракт, там пункт четырнадцать. Мелкий шрифт.

Ева села. Кресло оказалось тёплым, будто в нём уже кто-то сидел.

— Сначала форма, — сказала Инга и протянула планшет. — Отметьте допустимые категории.

На экране были три строки с пустыми квадратиками:

«Детство. Навыки. Эмоции».

Внизу мелким шрифтом: «Отказ от категории снижает рейтинг на 30 баллов. Отказ от всех категорий расценивается как отказ от процедуры».

— И что будет, если я отмечу «Детство»?

— Мы будем забирать из детства.

— Что именно?

— Что окажется ближе.

— А если не хочу, чтобы забрали что-то определённое?

— Тогда держитесь. — Инга посмотрела ей в лицо. В глазах мелькнуло что-то человеческое. — Только это не работает. Шлем берёт то, что слабее закреплено. Если вы сильно держитесь за что-то, оно становится ярче, и шлем его замечает.

— Значит, держаться бесполезно.

— Я не говорила, что бесполезно. Я говорила, что не работает. — Инга опустила планшет. — Бывает по-разному.

Ева отметила «Детство». Потом, поколебавшись, поставила квадратик и в «Навыках». Нужны были баллы. Лиза ждала.

— Хорошо. — Инга забрала планшет. — Первое изъятие самое простое. Поверхностные воспоминания. То, что вы всё равно не помните.

— Откуда вы знаете, что я не помню?

Инга помедлила.

— Говорят, это помогает, — сказала она. — Что мы так говорим.

— Помогает?

— Не знаю. Я ни разу не пробовала.

Шлем опустился на голову. Металл коснулся висков. Холод пошёл по коже, вниз, к затылку, и там остановился.

Дыши, сказала себе Ева голосом Виктора. В четыре вдох. В шесть выдох.

* * *

Сначала была темнота. Потом вспышка, короткая, белая, как фотовспышка в тёмной комнате. Потом картинки.

Они шли быстро, рваными кусками, как лента, которую перематывают. Ева-шестилетняя в красных сандалиях, спотыкается на лестнице. Школьный двор, мокрый от дождя, на скамейке чья-то забытая варежка. Зубной врач, пахнущий мятой, говорит: «Не бойся, это не больно». Больно. Чьи-то руки, стирающие слёзы. Потом снова вспышка.

Кухня.

Кран, из которого льётся вода, мамина спина, мамины руки в мыльной пене. Ева-пятилетняя сидит на табуретке и болтает ногами. Мама напевает, потом вдруг замолкает и произносит что-то тихим, незнакомым голосом, читая вслух. Ева слушает. Из-под мыльной воды выглядывает жёлтая резиновая утка.

Нет, подумала Ева. Нет. Не это.

Но воспоминание уже поплыло, как мокрая бумага. Кран, утка, мамин голос. Она потянулась за ним, схватила, почувствовала, как оно ускользает сквозь пальцы. Что-то внутри рванулось, будто выдернули зуб, и там, где было тепло, стало холодно и ровно.

Сто, считала она. Девяносто три.

Следующая картинка: парк. Зелёная трава, жёлтые пятна от солнца на скамейке, запах скошенной травы, такой густой, что хотелось закашляться. Лиза в красном платье бежит по траве и смеётся. Мама сидит с книгой.

Восемьдесят шесть.

Она не отдаст. Она вцепилась в этот запах, в эту траву, в эти жёлтые пятна, но воспоминание потекло сквозь неё, как вода сквозь решето. И там, на дне, осталось что-то другое: лицо Лизы, пятилетней, повернувшейся к ней и что-то говорящей. Ева не слышала слов. Только лицо. Круглое, серьёзное, с чуть приоткрытым ртом.

Держись за лицо.

Это ты не получишь, подумала она и загнала лицо вглубь, подальше, туда, где даже шлем не доставал. Спрятала за зубами, за рёбрами, под диафрагмой. Сжалась в комок вокруг него, как сжимаются вокруг горящего угля.

Что-то схватило и дёрнуло.

Потом ещё раз. Потом третий, быстро, коротко, не вспышкой, а уколом. Она не успела заметить, что это. Что-то мелькнуло и исчезло: цвет, запах, чьё-то слово. Остался только след, как от иглы.

Темнота. Тишина.

Шлем поднялся.

* * *

Какое-то время Ева просто сидела. В голове было странно просторно, как в комнате, из которой вынесли мебель. Она знала, что мебель была. Видела вмятины на полу.

— Вы отдали три воспоминания, — сказала Инга. — Рейтинг поднялся на сто восемьдесят баллов. Теперь у вас минус восемьдесят. В кредитах плюс сто. Минус четыре тысячи четыреста.

Ева кивнула. Она смотрела на свои руки. Они были те же.

— Что я отдала?

— Не знаю. Это удалено. Мы не просматриваем.

— Тогда откуда вы знаете, что три?

— Счётчик, — сказала Инга. — Он считает.

— Я помню два. Кухню и парк.

— Значит, третье вы не заметили.

— Это можно узнать?

— Нет.

Ева встала. Колени дрожали. Она вышла в коридор и остановилась, прислонившись к стене, и попробовала вспомнить парк.

Трава. Есть. Скамейка. Есть. Лиза в красном платье. Есть. Но когда она попыталась вдохнуть тот самый запах, из памяти пришло одно слово: «скошенная». Просто слово. Как название на этикетке.

Потом она попробовала вспомнить маму. Лицо пришло. Голос не пришёл. Она знала, что он был низкий, она помнила, что знала это, но когда попыталась услышать его, получила только слово «низкий».

И ещё что-то. Какую-то мелкую вещь, за которую цеплялась всё детство. Ева стояла у стены, перебирая детали: школа, подруга, двор, зима. Находила пустоту там, где должно было что-то быть, но не знала что. Третье воспоминание. Она не помнила, что оно было. Знала только, что их три.

Она отдала не ерунду. Она отдала то, что делало её собой. И не получила за это ничего, кроме цифры на экране.

* * *

Томаса привели в камеру через час. Стена между ними была тонкая и белая, но звук проходил, и Ева слышала, как он ходит. Потом сел. Потом молчал.

— Ты там? — спросил он.

— Здесь.

— Что они забирают?

— Воспоминания. Детство. Они говорят: ерунду.

— У меня мало детства, — сказал Томас. Голос у него был ровный, почти весёлый, как у человека, который перед прыжком в воду нарочно говорит о погоде. — Я работал с двенадцати. Помню стройку. Помню мать, она умерла, когда мне было десять. Она шила ночами. Чтобы мы не умерли.

Ева молчала.

— Знаешь, что я помню лучше всего? — продолжал он. — Как она сидела у окна. Спиной ко мне. С иголкой. Я тогда просыпался ночью, лежал и смотрел на её спину. Знал, что нельзя вставать. Но смотрел.

— Она видела?

— Не знаю. Никогда не обернулась.

Послышался щелчок. Томас резко втянул воздух. Потом заскрипел зубами, и этот звук она узнала бы где угодно: так скрипят зубами, когда терпят то, что терпеть нельзя.

Потом тишина. Долгая.

— Томас?

Он не ответил.

— Томас.

— Здесь. — Голос стал другим. Плоским, без обертонов. — Знаешь, странная штука. Я помню, что у меня была мама. Помню, что она шила. А как выглядела, не помню совсем. Лица нет.

— Остались руки?

— Руки остались. Руки и иголка. И как она сидела у окна, спиной ко мне. Лица нет, а спина есть.

— Мэй ты помнишь?

— Помню. Это я отстоял. Как Курт учил: схватился за неё и не отпустил. Правда, что-то ещё унесли. Не знаю что. — Он коротко, невесело засмеялся. — Вот в чём фокус. Тебе не говорят, что взяли. Просто чувствуешь, что стало легче, и не знаешь отчего.

— Значит, цена была дёшево.

— Что?

— Ты сказал «стало легче». Значит, то, что взяли, не было нужно. По крайней мере, тебе.

Томас помолчал.

— Хорошая попытка, — сказал он наконец. — Но мы оба знаем, что это не так.

— Знаю.

— Ты у меня первая, с кем можно не врать.

— Спасибо.

— Это не комплимент. — Он чуть усмехнулся. — Это констатация.

Они замолчали. Где-то за стеной щёлкнуло: следующий участник садился в кресло. Потом глухой стон, быстро заглушённый.

— Слушай, — сказал Томас. — Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы кто-то знал про Мэй.

— Что знал?

— Что она любит клубок. Тот, что на подоконнике. Красный. Она не расстаётся. Если вдруг… — Он запнулся. — Если вдруг я не вернусь, а ты будешь рядом, положи ей его на подушку.

— Томас.

— Не обещай. Просто знай.

— Знаю.

— Хорошо.

* * *

Они выходили из камер один за другим. Ева следила за ними из столовой, сидя над миской, к которой не притрагивалась.

Кир вышел через два часа. Рыжий, широкоплечий, с вызывающей улыбкой, он прошёл по залу, нарочито громко отодвинул стул и сел напротив Евы.

— Ну, привет, — сказал он. — Как оно?

— Нормально.

— Врёшь.

— Не умею.

— Да ладно. — Он взял ложку, понюхал кашу. — Ты чего не ешь?

— Не хочу.

— Зря. Я вот отдал вкус борща и теперь всё одинаково серое. Хлеб, каша, вода. Один вкус. — Он зачерпнул, отправил в рот, прожевал. — Зато экономно.

— Кир.

— Что?

— Сколько?

— Чего?

— Что ты отдал на самом деле?

Он перестал улыбаться. Положил ложку.

— Не знаю. Что-то, что мне нужно было. Но не помню что. — Он пожал плечами. — Вот и вся арифметика.

Он встал и ушёл. Ева проводила его взглядом. Плечи у него были всё такие же широкие, но спина уже чуть сутулилась.

Лена вышла последней из тех, кого Ева знала. Она вошла, остановилась, обвела зал взглядом. Подошла к столу, села рядом.

— Не больно, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Просто ничего.

— Что отдала?

— Какую-то мелочь. — Лена взяла кусок хлеба, отломила краешек, положила в рот. — Что-то, что мне не нужно.

— Откуда знаешь?

— Если бы нужно, я бы запомнила.

— Логично.

— Я всегда логична. — Лена улыбнулась, и в улыбке что-то дрогнуло. — Говорят, это недостаток.

* * *

Рита вышла из камеры только к вечеру.

Ева сидела в столовой, перед миской каши, и не могла проглотить ни ложки. Она не заметила, как Рита села напротив.

Шрам на щеке был почти белый. Рейтинг на браслете: плюс пятьдесят.

— Что они взяли? — спросила Ева.

Рита смотрела на кашу. Потом подняла глаза.

— Я отдала лицо сына.

Ева положила ложку.

— Добровольно, — сказала Рита. — Нас спрашивают, что отдаём. Я выбрала. Я знаю, что у него светлые волосы, потому что мне говорили. Я знаю, что ему четыре. Но лица нет. Вот здесь. — Она постучала пальцем по виску. — Пусто. Только знание.

— Зачем?

— Затем, что если я выиграю, заберу его. А если не выиграю, не буду знать, что потеряла.

Она усмехнулась криво, одним краем шрама.

— Это и есть система. Она заставляет тебя отдавать самое дорогое. А потом говорит: «Ты сам выбрал».

Ева посмотрела на неё. Потом на каши в мисках, на серые лица, на тридцать человек, жующих в тишине, ставших за один день на тридцать воспоминаний легче.

— У тебя осталось тепло, — сказала она. — Ты сама говорила.

— Осталось. — Рита потёрла грудь, там, где лежали когда-то маленькие тёплые руки. — Только я не знаю, что с ним делать.

— Держаться.

— Держусь, — сказала Рита. — Пока держится.

Сзади кто-то уронил ложку. Все вздрогнули. Старик, бывший учитель, тот, что подписывал в «Точке» трясущимися руками, сидел над миской и смотрел на неё, как на что-то незнакомое.

— Оскар, — тихо сказал кто-то. — Тебя зовут Оскар.

— Знаю, — ответил старик. — Знаю, что зовут. Только вот не помню, как я это знаю.

Он засмеялся. Тихо, сухо, будто закашлялся, и Ева почувствовала, как у неё по спине побежал холод. Потому что в этом смехе не было ужаса. В нём было облегчение.

* * *

Вечером Виктор нашёл её в камере. Вошёл без стука, сел на край койки, положил планшет на колени.

— Что отдала?

— Три воспоминания.

— Какие?

— Кухню. Парк. И что-то ещё.

— Что именно?

— Откуда мне знать.

— Это нормально. — Он смотрел на неё, сквозь. — Тем и страшно.

— Страшно?

— Что не знаешь. Если бы знала, могла бы жить с потерей. А так живёшь с дырой, не зная формы. — Он потёр лицо. — Лиза?

— Помню.

— Лицо?

— Да.

— Хорошо. — Он выдохнул. Плечи у него слегка опустились. — Значит, держалась.

— Откуда вы знаете?

— Иначе бы не спросила про третье.

— Я не понимаю.

— Люди, которые потеряли главное, не спрашивают. Они не замечают пропажи. — Он встал. — Ты спрашиваешь. Значит, ещё жива.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

Он вышел. Ева осталась сидеть. Платок лежал на подушке, и она взяла его, поднесла к лицу. Лаванда. Пахло слабо, почти выветрилось. Но пахло.

Она вдохнула. Глубоко, до боли в груди. И подумала: запах остался. А откуда он, не помню.

Глава 8. Срыв

Первые дни «Изъятия» тянулись одинаково.

Утром тебя будили сигналом, в семь сорок кормили, в восемь вели в камеру. Кто-то выходил через час, кто-то через три. К полудню коридор пустел: все сидели в столовой, жевали, смотрели в стол. После обеда занятия с наставниками. К вечеру снова еда, снова тишина, снова камеры.

Люди менялись. Не сразу: по чуть-чуть, как меняется вода, когда в неё капают краску. Рита стала молчаливее. Томас реже шутил. Лена смотрела на всех так, будто считала в уме. Кир по-прежнему улыбался, но улыбка у него стала как маска на лице: ровная, неподвижная.

Дэн перестал есть.

Ева заметила это на четвёртый день. Он сидел за соседним столом, ковырял кашу ложкой, раскладывая её по краю миски ровным кольцом. Потом отодвигал и вставал. К вечеру худее становились скулы, глубже ямочки на щеках. Он не жаловался. Только иногда останавливался у окна и смотрел на двор, где ходил дрон.

— Что с ним? — спросила она Томаса.

— Не знаю.

— Надо поговорить.

— Он не станет.

— Я попробую.

На пятый день Ева села рядом с Дэном. Он не поднял головы.

— Привет.

— Привет.

— Ты ешь?

— Нет.

— Почему?

— Не хочется.

— Это не причина.

— Для меня причина.

Она молчала. Потом осторожно придвинула к нему свой кусок хлеба.

— На.

— Не надо.

— Надо.

— Ева.

— Что?

— Ты не обязана.

— Знаю.

Он посмотрел на неё. Серое лицо, красные от бессонницы глаза.

— Ты добрая.

— Нет.

— Добрая. Но это ничего не изменит.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. — Дэн чуть улыбнулся. — Просто чувствую.

Он встал. Хлеб остался лежать на столе нетронутым.

* * *

В тот же день случился первый срыв.

Не бунт, не заговор. Просто человек сказал «нет».

Его звали Кир. Он стоял у двери камеры, куда его вызвали на второе изъятие, и вдруг остановился. Ева видела всё через стекло. Она ждала своей очереди в коридоре, прислонившись к стене.

— Участник Кир, пройдите в камеру, — сказал техник.

— Не пойду.

— Это не обсуждается.

— Тогда обсудим, — сказал Кир и толкнул его в грудь.

Техник, молодой парень с бесцветным лицом, упал, ударился затылком о стену. Кир шагнул вперёд, но вошли двое охранников. Один взмахнул дубинкой, другой достал парализатор. Кир обернулся, пригнулся, ударил первого в челюсть.

Парализатор щёлкнул. Кир выгнулся дугой и упал, как подрубленное дерево.

В коридоре стояла тишина. Слышно было только жужжание дрона под потолком.

Охранники подняли его за подмышки и поволокли. Ноги его скребли по плитке, рыжие брови подёргивались. Он был жив, но вряд ли понимал это.

— В «Забвение», — сказала Лена.

Она стояла рядом, скрестив руки, и смотрела вслед. Лицо оставалось непроницаемым.

— Что это?

— Слухи. Говорят, из таких делают тех, кто потом ходит по этим коридорам. Улыбаются, едят, спят. Но никого нет внутри.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Я слышала. — Лена повернула голову. — Ты думаешь, я лгу?

— Нет.

— Хорошо. — Она вроде бы удовлетворённо кивнула и пошла прочь.

* * *

Ева дождалась вечера и пошла к Виктору. Он сидел в маленькой комнате для консультаций и перелистывал планшет. Не поднял глаз.

— «Забвение», — сказала Ева.

— Закройте дверь.

Она закрыла.

— Кто сказал?

— Слух. Лена.

— Лена умная девочка. — Виктор положил планшет. — Это не слух. Но я вам ничего не говорил.

— Что это?

— Полное изъятие. Не фрагмент, не воспоминание. Всё. Личность. То, что остаётся, ходит, ест, отвечает на вопросы. Но никто не отвечает за него. — Он потёр переносицу. — Тех, кто отказывается, туда отправляют. Тех, кто слишком опасен, тоже. Тех, кто выиграл слишком эффектно, иногда. Система не любит, когда ею играют.

— Зачем?

— Чтобы остальные видели. Это самый дешёвый способ управления. Не нужно убивать. Нужно, чтобы боялись стать пустыми.

Ева стояла у двери. Её тошнило.

— А вы? — спросила она. — Вы не боитесь?

Виктор посмотрел на неё впервые за весь разговор. Глаза у него были серые, очень старые.

— Я уже, — сказал он. — Давно.

* * *

На седьмой день Ева увидела мальчика.

Она шла по коридору после занятий и вдруг остановилась. В дальнем его конце, у окна, стоял кто-то маленький. Худой, остриженный, в серой форме, слишком большой для него. Он держал что-то в левой руке: лоскут ткани, а в нём иглу. Шил.

Губы у него шевелились.

— Раз, — шептал он. — Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Он замолчал. Вдохнул. Начал снова.

— Раз. Два…

Ева стояла, не двигаясь. Мира сказала: «Когда ему страшно, считает до семи». Она шагнула вперёд, но в этот момент в коридор вышел охранник.

— Участник двадцать три. В камеру.

Мальчик вздрогнул. Опустил лоскут. Послушно пошёл по коридору, мимо Евы, не поднимая головы. Она успела заметить острые уши, тёмные волосы, длинные тонкие пальцы.

— Тим, — сказала она едва слышно.

Он не обернулся. Но шаг его чуть замедлился.

Охранник подтолкнул его в спину, и они скрылись за поворотом.

* * *

Дэн вскрыл вены на девятый день. Самый тихий срыв.

Она узнала его по звуку. Утром, когда проходила по коридору в сторону туалета, услышала из-за двери, из камеры Дэна, как капает вода. Не из крана. Тяжело, неравномерно, медленно.

Дверь не была заперта. Ева открыла.

Он сидел на полу, спиной к стене, вытянув ноги. Рукав завёрнут. По внутренней стороне запястья шла длинная глубокая линия, а под рукой лужица, уже коричневая по краям. Рядом валялся осколок стекла, острый, с узкой стороны блестящий.

Он смотрел в потолок.

— Дэн.

Она не стала бежать. Бежать значило бы закричать, закричать значило бы разбудить дроны, а дроны означали, что Дэна заберут, и неизвестно куда. Она села рядом на корточки, взяла его за руку, выше раны, и сжала. Сильно, изо всех сил.

— Не надо, — сказал Дэн. — Не мешай.

— Я не мешаю. Я просто держу.

— Я не хочу быть пустым. — Он повернул к ней лицо. Оно было белое и очень спокойное. — Я хочу закончить. Пока я ещё помню, как её зовут. Пока я ещё я. Если подожду, система сделает это за меня.

Ева сжимала его руку. Пальцы у неё были скользкие.

— Я не буду говорить, что ты выживешь, — сказала она. — Я не умею врать. Не знаю, выживешь ли.

— Тогда зачем?

— Потому что завтра я буду здесь. И послезавтра. Я сяду в столовой рядом с тобой. Не знаю, что это изменит. Но это то, что я могу.

Дэн молчал. Потом по его щеке потекла слеза. Одна, медленная.

— Мама ждёт, — сказал он очень тихо. — Я ей обещал.

— Тогда не оставляй её с обещанием.

Он закрыл глаза. Ева держала его руку. Минуту, две. Потом услышала шаги в коридоре и поняла, что дрон всё-таки заметил. В комнату вошли двое санитаров, быстро, молча. За ними женщина в белом халате, невысокая, сухощавая, с резкими складками у рта.

Она склонилась над Дэном, сжала запястье поверх руки Евы, не отпуская.

— Держите, — сказала она тихо. — Не отпускайте. Пока я не скажу.

— Хорошо.

— Хорошо. Хорошо, что вы здесь.

Санитары наложили жгут. Женщина проверила пульс, посветила в зрачок. Её лицо оставалось ровным, но Ева заметила, как у неё дрогнул уголок рта.

— Всё, — сказала она. — Теперь можно.

Ева разжала пальцы. Они свело. Она не сразу смогла согнуть их.

Дэна унесли. Он не сопротивлялся. Только когда его поднимали, повернул голову и посмотрел на Еву.

— Спасибо, — сказал он. Одними губами.

Женщина-врач задержалась у двери. Посмотрела на Еву долгим взглядом, будто что-то сверяла.

— Вы зубы чистите? — спросила она вдруг.

— Что?

— Зубы. — Женщина слабо улыбнулась. — Я вас помню. Тридцатая. Целые зубы.

Ева ничего не ответила. Женщина вышла.

Она осталась сидеть на полу рядом с лужицей и осколком. Руки у неё были красные до локтей. Потом она встала, пошла в умывальник, включила воду и долго мыла. Вода текла розовая, потом прозрачная.

Браслет на запястье мигнул: минус восемьдесят один, штраф за «неопрятный вид и вмешательство в медицинский процесс». Ева вытерла руки и посмотрела в зеркало.

Зеркала не было. Только белая стена. Она смотрела в стену и пыталась вспомнить, как выглядит.

Она не заплакала. Сострадание ещё было при ней.

* * *

Ночью к ней снова пришла Лена. Села на пол у койки, как в прошлый раз, подтянув колени.

— Тебе нужен ответ.

— Нужен.

— Что решила?

Ева лежала на спине, глядя в потолок.

— Согласна. С условием.

— Слушаю.

— Ты не просишь у меня память о Лизе. Никогда. Ни прямо, ни обменом, ни хитростью.

Лена помолчала. Лицо её в полутьме было очень красивым и очень пустым.

— Договорились, — сказала она. — Пока.

— Что значит «пока»?

— Значит, что я не добрая. Я не обещаю того, чего не смогу выполнить. — Лена встала. У двери остановилась и добавила, не оборачиваясь, тихо, будто говорила сама себе: — Спасибо, что не спросила про имя.

Она вышла.

Ева закрыла глаза. Но сон не шёл. Она лежала и слушала, как за стеной, в соседней камере, плачет ребёнок.

Не взрослый. Не подросток. Совсем мальчишка, лет двенадцати. Он плакал тихо, прижимая, должно быть, подушку к лицу. Потом начал шептать, сначала невнятно, потом чётче.

— Мира. Мира. Где ты. Мира.

Ева села на койке.

Она не сразу поняла. Потом вспомнила худую девочку с испуганными глазами, сидевшую на ступеньке с узелком, и свой ответ: «Я запомню».

Тим Роу. Участник двадцать третий.

Она подошла к стене, приложила к ней ладонь и тихо постучала. Два раза. Потом ещё один.

За стеной всхлипывания прекратились.

— Тим, — сказала Ева шёпотом. — Меня зовут Ева. Я пришла от Миры.

Тишина. Потом осторожный голос, детский, хриплый:

— Она жива?

— Жива. Она ждёт.

Он не ответил. Но она слышала, как он подходит к стене. Прижимается к ней с той стороны.

— Ты левша, — сказала Ева.

— Откуда ты знаешь?

— Мира сказала.

— Она… — Голос дрогнул. — Она тебе рассказывала?

— Да. Что ты шьёшь. Что боишься собак. Что считаешь до семи, когда страшно.

— Это глупо.

— Нет.

— Все смеются.

— Я не смеюсь.

Он помолчал. Потом тихо спросил:

— Что она ещё говорила?

— Что хранит зайца. Серого. С одним глазом больше другого.

За стеной коротко всхлипнули.

— Он был кривой, — сказал Тим. — Я хотел переделать. А она сказала, что так лучше.

— Она и мне так сказала.

— Правда?

— Правда.

— Тогда она не забыла.

— Нет.

Они сидели так до утра, по разные стороны белой, тонкой, звукопроницаемой перегородки, и разговаривали вполголоса. Он рассказал про кукол, которых шил из тряпок. Рассказал, как однажды сшил человека, а Мира спросила, кто это, и он честно ответил: «Ты». Она засмеялась и сказала, что глаза слишком большие. Он обиделся и спрятал куклу под кровать.

Ева рассказала про парк, которого больше не помнила. Но рассказывала так, как будто помнит.

К рассвету голос у Тима стал сонный, обмякший. Он договорил фразу и замолчал на полуслове. Ева слышала, как он дышит: ровно, глубоко, как дышат дети, которым наконец перестало быть страшно.

Она не ложилась. Сидела, прислонившись лбом к стене, и считала до семи. Потом ещё раз. И ещё.

Часть вторая. Академия

Глава 9. Обмен

Второй этап начался на одиннадцатый день.

К этому времени из тридцати участников осталось двадцать восемь. Кир сидел где-то в «Забвении», улыбался и ел. Вторая, девушка из E-2, ушла ночью через вентиляцию и утром вернулась сама, без охраны, весёлая, с чистым лицом. Спросила, где завтрак. Её имя на табло горело ещё сутки, а потом погасло.

Остальные научились не смотреть на пустые стулья.

«Обмен» проходил в том же зале, где Крамер читал им правила. Теперь стулья стояли в два ряда лицом друг к другу, и между рядами висел экран, прозрачный, похожий на дымчатое стекло. Участники сидели напротив, видели силуэты и не видели лиц.

За ночь Ева почти не спала. Лежала на койке, глядя на три трещины, и перебирала то, что у неё осталось. Лицо Лизы. Платок. Запах лаванды, которого она не могла объяснить. Остальное лежало на дне, как вещи, брошенные в реку: знала, что они там, но не могла достать.

Утром на планшете у двери камеры загорелось сообщение: «Участник тридцатый. Форма обмена. Укажите: что предлагаете, что просите».

Она смотрела на два пустых поля, пока не заныли глаза. В графе «Предлагаю» не могла написать ничего. В графе «Прошу» тоже. Потом нажала «пропустить». Появилось предупреждение: «Пропуск формы допускает назначение партнёра системой». Ева кивнула и вышла.

* * *

— Правила просты, — сказал голос из динамиков. — Вы обмениваетесь фрагментами личности. Добровольно. Один отдаёт, другой получает. Чем ценнее фрагмент, тем выше награда. Но помните: то, что вы отдали, не исчезает. Оно становится частью другого человека. Вы больше не одни.

Ева села на указанное место. Стул был холодный. Напротив, за экраном, угадывался женский силуэт. Он повернул голову, и на стекле на миг проступил шрам.

— Рита.

— Ева. — Голос по ту сторону был ровный, но Ева слышала, как он натянут. — Хорошо, что ты. С другими было бы хуже.

Справа от них, через два стула, началась другая пара. Ева слышала обрывки: старик с трясущимися руками, Оскар, что-то бормотал; ему отвечал мужской голос, слишком бодрый, слишком громкий. «Я предлагаю вам счёт, — говорил голос, — вот этот: считать до тысячи». «Зачем?» — спрашивал Оскар. «Чтобы вы никогда не скучали». Оскар засмеялся. Ева не поняла, что смешного.

— Что ты хочешь? — спросила она Риту.

— Твою злость.

Ева не ожидала. Сидела, глядя в дымчатое стекло, и не сразу поняла, что услышала.

— Зачем?

— Затем, что я пустая. — Рита говорила тихо, быстро. — Я отдала лицо сына. У меня остались знание и тепло. Этого мало, чтобы дойти до конца. А у тебя есть то, чего нет ни у кого из них, — она кивнула куда-то в сторону дальних рядов, — злость. Настоящая. Живая. Виктор тебе говорил, что это топливо.

— Откуда ты знаешь, что мне говорил Виктор?

— Мне Марта говорила про свою. У всех свои учителя, у всех одни и те же слова. — Рита помолчала. — Взамен я отдам страх.

— Чей?

— Свой. Он мне больше не нужен. Я так долго боялась, что он весь вышел. Остался чистый. Хороший страх: осторожный, холодный. Он держит осторожной. Не даёт делать глупости.

— А мне зачем?

— Тебе нужны баллы. Всем нужны баллы. — Силуэт чуть подался вперёд. — И ещё я думаю, что ты слишком много делаешь без оглядки. Тебя убьют в первой же драке.

Ева закрыла глаза. Злость была единственным, что принадлежало только ей. Без неё она осталась бы с горем и любовью, а они до сих пор были слишком тяжелы, чтобы с ними двигаться. Злость позволяла идти вперёд.

— Мне нужно подумать, — сказала она.

— Сколько?

— Минуту.

Рита ждала. За стеклом пошевелился чей-то стул. Кто-то кашлянул. Где-то далеко, на другом конце зала, закричали: коротко, обрывисто, и сразу стихло.

Ева открыла глаза. Но ей нужны были баллы. Лиза ждала.

— Согласна, — сказала она.

* * *

Техник, подключавший её к шлему, был молодой, с вытертым ремешком от часов на левом запястье. Ева подняла глаза и узнала его. Олег. Тот самый техник из «Пункта перехода», что растянул прощание на сорок пять секунд.

Он не подал виду. Надел на её голову шлем так осторожно, будто боялся разбудить, и проверил контакты.

— Это может быть неприятно, — сказал он ровно, в пространство.

— Вы здесь работаете.

— Перевели месяц назад. — Он затянул один из ремней. — Вам неудобно?

— Нет.

— Хорошо.

Он наклонился чуть ближе, поправляя что-то у виска, и сказал совсем тихо, не шевеля губами:

— Не отдавайте то, что действительно не можете отдать. Они не видят разницы. Но вы видите.

Потом выпрямился, отошёл и нажал на пульте кнопку.

Злость вышла из неё медленно, как гной. Горячая, острая, как кислота: она текла вверх по груди, через горло, поднималась к вискам и вытекала куда-то вовне. Ева почувствовала, как внутри что-то оседает, ровняется, остывает. Гнев на Крамера. Гнев на систему. Гнев на себя за то, что не успела, не защитила, не нашла раньше. Всё уходило, одним куском, и вместе с ним уходил её каркас.

А потом через тот же канал в неё потекло другое. Холодное. Вязкое.

Страх.

Он приходил не волной, а медленно, нарастая, как вода в подвале. Ева дёрнулась, вцепилась в подлокотники. Это был не её страх: у него не было предмета. Просто ощущение, что вот-вот что-то случится. Что за спиной стоит кто-то. Что дверь, которую она оставила открытой, ведёт в пустоту.

Шлем поднялся.

Она открыла глаза. Комната казалась больше. Каждый звук отдавался в ушах.

Рита сидела на своей стороне экрана и улыбалась. Впервые за всё время. Улыбка вышла странная: слишком широкая, чуть кривая, как у человека, который давно разучился.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь я смогу. Теперь я сделаю всё, что надо.

Ева не ответила. Она слушала собственное сердце. Оно билось часто и гулко, как у зайца в траве.

На браслете её рейтинг мигнул: плюс шестьдесят девять. Кредиты: минус три тысячи девятьсот. Впервые в жизни число было выше нуля, и она не почувствовала ничего, кроме страха.

* * *

Выходя из зала, она вздрогнула.

За углом коридора мелькнула тень: высокая, вытянутая, дрожащая на стене. Ева остановилась, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось так, что отдавало в зубах. Рука сама потянулась к горлу.

Тень оказалась тенью дрона, проплывшего под потолком.

Она стояла, пока не отпустило. Потом медленно пошла дальше, считая шаги, как раньше. Но шаги теперь отдавались в голове эхом, и каждый казался шумным, слишком заметным.

Вот что значит чужой страх, подумала она. Не предмет, не причина. Просто готовность. Как будто тело заранее подготовили к удару, а удара нет, и всё напряжение остаётся внутри.

Она подумала: Рита жила так три года. И не сошла с ума.

Это было странное уважение.

* * *

Вторая встреча была через два дня. Её посадили напротив Томаса.

Он выглядел хуже, чем в тот вечер у скважины. Бледный, с провалами под глазами, с чем-то неуловимым в движениях, будто его чуть-чуть подменили. Но держался. Когда она села, он уже сидел, откинувшись на спинку, и разглядывал потолок.

— Привет.

— Привет.

— Знаешь, что я придумал? — Он повернул голову. — Если я не буду отдавать самое нужное, меня вышвырнут по баллам. Если буду, я стану пустой. Поэтому буду отдавать то, что нужно не мне, а другим.

— Что именно?

— Надежду.

Ева покачала головой.

— Это не фрагмент.

— В этой системе всё фрагмент. Они научились извлекать всё. Даже то, чего у тебя нет. — Он улыбнулся одним уголком. — Мне она всё равно не нужна. Я работал на стройке двенадцать лет. Знаешь, что я понял? Надежда приходит, когда уже поздно что-то делать. А когда можешь что-то делать, надежда не нужна.

— Мне нужна, — сказала Ева.

— Я знаю. Поэтому тебе и отдам. Бесплатно, без обмена.

— Система не позволит.

— Она позволит всё, что поднимает рейтинги. Жертва. Драматургия. Зрителям нравится, когда кто-то отдаёт просто так.

Он повернулся к панели перед собой и набрал код. Олег подошёл, не глядя ни на кого, кивнул и запустил подключение.

Ева ждала боли. Но пришло тепло. Мягкое, как свет сквозь занавеску. Оно текло в неё не рекой, а светом, и в нём, постепенно, проступало что-то конкретное. Не абстрактная надежда. Картинка.

Мэй, проснувшаяся в новой квартире, с окном без пластика. Заспанная, лохматая, вытаскивающая из-под подушки клубок ниток. Ворчащая: «Опять суп без соли». И Томас, на кухне, с ложкой в руке, виновато разводящий руками.

Это было его. Его надежда. Не на будущее вообще, а на один-единственный будничный день, на суп без соли, на сестру, которая ворчит.

Шлем поднялся. Ева сидела, держась за подлокотники, и по лицу у неё текли слёзы. Она не заметила, когда они начались.

— Прости, — сказал Томас. Голос у него был ровный, пустой, без обертонов. — Не надо было, да?

— Надо было, — сказала Ева. — Я хотела.

— Ты плачешь.

— Знаю.

— Это штраф. Три кредита.

Она засмеялась сквозь слёзы. Он тоже. Но у него вышло слабо, без дыхания.

— Не благодари, — сказал Томас. — Я всё равно, наверное, не вернусь. Но хотя бы не один.

— Вернёшься.

— Врёшь.

— Не умею, — сказала Ева. — Ты же знаешь.

Он посмотрел на неё долго, будто пытался что-то вспомнить. Потом отвернулся.

— Знаешь, что самое странное? — сказал он вполголоса. — Я теперь не помню, о чём мечтал. Только что отдал, а уже не могу вспомнить, чего хотел. Пусто. Но не страшно.

— Это плохо?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Может, наоборот. Может, мечтать вообще вредно.

* * *

Третья встреча была через день. Напротив села Лена.

Она пришла первой. Сидела с прямой спиной, волосы собраны, лицо спокойное и очень красивое. Когда Ева опустилась на стул, Лена улыбнулась.

— Привет, партнёр.

— Привет.

— Знаешь, что мне нужно? Ничего. Я зашла посмотреть, не продашься ли ты.

— Не продамся.

— Знаю. — Лена наклонилась вперёд. Голос у неё стал тише, почти ласковый. — Но слушай. Тебе нужна сила. Жестокость. Умение добиваться своего. У тебя этого нет. Ты мягкая, добрая, слабая. Ты умрёшь. А я могу дать тебе всё это. За одну вещь.

— Память о сестре.

— Одна память. Маленькая. Ничего не стоит.

— Нет.

— Ты же понимаешь, что без жёсткости…

— Лена. — Ева выпрямилась. — Мы договорились.

Лена замолчала. Секунду, две. Потом отклонилась на спинку стула и рассмеялась, коротко, без веселья.

— Я проверяла.

— Я знаю.

— Честно? Я надеялась, что скажешь «да». Это было бы проще. — Она посмотрела куда-то мимо. — С теми, кто «да», просто. С теми, кто «нет», приходится думать.

На стекле между ними, в верхнем углу, на секунду вспыхнула строка из системы: «Участник 7. М… Л…» Потом экран моргнул, и строка исчезла. Лена вздрогнула.

— Ты видела?

— Нет, — сказала Ева.

— Хорошо.

— Лена.

— Что?

— Ты же знаешь, что я слышала. В автобусе.

Лена не пошевелилась. Только пальцы на коленях чуть дрогнули.

— Знаю, — сказала она. — Поэтому и говорю: хорошо.

— Что хорошо?

— Что ты не спросила. — Она откинулась на стуле. — Не спрашивай и дальше.

— Хорошо.

— Спасибо.

Когда она отошла, Ева посмотрела на браслет. Рейтинг не изменился: плюс шестьдесят девять.

Она ничего не отдала и ничего не получила. И это было единственное, что она сделала в этом этапе по-своему.

Глава 10. Подвал

В тот вечер, после третьего обмена, Ева пошла в медпункт.

Мысль пришла ей на ужине, глядя на пустое место Дэна за столом. Никто не сказал, что с ним. Только санитары унесли его ночью, и больше он не возвращался. Ева ела, не ощущая вкуса. Страх, который она получила от Риты, лежал в груди холодным камнем и подсказывал, что нужно проверить, всё ли с Дэном в порядке.

Медпункт оказался на третьем этаже, в конце коридора, за дверью без таблички. Она остановилась у порога. Рука не поднималась к ручке. Страх шептал: там ловушка. Там врач, которая заберёт. Там что-то хуже, чем ты думаешь.

Ева стояла секунд тридцать. Потом заставила пальцы разжаться и постучала.

Открыла женщина лет сорока пяти, невысокая, сухощавая, в белом халате. Усталое, умное лицо с резкими морщинами у рта. На значке 630. Ева узнала её сразу.

— Вы та, что с зубами.

— А вы тридцатая. — Женщина слабо улыбнулась. — Я так и думала, что придёте.

— К Дэну.

— Он спит.

— Я только посмотрю.

Женщина оглядела её с ног до головы. Потом отошла от двери.

— Заходите. Только тихо.

В палате стояли четыре койки. Три пустые. На четвёртой лежал Дэн. Левая рука забинтована до локтя, лицо бледное, спокойное, как у человека, которому наконец разрешили не бороться. Дыхание ровное.

— Жив, — тихо сказала женщина. — Потерял много крови. Но сердце сильное. Ночью придёт в себя.

— Спасибо.

— Это не мне. — Женщина кивнула на Еву. — Это вам. Если бы вы не зажали ему руку, не дотянули бы.

— Вы доктор?

— Анна. — Она подала руку. Пожатие было сухое, короткое. — Работаю здесь.

Ева села на край соседней койки. Устала так, что ноги не держали. Анна молча достала из шкафа пачку таблеток, налила воды в стакан, поставила перед ней.

— Выпейте. Это не лекарство. Обычный сахар с витамином. Но вам нужна не таблетка, а что-то, что можно выпить.

Ева выпила. Вода была тёплая. Руки перестали дрожать.

— У вас другой взгляд, чем у остальных, — сказала Анна, садясь на стул рядом. — Страх, и под ним что-то ещё. Вы получили его от кого-то?

— От Риты. Участница двенадцать.

— Знаю. Видела её в коридоре. Она теперь улыбается. — Анна помолчала. — Слишком много.

— Вы тут давно?

— Двадцать лет. С первого набора.

— Работаете врачом?

— Сейчас да. До этого была участницей. — Анна повернула голову и посмотрела на Еву прямо. — Я выиграла первое «Испытание», двадцать лет назад. Мне было двадцать два. Выкупила брата. Он умер через месяц, от лейкемии. Система сказала «неэффективно».

Она произнесла это спокойно, как называют день недели.

— Потом я стала техником. Два года извлекала воспоминания. Потом ушла. Теперь лечу тех, кого она ломает. Хотя бы чтобы они доживали до следующего круга.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что вам нужно знать, что вы не одна. — Анна откинулась на спинку стула. — И ещё потому, что вы держали его руку. Таких людей мало.

Она встала, подошла к двери, проверила, закрыта ли. Вернулась. Села ближе.

— Помни, — сказала она тихо.

Ева подняла голову.

— Что?

— «Помни». Это слово. Если кто-то когда-нибудь скажет его вам, значит, этот человек свой. Если скажете вы, вас поймут.

— Чей «свой»?

— Нас. Мы называем себя «Память». — Анна понизила голос ещё. — Нас немного. Двадцать, тридцать человек. В разных секторах, в разных отделах. Техники, охранники, врачи. Мы не знаем друг друга в лицо. Только по слову.

— И что вы делаете?

— Помним. Это первое. Мы храним то, что система отнимает. Всё, что у вас забирают, записывается на чипы. Мы эти чипы копируем и прячем.

Ева сидела, не двигаясь.

— Забирают навсегда, — сказала она. — Нам говорят: навсегда.

— Из вас навсегда. Но не из мира. — Анна посмотрела на неё. — Вернуть нельзя. Вставить обратно не получится, это пока никому не удалось. Но посмотреть можно. Увидеть со стороны. Узнать, что у вас было.

— Зачем?

— Чтобы знать, что именно вы потеряли. Это не мало. Многие, кого стёрли, умерли, не зная, что у них было. А это хуже.

Ева не нашла, что сказать. Страх внутри лежал камнем, но теперь где-то рядом с ним, под ним, шевельнулось что-то другое.

— Хотите увидеть? — спросила Анна.

— Что?

— Своё. То, что отдали на первом этапе. Я могу показать. Здесь, сейчас. У нас пять минут: камеру в этом коридоре я зациклила.

— Вы рискуете.

— Каждый день. — Анна достала из кармана халата чип, маленький, металлический, холодный на вид. — Вот ваш. Я забрала копию из архива, пока она ещё не ушла вниз.

— Там три?

— Три.

— Я помню два.

— Тогда посмотрим, что третье. — Анна улыбнулась уголком рта. — Вы сегодня узнаете.

Она подошла к терминалу в углу палаты, вставила чип и повернула экран к Еве.

* * *

Экран вспыхнул, и Ева увидела парк.

Не помнила. Увидела. Это было не то же самое. Как смотреть на чужую фотографию: красивую, тёплую, но чужую. Зелёная трава, жёлтые пятна солнца, длинные деревья, скамейка. Маленькая девочка в красном платье бежит по траве, смеётся, раскинув руки. На скамейке женщина с книгой, молодая, с длинными волосами и Лизиной улыбкой.

— Мама, — сказала Ева, и голос у неё сел.

На экране мама подняла голову, посмотрела на неё и заговорила. Негромко, чуть в нос, как говорят те, кто привык читать вслух. Голос был низкий. Мягкий. С едва заметным хрипом на конце фраз. Она читала что-то про кролика и часы, про девочку, падающую в нору. Ева слушала, и в груди у неё что-то медленно поднималось, как вода в наполняющейся ванне.

Она не узнавала голос. Не чувствовала его. Он был просто звуком, красивым и чужим. Но она понимала, что слышит его, и что когда-то он был для неё всем.

На экране маленькая Ева убежала вперёд. Мама проводила её взглядом, потом повернулась и сказала, поверх книги, в камеру, будто знала, что кто-то смотрит:

— Береги Лизу.

И улыбнулась.

Запись оборвалась. Экран мигнул.

И пошла вторая запись: кухня. Мамина спина, кран, жёлтая утка в мыльной пене. Ева-пятилетняя на табуретке. Мама напевает. Потом поворачивает голову, смотрит прямо в камеру и говорит что-то, чего Ева не слышит: звук пропал. Только губы шевелятся. Слова не слышны.

— Здесь звук потерян, — сказала Анна. — Повреждение чипа. Бывает.

— Что она говорила?

— Трудно сказать.

Третья запись была совсем короткой. Дверь, детская. Маленькая Лиза лежит в кроватке, смотрит в потолок и что-то шепчет. Мама сидит рядом на стуле, держит её за руку. Ева-девятилетняя стоит в дверях и смотрит. Просто смотрит. Не заходит, не говорит.

— Это она, — тихо сказала Анна. — Третья. Вы тогда не заметили, что отдали. Потому что в ней ничего не происходит.

— Ничего.

— Да. Просто вечер. Просто сестра в кроватке. Просто вы в дверях.

Ева смотрела. Сердце сжималось от чего-то, чего она не могла назвать. Девочка в дверях стояла неподвижно, с тонкими руками, прижатыми к бокам. Смотрела на мать и сестру, и на лице её было выражение, которого Ева не помнила за собой: безграничной, детской, беспомощной нежности.

— Зачем она отдала это? — спросила она вслух.

— Шлем берёт то, что легко берётся. — Анна тихо вздохнула. — Самые простые воспоминания. Те, где нет борьбы, нет боли. Где просто хорошо.

Ева закрыла лицо руками. Плечи у неё тряслись. Анна не подошла, не обняла. Села рядом и ждала, как ждут рассвета: просто потому что он придёт.

Когда Ева наконец подняла голову, Анна протягивала ей платок. Не синий. Обычный белый, чистый.

— Пять минут вышли, — сказала Анна. — Мне пора включать камеру.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Анна встала. — Только запомните одно. Они заберут у вас ещё много. Но здесь, — она постучала пальцем по чипу, — ничего не исчезает. Это единственное, что я могу вам обещать.

— А если я захочу вернуть?

— Тогда придётся сломать систему, — сказала Анна. — Но это уже другой разговор. Не сегодня.

Она вынула чип и спрятала его. Ева встала. Ноги держали.

У двери она обернулась. Дэн спал, слегка приоткрыв рот. Анна стояла рядом с койкой, в белом халате, маленькая и очень прямая, и смотрела на неё внимательно и спокойно, как на человека, которого не боятся, но от которого многого ждут.

— Помни, — сказала Ева.

— Помни, — ответила Анна.

* * *

Ева вышла в коридор. Белый, с трещинами, с красным огоньком камеры. Она подняла на неё глаза и подумала: ты не видела.

Она прошла до поворота, остановилась, прислонилась к стене. В груди было странно: две тяжести лежали рядом, холодная и тёплая. Страх, который не принадлежал ей. И что-то другое, новое, чему она пока не нашла названия.

— Ты где была?

Голос раздался из-за угла. Ева вздрогнула. Из тени вышла Рита, прислонилась плечом к стене, скрестила руки.

— Гуляла.

— Ночью. В коридоре. Без разрешения.

— А ты?

— Я слежу за всеми. Привычка. — Рита слегка наклонила голову. — Куда ходила?

— Проверить Дэна.

— Хорошо. — Рита не двинулась. Шрам на её щеке белел в тусклом свете. — А почему шла так, будто плакала?

— Устала.

— Не ври. Ты не умеешь.

Ева молчала. Рита смотрела на неё секунд пять, потом пожала плечами.

— Ладно. Не моё дело. — Она оттолкнулась от стены. — Но если что-то нужно, говори. Я теперь знаю, что значит быть тобой.

— Это как?

— Страшно. — Рита слабо усмехнулась. — Ты это уже поняла.

Она пошла прочь по коридору. Ева смотрела ей вслед. Шаги Риты были лёгкие, быстрые, чуть подпрыгивающие, как у человека, которому недавно вернули что-то давно потерянное.

Но Ева заметила другое. Когда Рита проходила мимо камеры, она не посмотрела на огонёк. Даже краем глаза. Будто знала, что он не опасен. Или знала, что не должна показывать, что видит.

Ева пошла к себе. Считала шаги. Страх лежал в груди камнем. Но теперь у неё был ещё один камень, и этот был другой: тёплый, тяжёлый, живой.

Береги Лизу.

Она знала, что это значит.

Глава 11. Первая

Двадцать лет назад здание «Центра отбора» ещё пахло краской.

Анна Берг стояла в очереди на регистрацию, переминаясь с ноги на ногу, и думала о том, что в новых ботинках у неё стёрты пятки. Ей было двадцать два. Она работала лаборанткой в городской больнице, носила одно и то же серое пальто третью зиму и ни разу в жизни не выигрывала даже в лотерею.

Очередь была короткая, человек тридцать. Объявление повесили всего неделю назад: «Всем, у кого есть острая нужда. Конкурс на сумму в пятьдесят тысяч кредитов. Условия обсуждаются индивидуально». Ниже мелкими буквами значилось: «Организатор: корпорация „Эдем“».

Слово «корпорация» тогда ещё звучало прилично.

— Имя? — спросил молодой человек за столом.

— Анна Берг.

— Возраст?

— Двадцать два.

— Причина участия?

— Брат. — Она сглотнула. — Лев. Ему семнадцать. У него лейкемия.

Молодой человек поднял голову. Он был очень светлый, худощавый, в тёмном свитере, и на лацкане у него блестела маленькая табличка: «Р. Холл. Организатор».

— Лейкемия, — повторил он. — Давно?

— Год. Лечение стоит тридцать тысяч, а у меня четыреста.

— Понятно. — Он что-то записал. — Вы понимаете, что участие связано с определёнными… процедурами?

— Мне сказали.

— Вам сказали, что это добровольно. Это правда. Но условия вам нужно знать до подписи. — Он положил перед ней листок. — Будет три этапа. На каждом вы отдаёте часть себя. Воспоминания, навыки, эмоции. Мы записываем это и возвращаем вам после финала.

— Возвращаете?

— Если захотите. — Он слабо улыбнулся. — Это пока эксперимент. Мы хотим понять, можно ли использовать человеческую память как валюту.

Анна нахмурилась.

— Как валюту?

— Как деньги. Только живые. — Холл развёл руками. — Вы получаете кредиты, мы получаем данные. Все в выигрыше.

Он говорил просто, ровно, и в его голосе не было никакой угрозы. Она подумала: молодой, наверное, не старше тридцати. Он не обманывает. Он правда так думает.

— Хорошо, — сказала она.

И подписала.

* * *

Тридцать участников поселили в бывшем общежитии, на втором этаже. Комнаты были маленькие, на двоих, с кроватями, шкафами и окнами, выходящими во двор. Во дворе росли липы. Тогда ещё росли.

Анне досталась соседка: девушка лет двадцати, смешливая, рыжая, с россыпью веснушек. Звали её Зося. Она прибыла из сектора C и хотела выкупить из долговой ямы отца.

— Страшно? — спросила она в первый вечер, глядя на потолок.

— Не знаю.

— Я боюсь. Но не очень. Мне кажется, что это как врач. Больно, а потом лучше.

— Врач лечит.

— Ну да. — Зося зевнула. — А тут нам обещают денег. Значит, тоже лечат. Только по-другому.

Анна не ответила. Она лежала и слушала, как за стеной кто-то тихо играет на губной гармошке. Короткая, нескладная мелодия, которая то начиналась, то обрывалась.

Утром выяснилось, что играл парень из соседней комнаты, лет двадцати пяти, высокий, плечистый, с негромким голосом. Звали его Макс. Он был участник номер один.

— Макс, — представился он, пожимая ей руку. — Мать больна. Рак.

— Анна. Брат. Лейкемия.

— Понятно. — Он кивнул. — Тогда мы в одной лодке.

* * *

Первый этап проходил в светлой комнате с большими окнами. Врач в белом халате, мужчина лет пятидесяти с седыми висками, объяснил процедуру. Шлем, электроды, лёгкое покалывание. Никакой боли.

— Мы будем извлекать воспоминания по одному, — сказал он. — Записывать на чип. Вы выбираете что. Сегодня что-нибудь незначительное. Скажем, школьный выпускной.

— А если я не хочу?

— Тогда выберите другое.

— А если вообще не хочу?

— Тогда уйдёте. — Врач слегка пожал плечами. — Условия добровольные.

Анна села в кресло. Шлем опустился на голову, легче, чем она представляла. Что-то щёлкнуло, загудело. Она закрыла глаза.

Сначала ничего. Потом далёкий свет, как солнце сквозь веки. Потом выпускной вечер: платье, купленное мамой на рынке, бумажные цветы, учительница, плачущая у доски. Ей шестнадцать. Рядом Лев, десять лет, в слишком большом пиджаке, с нелепой бабочкой. Он танцует с ней, потому что партнёров у неё нет. Наступает ей на ногу. Смеётся.

Это было самое тёплое воспоминание, которое у неё было. Она не хотела его отдавать. Но врач сказал: «Что-нибудь незначительное», и она назвала первое, что пришло.

Шлем поднялся.

Она открыла глаза. Комната была светлая, ровная. Врач смотрел на неё внимательно.

— Как вы?

— Нормально.

— Помните выпускной?

Анна задумалась. Попыталась вспомнить платье, цветы, Льва. Увидела пятно: сероватое, бесформенное, без запаха. Знала, что что-то было. Знала, что дорожила. Но не могла достать.

— Нет, — сказала она.

— Это нормально. — Врач улыбнулся мягко, почти сочувственно. — Ваш рейтинг поднялся на шестьдесят баллов.

— Какой рейтинг?

— Вам объяснят.

Она вышла в коридор. Ноги подгибались. Рядом, у стены, стоял Макс, бледный, держась за подоконник.

— И у тебя? — спросила она.

— Что у меня?

— Тоже пусто?

— Не знаю. Помню, что отдал что-то. А что не помню. — Он невесело усмехнулся. — Занятно, а? Они вынули, а мы не заметили.

* * *

К третьей неделе их осталось пятнадцать.

Не убили, не стёрли, просто выбыли. Одни отказались, другие не выдержали, третьи ушли, взяв остаток денег. Тех, кто остался, поселили в одно крыло и начали кормить лучше. На столе появились мясо и белый хлеб. Анна ела и не чувствовала вкуса.

На втором этапе, «Обмене», они сидели друг напротив друга и отдавали то, что у них было. Зося отдала смех. Не совсем: просто способность смеяться без усилия. Макс отдал музыкальный слух. Он сидел напротив Анны и объяснял с тихим удивлением:

— Знаешь, я теперь слышу гармошку и не понимаю, что это красиво. Просто звук. Но помню, что любил.

— Зачем отдал?

— Нужны были баллы.

— А что тебе дали взамен?

— Чужую уверенность. Какого-то парня, который никогда не сомневался. — Макс потёр лоб. — Теперь мне всё ясно. Что делать, как жить. Это пугает.

Анна смотрела на него и думала: так выглядят те, кто сдался. И не знала, что так же выглядит она сама.

В тот же вечер к ней в комнату зашёл человек, которого она не знала. Высокий, плечистый, с чёрной бородой, в которой пробивалась седина. На нём не было ни халата, ни формы: просто свитер и тёмные брюки. Он остановился в дверях и спросил:

— Анна Берг?

— Да.

— Давид Ветров. Я инженер. — Он помолчал. — Можно?

Она кивнула. Он вошёл, сел на единственный стул.

— Я пришёл посмотреть, что вы такое. Не по приказу. Сам.

— Вы из «Эдема»?

— Да. Я один из тех, кто это строил. — Он потёр бороду. — Вы знаете, что у вас на записи?

— Что?

— Всё, что вы отдали. Оно записывается на чипы, и чипы хранятся. Мы называем это архивом. Никто не собирался его использовать. Но он есть.

— Вы хотите мне что-то сказать?

— Хочу. — Давид посмотрел на неё прямо. — Не отдавайте последнее.

— Что?

— На третьем этапе будет аукцион. Вас попросят выставить на торги то, что останется. Не делайте этого.

— Почему?

— Потому что то, что вы продадите, не вернётся. Я знаю, они говорят «возвращаем». Это ложь. Или не ложь, но почти. — Он помолчал. — Вернуть можно только то, что хранится на чипе. А то, что куплено, уже не ваше.

Анна смотрела на него.

— Вы же сами работаете на них.

— Работаю. — Он слегка усмехнулся. — Но я не уверен, что хочу продолжать.

— Тогда зачем вы мне говорите?

— Потому что у вас брат. У меня сестра умерла от того же. Я знаю, как это.

Он встал.

— Пятьдесят тысяч кредитов вам не помогут. Деньги, которые достанутся победителю, уйдут на лекарства, да, и этого хватит на несколько месяцев. Но ради этого вы продадите всё, что делает вас вами. Брат получит сестру, которая его не помнит.

Он вышел. Анна сидела на кровати, не двигаясь. За окном шумели липы. Где-то далеко звучала губная гармошка.

Она не знала, что он прав. Или знала, но не позволяла себе думать.

* * *

На третьем этапе их осталось пять.

Аукцион проходил в большом зале с низким потолком. Зрителей не было, были экраны, как и потом, во всех следующих Испытаниях: люди с хорошим рейтингом, которые смотрели и голосовали кредитами. Тогда их было немного, десятка три-четыре тысячи. Через двадцать лет их станут считать миллионами.

Анна вышла на помост последней. Перед ней продавали остальных: Зося отдала память о матери, и когда ей сказали «продано», она вдруг заплакала навзрыд и сказала: «Как я теперь без неё?» Её увели. Макс продал веру в то, что что-то можно изменить. Двое остальных отдали навыки.

Свет ударил в лицо. Анна стояла, не двигаясь. Голос объявил:

— Участница двадцать три. Анна Берг. Рейтинг: минус пятьсот двадцать. Лот: способность помнить собственного брата.

Тишина.

Она не сразу поняла. Потом поняла: ей предлагали продать единственное, что у неё осталось. Память о Льве.

— Начальная ставка: пять тысяч.

Она хотела закричать. Хотела сказать «нет». Но подумала о нём: о худом мальчике в больничной палате, с трубкой в руке, который шутит, чтобы ей не было страшно. Подумала о тридцати тысячах. О том, что если она выиграет, он будет жить.

— Десять тысяч.

— Пятнадцать.

— Двадцать.

Цифры росли. Она слышала их как сквозь воду. Давид сказал: не отдавайте последнее. Но он не знал, что значит смотреть на умирающего.

— Сорок тысяч. Продано.

Что-то внутри оборвалось. Не боль, а пустота, ровная, холодная. Она стояла, не двигаясь, и пыталась вспомнить, что только что потеряла. Знала, что что-то. Знала, что важное.

Её вывели из зала. В коридоре кто-то взял её за руку. Она подняла глаза: седой врач, тот, что руководил процедурой.

— Вы победительница, — сказал он. — Поздравляю.

— Что?

— По очкам. Вы набрали больше всех. Пятьдесят тысяч кредитов ваши. И право выкупить одного человека.

— Какого?

— Любого. Вы выбираете.

Она стояла, не понимая. Потом вдруг, как озарение, пришло: у неё был кто-то. Кто-то, ради кого она сюда пришла. Но имени не было. Только лицо: бледное, худое, в больничной пижаме. Она не помнила, как его зовут.

— Не знаю, — сказала она.

— Подумайте.

— Брат. У меня брат. — Она нахмурилась. — Он болен. Он в больнице.

— Назовите имя.

— Не помню.

Врач вздохнул. Достал из кармана планшет, пролистал.

— Лев Берг, — прочёл он. — Семнадцать лет. Лейкемия.

— Лев. — Она повторила, пробуя слово на вкус. — Да. Лев.

— Хотите его выкупить?

— Да.

— Тогда подпишите.

Она подписала. Руки у неё дрожали, но не от страха. От странного ощущения, что она делает правильное, но не понимает почему.

* * *

Льва привезли на следующий день.

Он выглядел хуже, чем она помнила. Помнила смутно, как помнят сон. Худой, жёлтый, с запавшими глазами, в сером халате. Увидел её, остановился, улыбнулся.

— Анна.

— Лев.

— Ты выиграла.

— Да.

— Я знал.

Он пошёл к ней. Медленно, держась за стену. Она подбежала, обняла. Он был лёгкий, как птица.

— Ты плачешь, — сказал он.

— Нет.

— Плачешь.

— Это от радости.

Он прижался лбом к её плечу.

— Ты изменилась. Я вижу. Что они с тобой сделали?

— Ничего.

— Врёшь. — Он слабо улыбнулся. — Ты смотришь на меня как на чужого.

Анна замерла. Это была правда. Она смотрела на него и не чувствовала того, что должна. Знала, что это брат. Знала, что любила. Но любовь осталась где-то за стеклом, как музей.

— Прости, — прошептала она.

— Не надо. Я понимаю.

— Откуда?

— Мне рассказали. Врач. Он сказал, что ты отдала память обо мне. — Лев поднял голову. Глаза у него были ясные, как у человека, который давно всё принял. — Ты спасла меня, хоть и забыла.

— Я не хочу забывать.

— Знаю.

Он увёл её в палату, которую им выделили. Уложил на кровать, сел рядом, взял за руку. Они сидели так до вечера, не разговаривая. Она смотрела на его пальцы, длинные, тонкие, с синими венами, и пыталась вспомнить, как он держал её на выпускном.

Не вспомнила.

* * *

Лев умер через месяц.

Лечение, которое она оплатила, начали сразу. Лекарства, врачи, отдельная палата в «Эдеме». Первые две недели казалось, что он поправляется: порозовел, начал есть. Потом температура, слабость, кровь из носа. Врачи говорили: рецидив. Сделать ничего нельзя.

— Система сказала «неэффективно», — сказал один из них, пряча глаза.

Она сидела у его кровати последние сутки. Он лежал, тихо дыша, и перебирал пальцами одеяло. Спокойное, почти безмятежное лицо. Под утро открыл глаза.

— Анна.

— Здесь.

— Расскажи про выпускной.

— Я не помню.

— А я помню. — Он слабо улыбнулся. — Платье у тебя было синее. С белым воротничком. Ты хотела надеть мамино, но оно не налезло, и ты расстроилась.

— Правда?

— Правда. А я танцевал с тобой. Наступил на ногу. Ты вскрикнула, а потом засмеялась. Мы оба засмеялись.

— Лев…

— Ты хорошо смеёшься. Просто давно не делала этого.

Он закрыл глаза.

— Теперь ты знаешь. Я тебе вернул. Не память. Слова. Но слова тоже что-то.

Анна взяла его за руку. Рука была холодная, лёгкая, как бумага. Она держала её, пока пальцы не перестали шевелиться.

Потом сидела, глядя в стену. Слёз не было. Была только странная тишина, как после выстрела.

Он прав, подумала она. Слова тоже что-то. Я не помню, как смеялась. Но знаю, что смеялась. Это значит, что где-то это было. Где-то хранится.

Она вспомнила Давида: «Вернуть можно только то, что хранится на чипе». Вспомнила врача, который говорил: «Мы записываем это».

Архив.

Через неделю она нашла свой чип. Это оказалось несложно: никто не охранял. Он лежал в ячейке с биркой «А. Берг, воспоминание 1: выпускной». Маленький, холодный. Она вставила его в терминал.

На экране появилась комната. Школьный зал, украшенный бумажными цветами. Девочка в синем платье с белым воротничком. Рядом мальчик в слишком большом пиджаке, с бабочкой набок. Они танцуют. Он наступает ей на ногу. Она вскрикивает. Потом смеётся. Оба смеются.

Анна смотрела на это и плакала. Тихо, без всхлипов, как плачут те, кто не знает, кого оплакивать.

Она не помнила. Но видела. И этого, подумала она, было достаточно, чтобы понять: нужно сохранять всё. Любой ценой.

* * *

Через месяц она пришла в «Центр отбора» и попросилась на работу.

Ей предложили должность техника. Она согласилась. Надела форму, взяла шлем и начала работать. Каждый день она извлекала воспоминания. Записывала. Складывала в архив. Говорила себе: это работа. Кто-то должен это делать.

Первый раз она заплакала после изъятия у мальчика лет четырнадцати. Он отдал воспоминание о матери. Когда шлем поднялся, он посмотрел на Анну пустыми глазами и спросил: «Кто вы?»

Она не ответила. Вышла из камеры, пошла в туалет, заплакала. Долго, сильно, так, как не плакала никогда.

И тогда она поняла.

Не то, что система злая. Не то, что нужно бежать. А другое: что архив её единственная возможность. Если она не может вернуть людям то, что у них забрали, она может сохранить. Каждый чип. Каждое воспоминание. Каждую жизнь.

Она начала копировать. Сначала по одному, потом десятками. Прятала в ячейках, в подвале, в стенах. Через год у неё было три тысячи копий. Через два пять.

Она не знала, что делает. Но знала, зачем.

На второй год к ней подошёл человек. Бородатый, плечистый, с сединой.

— Давид Ветров, — сказал он. — Помните?

— Помню.

— Я слышал, что вы копируете чипы.

Анна замерла.

— Кто сказал?

— Никто. Просто вижу. — Он слабо улыбнулся. — Я рад. Мы можем работать вместе.

— Над чем?

— Над тем, чтобы когда-нибудь это вернуть.

Он протянул руку. Она пожала.

Так родилась «Память». Не как организация, не как идея. Как договор между двумя людьми, которые не умели забывать.

Двадцать лет спустя она будет сидеть в подвале, перед шлемом, и вставлять чип в терминал для девочки по имени Ева, и скажет: «Ничего не исчезает. Это единственное, что я могу вам обещать».

Она не скажет, что научилась этому у человека, которого убили через девять лет. И что до сих пор не может простить себе, что не успела его предупредить.

Глава 12. Бухгалтерия

После третьего обмена в «Академии» что-то сдвинулось. Ева не сразу поняла что. Потом заметила: перестали шептаться. Раньше за столом хотя бы слышалось тихое бормотание, обрывки фраз, кашель, шорох. Теперь звучали только ложки.

Люди поняли, что значит «обмен». Не просто торговля. Каждый отдал кусок себя другому, и теперь эти куски ходили по коридорам, в чужих головах, и смотрели оттуда на хозяев. Ева ловила на себе взгляды. Одни смотрели с любопытством, другие с опаской, третьи, и это было хуже всего, с узнаванием. Будто в ней что-то было знакомое.

Старик Оскар сидел у окна и улыбался. Утром Ева слышала, как он говорил с сидящим рядом парнем: «Какой чудесный день, правда?» Парень отвечал: «Мы в подвале». «Да, но свет какой». Света не было. Горела одна лампа над раздачей.

Рита больше не садилась с ней. Теперь она ела у стены, одна, и держалась особняком. Её лицо, красивое прежней суровой красотой, изменилось: шрам стал резче, скулы острее, и глаза, прежде полные усталого понимания, теперь смотрели сквозь людей, будто видели в них цифры.

Однажды вечером Ева подошла к ней сама.

— Можно?

Рита подняла голову. Улыбнулась. Слишком широко.

— Конечно.

Ева села. Помолчали. На столе остывала каша, никто не торопился её есть.

— Как ты?

— Хорошо. — Рита аккуратно отложила ложку. — Давно так не было. Ты знаешь, твоя злость работает лучше моей. Моя была тусклая, вялая. Твоя горит.

— Рада за тебя.

— Не злись. — Рита чуть склонила голову. — Хотя нет. Ты уже не можешь.

Ева ощутила в груди холодный толчок. Страх, полученный от Риты, поднимал голову каждый раз, когда та говорила что-то в этом духе.

— Я хотела спросить про Оскара.

— Про учителя?

— Он вчера не знал, как его зовут.

— Он знал. Просто не помнил, как узнаёт. — Рита пожала плечами. — Это нормально. Они все такие после отдачи.

— Ты с ним обменивалась.

— Вчера. Да.

— Что он отдал?

— Всё, что осталось от жены. — Голос у Риты не изменился. — Он сам предложил. Сказал, что не хочет носить это. Что устал помнить, как она выглядела, потому что от этого больнее.

— А ты что дала?

— Утешение. — Рита чуть приподняла уголок губ. — Он сказал, что это его устроит.

— Ты дала ему часть своей злости?

— Часть. Не всю.

Ева похолодела.

— Рита, ты понимаешь, что это значит? Он теперь старик, который не помнит, кем была его жена, и в нём чужая ярость.

— Он счастлив. Спроси его.

— Я спрашивала. Он смеялся.

— Значит, счастлив.

Рита встала. Постояла, держа в руках пустую миску.

— Знаешь, в чём разница между нами? — сказала она негромко. — Ты думаешь о них. Я думаю о баллах. Я не лучше и не хуже. Просто у меня больше шансов дойти до финала. А у Оскара не было шансов ни тогда, ни сейчас. Я хотя бы дала ему то, что он хотел.

Она ушла, оставив Еву одну.

* * *

— Ты обещала быть здесь.

Голос донёсся сверху. Ева подняла голову.

Дэн стоял у стола, держась за спинку стула. Левая рука на перевязи, бинт белый, чистый. Лицо осунулось, глаза запали, но смотрели ясно. В них снова было то, что она видела в камере: упрямство, пока не сдавшееся.

— Дэн.

— Анна выпустила сегодня. Сказала: если не есть, вернут обратно. — Он сел напротив. — Я решил поесть.

— Хорошо.

— Но ты же обещала, что будешь рядом.

— Я здесь.

— Я вижу. — Он слабо улыбнулся. — Это важнее, чем ты думаешь.

Он взял ложку. Ел медленно, с усилием. Ева сидела напротив и смотрела, как он проглатывает каждую ложку каши. Не говорила ничего. Он тоже.

— Ты видела мать? — спросил он наконец.

— Чью?

— Мою. Ты же не знаешь, как она выглядит.

— Нет.

— Она маленькая. С короткими седыми волосами. Любит вязать, но руки болят. Вяжет всё равно. — Он поднял глаза. — Если со мной что-то случится, вот что ты ей скажешь.

— Что?

— Что я пытался. — Он помолчал. — Но это не обязательно сейчас. Просто знай.

— Знаю.

— Хорошо.

Они доели молча. Потом он встал, поблагодарил кивком, ушёл. Ева осталась. Подумала: у меня уже столько «просто знай». Сколько ещё я могу унести?

* * *

— Она ведёт список, — сказал Томас.

Он сидел на краю койки в её камере. Вечер был поздний, коридоры стихли. Он пришёл тихо, постучал дважды, как они договорились.

— Какой список?

— Фрагментов. Кому что. Кто отдал, кто получил. — Он потёр висок. — Я видел его вчера. Она носит с собой блокнот. Бумажный, настоящий. Откуда-то достала.

— Зачем?

— Не знаю. Может, готовится к аукциону. Может, ищет, где взять больше. Может, просто боится забыть. — Он пожал плечами. — У неё теперь много чужого. Моя бывшая осторожность, твоя злость, обрывки ещё трёх человек. Ей нужно как-то это учитывать.

— Ты видел, что там?

— Мельком. Три колонки. Первая: имя. Вторая: что. Третья: цифра. Баллы, наверное. Внизу итог, жирно подчёркнутый.

— У неё есть мой?

— Есть. — Томас криво усмехнулся. — Ева Норт. Злость. Сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят?

— Выше, чем у большинства.

Ева помолчала. Странно было видеть собственное имя в чужой бухгалтерии.

— Томас. Скажи честно. Я правильно сделала, что отдала ей злость?

Он смотрел на неё. Потом сказал:

— Наверняка не скажу.

— Это не ответ.

— Это единственный честный. Я отдал тебе надежду, и сам не знаю, правильно ли. Может, надо было оставить её себе. Может, ты теперь живёшь с чужой надеждой и не чувствуешь, что она не твоя.

— Чувствую, — сказала Ева. — Каждый день.

— Тогда не жалей. — Он улыбнулся одним уголком. — Мы же сами выбираем.

— Это то, что говорит система.

— Знаю. — Томас потёр лицо ладонями. — Это самое поганое. Что она права. Мы сами выбираем. Просто выбор у нас такой, что лучше бы его не было.

За стеной кто-то прошёл, шаркая ногами. Старик, наверное: Оскар теперь часто бродил ночами, улыбаясь неизвестно чему. Они слушали, как шаги затихают.

— Я рассказал Мэй, — сказал Томас вдруг.

— Что?

— Что ты придёшь за пуговицей. Я не говорил, что ты участница, она сама догадалась. Она сказала, что будет ждать. Хотя бы ради пуговицы.

Ева почувствовала, как в горле встал комок.

— Скажи ей, что я принесу.

— Скажу.

— Скажи, что настоящую. С гербом.

— Я передам.

Они сидели в тишине. Потом Томас встал, потянулся, поморщился: спина у него болела с самого первого дня.

— Иди спи. Завтра ещё хуже.

— Спасибо, что пришёл.

— Это не одолжение. Мне тоже надо было.

Он ушёл. Ева осталась сидеть, глядя на дверь. Страх лежал в груди. Надежда, чужая, тёплая, шевелилась рядом: суп без соли, ворчащая Мэй, Томас с ложкой. Она не знала, кому из этих двоих верить.

* * *

На следующий день она увидела в столовой, как Рита садится рядом с Леной. Они разговаривали. Тихо, с наклоном головы, как делают те, кто составляет план. Лена слушала, не перебивая. Рита что-то записывала в блокнот.

Ева сидела в трёх столах от них, делая вид, что ест. Попыталась читать по губам. Не вышло. Но когда Рита подняла голову, их глаза встретились.

Рита не отвела взгляд. Не улыбнулась. Просто кивнула, как кивают знакомому на улице. И вернулась к блокноту.

Ева отвернулась.

Страх подсказывал: они обе опасны. Но в этом страхе было и что-то ещё, чего она не могла назвать: тонкая нить сочувствия, которую она всё ещё держала в руках.

Пока ещё держала.

Интерлюдия. Лиза

На третьем месяце Лиза научилась делать вид, что спит.

Это оказалось легко. Дышать ровно, закрыть глаза, чуть приоткрыть рот. Мужчина с усталыми глазами приходил по вечерам, останавливался у двери и стоял минут пять. Потом уходил. Иногда он что-то шептал. Лиза старалась не слушать. Но слышала.

— Прости.

Он говорил это тихо, не ей. Кому-то другому. Лиза слышала это слово каждую ночь и поняла, что он извиняется не перед ней.

Днём она шила. Ей выдали тряпки: старые простыни, лоскуты от занавесок, обрезки из какой-то мастерской. Ада приносила их под фартуком, незаметно. Они выглядели как мусор. Но Лиза умела делать из мусора кукол.

У неё их уже было шесть. Маленькие, величиной с ладонь, с лицами из чёрных ниток, у каждой разное. Одна улыбалась. Другая хмурилась. Третья смотрела вбок, как мама на скамейке в парке. Лиза не помнила, как выглядела мама на самом деле. Но шила так, как чувствовала.

Куклы лежали под половицей. Там же лежали листки: Ада приносила их в кармане и прятала сама. На листках были цифры, слова, схемы. Лиза не понимала, что это. Она понимала только, что Ада боится, когда их достаёт, и что Ада делает это ради кого-то.

— Кому это? — спросила она однажды.

Ада замерла с листком в руке.

— Что?

— Кому ты это носишь?

— Никому.

— Ты не умеешь врать.

— Никто здесь не умеет. — Ада опустилась рядом на пол. Помолчала. — Лиза. Ты помнишь слово, которое я тебе сказала в первый день?

— Помни.

— Правильно. Теперь слушай. Есть люди, которые это слово знают. Они в других местах. Далеко. Они хотят сделать так, чтобы твоя сестра, и все остальные, больше не страдали.

— Сестра?

— Ева. Её зовут Ева. Верно?

Лиза почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

— Она жива?

— Жива. Участвует в «Испытании». — Ада произнесла это очень тихо. — Я не должна была говорить. Но ты имеешь право знать.

Лиза положила иголку. Смотрела на неё, на кукол, на пол. Потом закашлялась: сухо, глухо, прижав кулак ко рту. Когда отняла кулак, на костяшках темнела капля.

Ада молча достала из кармана платок, вытерла.

— Это пройдёт.

— Не пройдёт, — сказала Лиза.

— Лиза…

— Я не маленькая. — Она подняла голову. — Я вижу, как ты смотришь. Но я не боюсь. Правда.

Ада сжала её руку. Не сказала ничего.

— Что мне нужно делать? — спросила Лиза.

— Ничего. Просто быть здесь. И слушать.

— Слушать что?

— Что он говорит. Когда он приходит. Когда разговаривает с другими. Всё, что сможешь запомнить. Ты умная, у тебя получится.

— А если поймают?

— Тогда ничего не говори. Притворись, что не понимаешь. Ты же ребёнок. Тебя никто не будет подозревать.

Лиза посмотрела на неё. Четырнадцать лет, а выглядит на двенадцать. Руки худые, в ссадинах от иглы. Ей казалось, что она взрослее всех в этом доме.

— Хорошо, — сказала она.

В тот же вечер пришёл он, седой, в тёмной рубашке. Лиза лежала, свернувшись под одеялом, дыша ровно. Через минуту после него вошёл второй человек, моложе, жёстче, с рейтингом 970 на лацкане.

— Она здесь? — спросил второй, и Лиза поняла, что говорят о ней.

— Спит.

— Мы должны обсудить контур, Марк. Совет требует гарантий.

— Не здесь.

— Здесь безопасно. Она ребёнок.

Седой помолчал.

— Хорошо. Говори.

— Если основной блок рейтинга упадёт, резервный запустится автоматически. Мы всё предусмотрели. Он в башне, на тринадцатом этаже. Кодов два: у вас и у меня. Без обоих его не отключить.

— Я знаю.

— Тогда мы договорились. Никто не должен знать, что он существует. Даже члены совета.

— Даже они.

— Именно.

Лиза лежала, не шевелясь. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно в коридоре. Тринадцатый этаж. Резервный контур. Два кода.

Она повторяла про себя, как заклинание: тринадцатый, два кода, никто не знает. Тринадцатый, два кода, никто не знает.

Когда они вышли, она ещё долго лежала. Потом села, достала из-под подушки самую маленькую куклу и шёпотом, одними губами, сказала ей всё. Слово в слово. Как учила мама, когда читала вслух: чтобы запомнить, надо рассказать кому-то.

Утром она отдала Аде куклу. Ада взяла её, не глядя, и спрятала в рукав. Никто бы не догадался, что внутри, под швом на спине, зашит клочок бумаги с шестью словами, написанными кривым детским почерком.

«Тринадцатый этаж. Два кода. Никто не знает».

Глава 13. Крот

Олег плакал в туалете в тот день, когда впервые извлёк воспоминание у ребёнка.

Девочке было четырнадцать. Столько же, сколько его сестре, которая жила далеко и не знала, чем он зарабатывает. Девочка отдала воспоминание о матери. Шлем поднялся, она посмотрела на Олега чистыми пустыми глазами и спросила: «Кто вы?»

Он вышел из камеры. Прошёл по коридору, держась за стену. В туалете включил воду, чтобы заглушить звук, и плакал, пока не заболела грудь.

Пять лет назад это было. С тех пор он не плакал, просто работал.

Он говорил себе: «Кто-то должен. Если не я, будет хуже. Я хотя бы стараюсь быть бережным». Это была правда лишь наполовину. Другая половина состояла в том, что система платила, давала рейтинг 580, жильё в секторе C-2, горячую воду. Он был маленьким винтиком большой машины и жил на проценты от чужих страданий.

Через год после того дня к нему пришла женщина. Не в «Академию», а в дом, в обычный вечер, постучала в дверь. Невысокая, сухощавая, с усталым умным лицом.

— Олег? Я Анна.

— Я вас не знаю.

— Знаете. Вы на прошлой неделе спрашивали у коллеги, можно ли отказаться от работы на «Изъятиях».

Олег побледнел. Он этого не делал. Но подумал.

— Заходите.

Они сидели на кухне, пили чай. Анна говорила спокойно, без нажима. Рассказала про «Память», про чипы, про тайные архивы. Про то, что система не может уничтожить воспоминания, а может только отобрать, и что кто-то должен их сохранить.

— Что вам от меня нужно? — спросил Олег.

— Вы техник. Вы видите коды, чипы, записи. Вы можете копировать. Мы хотим, чтобы вы стали нашими глазами.

— Это смертный приговор.

— Да. — Анна не стала отрицать. — Если поймают, вас сотрут. Через «Забвение».

— И вы всё равно просите?

— Прошу. — Она поставила чашку. — Но я не заставляю. Вы можете отказаться, и я уйду. Больше мы с вами не увидимся.

Он молчал. На кухне тикали часы, настоящие, механические, доставшиеся от деда. Единственная вещь, которую он не отдал системе.

— Я согласен, — сказал он.

— Почему?

— Не знаю. — Он поднял глаза. — Потому что я больше не могу быть тем, кем был.

Анна кивнула, будто услышала то, что ждала.

* * *

С тех пор он копировал чипы.

Работа была несложная, но требовала терпения. После каждого изъятия воспоминание записывалось на маленькую металлическую пластинку, которую техник вставлял в терминал, проверял, закрывал в ячейке. Копия шла в центральный архив. Оригинал отправлялся «в обработку». Туда, где его никто не видел.

Олег придумал, как вклиниться. Он подключал к терминалу второй разъём, незаметный, замаскированный под обычный кабель питания. Через него, пока шла запись, данные уходили на крошечный носитель, который он держал в рукаве. Двадцать секунд на каждый чип. Если кто-то заглядывал, он говорил, что проверяет контакты.

Первые недели он потел так, что рубашка прилипала к спине. Потом привык. Научился замечать, когда за ним следят: по тому, как меняется шум в коридоре, по тому, как охранники начинают чаще смотреть на часы. Научился делать вид, что устал и рассеян. Научился, главное, не смотреть людям в глаза, когда они спрашивали: «Это правда больно?» Потому что иначе пришлось бы сказать.