Read the book: «Запасный вход»

Никита Некрасова
Font::

Никита Некрасова.

ЗАПА̒СНЫЙ ВХОД.

Часть 1

Глава 1

«Находка». Россия. Тамбовский лес. 2007 год.

– Ииишты, еперныйтеатр – боровичок, – на пятку похожий, – подслеповато щурясь, проскрипела старуха. И в это время холодный осенний ветер спугнул стайку разноцветной листвы, она покружились в воздухе, и прикрыла грязно-коричневый бугорок.

Недолго думая, она ткнула туда своей клюкой, бугорок дернулся, исчез из поля зрения, листва вяло шевельнулась и затихла. Наверное, много чего повидала на своем веку эта дама почтенного возраста, потому что, данная ситуация ее никак не удивила.

Впрочем, она задумалась, одной рукой придерживая тачку с хворостом и лекарственными травками, а второй тяжело опираясь на клюку.

Одета она была не по сезону тепло. Валенки с галошами, ватные штаны, фуфайка, и последний штрих – широкополая фетровая шляпа, когда-то имевшая цвет и форму, а сегодня ее удерживал шарф, прикрывая так же и шею в несколько слоев.

Худое лицо, заострившийся нос. Дряблые щеки, наверняка когда-то были упругими и румяными, сейчас свисали безвольными складками. Взгляд водянистых глаз под нависающими веками буравил презрением все, что попадалось ему на пути.

Говорят глаза это зеркало души, и если бы кому-то пришло в голову заглянуть в них, хотя бы с капелькой участия, можно было бы рассмотреть, что все существо ее буквально кричало о глухом одиночестве и безысходности.

А Тамбовский лес сыпал «золото» вперемешку с «червонцами», щедро укрывая ими прошлогодний настил.

– Ку-ку, ку-ку, – донеслось с верхушки дуба.

Старуха вздрогнула, попыталась взглянуть наверх, но шея хрустнула, в глазах потемнело, – кукуй, кукуй, безмозглая курица, балаболка…

– Ох и муторно мне, ох и пакостно, все раздражает, ничто душу не греет… Пора, пора в дорогу собираться, зажилась на белом свете…

Прикрыв глаза, она увидела сребристую дорожку и себя, юную, беззаботную, что неслась навстречу, тому, единственному, который поджидает ее вдалеке, распахнув руки, чтобы заключить ее в свои объятия.

– Солнце мое!

– Мой Лунный лучик, я искала тебя всюду!

– Каааррр! – послышалось сверху.

Очнувшись с легкой мечтательной улыбкой на синюшных губах, она не стала разыскивать взглядом единственного друга и мудрого собеседника, что с незапамятных времен, всегда был рядом, был свидетелем и горя и радости и нынешней безнадёги.

– Сам дурак, поживи с мое, да узнай, почем фунт лиха, тогда и будешь каркать, а я все, ухожу! Не хочу! Не хочу! Ненавижу эту немощь, ненавижу этот лес! Ты слышишь? – ее трескучий голос рванулся, было в чащу, но заблудился в ближайших кустах. Она закашлялась, сплюнула в сердцах, поправила шарфик и, принялась, нехотя разгребать палкой листву.

За пяткой, это, таки, была пятка, обнажилась человеческая фигурка.

В небольшой ямке, свернувшись калачиком, спал ребенок. Белое, без кровинки ухо было едва прикрыто грязно-розовым беретом. Короткая курточка “дутыш”, ситцевое платье, гольфик и ботинок на одной ноге. Старушка еще какое-то время изучала эту картину, стараясь уловить движение или дыхание, но казалось, дышит здесь только она одна.

«Ох, грехи мои тяжкие, ну мне это надо? До дому ужотко рукой подать» – забормотала старуха.

А ветерок-проказник, увлекая за собой лоскутный ковер с земли, принялся исследовать лежащее неподвижно тельце. Под курточкой ему показалось тесно, и он набросился на черные пряди волос, что выбивались из-под розовой шапочки. Наигравшись вдоволь, ветер стих.

Старуха, кряхтя и охая, присела перед телом, убрала прядь со лба ребенка.

– Надо проверить, дышить, аль нет…

Поднесла свои скрюченные пальцы к носику, да, так и застыла в изумлении.

Личико девочки было слишком бледным для спящего ребенка.

Она знала… У нее тоже когда-то была дочь…

Но не это поразило ее.

Разрез глаз, эта изящно изогнутая линия – от виска кверху, к носу вниз, в обрамлении черных ресниц. Эта восточная красота… Скулы, подбородок, тоненькая шейка…

Кровь в жилах, почему-то начала бурлить, редкими толчками наполняя сердце.

– Не может быть…

Что-то невыносимо знакомое было в этих чертах. Она взяла ледяную ручку девочки своими узловатыми пальцами. Внутри все заныло от тоски.

Она смотрела и смотрела, как только мать может разглядывать любимое чадо и видеть, как он улыбается ей. Живой и здоровый.

– Ом-ма1 – послышалось откуда-то сверху. Вздрогнув, как от удара электрического тока, она прислушалась, но ветер уже скомкал это родное для нее слово и унес прочь, вдаль.

– Нет, этого не может быть … А вдруг?…

Старуха осторожно перевернула девочку на спину. Трясущимися руками расстегнула курточку. Усилием воли, заставляя себя дышать, заглянула под сарафанчик. Небольшая бледно-голубая молния яснелась на груди.

Когда-то лет сто назад, ее доченька, малышка шести лет, стоя возле окна, наблюдала за грозой. Разряд, и ребенка отбросило к стене, она даже не потеряла сознания, а вот голубенький ожог остался.

Оххх! Омо-мо2… Тталь3? Чан Ми4?

Только и успела вымолвить старуха, как острая игла возилась в сердце и она стала заваливаться на бок. Мягко плюхнувшись на опавшую листву, она невидящими глазами смотрела на девочку.

Сколько времени прошло?

Первым к ней вернулся слух.

Ку-ку, ку-ку, – отсчитывала годы кукушка.

Восстановилось зрение, появилось ощущение тела, и с ним невыносимая боль в сердце.

– Ку-ку… Да, на этот раз, ты права, старая курица… Еще не время на тот свет…

Прикрыв морщинистые веки, она сделала глубокий вдох и на выдохе выдернула воображаемую иглу из сердца, мгновенно отправив ее в недра земли, к самому центру, в раскаленную магму.

Восстановила дыхание, глянула по сторонам. Никого…

Вдруг, лучик солнца пробился сквозь оголенные ветви деревьев, осветив безжизненное тельце девочки.

– Я? Я сделала это? Смогла… Ну, наконец-то… Да я чуть коньки не отбросила, дожидаясь!!! – внезапно рассвирипела старуха.

– Шельма, стерва, мерзавка, коррроста, еперныйтеатр, а, чтоб тебя…– Обращаясь куда-то в пространство, ругалась старуха…

– Как всегда напартачила, дура ты, дура стоеросовая… А если уже поздно???? Если не смогу ее восстановить????

В лихорадочном возбуждении она выпрямилась, быстро развязала свой шарф, закутала им голову девочки. Сбросив фуфайку, осторожно перевалила тельце себе на спину, пришлось опять стать на четвереньки, чтобы обратно надеть фуфайку и застегнуть ее на все пуговицы. Холод вгрызался в теплую дряблую спину,– но это ничего, я успею, успею,– бормотала она, и, подхватив с земли валявшуюся клюку, мелкими шажочками, засеменила по тропинке, домой.

Глава 2.

«Визитёр». Избушка в лесу 2007 год.

Ржавый, покрытый копотью гвоздь, вбитый в бревенчатую стену, невесть, сколько лет удерживал на веревке картину в деревянной раме. Масляная краска давно растрескалась, местами облупилась. Конец веревки истрепался, раздвоился и выглядывал из-под гвоздя толи ухмылкой, толи рожками. Однако, стекло было неожиданно чистым, и под ним угадывалась картина, пожелтевшая от времени.

«Красавица», так называлось это полотно.

Печь жарко топилась и языки пламени, отражаясь в стекле, пожирали портрет девушки в ханбоке, ее изящно наклоненную головку и холеную руку, держащую цветок.

Кто-то нетерпеливо забарабанил в дверь. Старуха, бормоча проклятья, подбросила полено в печь, закрыла дверцу и, неспешно пошла открывать.

Вместе с последними лучами закатного солнца и морозным дыханием, в дом ворвалась, черноглазая девица, вьющиеся черные локоны иногда вспыхивали серебром, хотя на вид ей было лет 20-25 не больше. Обращаясь к хозяйке, она не долго, задержала на ней взгляд, ощупывая и как бы смакуя, каждый видимый предмет в избе.

– Опера, миленькая, спасибо тебе, я все сделала, как ты сказала, – она на ходу бросила куртку на табурет, сюда же плюхнулась, поставила на стол большую дорожную сумку, продолжая тараторить:

– Золу приготовила, соль тоже, галстук его у меня остался, галстук подойдет? Дальше – оловянная пепельница, правильно я говорю?

– Ой, ты не одна? – услышав надсадный кашель со стороны занавески, забеспокоилась девица, выдернула куртку, на которой сидела и попятилась к двери.

– Сиди, Оксанка, раз пришла – беззубо прошамкала старуха. Затем, медленно, с достоинством, и, даже где-то с гордостью, взяла с припечка5 алюминиевую кружку с отваром, отпила сама, отбросила тряпье с лежанки, приподняла почти невесомое тельце и стала осторожно вливать горячий напиток в полуоткрытые губы ребенка.

– Ты, че, Опера, домовенка втихаря родила, а теперь выхаживаешь? – глаза у девицы округлились донельзя, одновременно страх и любопытство толкали ее вперед, она на цыпочках подошла и встала за спиной старухи.

– Не твоего ума дело, может и родила…

– На новорожденного не похож. Ты что опыты над ним ставишь? Годков шесть будет. А с волосами что? Что это за пучки? Неужто это все, что от волос осталось? А голова-то квадратная… Она перешла на шепот, прикрыв пальцами рот, но вопросы из нее так и сыпались.

– Не квадратная, а идеальная – раздраженно ответила старуха.

– Идеальная – это когда круглая – посмела перечить Оксанка.

– Круглая – это круглая, а у нее голова идеальная – прошипела старуха. – Худющий-то какой, рученки, прям, насквозь светятся…Ты, что в погребе его держала? Мертвеца краше в гроб кладут.

Слушая только себя, пожирая глазами ребенка, она сыпала и сыпала вопросами.

– Цыц, оторва, затарахтела… Может и в подвале…Осторожно перевернув ребенка на бок, прикрывая тряпьем от чужих глаз свою находку, старуха опрокинула остатки напитка себе в рот, сглотнула и захихикала:

– Может и опыты, тебе какое дело? Спрашивай да убирайся, глаза б мои вас не видели.

– Да ты что, Опера, обиделась? На-ка вот, я тебе печенье принесла и молочка, а это ступка новая, из дуба, как и заказывала „Дуб-дубище, дай мне силу-силище”, звонко захохотала Оксана и тут же осеклась, наткнувшись на злющий взгляд колдуньи.

– Я тебя предупредила еще в прошлый раз, Оксанка, больше сотрясать воздух не буду, знания даются свыше или передаются от матери к дочери…

– А может маменька моя и передала мне еще в утробе знания эти самые, да только сказать не успела, погибла ведь трагически, сгорела от водки, да ты знаешь, сколько раз я рассказывала. Ну вот, скажи, отчего зудит во мне этот интерес к колдовству всякому? – она порозовела от удовольствия, озвучивая запретную тему. Там, в городе на нее косо поглядывали и давно уже сторонились знакомые, подсознательно чувствуя, что с ней что-то не так. И только здесь она вся раскрывалась не оглядываясь, набивалась в подруги, выуживая знания по крупицам.

– Не мое это дело. Хочешь приворот сделать – делай, да только знаю я – бегать тебе ко мне аж до самой моей смерти. Так что поспешай.

– Да ладно тебе, Опера, ты у нас еще боевая, ты еще и меня переживешь. Тебе сколько лет-то?.. Ну, ладно, можешь не отвечать сейчас, потом сюрприз будет, – опять засмеялась гостья, украдкой пронзая взглядом занавеску.

Будя глазами зыркать, вертихвостка, зуди по делу, а то поленом огрею.

Опера подсела к столу, с прохладцей, стала перебирать продукты принесенные Оксанкой, надолго задержала в руках ступку, любовно поглаживая деревянный предмет, как бы привыкая и приручая его к себе.

– Меня вот нюансы интересуют – мне его образ надо в голове держать, да только в последний раз как виделись, он такую физиономию скорчил, что я и сомневаюсь, удастся ли приворот, а сомневаться ведь нельзя, правда? Так может мне первую ночь с ним вспоминать, да только пьянющий он был, а так счастливый… Уж чего он только не вытворял со мной, сказать стыдно, она глубоко вдохнула – и стало ясно – сейчас посыпятся скабрезности, «подруга» резко прервала ее.

– Не действие вспоминай, а отношение к тебе, фибрами его ощущать надо, фибрами – дубина стояросовая, вон, отседова! Ииишь – ты, в ученицы записалась, видала я таких учеников! Зудит у нее – зудит – почеши, а меня нечего в компанию приглашать!

Опера с грохотом поставила ступку, постучала узловатым пальцем Оксане по макушке – лицо ее побагровело, руки затряслись, и казалось, из глаз вот-вот посыплются искры.

– Вон, я тебе сказала, что б духу твоего тридцать три дня здесь не было тупица беспамятная, во-о-о-о-н! – и она на самом деле с угрожающим видом направилась к стопке с поленьями.

– Да помню, я, все. Помню. Почему это я беспамятная? Ладно, ухожу уже, ухожу. Обиженно тараща глаза, не в силах замолчать, продолжала “маленькая колдунья” бубня себе под нос – в полнолуние, свечку зажечь, сесть к столу, провести ритуал, никому не рассказывать, ему на глаза не показываться, аж, пока сам не придет.

Отбарабанив зазубренный урок, схватила куртку, пустую сумку и вылетела из избы, громко хлопнув дверью. Через секунду она просунула голову в дверной проем.

– А почему именно тридцать три дня, то, а?

В ответ, сухое полено со свистом пролетело через всю комнату, и ударилось, ровно в то место, где только что торчала голова Оксанки.

Глава 3

«Пробуждение»

Седьмые сутки валит снег не переставая. Тишь в лесу – оглохнуть можно. Деревянная избушка видна, только тогда, когда идешь к ней по тропинке, которая, впрочем, была хорошо утрамбована, видно за зиму не одна пара ног и не единожды сюда захаживала. Сугробы сравняли избушку вровень с крышей, и при определенной доле фантазии можно было принять ее за берлогу с дверью. А короткие тропинки, в основном за дом, определяющие места жизнедеятельности, сейчас почти не видно.

Дверь с трудом отворилась изнутри. Старуха с горшком в руках протиснулась сквозь образовавшийся проем, валенком отбросила наваливший за ночь снег и, попривыкнув к свету, воззрилась на содержимое «ночной вазы».

– Так-так, неплохо, неплохо, – приблизив горшок к носу, она понюхала, покивала головой, окунула указательный палец в желтоватую жидкость, лизнула ее, опять кивнула, еще раз оглянулась вокруг хозяйским взглядом – забормотала: – «Вали, вали «лапастый», скоро твой срок придет, а мой наверняка отодвигается», – и засеменила за дом, утрамбовывая валенками скрипучий снег. Вдруг, тучам надоедало хмуриться, и они открыли блёклое зимнее солнце. Перед носом старухи радостно плясала одинокая снежинка пронзенная внезапным лучиком и старуха нежно заговорила с ней, – красавица, ты совершенна, твоя симметрия идеальна, не приближайся ко мне, твой срок и так скоро придет, а вот мой, вишь-ка, отодвигается.

Старуха бесчисленное количество раз на дню, к делу и без дела, повторяла про себя это слово, и от него теплело на душе, уходила тревога. И, вовсе не потому, что «костлявая», вдруг отпрянула от этой развалины в человечьем обличии. И не потому, что она боялась своего конца. Она знала, что как таковой смерти нет, есть только момент перехода в иное состояние, в котором бессмертной душе намного приятнее и комфортнее. Там хорошо, покойно, но там не будет этой маленькой девочки…

В жарко натопленной избе, на печке весело булькала в кастрюльке жидкая манная каша, в другой – картошка в «мундире», на припечке привычно томился отвар из лекарственных трав.

Опера осторожно мела деревянные полы, стараясь не поднимать пыль, и для этого макала веник в ведро с талым снегом. Вдруг, рука ее застыла на середине пути.

– Узнает ли она меня? – ее взгляд беспокойно шарил по комнате, пытаясь вспомнить, куда она задевала осколок зеркала. Сунув веник под мышку, она открыла ящик комода, засунула туда руку и облегченно вздохнула, – вот он, нашла.

Выкрутив посильнее фитиль керосиновой лампы, она стала вглядываться в свое отражение, и то, что она там увидела, ей не понравилось.

– Ужас ужасный, – думала она, кусая деснами дряблые губы, чтобы они хоть немного порозовели, сдвинула морщинистую кожу к ушам, – неужели это я? Непостижимо, как давно я не смотрелась в зеркало? Наверняка не узнает, мне тогда было двадцать пять…

Веник выскользнул и глухо шлепнулся на пол, скрипнули кроватные пружины. Старуха вздохнула, сунула зеркало в карман, поставила ведро с веником в угол, зажгла еще одну лампу, в избе стало чуть светлее, и неслышными шагами подошла к кровати. Уже не тряпьем был прикрыт ребенок, ярко-красное новенькое пуховое одеяло в белоснежном пододеяльнике укрывало спящего ребенка до подбородка. На белой простыне и подушке темнели пятна от пота. Старуха достала из комода сухое белье, ловко поменяла постель, осторожно сменила пижаму, отерла полотенцем лысую головку девочки, пучки волос она давно остригла, взяла отвар и поднесла его к изболевшимся губам ребенка. Когда последняя капля была отправлена по назначению – послышался едва уловимый вздох, медленно стали приоткрываться глаза, мутные поначалу, постепенно проясняясь, остановились на старухе.

– Ишь ты, кто это у нас проснулся? Ну, что ж, милая, с возвращением…

Погоди, щас лампу поближе поднесу,– засуетилась старуха, поставила кружку на стол, взяла керосиновую лампу и приблизила к изголовью. На нее внимательно смотрели два изумрудно-зеленых глаза.

– Ишь ты, еперный театр – ангел, ну чистый ангел, и глазоньки зеленющие: «Мама, глазоньки твои, ты видишь?» – бросила в потолок старуха, ее исполосованные глубокими морщинами лицо отразило восторг ребенка, который вдруг обнаружил давно утерянный ларчик со своими сокровищами, и нараспев проговорила, – родиночка моя, кровинушка…

Из глаз полились неудержимые слезы, рыдания нарастали, она плотно зажала рот рукой, метнулась в угол, высморкалась в тряпку, заставила себя успокоиться. Вернулась.

– Ну, давай знакомиться, меня Оперой кличут, а тебя как? – в ответ лишь слегка дрогнули губы.

– Так-так, говорить пока не хотим, задумчиво произнесла Опера, внимательно оглядывая девочку с ног до головы.

– А ручку дашь бабушке? Ну-ка давай сюда ладошку,– девочка с трудом подняла исхудавшую руку, даже, не пытаясь ответить рукопожатием.

Забеспокоившись, старуха взяла в свою узловатую ладонь ножку малышки и ногтем большого пальца провела по подошве, внимательно наблюдая за реакцией. Ничего. Еще больше нахмурившись, Опера просунула руку под головку, и резко нагнула ее к груди – в ответ все тело девочки дернулось, она застонала, и на глазах появились слезы.

– Все-все-все, миленькая, прости, прости, не бойся, я больше не буду.

– Плохо дело, плохо, плохо – в висках застучало, комната качнулась, но она усилием воли снизила себе давление и прекратила внезапно появившийся тремор в руках.

Укрывая девочку одеялом, отирая пот, что выступил на лобике и, поглаживая бледную ручку, она опять забормотала, и голос ее крепчал:

– Но мы справимся, правда? Ничего не бойся, мы справимся, конечно – справимся…

И уже не старушачий со скрипом твердил голос, но молодой, задорный, уверенный в себе…

– Сейчас кашку покушаем, и все будет хорошо. Это я, тебе обещаю, Я – ОПЕРА, а Опера слов на ветер не бросает. Да будет так. И так будет всегда!

Глава 4

«Визитер Наталья Ивановна». Записка.

Настенные ходики отсчитывали минуты, и им в такт падали на стол картофельные очистки. Опера завтракала. Привычно макая кусочек в солонку, привычно отправляя ее в свой беззубый рот, на языке картошечка рассыпалась, и оставалось только хорошо ее перемять деснами и сглотнуть. Но сегодня руки Оперы слегка дрожали, крошки просыпались на стол, она этого не замечала, так как внимание ее было сосредоточено на ходиках и спящей зеленоглазой девочке, впрочем, мирно посапывающей в кровати. Накормленная, напоенная и в чистой сухой постели.

Уж скоро, лет десять, как утро в избушке заканчивалось поеданием неизменной картошки, кто ее доставлял старухе и когда – неизвестно. Посетители никогда друг с другом не встречались, у каждого было определенное время, у каждого была своя нужда в старухе и, получив, кто облегчение от болезни, кто удачу в любви – исчезали.

Правда, не все. Те, кто с ленцой, так и ходили регулярно и зимой и летом, по тропинке через лес, не в состоянии справиться со своими проблемами самостоятельно. Терпели грубоватость и вспыльчивость колдуньи Оперы, и, как ни странно, она многим помогала.

Когда она поселилась в этом заброшенном охотничьем домике уж никто и не помнит. Почему Оперой называют – тоже. Ходили слухи, что она бывшая оперная дива, или художница, не зря же на стене картина в раме висит, но уж давно никто этим вопросом не задавался. Опера иногда трансформируется в Опру, для краткости, имя ее передается от уха к уху шепотом, шепчутся так же, что состояние у нее зарыто в лесу, да только никто проверять не пробовал, побаиваются.

Ровно в одиннадцать Опера прибрала остатки нехитрого пиршества со стола и глянула на дверь. Раздался робкий стук и царапание, и она облегченно вздохнув, поспешила открывать.

– Доброе утро, – мягким извиняющимся голосом произнесла дамочка, и пламя от керосиновой лампы блеснуло в ее очках, стекла сразу же запотели после морозного воздуха с улицы. В обеих руках у нее были сумки, и лишь аккуратно поставив ношу возле стола, она принялась протирать очки белоснежным носовым платочком, извлеченным из кармана пальто.

Опера запахнула заячью жилетку, скрестила руки на груди, молча, наблюдала за гостьей, ничем не выказывая своего нетерпения. На столе уже высилась горка чистого сменного белья, и лишь когда из сумки стали извлекаться баночки с детским питанием, из молочной кухни, она оторвалась от дверного косяка, подошла к столу, прихватив деревянный ящик с ручкой.

– Переложи сюда, и отнеси в сенцы, 6– коротко приказала старуха, и дамочка безропотно повиновалась. Возвратившись, повесила пальто на гвоздь возле двери и робко присела напротив колдуньи. Опера достала из кармана фартука несколько купюр и положила на стол.

– Через три дня, как и договаривались.

– Ну что вы, мне право неловко, для меня это ничего не стоит…

– Бери – для меня стоит. Рассказывай.

– Ах, боже мой, мне так стыдно, я все испортила…

– ЧТО? Испортила… – Опера резко прервала, чуть было не начавшийся ливень. Дамочка вздрогнула, как будто бы ее неожиданно стукнули. Не пролившиеся слезы мгновенно высохли, она взяла себя в руки и, комкая платочек, пролепетала:

– Да, действительно, куда уж дальше портить. Простите мою несдержанность. Понимаете, Игоряша вчера пришел не очень поздно, я весь день готовилась, как вы учили, но когда подавала ужин, у меня из рук кусочек хлеба выскользнул на пол. Ах, я такая неловкая. Я увидела его поджатые губы все, все из головы испарилось, в одно мгновение.

И все пошло по схеме, на которую вы мне указали. И, только когда я забилась под угловой столик, а ему уже лень было меня оттуда извлекать, и только когда я подумала «Господи, до чего же красив, в гневе он как разъяренный Марс, пусть убивает, я так его люблю», я опомнилась, но было уже поздно. Он, молча, и это самое страшное, ушел в спальню, правда, спустя несколько минут, уже спал сном младенца. Пухлые губы приоткрыты, длинные тени от пушистых ресниц, широкая мужественная грудь… Женщина внезапно замолчала.

Опера нетерпеливо барабанила скрюченными пальцами о столешницу. Едва дождавшись паузы, быстро заговорила.

– Ну, теперь, наконец, ты поняла? То, что он паразитирует на твоей энергетике, мы разобрались еще в прошлый раз, и это его вопросы. А, ну, вспомни, говорил в начале отношений, такую фразу: «Покорность, признак настоящей женщины», говорил?

– Да, говорил, а откуда…

– Манипулятор, ядри его в корень! Не важно откуда, оттуда! Не зацикливайся, это все в прошлом. Как защититься, мы тоже выяснили – так действуй, напиши себе на лбу, если память плохая. Что ты носишься со своей любовью к нему – как курица с яйцом? Себя любить, дорогая моя надо, уважать себя надо. Без этой любви и болонка твоя – еперный театр, любить тебя же – не научится. Даже самому распрекрасному императору важна личность, а не безвольная наложница. А то, что сама поняла, наконец, это уже полдела сделано, это уже прогресс, почти, успех! Еще пару раз посмотришь на себя со стороны, на него, оттуда же, и дело в шляпе и будем образ лепить, совсем другой образ, совсем другой коленкор у нас с тобой получится, милая.

Казалось, что этот эмоциональный всплеск утомил старуху.

У женщины появилось ощущение, что голос у бабушки звучит сам по себе, а ее мысли где-то совсем далеко и сейчас она вяло шаркает по комнате. Подошла к занавеске, но не заглянула туда, как обычно, выдвинула ящик из стола, достала клочок бумаги и ее рука зависла в воздухе.

Словно впервые увидев гостью, испытующе рассматривала ее.

А, та, комкая платочек дрожащими руками, с надеждой внимала старухе. Ее глаза были полны страдания и боли.

Колдунья тряхнула редкими, седыми космами, тяжело вздохнула.

– Страдания и боль, – задумчиво произнесла она, глядя прямо в глаза женщине. – У тебя переходный период, который всегда сопровождается болью, а вот страдание – это милочка, по выбору.

Женщина промокнула под очками один глаз платочком, второй глаз вопросительно и непонимающе остановился на старухе.

– Ну, деспот он у тебя, деспот. А деспоту нужна жертва, понимаешь? И ты сама провоцируешь его на такие действия, соей бесхребетностью, вечным страхом в глазах. Вздрагиваешь в его присутствии при резких звуках, да? Нет уверенности в себе, чувство вины заело, да? Он весь из себя такой умный да красивый, а ты его недостойна, да? Ничего-ничего, ты уже меняешься, а переходный период это всегда боль, вот только страдать и ничего при этом не делать – это, уж, милая, по выбору. По выбору, вот так-то.

Опера помолчала, читая текст, написанный на клочке бумаги, который она держала все это время в руках.

– А ведь мы с тобой что выбрали? Действие. Вот и будем действовать. Это твой выбор, это твой мужчина перед богом и людьми, так что у тебя все будет хорошо, милая, главное не сдавайся. А мужик он у тебя хороший, только помоги ему, у тебя две дорожки – не дать ему раскрываться как деспоту, а это работа над собой, или подчиниться полностью, быть битой и терпеть унижения.

Теперь уже женщина облегченно вздохнула, промокнув второй глаз платочком.

Опера подала клочок бумаги посетительнице:

– Смотри, здесь адрес, ты на машине? – дамочка покорно кивнула.

– Срочно найди по этому адресу Чарторыжского Никиту Николаевича, отдай ему записку, на словах ничего передавать не надо, он все поймет…

Старуха, подала дамочке пальто, и легонько подталкивая ее к двери, сказала:

– Ну, ничего, ничего, скоро сказка сказывается да не скоро дело делается, ты же у нас умница, образованная, все наладишь, все сделаешь как надо, и муженек твой любимый на лапках перед тобой ходить будет, дай срок, а теперь поспеши, поспеши, мне шибко скоро надо.

Глава 5

«Доктор»

Cito! Чарторыжский Никита Николаевич.

Ул. Ленина д. 6 кв.6

ДЦП, 6 лет.

ОПЕРА.

Долго разыскивать улицу, Наталье Ивановне, не пришлось. Это было так называемое в народе «Дворянское гнездо», в городе его все знали, да и сама она с мужем жила неподалеку. Судя по записке, Никита Николаевич был доктором, и отнюдь не гинекологом, тогда Наталья Ивановна его наверняка бы знала. Воспоминания о мучительных, болезненных процедурах и бесконечных анализах в бесплодных попытках забеременеть, вызывали у молодой женщины спазмы внизу живота. Приговор – бесплодие. Это было два года назад. Сейчас ей тридцать. Высокая, статная женщина, не худышка. Спина прямая, движения плавные, слегка даже замедленные, но только чуть-чуть, и это ей придавало некий шарм. Капюшон ее пальто откинут, и на морозном солнце блестит шатеновая шевелюра, вряд ли это были ее естественные локоны, скорее это высокопрофессиональный труд парикмахера.

Припарковав машину, Наталья Ивановна поменяла «хамелеоны» на обычные очки, достала из сумочки записку, хлопнула дверцей серебряной «Мазды» и направилась в первый подъезд, в квартиру № 6.

У Никиты сегодня выходной. Полдень. Классическая пижама в полоску сидит в кресле перед телевизором, внутри ее, естественно, Никита Николаевич Чарторыжский, известный в городе врач невропатолог.

Рядом на столике вперемешку рукописи, дамский роман, градусник, три чашки с остатками кофе, поставленные друг на друга, чтоб не мешали, на тарелочке надкусанные пирожки, дальше пепельница, переполненная окурками. Счастье. Никто не галдит, никто не запрещает курить в комнатах. С экрана телевизора хохмит Винокур: «Я врач неврипитолог», и Никита Николаевич задыхается от хохота.

Звонок в дверь. Отозвался резкий, строгий голос: «Я занят, прошу не беспокоить!» но, вспомнив, что он не у себя в кабинете, убавив звук, поплелся открывать.

– Здравствуйте. Никита Николаевич?

– Да, по какому вопросу? Подтолкнув безымянным пальцем тяжелую оправу на носу, посторонился. – Входите.

– Простите за беспокойство, но меня просили вам передать вот это.

Щелкнув выключателем, он взял записку.

Когда то уютная прихожая была несколько, скажем так – неухожена, но Наталья Ивановна сразу отметила, что интерьер подбирался женщиной. Слева стоял внушительного вида комод с огромным зеркалом и с откидным стульчиком, переступив порог можно сразу снять обувь, не сходя с коврика, чуть повернувшись, можно без лишних усилий взять тапочки из открытой полочки. Взглянув на истертые шлепанцы хозяина, Наталья Ивановна поискала взглядом женские, не найдя таковых, сказала про себя – Ага! Но, вдруг обнаружив, что человек стоит в пижаме, в голове кое-где просматривались перышки из подушки, ей стало как-то неловко и, пробормотав – «Простите, ответа не нужно», – она попыталась открыть дверь.

– Секундочку!

За то мгновение, что он читал записку, с ним произошли изменения не в лучшую сторону. Куда делось благодушие тщедушного очкарика. Из-за толстых плюсовых очков, Наталью Ивановну сверлили два жирных глаза. То есть как это ответа не нужно? А это, по – вашему, что? – тыча желтым от никотина пальцем в слово «Cito7!» Никита Николаевич угрожающе близко поднес к лицу «почтальона» записку.

– Я же сказал – знать не знаю, и встречаться не желаю! – и уже на визг сорвался голос разъяренного доктора и, вслед за голосом и, сам он как-то весь вытянулся.

– Очень высокого роста, – не к месту подумала Наталья Ивановна. Но к счастью это был кратковременный всплеск эмоций. Доктор Чарторыжский опять сжался, прислонился спиной к стене, схватился за сердце и прохрипел – «Валидол, там, на кухне, в ящичке».

Наталья Ивановна, брезгливо поглядывая на заваленную грязной посудой мойку, с шумом открывала и закрывала многочисленные навесные ящички немецкого кухонного гарнитура. И вот, открыв очередной, по запаху можно было и с закрытыми глазами определить, что это аптечка, взяла лежавшую на виду упаковку. Никита Николаевич к этому времени переполз на свое любимое кресло. Как избалованный ребенок, с гримасой вселенской скорби, он открыл рот, позволил вложить туда таблетку, облегченно вздохнул и закрыл глаза.

Наталья Ивановна, неуверенно поглядывая по сторонам, коснулась безвольно свисающей руки Никиты,

– Вам уже лучше? Позвольте мне уйти…

«Умирающий», слабой рукой уцепился за рукав пальто.

– Прошу, вас, не оставляйте меня… Присядьте.

Наталья Ивановна, поколебавшись, подошла ко второму креслу, перенесла кипу цветных пластмассовых папок на диван, вернувшись, присела на краешек.

Доктор, с трудом открыл глаза.

– Прошу вас, отключите телевизор, мне он сейчас ни к чему… Благодарю вас, о благодарю вас… – и его рука опять безжизненно свесилась с подлокотника.

Наталья Ивановна посмотрела на старинные напольные часы и подумала: – У меня есть еще пара часов, подожду, все же плохо человеку…

– За что? – ожила в своем кресле пижама, – за что мне эти муки? Всю кровь она из меня выпила до последней капли… Десять лет! Десять лет – ни слуху ни духу, я уж думал нет ее на свете и вот – на тебе – жива живехонька и опять со своими просьбами – я ее видеть не хочу, понимаете? Я знать ничего о ней не желаю, вы это понимаете? Вот спасибо папеньке оставил наследство… Он с ней всю жизнь нянчился, все было подчинено ее капризам, мне в ее лабораторию запрещалось входить, видите ли. Что она там варила? Зелье для вечной молодости? Шарлатанка! Ну, вот и пусть лечит своими травами! Я то, тут, причем? Ах, ну зачем, зачем папенька на смертном одре перепоручил мне заботу о ней? Я же не могу ослушаться, не могу, – перекатывая остатки валидола под языком, смертельно уставшим тоном прошептал Никита Николаевич.

– А вы, вы ей кто? Дочь? Да нет, это биологически не возможно… А- а, вы у нее в услужении… Как это возможно? На дворе двадцать первый век и вы, с виду, такая интеллигентная женщина, верите в эти доисторические бредни? Что она вам наобещала? Страстную любовь или все ту же вечную молодость? Отвечайте, что вы жметесь? – его голос штопором вонзился в потолок.

– Наталья Ивановна слегка покашляла, села удобнее в кресло, этот разговор ее заинтересовал, завеса тайны колдуньи Оперы слегка приоткрылась.

– Видите ли, Никита Николаевич, это глубоко личное. Скажем так – она помогает мне преодолеть некие психологические проблемы, кстати, очень профессионально, я сама читаю подобного рода литературу, и ее советы, всегда, на высшем уровне, если закрыть глаза на ее возраст и место жительства – она создает впечатление очень образованного человека, хотя, по моему мнению, несколько грубоватого…

Доктор, во время этого монолога нашел в себе силы повернуть голову в сторону посетительницы, и с интересом слушал ее.

– И где же она проживает? В каком городе? Стране? На какой планете?

– Да здесь, у нас, за новостройками лес начинается, знаете?

– Да…

– По трассе, после 186 километра съезд по грунтовке, знаете?

– Еще бы… – Никита Николаевич, почему-то помрачнел и, меняя тему, спросил:

– А ребенок чей?

– Этого никто не знает. Появился с месяц назад, по моему мнению, очень больной, я привожу свежее белье на смену, продукты, у меня такое ощущение, что он либо все время спит, либо без сознания, правда, она его старается не демонстрировать…

– Что – о – о? Месяц без сознания? И она его держит в хлеву? Она, что давно в прокуратуре не бывала? Ну, нет, пора положить этому конец! – воодушевленно прокричал доктор, выскочил из кресла, как пробка из бутылки шампанского, радостно и шумно. – Пожалуйста, позовите такси, я сейчас переоденусь, – и Никита Николаевич метнулся в соседнюю комнату.

– Да я на машине, подвезу, – растерянно прошептала Наталья Ивановна.

Глава 6.

«Побег». Россия. Небольшой городок возле леса 1921 год.

Дневные сны не сбываются. Они лишь подсказывают, что есть проблема и в ней надо разобраться.

От печи нестерпимо дышало жаром. Крышка от огромной кастрюли с супом, слегка подрагивала, и Оленька, схватив тряпку, приоткрыла ее. Пар столбом рванулся к потолку.

Горячая пища на поминках, это древний обычай, поскольку считалось, что душа покойного отлетает с паром.

Сегодня сороковой день, как схоронили безвременно усопшую Настасью Григорьевну. Жена хозяина страдала нервным расстройством, и вот в один день накинула себе петлю на шею.

Дамой она была истинной. Нраву тихого, спокойного, и Оленьку не обижала, даже, если ненароком увидит, как ее благоверный позволит лишнего в отношении хорошенькой помощницы в зубоврачебном кабинете, да чего греха таить, и в коридорах, и в аптечной лаборатории….

Оленька терпела ухаживания. Она давно уже привыкла к повышенному вниманию со стороны мужского полу. Посмеиваясь, помогала и в аптеке и в кабинете и на кухне. Антон Сергеевич платил исправно. От пациентов отбоя не было, НЭП на дворе.

Хозяин, обрусевший поляк, из «бывших княжичей», решил, что худшее в этой стране миновало, открыл в своем доме частную лечебницу, и нанял девушку в помощницы, что называется «с улицы», без образования и опыта работы. Она была красива той пленяющей славянской красотой, где присутствует и кровь с молоком, и практическая хватка, крестьянская смекалка и какое-то удивительное бескорыстие. Антон Сергеевич долго вглядывался в розовощекое лицо этой юной, и казалось, бесстрашной особы и какая-то тоска окутала его сердце. Ему вспомнились портреты его предков в тяжелых золоченых рамах, они пугали его, совсем крошку своими властными взглядами, тяжелыми нарядами. Никакого внешнего сходства, но по совокупности от нее исходила какой-то многоликость, древняя мудрость, глубинные знания. Так и не вспомнив, кого из его княжеского рода ему напоминает ему эта девушка, он, более не раздумывая, принял решение.

Однако, многочисленная родня, дядья и тетки Настасьи Григорьевны косо поглядывали на ловкую Оленьку. Невдомек им, было, за какие такие заслуги наняли неизвестно откуда выскочившую, прыткую девицу. Поговаривали, однажды из лесу она вышла, и прямиком к Антону Сергеевичу в дом направилась. Уж они и сушили головы свои, да глаз с нее не сводили. Да врут, небось, люди, чай не русалка, но подозрительность осталась, негоже эдакой красотке вертеться возле женатого мужчины. Девушка же, не обращала на родичей никакого внимания. Она везде поспевала, между делом и зубную боль заговаривала, если кому шибко больно было, а очередь-то длинная…

В лаборатории была незаменима, много травок знала, даже такие, что были неизвестны своими лечебными свойствами самому Антону Сергеевичу, зубному доктору.

И вот, приключилась беда. Оленька еще с похорон почувствовала, что что-то не так. Шептались домашние, и пациенты косо поглядывали, и уж никто не просил унять зубную боль, замолкали, когда она проходила мимо очереди.

Только Степаныч, тревожно поглядывал на Оленьку. Он частенько сиживал в очереди, зубы у него были отменные, но он всю свою деревню перетаскал к «дохтуру», со своей неизменной гармошкой через плечо и частенько орал частушки на улице: «Пройдется, повернется – ловченная»!!!

Все прекрасно понимали, кому предназначались эти песни, да и он не скрывал свой симпатии к девушке.

Откушали и горячее под водочку, и блины с киселем. Расслабилась родня, раскраснелась. Уж никто на вдовца внимания не обращал, не приставали с соболезнованиями. Он тоже захмелел и сидел, понурив голову.

Николаша, сынок хозяйский, тоже дремал, положив голову на плечо папеньки.

Оленька шустро сновала между гостями, меняла грязную посуду, подносила новые кушанья, остановившись возле Николаши, она шепнула ему на ушко:

– Идите в комнаты, Николай Антонович отдохните, чай умаялись, за целый то день.

И вдруг, как гром среди ясного неба:

«Ну, что, курво, дождалася»!!!!!!!!

Все поминальные гости, как голодные звери, мгновенно повернули головы на крик.

Оленька застыла.

Пустые стаканы начали предательски позвякивать у нее на подносе. Антон Сергеевич поднял тяжелую голову, сонными глазами искал источник шума.

Гульня!

Мамошка!

Шлендррра!

Эти слова, как ядовитые стрелы со всех сторон «вонзались» в беззащитное тело девушки, она вцепилась в лаковый поднос, это была ее единственная защита. Огромные глаза полыхнули синевой, с недоумением и страхом она вглядывалась в пьяные лица обидчиков.

Загрохотали, опрокидываясь, стулья и гости плотным кольцом обступили девушку.

– Дегтем ее обмазать!!!!

– В перьях вывалять, чтоб другим неповадно было!!!!!!!!!

И вот уже пустые стаканы посыпались на пол, жалобно звякнул поднос, а гости, как свирепые хищники начали рвать с нее одежду.

– Аааааааааааааа!!!!!!! Пронзительно закричал маленький Николаша, закрывая собой девушку… – Бегите, Олюшка, бегите скорей!!!!!!!!!!

Оторопевшие «мстители», застыли на мгновение, этого было достаточно, что бы Оленька пришла в себя. Она «рванула» к выходу.

Очутившись на улице, лихорадочно соображала – «Куда бежать?»

Напротив парадного, стоял всадник, его лошадь нетерпеливо перебирала копытами. Мужик что-то крикнул, и поманил рукой, он явно предлагал помощь. Не раздумывая, Оленька в три прыжка очутилась рядом.

– «Давай!» Крикнул Степаныч, а это был именно он, без гармошки, в галифе и гимнастерке, протягивая руку. Оленька немедля ухватилась, сунула ногу в стремя, и сама не поняла, как оказалась в седле за всадником. А на крыльцо уже вывалила разъяренная толпа, беснуясь, бросилась в погоню. Да, где там, жеребец, почуяв волю, несся во всю прыть, и только искры летели из-под копыт, и только стук – тук-тук-тук-тук…

Глава 7.

«Неутешительный диагноз». Изба в лесу 2007 год.

Колдунья Опера открыла глаза. Надо же, не заметила, как заснула. В дверь действительно барабанили. Сердце тяжело и глухо бухало, кошмарный сон еще не отпускал. Поправив одеяло своему «найденышу», Опера пошла открывать.

– Добрый день! – Высокомерно оглядев хозяйку с ног до головы, сказал Никита Николаевич. – Где больной? А, впрочем, я и так вижу…

– Теплая вода, мыло, чистые салфетки, – было заявлено безапелляционным тоном.

Снимая тяжелое пальто из драпа, доктор-невропатолог, презрительно глянул на Оперу.

– Ужас, ужас, как она исстарилась, отвратительно, смотреть противно, – подумал он про себя, не стал вешать пальто на гвоздь, отдал Наталье Ивановне, которая в смущении топталась перед дверью.

Не ответив на приветствие, Опера, молча, сдернула с табуретки полотенце, обнажив тем самым таз и мыло в мыльнице, перекинула его, как профессиональный официант через руку, возвращая ему презрительный взгляд. Взяла с припечка кувшин, с теплой водой и так же молча, стала поливать Никите Николаевичу на руки. После этой процедуры, снова коротко прозвучал приказ – «Свет», и тут уж засуетилась Наталья Ивановна, зажигая дополнительные керосиновые лампы и устанавливая их возле кровати. Опера стояла возле девочки, которая только что проснулась и со страхом смотрела на чужаков, снующих по комнате.

– Не волнуйся, детка, это доктор, он хороший, он приехал нам помочь,– поглаживая морщинистой рукой по лысой макушке девочку, приговаривала Опера.

Никита Николаевич долгим, изучающим взглядом смотрел на девочку, неторопливо застегивая белый медицинский халат. Вставив в уши фонендоскоп, указал пальцем на лавку, что стояла у дверей. Женщины послушно присели. Наталья Ивановна взяла руку старухи в свои, показывая тем самым, что Опера не одинока, они вместе, против вспыльчивого Никиты Николаевича.

А доктор уже ничего вокруг себя не видел. С ним опять произошли перемены, на этот раз в лучшую сторону. Он весь преобразился – взгляд подобрел, исчезла угловатость, как будто бы настройщик отпустил колок, и струна обмякла, перестала вибрировать.

Огромные ввалившиеся глаза девочки, со страхом смотрели на чужого дядьку.

Сердце второй раз на сегодня сжалось теперь уже от сострадания. «Кто довел ребенка до такого состояния? – бормотал он про себя, – неужели она?

Тоны сердца глуховаты. Легкие чистые, бронхи чистые… «Не бойся, маленькая, я слегка поцарапаю иголочкой» – Брюшные рефлексы отсутствуют, отсутствие грудного кифоза… Неимоверно, хотя – чего от нее ожидать, она всегда была с придурью.

– Так, теперь посмотрим на молоточек… Легкий экзофтальм с двух сторон…– А теперь ручки…Сухожильные рефлексы рук очень низкие Д меньше С, – а теперь сожми мои пальцы, что есть силы – ну, молодец, молодец, – сила около 4-х баллов, – вот молодец. А теперь другой ручкой…

– Ну, «Олюшка», ты у меня попляшешь, я тебе и папеньку припомню, а уж малышка – это прямое доказательство твоей вины.

– Ну, вот, почти и все, ножки посмотрим и закончим, – рефлексы с ног не вызываются, тонус в ногах резко снижен – не отзываются…Подошва – слабые, но есть. Срочно госпитализировать. Пункцию, развернутый анализ крови, соскоб на дифтерию…

– Ну, вот и все, маленькая, давай я тебя укрою…

Глава 8.

«Колдовство»

Никита Николаевич долго, тщательно и сосредоточено мыл руки, согретой на печке водой. Молчала Опера, поливая воду из кувшина. Наталья Ивановна, затаив дыхание, вжалась спиной в деревянную стенку.

– Документы на девочку есть? – уставшим голосом произнес, наконец, доктор.

– Нет – спокойно ответила Опера, – пункцию делать не дам, она после нее не встанет.

– Она и без пункции не встанет. Я забираю ребенка в свою клинику, и сообщаю, куда следует, – укладывая инструменты, продолжал Никита Николаевич.

– Нет, – все также спокойно отозвалась Опера, прибрав посуду, подошла к кровати, заслоняя собой девочку.

– Ты не поднимешь ее на ноги в этих условиях, здесь нужна срочная госпитализация, возможно операция!

Его подбородок начал постепенно задирался кверху.

– Диагноз ставится на основании тщательного изучения акушерского анамнеза – его голос опять приобрел менторские нотки – течения перинатального периода, – он набрал в легкие дополнительную порцию воздуха, – характером становления статокинетических и психоречевых функций на первом году жизни, – все больше увлекаясь, отчаянно жестикулируя, пытался втолковать «тупым студентам» прописные истины.

– Нет, – резко произнесла Опера, и воздух в избушке начал уплотняться, тяжело задышала Наталья Ивановна возле двери, засопел, надменно поглядывая сверху вниз, Никита Николаевич.

– Так зачем ты меня позвала?!? Ты, ты, вообще, соображаешь, что делаешь? – его голос сорвался на крик – это же подсудное дело!!!! Стоит мне только сделать один звонок, один единственный звоночек и ты знаешь, чем это закончится. Тебе уже не помогут так называемые «друзья», старые пердуны, умирающие один – за – одним в психушке, в психушке, ты слышишь?

Его, что называется «понесло». Застарелые обиды, ревность, подавляемые годами, сейчас выплескивались, и он бичевал объект своих страданий.

– Хорошенький итог, после всепоглощающей страсти – умереть с твоим именем на губах! – его губы брезгливо искривились, – но это их проблемы, они сами приготовили себе конец. Сейчас речь об этом несчастном ребенке. И мой долг сообщить, где, сколько и в каком состоянии находится, неизвестно чей ребенок… Ты украла его у родителей? С тебя станется…

– Это мой ребенок, а позвала тебя… Силы уже не те. Решила подстраховаться.

Опера смотрела в пол, и, «бичевателю» показалось, что битва выиграна, с воодушевлением он продолжил.

– Все скорбишь о своей погибшей? Но это не причина отбирать дитя у матери. Сию минуту говори имя и фамилию родителей. Пора положить конец этому беспределу! – он «хлестал» колдунью радуясь, впрочем, что не приходится смотреть ей в глаза.

– Меня вспомнила? – уже кричал, оскорбленный до глубины души невропатолог – где же твой – Презерман? Дохно? Хлебников? Все покинули тебя, давным-давно предан забвению образ Железной Леди!!!! И тут Никита, телёнок-недотепа вспомнился? Все! Кончилась твоя власть надо мной! Что силы растеряла? Да ты сбрендила, на старости лет!

– Коджа8! – рявкнула Опера, и все в домике вздрогнули – ее брови поползли вверх, морщинисты веки открывались, дряблые складочки, вокруг, когда-то синих глаз разглаживались.

– Вспомнила! Вернее поняла…– и ее изумленный взгляд блуждал подле Никиты, но она смотрела не на него, перед ней мелькали картинки прошлого.

– Ага! Наконец-то, обрела память – ты, ты виновата в смерти этих уважаемых людей. Этих прекрасных, умнейших граждан нашего города, ты опоила их своим зельем, наигралась и выбросила на помойку жизни, за ненадобностью!

И тут вдруг заговорила Опера:

– Презерман… – ее голос, вкрадчивый вначале, постепенно набирал округлость и силу, ласково вибрирующий за грудиной, вдруг стал отдавать металлом – Презерман – нажрался снотворного, будучи душевно болен уже полтора года. Свидетельство о смерти выписывал ты. Твое дежурство.

– Да, мое дежурство, ну и что? – опешил доктор.

– Дохно… – был нетрезв и свалился под поезд. Свидетельство о смерти выписывал ты. Твое дежурство.

Воздух наэлектризовался, и Наталье Ивановне показалось, что в дом вот-вот ударит молния.

– Ты что? Что-что-что? Хочешь сказать, я убил их, подтасовывая свои дежурства? Ты это хочешь сказать? Ха-ха-ха – бред! Чушь! Ты сумасшедшая! Теперь я вижу – ты сумасшедшая! Ты опасна для общества!

– Хлебников… – с невероятным напряжением вспоминала Опера – саркома, я слишком поздно узнала, ничем не могла помочь. Свидетельство о смерти выписывал ты. Твое дежурство.

– Да, я – это роковое стечение обстоятельств, или ты хочешь сказать, что из-за моих прекрасных глаз произошли эти смерти?

– Нет, но только ты имел возможность вложить в карман покойников мое фото, из семейного альбома, тобой, же и сделанное фото – я тогда выходила из ванной, в неглиже…

– Как-как-как – заикался Никита – ты намекаешь…

– Я об-ви-ня-ю! – отчетливо повисло в воздухе, и указующий перст нацелился в глаз растерявшемуся доктору – теперь все стало на свои места: пару слов обезумевшим от горя родственникам, по городу мгновенно поползли слухи…

– Что ты мелешь, ведьма, а кто спасал тебя от толпы? Вот, спасибо! Вот она, благодарность! Хорошо, что папенька не дожил до такого позора! Спа-а-а-а-сибочки, – пропел он, отвешивая шутовской поклон.

Разогнуться Никита уже не смог. Внезапный страшный кашель стал рвать его горло. «Подавился собственным ядом», – опять не к месту подумала Наталья Ивановна и глянула на Оперу.

Старая женщина стояла каменным идолом, ни кровинки в лице, и только синенькая жилка на виске со старческими пятнами тяжело пульсировала, показывая тем самым, что это живой человек. Словно трещины на земле в жестокую засуху, бороздили когда-то красивое лицо. Казалось, она смотрела вовнутрь себя, что она там хотела разглядеть? Былое время? Лица знакомых, перечисленных доктором…

Кашель тем временем у Никиты не прекращался, наоборот, перешел в какой-то хриплый лай. Доктор, слепой рукой нашаривал табурет, что бы присесть. Из глаз потекли слезы, но он не замечал их, он задыхался, казалось, вместо воздуха к нему в легкие попадал удушливый дым.

Наталья Ивановна не колебалась, выбирая кому помочь – старухе, которая пребывала в трансе – это было ясно, или умирающему во второй раз за сегодня доктору.

Усадив его на табурет, слабого, податливого, она схватила кувшин с теплой водой и попыталась его напоить, не тут-то было, на вдохе, капельки воды, попали в дыхательные пути, и Никита Николаевич, захрипев, начал валиться на пол. Глаза его вывалились из орбит, на шее страшно вздулись вены, длинные пальцы рвали на шее несуществующий галстук.

Оцепеневшая от испуга, Наталья Ивановна, смотрела, как он заваливается на бок. Силясь пошевелиться, она лишь чуть ослабила пальцы, медный кувшин грохнулся на пол, и вода, нарушая все законы физики, поползла, как живая в сторону старухи. Жуткое зрелище открылось взору перепуганной женщины.

Изваяние не представлялось более, каменным, все лицо ее пришло в движение. Нос каким-то образом удлинился, огромной сине-красной сливой прикрыл рот, на месте которого образовалась щель, и из этой щели выползали заклинания на тарабарском языке – «Маравооо-меронг – анннндао – таммм, и эти слова, стекая по подбородку, вместе со слюной, капали на пол. Завороженная этим зрелищем, Наталья Ивановна повинуясь инстинкту, подняла взгляд выше, туда, где обычно находились глаза, и увидела два бездонных черных блюдца обращенных прямо на нее, они стремительно увеличивали свой размер, намереваясь поглотить избу и всех ее обитателей. Наталья Ивановна вдруг почувствовала, что у нее нет ног, вернее вместо ног две тяжеленные, рядом стоящие тумбы, она глянула вниз и увидела центр земли и раскаленную огненную массу, которая устремилась вверх, как будто обрадовалась, что для нее нашелся выход.

Пытаясь сдвинуться с места, Наталья Ивановна хотела крикнуть, позвать на помощь, но не смогла издать, ни звука. А огненная лавина все приближалась, а на пути – самое незащищенное место у женщины, и вот уже пламя лижет внутреннюю поверхность бедер, проникает, вовнутрь обжигая все на своем пути, и вот вместо крови по венам побежало раскаленное золото, и сердце толчками вталкивает его в мозг, и он плавится…

Сама собой голова Натальи Ивановны запрокинулась, руки терзали прекрасное творение парикмахера, еще одна попытка сделать выдох увенчалась успехом, и, дикий, полный страха и ужаса крик пронесся от потолка к стенам, пытаясь вырваться из избы. Но вот сознание оставило ее, она попятилась и упала навзничь, едва не задев головой кровать, где неподвижно, с широко раскрытыми глазами лежала девочка.

И зазвенела тишина в избе, кошачьи глазки настенных «ходиков», удивленно застыли, скосившись на происходящее, Никита, так же бездыханный, скрючился на полу, старуха стояла, словно сухое древо источенное временем с растрепанными волосами, с растопыренными пальцами, все так же рассматривая что-то внутри себя.

– «Омма… омма»… послышалось со стороны кровати.

Первая очнулась Опера. Судорожно вдохнув, удивленно посмотрела на свои дрожащие руки, с которых еще сочилась энергия, словно с корнями вырывая вросшие в пол валенки, подтащилась к девочке и в изнеможении упала на колени.

– «Все хорошо милая, «не ссаель, аги9».

Дрожащим слабым голосом шептала бабка.

– Этого больше не повторится, никогда, слышишь, никогда, никому я тебя не отдам, маленькая моя, хорошая, просто я с роду «этого» не делала, не было нужды, вот силы-то и не подрасчитала…

– Ты, видишь, ты, слышишь? Я вернула нашу девочку, и никому не дам ее в обиду. Все будет хорошо, все будет хорошо,– обращаясь к портрету на стене, шептала Опера – и тебя отыщу, ты только дождись меня, дождись меня…

Она смотрела на акварель восточной красавицы в желтом ханбоке, что любовно выписывала сто лет назад его рука.

– Ненаглядный мой, желанный, где ты??? Посмотри, что стало с твоей любимой «иппун».

Внезапно, по всему телу Оперы, пробежала судорога, и душа, с последним выдохом, устремилась ввысь.

Одряхлевшие члены потеряли старческую неповоротливость, она вдохнула полной грудью, без свиста и кашля, легко и свободно взмахнула руками, словно птица, вырвавшаяся из клетки.

– Я иду! Прими, я умоляю, и не отпускай, обессилевшую Оленьку, истраченную, истерзанную от вечных поисков.

Назови, как прежде называл – «иппун10, мама Чан Ми», позволь воссоединиться с тобой навсегда.

Она уже чувствовала его теплую ладонь, что скользила по волосам, опускаясь к плечу.

Еще немного, и он обнимет ее как тогда, впервые, на Кавказе…

Она уже почти восстановила, его образ в своей памяти.

Еще самую малость, и они встретятся, и, теперь уже навсегда.

Но вот, давление на голову усилилось, стало жестким, непримиримым, и она полетела обратно, вниз.

– Нет, Лиён, нет!!! – Отчаянно закричала Оленька – Лиён!!!

Она медленно приходила в себя, опять навалилась тяжесть физического тела, которое сотрясал холодный озноб. – Не хочу, не хочу, – что-то липко сопротивлялось внутри, отторгая эту немощь.

И, вдруг, она почувствовала теплую ладошку Чан Ми на своей плешивой макушке.

Зеленые, раскосые глазёнки лучились благостью.

– Мама…

Она схватила ручку девочки, прижала ее к губам, и скупые старческие слезы бесследно исчезали в ее глубоких морщинах, смывая тлен.

Глава 9.

«Все в природе вещей». Избушка в лесу 2007 год.

Никита Николаевич был прав в своих догадках. Воспоминание о потерянном ребенке навсегда поселилось в ее сердце незаживающей раной. Не уберегла, не уследила, не просчитала последствия. Ну, что делать, ей было всего двадцать пять, ОН звал ее «Иппун», что значит – красавица, да, она знала за собой такую особенность. Но как он ей это говорил! Ни один мужчина ни до ни после него, не вызывал в ней такую бурю эмоций. А еще в ней была сила, этот проклятый дар небес и, казалось, что весь мир принадлежит ей и только ей безраздельно, включая их маленькую дочь, которая как, оказалось, одинаково любила и маму и папу.

Все когда-то случается впервые. Уговоры, мольбы, слезы, угрозы, ничего не помогало. Нашла, как говорится, коса на камень, характер на характер. А всего-то – надо было отождествиться с ним, глянуть на ситуацию с его стороны. И его понять, ведь он любящий отец, да и законы на его родине отличаются от наших поконов.

«Красота без ума пуста», и не было на тот момент рядом ни понимающей мамы, ни мудрой бабушки, чтобы подсказать, научить уму-разуму.

Красоту женщины во все времена воспевали великие поэты, музыканты, драматурги, и все они писали о гармоничном и прекрасном создании природы, о женщине. Но цельный, идеально развитый человек, телом и духом, бывает только в сказках. Чтобы стать таковым, мы можем лишь стремиться к возможно, придуманному, или навеянному, теми же художниками кристально чистому образу. Человек слаб, по своей сути, и, чтобы достичь желаемого, надо много трудиться над собой, а тут еще и лень-матушка, которая, говорят, родилась раньше человека.

Сколько раз, за всю ее долгую жизнь, к ней в избушку являлись эдакие, красавицы, с воображаемой короной на голове. А в глазах, нет, не пустота, там четко светится, как бы не прогадать, как бы подороже, себя продать, этот вечно медово-ищущий взгляд, невинной смиренницы.

Но вот «красавица», нашла себе «жертву», мужа или любовника. И, превращает его в безвольную тряпку, терроризируя, требуя, ну, как же, она королева, и ей все должны. А как только «жертва», в буквальном смысле лишившаяся своей энергии, пытается сбежать, вот тут – то, эти несчастные, и бросаются искать бабушку-колдунью, чтобы приворожила, не допустила, а то и порчу навела на соперницу.

Знали бы, эти красавицы, кто помогает им творить такое беззаконие, бежали бы за тридевять земель, по пути теряя и корону, и одежды царские. Но таким экземплярам, она быстро давала отворот поворот, это не к ней вопросы. Рогуль-чилим,11 вот это туда, это к ним, вот только никогда не откроют они, не скажут правды, чем расплачиваться придется…

Она тоже, когда то была молодая, красивая и забубённая,12 так обозвала ее бабушка, за то, что по дури своей, враз лишилась и дочери и любимого человека, и божественной силы. Осознание того, что натворила, пришло быстро, и появилась уверенность в том, что можно все исправить. И не единожды перед ее взором вставали картины прошлого, и она усилием воли оборачивала время вспять, выстраивала иной ход событий, чтобы найти, спасти.

И когда в ее доме, через, страшно сказать, сколько лет, появилось дитя – она вздохнула с облегчением, полдела сделано. Она, Оленька, из прошлого, нашла способ вернуть Чан Ми, сюда, в настоящее.

Опера, не выпуская руки своей дочери, посмотрела на лежащего, на полу Никитку.

Глупенький, глупенький ты мальчик. Профессор, а так ничему и не научился. К отцу ревновал, к Николаю Антоновичу, а он был мне просто другом, преданным другом. Не можешь никак смириться, что тебя отвергли? Так сердцу не прикажешь…

Всю жизнь шпионил, обвинял в колдовстве. И вот лежишь сейчас, беспомощный, и никогда ты не поймешь, что на самом деле нет никакого колдовства, нет ни чёрной, ни белой магии. Есть просто энергия, обыкновенный закон физики. Закон о взаимодействии материи, естественный переход из одного состояния в другое. Правда, есть еще и божественные силы, но это уже другая история.

Тем временем в избе, кроме шепота старухи, возникали и другие звуки. Наталья Ивановна, сидя на полу, близоруко щурясь, вертела головой, пыталась на ощупь найти очки. Никита Николаевич, встал на четвереньки, непонимающим взглядом водил по бревенчатым стенам избушки, поднялся, наконец, увидел Оперу и спросил – « А что случилось?» – Опера, оторвавшись от девочки, бросила испытующий взгляд на Никиту, ответила:

«Землетрус» – и в подтверждение энергично кивнула два раза головой.

– Спасибо… – отозвался доктор – ну, я пошел…

– Секундочку, – кряхтя и охая, поднималась Опера – вы не написали рецепт.

– Да? – продолжая озираться по сторонам, удивился Никита Николаевич.

–Я что-то не припомню…

– Я и напомню, и продиктую, присядьте…– усаживая доктора одной рукой на табурет, другой подвинула бланки рецептов и ручку.

Наталья Ивановна, обнаружив, в конце концов, свои очки, водрузила их на нос. Мир вокруг нее, из размытого пятна, опять стал ясным и понятным. – «Землетрус»? Замечательно, – подумала она, взглянув на золотые часики на руке, – пора домой.

– Домой, домой, – бурчала сзади Опера.

– Что-то она сегодня неважно выглядит, – подумала Наталья Ивановна об Опере, открывая дверцу машины и приглашая доктора, который, словно цапля на болоте, высоко поднимал колени, и растерянно оглядывался по сторонам.

Глава 10.

«Влюбленный гармонист». Деревенька на отшибе 1921 год

– Оленька! Держись крепче, сейчас грунтовка пойдет!

– Что?

Скрипнув зубами, Степаныч прокричал:

– Лицо прячь, ветками в кровь отхлещет!

Она уткнулась лбом в мокрое пятно между лопатками, сцепила покрепче руки на талии всадника. Ее била крупная дрожь, от пережитого, от хлесткого ветра, от недоумения, почему все так обернулось? Что она сделала этим людям? Откуда эта ненависть? Она же ни в чем не виновата, покойница нездорова была, и это все знали. Ей казалось, что эти хищные руки, до сих пор, тянутся за ней, тычут в спину, секут по коленям, треплют за волосы.

Она еще крепче прижималась к своему спасителю, не слыша, как бешено, колотится и его сердце.

Странная гонка продолжалась, и она потерялась во времени и пространстве, оглохла и ослепла, и только одна единственная мысль билась у нее в висках – «скорее, скорее»…

За ними давно уже никто не гнался. Однако Степаныч все гнал и гнал свою лошадь, одна деревня, вторая, третья оставались позади, и вот, наконец, она услышала:

– Тпрррруууу!

Оленька, не двигалась, со страхом вслушиваясь в тишину, но слышно было только фырканье лошади, ее бока тяжело вздымались, она была копытом, словно требовала продолжать гонку.

Всадник повел плечами. Посидел еще немного, бросил поводья, и попытался разнять ее руки, что словно канаты сковывали его движения, с трудом, ему это удалось. Он первым спрыгнул, взял коня под уздцы, привязал к столбу возле деревенского домика. Оглянулся по сторонам, зачем-то притопнул сапогами, пытаясь стряхнуть с них пыль, но она только поднялась потревоженным облачком и стала медленно оседать на прежнее место.

Степаныч смотрел какое-то время на нее, затем привычным движением поправил гимнастерку, прокашлялся, и, не поднимая глаз, сказал:

– Ну, ты, это, сходить то будешь, или как? Мне коня отереть надобно…

Его слова застревали в глотке, и, и он с усилием выталкивал их наружу.

Не дождавшись ответа, он тихонько гмыкнул, и осторожно поднял взгляд на Оленьку.

Она сидела, бледная, как мраморная статуя, скрестив руки на груди, прикрывая изодранный разъяренными поминальниками лиф. Обнаженная коленка была покрыта ссадинами…

– Етить-колотить, да ты, никак замерзла??? Ну-ка-ну-ка, давай-ка я тебе подсоблю, – он стащил ее с лошади, прижимая к груди как маленького ребенка, понес в дом.

Деревенская изба стоит на отшибе, и ни одна живая душа не узрит происходящего, кроме лошади, которую отёрли, успокоили, задали отборного зерна. Да и она вряд ли кому поведает об этом приключении, ей нет дела до суетности людей. Все, что она знает в своей жизни, так это вкусно пахнущего кусочком сухого черного хлебца человека, который утром заходит в стойло и ласково с ней разговаривает.

– Ты хорошо, покушала? Вот и умница…

– А, ты, хорошо покакал? – это не к ней, это к лохматой дворняжке, что вечно путается под ногами хозяина. Видно у этой надоеды, проблемы с кишечником.

Степаныч возбужденно носился по комнате. Водрузив огромный чайник на печку, в которой уже весело плясал огонь, он метнулся к кованому сундуку, отпер замок, выхватил соболиную шубу, на мгновении задумался, погладил дорогой мех, крякнул, и стал укутывать ею девушку.

Обнаружил, что шуба соприкасается с грязными баретками.

Глянув на Оленьку, она лежала с закрытыми глазами, он осторожно расшнуровал ботиночки, сбросил их на пол, отряхнул низ шубы и уставился на торчащие ножки.

Облизнув пересохшие губы, снова бросился к сундуку, запустил ручищи в деревянный тайник, выхватил целую охапку одежды, накинул все на дрожащую девушку, норковым палантином он укутал ноги, песцовую шубу, поверх соболиной. Белоснежно-узорчатым пуховым платком укутал голову. Стылая кровать не грела, а лишь вбирала в себя остатки тепла.

– «Нет, это долго, того и гляди концы отдаст»…– пробормотал он, прикоснувшись к чайнику.

Переминаясь с ноги на ногу, он неотрывно и тяжело смотрел на закутанную Оленьку, его самого бросало то в жар, то в холод. Наконец, он принял решение.

Постанывая и скрепя зубами, сбросил сапоги, гимнастерку, галифе и в одном исподнем «нырнул» в постель, прижался к ее спине, растирая заледеневшие руки, своими шершавыми горячими ладонями.

– Какая же ты у меня мерзлявая, шептал он ее затылку, ну, ничего-ничего, скоренько согреешься.

Оленька проснулась, но не смогла открыть глаза, что-то давило на нее сверху, да так, что не пошевелить, ни руками, ни ногами. И этот запах, отвратительный запах, не давал дышать.

Паника.

Ни в коем случае не допускать паники. Так говорила бабушка. Из каждой безвыходной ситуации есть три выхода. Так учила мама.

Расслабиться, проанализировать ситуацию. Что беспокоит больше всего? Запах. На что это похоже? Земля, влажная. После дождя? Нет, лежалая, с примесью разложения. Что может гнить в земле? Листва… Нет, не то. Останки насекомых? Нет. Животных? Это ближе, это, похоже. Кровь? Да, она знала запах крови, но здесь идет вперемешку с землёй.

– Меня, что, похоронили заживо????

Спокойно, есть всегда три выхода. Всегда есть три выхода. Сконцентрируйся на руке. Пошевели пальцами.

Получилось. Но пальцы свободно двигаются… Хорошо. Вторая рука. Ощущается что-то гладкое, шелковое. Теперь ноги. Свободны. Но почему не открываются глаза? Почему так тяжело дышать? «Посмотри на себя со стороны», услышала голос бабушки. Хорошо, это легко, это я смогу. Белесая дымка отделилась от тела, и зависла под потолком.

Два человека мирно лежат рядышком. Источник запаха?

– Это то, чем укрыты спящие, это шкуры животных.

Она почувствовала боль и страдания, услышала крики и ружейные выстрелы. Увидела, как старый бородатый мужик тащит по земле за волосы женщину, а затем рассовывает награбленные вещи по мешкам. Факелами пылают деревянные дома, вопли, стоны, проклятья…

Все в порядке, я жива, это просто видение, и глаза открылись сами собой.

Омерзительный запах, все еще не давал дышать, она отбросила шубы, стянула платок с головы, села, пытаясь вспомнить, где она. Мужчина вздрогнул, и проснулся.

– Оленька, ну, ты как, согрелась?

– А, Степаныч, это ты?

– Да, я это, я не бойся, мы далеко, и в безопасности. Сейчас чайку устрою, ты полежи, пока, отдохни еще.

– Степаныч, а есть во что переодеться?

– Конечно, сей минут. Только вот, зовут меня Василий, Вася. А ты, шубку-то накинь, пока…

– Нет, спасибо, содрогнулась Оленька, мне чего ни будь попроще.

Хозяин носился по комнате, доставая из сундуков платья, шляпы с перьями, ботинки, балетные тапочки, кирзовые сапоги…

– Да не суетись, ты, вон висит телогрейка вот ее-то мне и дай.

– Шушун, что ли? Да, Бог с тобой, девица, да я же тебя в шелка разодену, в шубах собольих ходить будешь, как пава. Домик в городе у меня есть, на «тройке» выезжать будешь.

– Ты, к чему это клонишь, Степаныч?

– Люблю тебя, Оленька, люблю, аль не замечала? И не Степаныч я для тебя, а Вася, Василек, ты ж смотрела на меня ласково, я видел. Сбросив шубы на пол, он принялся целовать ей руки.

– Барыней заживешь, ни в чем отказа не будет, я же в деревне по заданию. Служу я, служу Оленька новому правительству. Всё у меня в руках. Ты думаешь, откуда я взялся, напротив зубодраловки?

–Ты, знал??? Откуда?

– Кругом, кругом «свои люди» у меня. Весь городишко у нас с тобой в руках будет, только согласись, родимая, ножки целовать буду.

И, он действительно схватил одну ногу и стал покрывать ее поцелуями.

Оленьке стало смешно, а потом, когда он схватился за пятку – щекотно, и она захохотала, откинув голову, и в то же время, пытаясь запахнуть на груди разорванную кофточку.

Влюблённый «начальник», открывши рот, смотрел, не зная, что и подумать.

– Да ты, не веришь мне? Хорошо, смотри, смотри.

Он рванул за ручку крышку погреба, спрыгнул туда. Послышалась возня, сопение.

Оленька тем временем встала, накинула на себя телогрейку и присела на лежанку зашнуровывать свои баретки.

Из подвала появились руки и поставили на пол шкатулки, одну, вторую, третью. За ними выскочил «Василек», весь в паутине, его исподнее стало серо-черным.

Оленька еле сдерживала смех.

– Вот, вот, видишь, что я для тебя припас?

– Ну-ка, ну-ка, покажи свое богатство… – Она уже все поняла, и спокойно, смотрела на эту потеху.

– Вот, ожерелье с агатами, я узнавал, дорого стоят, а вот просто каменья, рубины, саффиры, нам с тобой на всю жизнь хватит. А вот сережки с птичками, видишь, в глазики брульянты вставлены.

– Степныч, да это ж запонки мужские, опять засмеялась девушка, – хотя по идее должна была обрадоваться, так подумал «богатей», глядя на нее преданными «собачьими» глазами.

– Люблю тебя, Олька, люблю, мочи нету, сжалься, согласися, все для тебя сделаю, его голос стал тоненько-просящим, и, вдруг, зарыдал, уткнувшись грязным носом в ее коленки.

– Ну, хватит, хватит, ручёнки – то убери, ты, куда их тянешь, а?

Он замотал головой и еще крепче обнимал ее, не собираясь отпускать.

– Степаныч…

– Прошу, умоляю, назови хоть разочек Вася. Вася-Василёк, так маменька меня называла, и по головке гладила. Нету матушки, никого у меня нету, я тебя выбрал, ты единственная, свет очей моих.

– Хорошо. Василий Степанович! – строго окрикнула его Оленька.

– Да-с?

– Ну, вот, и слезки просохли, и, слава Богу. Ты, хороший мой, собирай свое добро обратно, ладно? Да умойся, оденься и чайком угости, как обещал, а там и поговорим.

Глава 11.

«Опаньки». Спальня доктора Никиты 2007 год.

Она проснулась в абсолютной уверенности, что ей достался лотерейный билет в миллион долларов и «принц на белом коне», сейчас он лежит в ее объятиях. Любовь всей ее жизни, красавец, возлюбленный супруг, неутомимый воин, великолепный любовник, – и как оказалось, таааакой забавник.

Утренняя нега не отпускала, но ночные грезы постепенно исчезали за черными вратами Морфея, бога лживых или пророческих сновидений. Сквозь закрытые веки она еще видела восторженное сияние сотен радужных бликов, но уже понимала, что это всего на всего люстра, которую они не выключили накануне. Во всем теле ощущалась удивительная легкость и упоительное блаженство, – ах, как не хочется пробуждаться но, Игорёк любит кофе в постель, она улыбнулась загадочной улыбкой и вдохнула незнакомый аромат.

– Игорь сменил парфюм? – запах был абсолютно незнакомым, – какие нелепости приходят мне иногда в голову – подумала Наталья Ивановна с намерением полюбоваться точеным профилем любимого, но открыв глаза, увидела чужую люстру, обои, гардины, она с опаской покосилась на соседнюю подушку.

– Это не Игорь! – прежде чем ее охватила паника, успела подумать Наталья Ивановна.

В полной прострации, затаив дыхание, она силилась вспомнить, как она здесь оказалась. Ничего, пустота.

Мужчина издал легкий стон, и перевернулся на спину. И вдруг – прозрение!

– Это же Никита Николаевич! – они вместе были у Оперы, там с ним случился припадок, а с ней, что было с ней самой? Наталья Ивановна осторожно положила руку вниз живота, перед глазами поплыли воспоминания – пожирающее пламя, безобразное лицо колдуньи, хриплые заклинания. Она оцепенела от ужаса.

А что дальше? Дальше они вместе приехали домой к Никите, она разделась – полное ощущение, что она у себя дома, пошла на кухню и с отвращением скребла грязную посуду, не задаваясь вопросами. Приняла душ, и улеглась в постель к совершенно постороннему мужчине, Он повернулся к ней и прошептал: «Ну почему так долго, Солнышко?», а его рука уже гладит плечо, касается груди.

Щеки, лоб, нос и даже глаза полыхнули краской стыда. Так что же получается, я была близка с ним?

– Я?!? Я, всерьез, без принуждения провела с ним ночь?

Нестерпимо зудело внизу живота, вопль отчаяния и страха, чуть было не вырвался наружу и, кажется, она вот-вот потеряет сознание.

– Ах, лучше бы я осталась беспамятной, что я скажу Игорю?

А воспоминания атакуют ее со всех сторон, и нет сил, от них избавиться. Перед ней, словно распахнулся занавес и там, в глубине она видит два обнаженных тела в белоснежной пене простыней.

Грудь это гордость Натальи Ивановны – два крупных яблочка, не требующих поддержки лифчика, и струящийся по ним щелк пурпурного платья для коктейлей вызывали восхищение друзей Игоря.

Однако, сейчас, выставив «наглые рожки» навстречу Никите Николаевичу, они требовали ласки.

– Какой ужас! Какой позор! Все это похоже на эротический фильм, который Игорь недавно принёс для «видика». Возможно, я еще сплю?

Пунцовая от стыда, женщина вспоминала подробности, не в силах прервать череду картинок возникающих у нее перед глазами.

Доктор кашлянул, не просыпаясь, почесал выпирающий кадык, блаженная улыбка разлилась у него на лице, губы шевельнулись, Наталья Ивановна разобрала только «…шко», рука непроизвольно опять потянулась в низ живота, и тут, словно холодный душ окатил ее с головы до ног: «Я беременна! Нет, это невозможно, невозможно…Глупая моя голова! Надо бежать, пока он не проснулся, бежать, бежать, распутница!». И она, затаив дыхание, как змея, бесшумно скользнула на пол, на корточках, как можно ниже пригибая голову – собирала свою одежду. Ей очень хотелось, лечь и по-пластунски выползти в коридор, но вдруг, в этот момент он проснется, увидит – и ее опять бросило в жар…

Неимоверными усилиями она заставила себя выпрямиться и, уже одетая, осторожно прикрыв за собой дверь, бросилась к машине.

Часть 2.

Глава 1.

«Чан Ми». Тамбовский лес, весна 2007 год.

– «Нашейники, спиногрызы, нервомотатели, лодыри! И дал же господь сыночков! Оба в отца! – била себя в грудь немолодая женщина в красном газовом платочке с золотой ниткой, он постоянно сползал с головы, и это еще больше раздражало уставшую от жизни посетительницу.

– Тот, «шерстобит» издох от заразы под забором, никому не нужный, и эти туда же! У старшего от девок отбоя нет, все заборы пообссыкали, прошляется ночь напролёт, куда ж работать? Днем отсыпается. Младшему только б на диване полеживать, да «книжещки» почитывать, все размышляет да философствует, почему это девушки стороной его обходят? Да все ко мне, с разговорами – а была ли любовь у вас с батей, а желанный ли я был ребенок? Ну, куда мне от его расспросов деваться? Я с маменькой не смела такие разговоры вести, а ведь мы женщины, а он? Мало того, что мужик, девятнадцать лет, так сын же ведь, срамота, как ты думаешь…

Я ведь с пятнадцати лет на работах, да на каких работах! И путейщицей ишачила, и во вредном цеху десять годков здоровье свое гробила, ты на них посмотри – женщина демонстрировала Опере, искореженные полиартритом пальцы.

– А черноту то, черноту угольную, ничем смыть не могу, у всех газ по улице, а я все углем топлю. Все про любовь какую-то толкуют. Ты уж посмотри, милая, а я отблагодарю, может, порчу, кто навел. Полюбовниц то у покойного, пусть земля ему будет пухом, пруд пруди было. Как щас помню, маменька еще жива была, пацанам – они у меня погодки – три и два годика.

Будит она нас ночью, тихо, так, спокойно, это, что б ни испугались, что б паники не наделать, и говорит: «Тамара, Михаил, вставайте, горим».

Я-то убитая на работе, да со сна, вообще ничего сообразить не могу, а он, прохиндей, сразу смекнул, в чем дело – глянул на дверь, а из-под нее дым уже валит, и открыть нельзя, огонь ворвется. Захлопал глазами кобелиными: «Мама, что делать?»

– «Выбивай окно, выноси самое дорогое» – мама отвечает.

Он с размаху палахнул его ногой – враз, выскочило.

– «Тамара, детей выноси – это мне, – а ты, документы и одёжу, это ему».

Короче, дом сгорел. Постояли мы так-то – он в трусах и шляпе, а я с дитями на руках, слава Богу, все живы-здоровы, благодаря матушке, да и пошли к соседям ночевать.

Он, подлец, повинился, конечно, да мы и сами с мамой догадались, кто поджог устроил. Опять же мама отсоветовала на нее в суд подавать, несчастная женщина, вдова, тоже двое деток, куда ж их дальше сиротить. А мой-то с годик шелковый ходил, на работу устроился, а как дом отстроили, опять, за свое принялся, негодяй.

– А дом поставили в другом месте, или на пепелище? – спросила Опера.

– На том же, а как иначе, головешки мы поубирали, конечно, и пепел, до земли выгребли, а так на том же месте и поставили, где ж еще…

– Всяк человек, и всяка козявка, возвращаясь в свой дом, ищет там спокойствие, надежность, теплоту, защиту.

Заговорила Опера, и вся словно засветилась добротой, пониманием.

– «Слово не воробей – вылетит – не поймаешь». И наши эмоции – в ссорах, оскорблениях, драках – не исчезают бесследно. Уродливыми наростами эти выплески свисают со стен, с потолков, мы ходим по ним, и они опять и опять напитывают нашу душу, наши мысли этими эмоциональными испражнениями, – какую веру исповедуешь, милая?

– Дык, как все, в храм хожу, проповеди батюшки слушаю, посты соблюдаю, как все.

– Христианской, значит… А сейчас молчи, женщина, ни звука, работать буду.

Опера прикрыла глаза.

Ночь, женщина, сдерживая рыдания, поливает керосином чужую дверь, а вокруг нее темное облако, словно платье, свисает грязными лохмотьями до земли. Малейшее движение и липкие, зеленоватые клочья остаются на земле, двери, стенах дома, там мирно спит обманувший ее мужчина. И ревность, обида застят глаза, а руки трясутся от страха.

И видит Опера под домом древнее захоронение. Шесть душ, три сотни лет томятся без прощения в земле, и они тянутся к этой несчастной, и пожирают ее эмоции, на короткое время, заглушая свой вековой голод.

И видит Опера новый дом и не видит там покоя и не видит чистоты. Всюду слизь, мох, паутина, и только тени умерших, блуждают по комнатам в ожидании кормёжки. Они живут за счет чувственной энергии человека, и назад самостоятельно попасть в свой мир не могут.

И видит она себя на пороге этого дома. И приложила ладонь к дверному косяку: «Что плохое на себя взяла, то здесь за порогом и оставила». Зашла в дом, вымыла руки, поставила свечки в каждой комнате, с одной стала обходить дом слева-направо накладывая крест животворящий на все окна, двери, углы: "Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля твоя…

Опера посидела еще какое-то время, разглядывая посетительницу в газовом платочке.

Каждый четверг с утречка, со свечой обойди свой дом слева-направо. Читай Отче наш, восемь дней, поняла? Восемь.

Да смотри, завалы в шкафах разбери, все, что не носишь, отдай, кому нужно или сожги. Дом свой до чистоты до блеска надери, чтоб впредь мерзость не заводилась. Вазочку купи с широким горлышком, набери на речке песку, просей его, промой, высуши и насыпь. Поставишь в прихожей на тумбочке, в пятницу зажигай свечку в песке, пусть догорит до конца. Песок вберет и очистит негатив в доме. Опять же в церковь сходи, свечки за упокой поставь, всем, кто умер в этом доме и в этом месте.

Сыновьям свободу дай, взрослые уже, будь рядом, совет давай – когда спросят, у них свой путь, свои шишки набивать должны. Мысли свои менять надо, изменишься сама, и мир вокруг тебя изменится. Не привязывайся к прошлому, что было, то быльем поросло, глаза раскрой, смотри, как жить стало интересно.

Раз в месяц выходи к книжным лоткам, обсмотри все внимательно, какая книжонка тебе «подмигнет», купи. Прочитай внимательно, там для тебя информация будет.

Опера встала, прогнула позвоночник и с удовольствием отметила, что суставы хрустнули: поддается железобетон, улыбнулась про себя ( пока еще ) бабушка. Глаза тоже засветились улыбкой: «Удачи, тебе, ступай с Богом, нужна буду, приходи».

Опера подошла к девочке, та лежала спокойно и будто бы спала.

– Чан Миии, Чан Миии, – пропела тихонько бабуля.

Хитренькие, зеленые глазки открылись. Девочка улыбалась.

Какое счастье видеть свое проснувшееся дитя.

– Ах, ты ж мое солнышко ясное, Чан Миии, отрада дней моих, ворковала старуха, а пойдем-ка умываться, красавица, покушаем и за работу, хорошо?

Девочка с трудом подала худенькие ручки, Опера подняла ее, легкую, как перышко, они обе были единым целым в эти минуты.

Кое-где еще сохранились серые кучи снега, но тропинка уже была сухая, натоптанная. Опера с посохом в руке, как бывалый путешественник бодро вышагивала и напевала при этом: «Мы едем-едем-едем, в далекие края». Как только она начинала петь припев, одновременно притопывая и размахивая посохом, Чан Ми у нее на спине, заливалась радостным смехом:

– «Класота! Класота!»

Мы везем с собой кота!

Чижика, собаку,

Петьку забияку, обезьяну, попугая,

Вот, компания какая!

Вот, компания какая!

– Ая-ая-ая, – отзывался эхом зачарованный лес.

Однако, у всякой тропинки есть свой конец, пункт назначения, так сказать.

– Плиехали! – радостно сообщила Чан Ми.

Опера разгребала сухие ветки, отмечала про себя, что на них, на сушняке, на валежнике, уже появились, зеленые листочки, которых ну, никак не должно быть. «Надо поменять, привлекают внимание»…

Оголив часть валуна, чёрного, как уголь, гладкого, словно его тысячелетиями полировали неизвестные руки, «девочки», обнявшись, легли на теплый камень.

– Чан Ми, ты готова?

– Да, омма, начинай.

– Сознание, восстанавливай и омолаживай центры головного мозга…Доченька, ты видишь эти центры?

– Да…

– Проговаривай за мной и одновременно исправляй, исцеляй, оздоравливай черные точки. Ты видишь их Чан Ми?

– Да, вижу, плодолжай…

– Центры головного мозга восстанавливайте связи с основными клетками головного мозга. Ведунья ненадолго замолчала.

– Чан Ми, не засыпай, надо работать…

– Да, омма, я сталаюсь.

– Основные клетки головного мозга, восстанавливайте связи с соседними клетками головного мозга, активируйте генерацию молодых здоровых клеток.

Прошло три часа. Опера поднялась с валуна. В горле скопилась мокрота, она отошла подальше, прокашлялась, выплюнула слизь на землю, и протянула над ней руку. Из ладони стал сочиться красноватый лучик, от которого зашипело, забулькало, все исторгнутое из организма. Она стояла так, пока не осталось и следа на земле. Она очищалась, но оставлять этот сгусток, вот так просто нельзя. Вдруг, кто ненароком наступит, человек, или животное, болезнь может, сними приключиться.

Она взяла руки в «замок», подняла их кверху, потянулась, наклон вправо, влево. «Железобетон» скрипел и трещал, однако гнулся, хотя по звукам, которые издавали позвонки, он вот- вот должен был рассыпаться от старости.

– Чан Ми, красавица моя, ты таки заснула, Розочка, как же ты похожа на своего папу… Ну, поспи, поспи, малышка. Она долго любовалась девочкой, поглаживая ее ножки, которые с трудом, но поддавались лечению.

Опера вдыхала живительный весенний ветерок, многообразие запахов пробуждающегося леса и медленно расстегивала кофты на груди, одну за другой, извлекла из этих «недр» баночку. Она открутила крышку и понюхала содержимое.

– «Практически готово, пора».

Глава 2.

«Салон красоты». Городок возле леса. 2007 год.

Ольга Семеновна поиграла приведенными в порядок бровями, одернула строгий черный костюм из стрейчевого шелка, глянула вниз. Новые туфли из натуральной кожи ласкали каждый пальчик, и обнимали ногу с изяществом достойным королей. Она ощутила острую потребность вдохнуть каждой клеточкой обновленного тела сладость свободы, оставив в прошлом тюрьму под названием старость. Повела взглядом и увидела цветущую липу, и тут же золотистый аромат окружил ее с головы до ног, избавляя от завистливых взглядов девушек из Салона Красоты.

Три месяца назад, старуху из леса, в ватнике, да еще и со своими мазями, в салоне, приняли в штыки.

– Ни за какие деньги не возьмусь – остервенело кричала на заведующую, сухая, жилистая массажистка – пусть сначала справку из кожвена принесет! У меня высокие клиенты! Я никакой хлоркой, потом не отмоюсь…

– А у меня инструменты английские, они для раритета не годятся, нахмурив тоненькие бровки, негодовала педикюрша…

– Вот видите… Я извиняюсь, не запомнила вашего имени отчества, -виноватым тоном произнесла заведующая, почесывая наморщенный лоб.

«Лидь-Ванна», действительно сегодня плохо соображала после утреннего происшествия.

Муж Алексей вернулся из рейса, не предупредив заранее, как он обычно это делал, а она только-только выпроводила Толяшика. Хорошо, что ухо привычно уловило знакомый скрип тормозов под окнами. Длинные, каминные спички, просыпались из коробки, падая на пол, она в спешке зажигала газовую колонку. Сбросив халат, пустив струю на голову, выставила темпратуру на максимум, чтобы скорей ванна набралась паром, плотно прикрыла за собой дверь и упала в объятия Лешеньки – томная, розовая, счастливая и любимая «Лидуся».

– Ольга Семеновна – подсказала Опера, сдерживая смешок, она-то уже увидела этот трюк с горячей водичкой.

– Вот видите, Ольга Семеновна, в каких условиях приходится работать. Но девочки до некоторой степени правы. Вы – действительно несколько… мммм… запущены.

«Девочки» опять принялись шумно выказывать презрение и негодование.

– Тихо, девоньки, тихо! Но даже не в этом дело, все можно решить полюбовно. Времена нынче, сами знаете какие, девочки не так уж много и зарабатывают. А вы, какой суммой располагаете? Если их материально заинтересовать, то можно попробовать…

У Лидь-Ванны был «нюх» на деньги, вот и сейчас она посматривала на тряпичную «торбу», которая покоилась на коленях старухи.

– Сколько? – примирительно кивнув головой, Опера опустила руку в сумку.

Милые, мои, девочки, займите рабочие места, я обо всем позабочусь, – выплыла из-за своего стола Лидия Ивановна.

Она выпроводила «девочек», плотно прикрыла дверь кабинета.

– Давайте подсчитаем – как по волшебству на столе появился калькулятор – вам важен процесс или результат?

– Мне важен результат и сроку я даю вам месяц.

– Но, Бог мой, Олечка Семённа, посудите сами, мы, не делаем пластические операции, у нас совсем другой профиль. Мы лишь поддерживаем состояние кожи, слегка регенерируя ослабевшие участки. И потом, составы мы получаем из Англии, Франции, Швейцарии…Накрутки на всем…Доставка…

– У меня одно условие – перебила ее Опера – составы, как вы их называете, у меня свои, я буду их приносить с собой, – она сделала упор на последнем слове, – остальное не существенно.

– Хорошо, хорошо, – не переставая щелкать калькулятором, кивала заведующая в знак согласия. Итоговая сумма заняла половину экранчика, и, она, пряча масленые глазки, повернула счетную машинку к старухе.

– Быстрый взгляд на экран, – «Ого! А впрочем, не важно» – и пачка «зелененьких» перекочевала в ящик стола заведующей.

Два месяца назад, история, «до неприличия пожилой дамы» пожелавшей стать молодой, развеселила город и окрестности. Но сегодня все с завистью смотрели на красавицу неопределенного возраста, раз в неделю, выплывающую из «Салона красоты».

Профессионалки на третьем сеансе обнаружили эффективность вонючей мази. Кожа разглаживалась на глазах, наперекор всемирному тяготению мышцы по всему телу крепли и подтягивались. Популярность этого заведения резко возросла, и с каждым разом Опере все сложнее было протиснуться в массажный кабинет сквозь толпы стареющих женщин.

К ней опять возвращалась сила, данная от рождения. После многолетних бесплодных попыток разыскать Чан Ми, осознавая свою вину, она отказалась от всего, но прежде всего от жизни.

– Я не вижу смысла в своем существовании! Зачем мне этот Божий дар, если я не могу исправить одну единственную ошибку, и вернуть, хотя бы ребенка! – кричала она на семейном сборе.

– Вы, вершители человеческих судеб, спасающие вселенную, всякий раз, когда ей грозит опасность, даже вы не можете отыскать одну маленькую девочку! И не надо! Не надо уговаривать меня, что есть как минимум три выхода! Я испробовала все тридцать три!

И она ушла в лес, молодой, цветущей девушкой, прервав все связи с семьей, и через десять лет превратилась в столетнюю старуху, собственно ей и было от роду, сто семь лет.

Сейчас она обратила внимание на звон серебряных ложечек, появляющийся каждый раз, когда она входила в «Салон красоты».

Сосредоточившись, она намеренно вызвала видение, горько вздохнула, и на следующий день, принесла заведующей баночку белоснежного крема пахнущего ландышем.

– ?

– «Это от ожогов. Вам скоро понадобится».

И действительно, к вящему ужасу, у всех, включая заведующую, кто пользовался ворованными мазями, назавтра появились зудящие, пузырчатые пятна. Скандал, разразившийся в кабинете заведующей, грозил сорвать крышу здания. Но на столе, как по мановению волшебной палочки появился калькулятор, ландышевая мазь и малюсенькая серебряная ложечка.

«Лидь-Ванна» обозначила на калькуляторе сумму, зачерпнула ложечкой мазь и наложила на свои волдыри.

Рыдающие работницы притихли, молча взирая на заведующую.

Прямо на глазах, краснота исчезала.

Очаги поражения снимались однократным применением, и через неделю в «Салоне» воцарилась тишина и покой.

Лидия Ивановна со страхом и надеждой продолжала заглядывать в глаза Опере, в надежде выпросить рецепт уже двух чудодейственных мазей, но «чертова колдунья» была неумолима, лишь один раз она процедила сквозь зубы – «Честно надо заниматься своим делом, милочка». Сеансы массажа уже подходили к концу и «Лидуся» с тоской подсчитывала, вот если бы еще один комплексный визит этой дамы, то она бы безболезненно достроила второй этаж своего загородного особняка.

Итак, Ольга Семеновна уверенно направилась к машине, уже минут пять дожидавшуюся ее выхода.

– К нотариусу, сказала Опера, усаживаясь на заднее сиденье, – совсем мальчишка, кого он мне напоминает? – Она смотрела в затылок молоденького водителя. Воспоминания не спрашиваясь, нахлынули сами собой.

Глава 3.

«Любовь». Тамбов 1923 год. Сереженька Поплавский.

Высокий юноша нежного возраста, сапфировые глаза и светлые волосы резко выделяли его среди тусовки. Это была его первая выставка. Он держал руки за спиной, а если они появлялись перед грудью, длинные, изящные, с овальными ногтями, сцепленные, точно в неистовой молитве, то отчаянно хрустел суставами, пугался этого звука, и опять прятал их назад. Его взгляд поочередно впивался в каждого из присутствующих мэтров, знатоков портрета.

Художники со званиями и регалиями сосредоточенно изучали полотна, жевали губы, отходили подальше, и снова приближались, изучая мазок. «Коралловая феерия» – так назвалась выставка. Женские фигурки в пастельно-розовых тонах, смотрели в выставочный зал, – удивленно, восторженно, вопросительно, в унынии и в гневе, в бежевом лесу и на песчаном пляже…

Ольга огляделась. Во всяком случае, равнодушных посетителей, здесь не наблюдалось. Недоумение и зависть, восторг и растерянность, вот что зыбким маревом ощущалось в зале.

– «Далеко пойдет мальчишка, если не остановят»,

– «Моне, но как оригинально! Какая экспрессия!»,

– «Откуда взялся этот сопляк, надо навести справки».

Оленька с легкостью читала мысли, она в прекрасной форме, отдохнувшая в Германии, полная сил и энергии, перевела взгляд на автора полотен. Он опять хрустнул пальцами, их взгляды встретились, и он позволил ей, «нырнуть в хрустальный омут» его глаз.

Говорят глаза зеркало души. Оленьке еще не доводилось встречать взрослого человека с глазами ребенка. Эти глаза лучатся невинной мыслью, что мир приберег для них все самое лучшее, самое интересное, и в них легко смотреть, они впускают тебя внутрь, и, «нырнув» туда, в живительной влаге плещешься до умопомрачения.

Такие люди очень редко встречаются, в основном люди закрыты, закрыты их души, глаза, сердца – это от страха, что тебя обманут, ударят, предадут. Это от того, что был уже опыт в отношениях и как говорят – обжегшись на молоке, дуют на воду.

Молодой художник был в крайне эмоциональном напряжении, он тоже боялся осуждения, непонимания, и тем не мене глаза у него были детские, из них струился желанный свет. Встретившись взглядом с Ольгой, ресницы удивленно дрогнули, его вдруг непреодолимо потянуло к этой женщине. Она смотрела так внимательно, так ласково и мудро, что все вокруг затуманилось, все звуки стихли, он увидел образ, и уже мысленно писал ее портрет.

Внезапно острая боль пронзила руку Оленьки выше локтя. Она вздрогнула, скосила взгляд.

Герка Быковский неслышно подошел со спины и, вцепившись в нее своими мерзкими пальцами, зашептал, брызгая слюной – «Наконец-то! Где ты шлялась! Я обыскался, истомился, истосковался ну, будя, будя, моя ласточка, подула губки и хватит… Ладненько? Пойдем ко мне, я горю, я весь пылаю, только ты можешь утолить мою жажду, фея, моя прекрасная фея, наконец-то я нашел тебя…». Он прилип к ее спине, пытаясь схватить губами ухо, еще секунда и он начнет ее лапать прямо здесь.

Как ни странно, его настойчивость отозвалась в ней томлением, но – начало, развитие, кульминация и завершение этой несвежей истории мгновенно пронеслись у нее в голове.

Стоп.

Этого нельзя допустить. Это пройденный этап. Именно от него она сбежала в Баден-Баден. Она устала от его навязчивости, разнузданности. Она вспомнила, как после очередного скандала смотрела из окна своей комнатки, на удаляющуюся фигуру, нагруженную скудными пожитками. С каким удовольствием она обнаружила исчезнувшую серебряную ложечку из набора и, улыбаясь, подумала: «Ну, что же, за все приходится платить, я еще легко отделалась».

Стоп.

Легкий невидимый толчок, и Гера опустил руки. Еще толчок и он стал озираться по сторонам, явно не понимая, где он находится. Еще один толчок и в голове у него появилась одна единственная мысль «Рада, Радюнчик мой, тебе плохо, тебе нужен доктор, не кому воды подать, сейчас, сейчас роднюлечка, я иду к тебе!» И Гера, с тревожными глазами, расталкивая ничего не понимающую публику, стремительно ринулся к выходу.

«Радюнчик», улыбнулась Оленька, это ее бывшая подруга. Беги, беги, «кобель» в ее хоромы. Похотливые глазки подруги, вечно демонстрируемое декольте не вызывали у нее восторга, но, в самом то деле не замуж же за нее выходить.

Дружили. Беседовали о музыке, музыкантша она была так себе, но, спокойная, размеренная, быт налажен, прислуга вышколена. Одинока? Ну, с кем не случается.

Она сама их и познакомила. И долго же Герка водил ее за нос, да уж больно хорош был в любви, не замечала, ничего не подозревала. До определенного времени.

Вдох-выдох, вдох-выдох, в голове прояснилось. Работая с энергетикой, ты, так или иначе, расходуешь свои запасы, и на восстановление требуется время. То, что она проделала с этим «прохвостом», не нанесло ей большого урона, удовольствие от посещения выставки, компенсирует маленькую потерю.

Она видит, как Альберт Всеволодович, прекрасный копиист, и критик по призванию, подходит к художнику, что-то говорит, бросая взгляды на нее.

– Люби-и-и-мая! Какой сюрприз! Вы здесь! Одна! И без спутника! Куда же вы пропали! Исходя из того, что Герочка Быковский – (Алик скорчил лукавую мордочку) – в несвойственной ему манере ретировался в неизвестном направлении, у нас новое увлечение! – облизнувшись, Альберт Всеволодович склонился, прикасаясь мокрыми губами к запястью, повыше перчаток.

– А вот позволь тебе представить восходящую звездочку на нашем небосклоне! Это фурор! Его «Феерия» поставила в тупик наших монстров! Сергей Поплавский! Это имя прославит, наш занюханный городишко!

Люби-и-и-мый! Позволь представить тебе самую загадочную даму всех времен и народов! Но осторожно, она одним движением бровей бросает на колени всю мужскую половину рода человеческого! Посмотри на ее лицо, этот светлый лик смесь наивности и дьявольского очарования! О-о-о, эти два хрустальных озера, остерегайся их, утонешь, пропадешь, – болтовня Алика не раздражала, принималась, как нечто неизбежное, и забавное.

Ольга рассеянно представилась, отмахнулась от потока слов, как от назойливой мухи, подала руку для поцелуя и вздрогнула. Рука молодого художника была холодна, как лед.

Аура разодрана в клочья.

– Весь набор поражений мыслимых и немыслимых, – мгновенно констатировала Ольга.

Сердце защемило от жалости. Где же ты набрался этой дряни, детка?

Алик, тем временем заливался соловьем, показывая одно полотно за другим, а она, слушая вполуха, удаляла и штопала, удаляла сгустки и латала дыры в ауре Сережи, а он не отрывал от нее взгляда, и вот порозовели его щечки, послышался облегченный вздох, плечи расслабились, он перестал хрустеть пальцами…

И увидела Оленька рождение златовласой Афродиты, которая только что вышла из пены морской в пышном венке благоухающих цветов.

И она увидела в его глазах зарождающуюся любовь, любовь пылкую, страстную, и увидела трагический конец – и ничего не могла с собой поделать, ее влекло к этой призывающей душе, как трепещущего мотылька к губительному огню.

«Растворение нас в других, как бы им даренье», усмехнулась про себя Ольга. Сколько раз она летела к божественному свету, – к душе, что болит, радуется, плачет, стенает, ищет, просит…

Зачем? Она не знала.

Ее дар позволял видеть внутреннее «Я» человека, его суть, его душу. Надменность, высокомерие, нарочитая веселость, это все шелуха, которой прикрывается слабый, и не важно, мужчина или женщина.

Ее считали холодной сердцеедкой, позволяющей обожать себя, а она просто любила! И все отдавала, пока однажды не приходило осознание – не то, не мое, не нужно.

Несколько непокорных волосинок на Сережиной макушке, как тараканьи усики, тянулись вверх. Ольга почти закончила работу.

Алик разошелся не на шутку. Он заламывал руки, закатывал глаза.

– «Ты, только глянь, душенька, какая нежность! И какой свежестью дышит каждый мазок! Люби-и-и-мый, – резко повернувшись к художнику – ты гений! Гений! Я не побоюсь этого слова! Помни, кто открыл тебя, когда достигнешь заоблачных высот, и от успеха у тебя начнет кружиться голова!» – свою пухлую, ладонь под-стать оттенку картины он протянул к холсту, другой взял руку Ольги.

Она на мгновение отвлеклась, но, опять сосредоточившись на очаровательных вихрах, вдруг почувствовала неясную тревогу, словно «нечто», потянуло ее к себе магнитом.

– Что это? Что-то похожее на две волосинки, нет, не волосинки. Усики? Нет… Рожки? Нет-нет, это было что-то полупрозрачное, почти эфемерное, и оно тянулось вверх, теперь она точно видела, до потолка. Оленька впервые видела такое.

Рука как бы сама собой поднялась кверху. Послышалось предупреждающее шипение, затем треск, который впрочем, слышала только она. Ребром ладони, с размаху, она «отсекла» эти выросты. И, мгновенно получила удар в солнечное сплетение. Впрочем, и этого никто не увидел, ведь работала она «эфирной», воображаемой рукой.

Она попыталась вдохнуть, тщетно, кровь резко схлынула у нее с лица. И вдруг – резкая тошнота подкатила к горлу, в глазах потемнело.

– Господи, Оленька, что с тобой? Не кривляясь, обычным человеческим голосом пролепетал Альберт Всеволодович. Оля, тебе плохо? – Но ему самому пришлось отвечать на свой вопрос.

– Господа, нам плохо! Нам плохо, господа, дайте воздуху, воздуху дайте! Разойдитесь, да, расступитесь же! Мы задохнемся! Дайте воздуху, господа!

У самого пола Сережа остановил падение Ольги. Подхватив на руки безжизненное тело, он завертел головой.

– Любимый, осторожно, паркет скользкий! – опять визжал Алик.

Сюда, Сержик, за мной, да отойдите же, дайте пройти, наконец! К Ван-Ванычу в кабинет там прохладно, скорей! Скорей!

– О- лунь – каа!

Кто-то зовет ее, из тишины.

– Олья, О-Лунь-кааааа!!!

Издалека доносится голос, чей он? До боли знакомый, родной.

– О-Лунь-кааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!

– Идууууууу! Я здесь! – хотела крикнуть она, но своего голоса не услышала, лишь пустота и легкость…

И вдруг, ледяной комочек сердца забился прямо в горле. Мир проявлялся постепенно как бы нехотя. Она ощутила холодную испарину на лбу, тяжесть тела придавила ее к дивану. Ох, как тяжело и как не хочется возвращаться…

Оленька повела мутным взглядом в сторону – Сережа.

Его обеспокоенное лицо склонилось над ней.

– Голова, плечи – все чисто, чисто, – скорее почувствовала, чем увидела Ольга.

Она вздохнула глубоко и медленно выдохнула, попыталась сесть и тут же заботливые руки уложили, укутали плотнее в плед.

– Лежите, лежите, не стоит делать резких движений, с минуты на минуту прибудет доктор. Вы вся такая холодная…

Сергей быстро расстегнул рубашку, приложил ее ладони к своей груди, прижал горячими пальцами, и она услышала, как бьется его сердце. И с каждым его ударом она согревалась и очищалась одновременно. И каждая клеточка вибрировала с ним в унисон, и слезы облегчения появились на ее ресницах.

Врожденное сострадание и любовь к ближнему, заставляло ее вновь и вновь проходить этот путь, написанный не ею, а кем-то свыше. Она почистила этого мальчика, хотя никто и не просил. Вот солнце встает каждое утро на востоке, его никто не просит это делать, так устроен мир. И разве просит травинка обогреть и напоить ее росой? Нет. Возможно, эта травинка погибнет уже сегодня, раздавленная неосторожной ногой, но вчера она послужила трамплином кузнечику, и он тоже поскакал выполнять задачу, с которой пришел в этот мир. Человек любуется полевыми цветами, посаженными не им, а если сам вырастил цветок, то, сколько любви, внимания, душевного тепла он отдает ему? И мы в ответе за тех, кого приручили, и мы любим того, кому сделали добро.

Резко открылись двери кабинета, доктор в белом халате, поджав губы-черточки, сосредоточенно измерял давление, выслушивал сердце, что-то говорил, наставлял и наконец-то оставил ее в покое. Алик послал кого-то за лекарствами в аптеку, топтание возле дверей постепенно стихло. В кабинете воцарилась тишина. Сережа присел на краешек стула возле дивана и не отводил обеспокоенного взгляда от ее лица.

– Как вы, Оля? – наконец выдавил из себя стандартную фразу.

– Ничего, все в порядке, еще минут пять, восстановится давление, и все будет хорошо.

Он взял ее еще не согревшиеся руки в свои теплые ладони, дышал на них, словно она маленькая замерзшая девочка, а она улыбалась одними глазами. Сергей забыл, что у него персональная выставка, забыл свои страхи и переживания, ему хотелось только одного, сидеть так вечно и смотреть на нее. А у нее уже появились картинки их будущих отношений, и легкий румянец стыдливо окрасил ее щечки, а может она просто согрелась?

Глава 4.

«Непредвиденные обстоятельства». Дом Василия Степановича. Тамбов. 1923 год.

Оленька методично мерила шагами гостиную. Ей всегда лучше думалось в движении. Маленькие ножки в домашних туфлях беззвучно ступали по толще ковра. Часы пробили четверть пятого, как некстати, подумала она и сломала сургучную печать казенного пакета.

– К пяти буду дома. В.

– Спасибо, Маняша, доложишь мне, как Василий Степанович прибудут, наверняка через «черный» вход войдет и сразу на свою половину. Горничная поклонилась и вышла.

Вчера она не встала с дивана ни через пять минут, ни через десять. Рука давно уже согрелась в его ладонях, а он все не отпускал ее. Они говорили о его полотнах, он спрашивал, чем она занимается. Потом о погоде, и обоим стало ясно, что этого достаточно для первого знакомства.

Они надолго замолчали. Оленька поняла, сейчас, сейчас он заговорит о чем-то важном для него, и это также важно для нее.

– Знаете ли Вы, каково это хотеть человека, которого любишь? И чем отличается хотение человека, которого не любишь?

– О Господи! – подумала Ольга, ну и фраза…

– Нет, я не знаю, как это хотеть человека, которого не любишь. И весёлые «чертенята» заплясали у нее в глазах.

– По его душе, я хотел сказать…

Его лицо вдруг порозовело, он опустил взгляд и пощипывал брючину на коленке, словно там что-то прилипло и ему во что бы то ни стало надо отодрать, «это».

А ее всегда умиляла это свойство блондинов мгновенно краснеть. Творческая, нервная организация, низкая самооценка, констатировала Ольга-психолог, а у Оленьки-человека, сердце защемило от жалости.

– Я, когда Вас увидел, вы такая красавица, Оля…Но не в этом дело, нет, это, конечно здорово, что вы такая красивая, такая статная и видная. Простите меня, но мне захотелось близости с Вами, но не обычной, пошлой, прошу, не обижайтесь, а по душе, не знаю, как это, почему, но я чувствую Вас душой.

Ну, что ж, – подумала Ольга, – на самом деле образование это не главное, главное это душа, о которой толкует этот мальчик. Она находится внутри нас, и напрямую говорит с Богом, чистое, космическое, божественное состояния сознания.

Оленька, молчала, а он ждал ответа, поддержки. Интуитивно он понимал, что та искра, которая пробежала, между ними была и с её стороны. Но почему она не отвечает?

– Не подумайте ничего плохого, – опять заволновался Сергей. Я не такой как все, ой, то есть я хотел сказать, я обычный, просто опыта с девушками практически не было, то есть, нет, был один опыт. Целый год я встречался с девушкой, а потом она нашла «побогаче».

– Это была первая любовь? – сочувственно спросила Оленька.

– Да нет, в общем-то, вторая. Первая вообще сразу сказала мне «Отойди, козел»…

– А со второй девушкой выяснял отношения? А вдруг причина была совсем не в материальном благополучии?

– Выяснял, конечно. Она мне так и заявила – «Я нашла себе парня побогаче и посимпатичнее». После этого я очень долго не мог смотреть в зеркало… Я некрасив, я знаю.

– С ней были интимные отношения?

– Да, только с ней и были. Да и то, всего один раз…

– Имея всего один неудачный опыт, ты делаешь такой вывод?

Внезапно кровь отхлынула с лица Сережи, он начал быстро-быстро говорить, при этом слегка запинаясь.

– Понимаете, я же знаю себя. После того, что произошло, мне было больно, очень больно, два с половиной года прошло, а я никак не могу прийти в себя, и только когда пишу, забываюсь… Если бы не нужно было бы ходить в лавку за едой, я б так и сидел бы дома. На улице мне казалось, что все тыкают в меня пальцами, а в магазинах, эти холеные продавщицы, так ехидно смотрят, такое ощущение, что они всё знают, и говорят в спину – «Вот, уродина, неудачник». Вы знаете, как я познакомился с Аликом?

– Нет.

–Я ему свалился на голову, в прямом смысле этого слова, с крыши, я не хотел жить… и сломал ему два ребра.

Сережа нервно хихикнул…

– У нас разные весовые категории, вот если бы он на меня свалился, то все мои мучения сразу бы закончились…

Оленька засмеялась, представив тучного Алика, накрывшего Сережу.

– Какой у Вас приятный смех, словно зазвенели колокольчики. Мне так хорошо с Вами, Оленька… Ой, простите, можно мне Вас так называть?

– Конечно, мой хороший.

Сережа помолчал еще немного.

– Странно, знакомые говорят, что у меня скрытный характер, и это так, на самом деле, я не люблю много говорить, хотя мысли постоянно толкутся у меня в мозгу, я устаю от них. Но с вами, Оленька…

Она привстала, чтобы поменять положение. Сергей тут же заботливо приподнял подушку. Поправил плед.

В дверь деликатно постучались, и тут же лисья физиономия Алика возникла на пороге.

– Мои дорогие, золотые, брильянтовые! Как вы тут? Оленька! Как ты нас напугала! Вот лекарство, которое порекомендовал этот докторишко.

Алик скорчил скорбную гримасу и словно владелец, положил свою пухлую ручку на плечо Сергея. Сережа вздрогнул, как от удара, и его лицо опять порозовело, движением плеча он сбросил руку, и встал, уступая место возле больной.

– Спасибо, Алик, мне ничего не нужно, я в порядке, а разыщи-ка ты мне дрожки, любезный, на сегодня мне достаточно развлечений.

– Конечно-конечно, обожаемая Оленька! Ну, зачем же дрожки? Кабриолет, только кабриолет, доставит вас в целости и сохранности!

– Сержик, может, ты сбегаешь?

Сережа метнул испепеляющий взгляд на толстяка.

– Понял, понял, сейчас, мигом доставим… Оставляю вас наедине …

Алик засеменил к выходу.

Сережа брезгливо обогнул стул, на котором только что восседал Алик и сейчас стоял перед Ольгой. Прядка волос упала ему на глаз и подрагивала при каждом взмахе ресниц, но он этого не замечал, он опять сцепил свои пальцы и хрустнул суставами.

– Оленька, вы не подумайте ничего плохого, я на самом деле всем обязан Алику, он помог мне с выставкой…

Ольга отбросила плед и встала напротив, ее рука сама собой потянулась к непокорной пряди волос, пальцы ощутили шелковые завитушки и запах, мужской, терпкий с примесью дешёвого одеколона. У нее слегка закружилась голова, а он тут же привлек ее к себе, поддерживая как драгоценную вазу.

– Завтра в пять. Я буду ждать. Шепнула она ему на ушко.

– Хорошо, спасибо большое, а можно мне проводить вас до дому? Так же шепотом последовал вопрос.

– Нет, не стоит, ты забыл, что у тебя выставка? Ценители красоты ждут своего автора.

– Василий Степанович прибыли, просят Вас на их половину, срочно. Прошептала Маняша взволнованным голосом.

– Да-да, спасибо, сейчас буду… Ольга еще немного поизучала рисунок на ковре, и, тряхнув головой, отправилась вслед за горничной.

– Что случилось, Василий Степанович? Добрый вечер…

– Олюшка, мне больно, присядь ко мне. Ты же знаешь, когда ты рядом, все мои хвори проходят…

И действительно, Василий Степанович лежал на кушетке, перебинтованная нога покоилась на трех подушках.

– Олюшка, позволь хоть ручку поцеловать…

– Василий Степанович, держите себя в руках, мы же давно обо всем договорились. Она присела и положила руку на окровавленную повязку.

– Рану кто обрабатывал?

– Да наш, дохтур, будь он неладен, зашивал падлюка, да больно так, мож ты посмотришь? Пущай Маняшка разбинтует, а ты ручки не пачкай.

– Не стоит, все правильно сделано, сейчас боль утихнет. Завтра перевязку сделаю.

– Как там, на курсах твоих, никто не забижает? Ты, только слово скажи… Учися, Олюшка, кому ж как не тебе людей лечить.

– Да кто же мня обидеть посмеет, с таким-то защитником. Она заулыбалась. Больной воодушевился, гримаса боли исчезла с его лица.

– Олюшка, доколь мучить, меня будешь?

– Василий Степанович! – слова прозвучали строго, – лежите спокойно, ну и поведайте, как все прошло, на засаду наскочили?

– Да. Когда детишки прибежали, с рассказами, что землянку нашли с мертвяками, им никто и не поверил, конечно. Но я-то помню, как ты мне сон свой рассказывала. Я начальству доложил, что есть подозрение, что это банда «Амурских», надо бы лес прочесать, может живые есть еще, грабежи да убийства чуть ли не каждый божий день случаются. Взял я роту, вооружились и пошли, девчонка, Анютка востроглазая, согласилась проводить. И, точно, как ты описала, два трупа, начали мы их на носилки грузить, а тут пальба, меня и зацепило. Да что с них взять, воры, стрелять не обучены, положили всех почти. Парочка живых осталась, мы их допросили, да, беглые из Сибири. Олюшка, схрон там у них оказался. – Он понизил глосс до шепота. – Сейчас, покажу, что я тебе принес…

– С девочкой, Анютой все в порядке?

– Да что с ней сделается, как на землянку указала, я ее с человеком нашим и отправил обратно, сказал Степаныч, продолжая рыться в карманах.

– Сейчас, сейчас…

– Не смейте! Василий Степанович, не смейте впутывать меня в свои делишки! Дали слово – держите! Спасибо что приютили, дом у вас хороший, но это ваш дом, а я временно! Временно у вас снимаю часть помещения.

– Олюшка, но ты… Ты, обещала подумать, иль забыла, как мы к маме твой ездили, и мама тебе советовала держаться за меня? – он с такой теплотой и уважением произнес слово «мама» …

– Вася….– у Оленьки задрожал подбородок и глаза стали наполняться слезами,– ну, зачем ты меня изводишь? Мне профессию получить надо, я учиться хочууу… Я к маме хочуууу…

– Ну, будя, будя, ласточка, не плачь, все, молчу, Герка – то Быковский не пристает боле?

– Нет, как ты с ним поговорил, так я больше его и не видела. Спасибо, тебе, Василий Степанович. Что бы я без тебя делала?

В дверь заглянула горничная.

– Вась, пойду я к себе, прилягу, голова у меня разболелась.

– Иди, иди, да не забудь, завтра повязку поменяешь.

– Конечно, и ты отдыхай, выздоравливай.

Глава 5.

«Лечение Чан Ми». Тамбовский лес 2007 год.

– Опера стояла на пороге своей хибарки, вся превратившись в одно большое и чуткое ухо. Сквозь ее, полупрозрачную фигуру, виднелись деревья. Она смотрела в одну точку.

Ночью прошел небольшой дождь, и ярко зеленые листочки, напитавшись вдоволь влаги, сбрасывали лишние капельки на землю.

Но вот лицо ее расслабилось, она уловила желанный объект и уже не выпускала его из своего поля.

Не сходя с места, она видела себя рядом с Чан Ми, которая шла по лесной тропинке, вдыхая прелый аромат прошлогодней листвы и сладкий запах земляники. Слабенькие детские ножки с каждым шагом вбирали силу земли, и она, эта сила красным потоком окутывала девочку, выжигая травмированные участки, устремляясь вверх, а на встречу струился поток живительной силы космоса, синий, кристальный, закрепляющий, он зачищал ожоги, высвобождая место для формирования новых тканей.

Работа с энергиями, доставляла Опере огромное удовольствие.

С той самой минуты, как она приметила голую пяточку в осеннем лесу, приложила холодное тельце к своей дряхлой груди, всепоглощающая любовь, не знающая границ и возможностей, возродила жажду жизни и в самой старухе.

В ночь после визита доктора Никиты Николаевича, когда он заставил вспомнить то, что давно забылось, она ушла вглубь леса, обливаясь слезами и завывая пуще волка. Она выталкивала из себя месть, обиду, гнев, раздражение и образы – образы, что склонялись над ней, преграждали дорогу, хохотали в лицо и издевались: «Эй, Ольгунья! Куда собралась? Опять колдовать? И как только земля не горит у тебя под ногами, будь ты проклята, ведьма, ведьма!»…Она выдирала из своей памяти этих призраков, что почуяли слабину, и опять накинулись, навалились скопом, и тянули за волосы, и хватали за ноги, преграждая путь – «О люди, люди, порожденье крокодилов! Никогда я не ждала от вас благодарности, но в тяжелую минуту, оставьте меня». Кого светом, кого словом, кого крестом убирала Опера эти лица со своего пути. И, иссякли, наконец, слезы слабости, и в ней опять стал формироваться стержень стальной уверенности в себе. Последнее время он истёрся, спина сгорбилась, и старуха решила переселяться в мир иной. Но, видно не срок, да, не срок!

И она продолжала идти, проваливаясь по грудь в сугробы, и выкарабкиваясь с нечеловеческим упорством, по тропинке известной только ей, она просила ангелов-хранителей дать ей силу, дать ей возможность поднять на ноги Чан Ми.

В лесу было абсолютно темно, но Опера смотрела внутренним взором. Серебряной нитью обозначилась тропка, видеть ее могла только ведунья, ведь она сама ее и создала. Когда-то давным-давно, спасаясь от погони, она присела на большой валун возле болота и сразу ощутила его великую силу. И сейчас она шла туда, за силой, за уверенностью, за знаниями.

Тогда, спасаясь от рассвирепевшей толпы, истекая кровью, она поняла, что Боги не оставили ее. Три дня и три ночи проспала она на теплом камне. И не осталось следов от рваных ран на теле и не осталось в душе озлобления. Она нашла мамину, заброшенную избушку и поселилась в ней, оставив в прошлом все свои злоключения.

Сегодня она отыскивала тропинку не для себя – это нужно для девочки, для ЕЕ девочки, которую любила больше своей жизни. Восемьдесят лет, день за днем, по всем параллельным мирам, вначале с мамой, потом одна, она не переставала искать ту нить, ту пуповину, что еще в утробе, связывает младенца с матерью, и, не дай Бог, оборвется. Она, эта связь не оборвалась, она просто утеряна, Оленька чувствовала это, и не прекращала поиски.

Опера подняла голову к небу, и из ее горла вырвался крик, похожий на птичий клёкот. И в то же мгновение ей в плечо вонзились когти.

– «Ох, Кроха, полегче, – поморщилась старая женщина. Ворон – птица чародеев – наше вам приветствие, не забыл»? Лес редел, снегу поубавилось, идти стало свободнее. Опера погладила теплую лапку птицы, нащупав утолщение в суставе.

«За работу, детка, за работу. Как косточка? Ноет, небось, на погоду?»…Ворон, переступая с лапки на лапку, оставляя на ватнике крошечные следы от когтей, важно оглядывался по сторонам.

Добравшись до валуна, Опера тяжело присела на него. Обида на Никитку ушла, но надо отдать ему должное, сам того не понимая, он заставил работать ее мозги в несколько ином направлении. Чан Ми не может постоянно находиться в лесу, ее надо выводить в люди, кому? Старухе?

Глава 6.

«Две подружки». Тамбовский лес 2007 год.

– Омма! Мама! Смотли, я ежиху нашла, у нее детки будут, можно, я ее в дом возьму? Шлепая ножками в ортопедических ботиночках, Чан Ми спускалась по тропинке к дому.

Взгляд Оперы прояснился, глаза этой молодой женщины увлажнились, и легкие морщинки побежали к вискам, увлекая за собой счастливую улыбку. «Мама…», да только за одно это слово она готова отдать всю свою кровь, до последней капли. Над головой зашелестели крылья.

– Мама, это Кроха мне ее показал! Ворон сделала круг, и исчез между деревьями. Опера благодарным взглядом проводила птицу.

– Нут-ко, давай ее сюда, посмотрим, – ответила мама, тяжело усаживаясь на порог, ноги ее вдруг ослабели. Она усадила девочку на колени, и они вместе принялись рассматривать ежиху.

– Да, пять маленьких у нее родится через месяц. Только хорошо ли будет ей у нас в доме? В лесу – то, поди, вольготнее…

– Ну, мама, – протянула девочка, – Наташа молочка приносит каждый раз, я ежиху с ежатами поить буду.

– Это ты правильно придумала детка. А давай ей домик соорудим из веток, вот здесь, среди деревьев, и ей хорошо, и ты с Крохой за ней присматривать будешь…

– Домик? Настоящий ежихин домик? Ух, ты, здолово! Поделжи «Ежку», я сейчас…

Защитного цвета комбинезон замелькал между деревьями. Девочке трудно было приседать, и она ползала на коленях, собирая веточки в кучу.

– Мама, ты молочка в блюдечко налей, пока, и сюда, к домику поставь, «Ежка» не уйдет тогда, здесь с нами жить останется.

Закончив работу, взявшись за руки, они смотрели, как ежиха, вылакав молоко и отфыркавшись, отправилась исследовать свой новый дом.

– Ангелочек, опять вся испачкалась, грязнушка ты моя…

– Ничего, мама, Наташа новый «комбик» принесет, а этот постирает, и своему маленькому наденет, когда он родится…

Опера удивленно подняла брови, – про маленького, это тебе Наташа сказала?

– Нет, я сама видела, черненький, такой, у нее в животе, и волосики, как у ежика колючки. Мама, а один малыш у ежихи слабенький совсем, поможешь ему родиться?

– Конечно, детка, помогу, когда время придет. А сейчас, пойдем, кушать пора.

Опера глубоко вздохнула, подняла глаза, мысленно посылая вопрос к небу: «Что скажешь на это?» – и тут же получила ответ: «Ты знала это всегда, не время удивляться».

Стол, накрытый белоснежной скатертью сервированный на две персоны, был заставлен кушаньями из ресторана. Ножки Чан Ми упирались в подставную скамеечку, спинку она держала ровненько, ловко орудуя ножом и вилкой. Кончики прямых, черных волосиков, влажные после умывания, обрамляли высокий выпуклый лоб девочки.

– Бледные кожные покровы – подумала Опера, – надо увеличить морковь и морскую капусту в рацион.

Чан Ми вытерла тыльной стороной ладошки рот и попросила: – Омма, ну можно мне сгущенки сегодня, вместо молока, смотли, один стаканчик остался, вдруг, Ежке не хватит…

– Чан Ми, возьми салфетку, как я тебя учила, не забывай.

– Ну, маааам…

– Ну, хорошо хитрюшка, только, чур, с яблочком…

Помогая Опере прибирать со стола, Чан Ми поглядывала в открытую настежь дверь.

– Наташина машина подъехала.…Ты опять уезжаешь?

– Да, детка, в город по делам.

– Мама, ты скажи Наташе, что бы мне больше «пупсиков» не покупала, я уже большая, и потом, в новый дом я их все лавно не возьму.

Брови опять поползли вверх, – она и это видит? А, как хотелось сделать сюрприз для ангелочка, но, подавив вздох, и улыбнувшись, Опера вышла на улицу. Стряхнула крошки, сложила вчетверо скатерть и стала поджидать гостей.

Наташа заметно поправилась, животика еще не было видно, но взгляд счастливой женщины, которая до поры до времени носит в себе тайну, выдавал ее. Она не шла, она несла себя, внимательно вглядываясь в тропинку, чтоб, не дай бог, не оступиться, не нарушить испугом, резким движением, комфорт созданный природой для ее долгожданного первенца. Сзади шел мужчина, обвешанный пакетами, доставляя очередной прожиточный минимум для жильцов «охотничьего» домика. Так сказала мужу Наталья Ивановна, да он, шибко и не интересовался посторонней женщиной и девочкой. Он был влюблен в свою жену, и это чувство полностью поглотило его.

– Натуся, я опаздываю, у меня дела…

– Игоряша, – ее губы капризно искривились – хватит ныть, у меня от тебя голова заболит. Подождут твои «дела». Заберешь меня в десять. Да не забудь Боню выгулять, я за ним убирать не буду, если сделает лужу, как в прошлый раз.

Наталья Ивановна остановилась, медленно повернулась и вопросительно посмотрела на своего мужа. Сердце наполнилось жалостью. Высок ростом, косая сажень в плечах. Новый, белый плащ сидит идеально. Белая фетровая шляпа слегка надвинута на черные густые брови. Ярко-синие глаза в черных ресницах смотрят терпеливо и жалостно. Весь обвешанный пакетами он переминался с ноги на ногу. «Самые красивые губы во всей вселенной», слегка прикрытые короткими усиками, неуверенно растянулись в улыбке.

– «Боже, как я люблю его» – подумала она но, вспомнив наставления старшей подруги, «сменив гнев на милость, сказала» – Ну ладно, беги вперед, отдай продукты, а я одна пройдусь, подышу.

– Спасибо, дорогая, ты только осторожней, и смотри под ноги.

– Чан Ми, ангелочек, душа моя! – воскликнула Наталья Ивановна, принимая в объятия, и целуя в перемазанные сгущенкой щечки девочку.

– Наташа, у меня Ежка будет жить, пойдем, покажу…

– Хорошо, хорошо, только давай, умоемся сначала, сладко-липкая ты моя…

Две женщины не спеша идут по тропинке.

– Наташа, а ты похорошела….

– Кто бы говорил, кто бы говорил, Ольга Семеновна!!!! Подхватывая под руку Оперу, засмеялась Наталья Ивановна…

Опера, хм, «пардон» Ольга Семеновна, сверкнув белыми, идеально ровными зубами, засмеялась в ответ. Две хорошенькие головки подружек, склонившись, как два прекрасных цветка, друг к дружке, продолжали свой путь.

– Как у тебя с Игорем?

– Ой, все отлично, тьфу,тьфу, чтоб не сглазить, глаз с меня восхищенных не сводит, любой каприз, исполняет мгновенно. А уж когда о беременности узнал, вообще уволиться решил, пришлось опять «покапризничать», у него даже тошнота утренняя одно время была…

И подружки опять весело рассмеялись.

– Ольга Семеновна, я документы на комод положила, осталась только ваша подпись, и все. Дом отличный, правда? В центре, это очень удобно.

Вот только…

– Что?

– Дороговато, можно было поторговаться.

– Цена не имеет значения, а у меня к тебе еще просьба будет, вернее к Игорю.

– Да, конечно, все, что в наших силах.

– Я когда-то в особняке проживала, в Москве, пусть Игорь узнает, сохранился ли он еще, если да, то кто проживает, вот, я здесь адрес написала. Документов, у меня на руках нет, конечно, утеряны, но это не важно, я и его купить хочу для Чан Ми.

Глава 7.

«Роды» Тамбов, 2008 год.

Рингтон мобильного истерично заверещал. «Наташа», подумала Ольга, и сняла «трубку».

– Оля!!!!!!!!! Наташа умирает!!!!!!! Оля, я не переживу этого!!!!!!!! Как я жить без нее буду???

Ольга Семеновна, отдернула мобильный от уха. Казалось, что динамик вот-вот разорвется на части. Послышались глухие рыдания.

– Алло, Игорь, ты где?

– В роддоме, только что привез… Оля, она так кричала, так кричала, это невыносимо!!!

– Жди, сейчас будем.

В холле больницы было холодно, безлюдно и пахло дезинфицирующими средствами. Они сразу же увидели рыдающего Игоря.

– Оля, что-то не так, меня не пустили в родильную, а ведь я оплатил «совместные роды». – Игорь умоляюще смотрел на Оперу, и бесконтрольно шарил руками по карманам.

– Что ты там ищешь? Квитанцию? Она мне не нужна. Успокойся, и сядь…

– Чан Ми, деточка моя, Наташа, наша Наташа умирает…

Он вцепился в Чан Ми. Его фетровая шляпа валялась на полу, пальто расстёгнуто, одна пуговица болталась на ниточке, волосы всклокочены, нос распух.

– Дядя Игорь, да что ж вы так расстроились? Все будет хорошо. Я видела, у вас родится замечательный мальчик…Алешенька.

– Чан Ми, ты не понимаешь, ты не понимаешь… Игорь снова вцепился себе в волосы.

– Наташенька кричала, что он раздирает ее на части, она кричала «Не хочу», она кричала «Игорь, спаси меня, я умираю». Слышите??? Слышите? Это Наташа кричит, что мне делать, я не переживу, я не вынесу этого, почему мня к ней не пускают??? Я должен быть с ней, я должен держать ее за руку, я должен умереть вместе с ней!

– Дядя Игорь, так не слышно же ничего, никто не кричит, это вам только кажется.

– Наташа, Натусик! Какие жестокие люди! Оля, умоляю, сделай, что ни будь! Пойди, попроси, ты же медик, тебя послушают, я хочу быть с ней.

Рыдающий Игорь вскочил и с обезумевшим взглядом начал рвать ручку двери, которую уже давно закрыли от него на замок.

– Омма… – девочка умоляюще смотрела на маму.

– Так, ну-ка замолчали, и оба за мной! Рявкнула Опера, круто развернулась и пошла к выходу.

– Так не пускают же… Теряя сознание, он «мешком» опускался по двери, и пальто, цепляясь за выступы, скоро накрыло его голову.

– Сползает по двери как слайм, улыбнулась девочка, она уже поняла, что мама поможет.

– Омма, куда нам идти?

– В парк пойдем, прогуляемся, не оборачиваясь, бросила мама через плечо.

Чан Ми взяла за руку слабо сопротивляющегося дядю Игоря, заставила подняться с пола и повела его к выходу.

Конец октября, деревья в больничном парке уже сбросили листву, лишь кое-где одинокие листочки, дрожали от страха, что вот-вот, придет и их черед.

Странную группу можно было бы наблюдать в безлюдном уголке больничного парка, если бы очевидцы нашлись. Трое, взявшись за руки, составили круг. На высокого, растрепанного мужчину, очевидно, напала мелкая трясучка, время от времени, он содрогался, издавая жалобные стоны.

Молодая женщина, чуть поменьше его ростом, но, сразу было понятно, что она лидер. Она не делала лишних движений, смотрела как бы «вникуда», но от нее веяло уверенностью.

И девочка, она ласково поглядывала своими зелеными глазками то на мужчину, то на женщину.

– Чан Ми, посмотри ребенка. Там, по моему ягодичное предлежание, я – Наташу гляну. Да хватит трястись, Игорь, ты мешаешь, читай молитву, сосредоточься на ней.

Все трое, казалось бы, бездействовали, закрыв глаза, однако…Фигуры девочки и женщины, стали слегка прозрачными, словно наполовину они были здесь, в парке. А вторая половина, где? В родильном зале. Незримые, они трудились вместе с докторами.

– Чан Ми, головку придерживай, как пойдет по родовым путям, поняла? Осторожно. Хотя, нет, подожди.

– Ягодичное предлежание, узкий таз, крупный плод, заговорила Опера. Ой-ой, обвитие пуповиной. Нет, она не сможет сама. Чан Ми, оставь малыша, не поворачивай. Они уже приняли решение, кесарить13 будут.

Игорь, таращился то на одну, то на другую, у него подкашивались ноги.

– Так, работаем, Чан Ми бери дыхательные пути малыша и кровеносную систему, я с пуповиной разберусь и помогу Наташе.

Неожиданно, в тишине послышалось хихикание. Женщина строго глянула на девочку.

– Омма, он меня за нос ухватил, щекотно, прости…

Игорь опять открыл глаза, его рот открылся, готовый задать вопрос.

– Чан Ми, не отвлекайся! Игорь, рот закрыл, быстро замолчали, вы, оба.

Прошло еще какое-то время.

– Чан Ми, дыхание?

– Отлично, еще какое! – радостно сообщила девочка.

– Хорошо. Выходи помаленьку.

– Игорь, открывай глаза, все в порядке, можешь идти, тебя пустят. Но Наташе нужен отдых, поэтому умойся, приведи себя в порядок, не ровен час, напугаешь своим видом, мамочку нашу.

– Дддевочки, а что это было?

– Дядя Игорь, сын у вас родился, поздравляю!

– Ничего, совершенно ничего не произошло. – Опера слегка шлепнула Игоря по затылку.

– Попереживали маленько, на свежем воздухе, ты понял?

– Да, конечно, – он завертел головой, не понимая, где он находится, и, главное зачем. Его взгляд наткнулся на здание родильного отделения. – А! У меня же Наташа рожает! Спасибо за поддержку, ну, я побежал?

Бежать ему никак не удавалось, «ватные ноги» не слушались.

– Омма, помоги ему…

– Ничего, сам справится мужик, отцом стал. Задумчиво произнесла Опера.

Ольга Семеновна уверенно вела машину, и легкая улыбка играла на ее губах…

– Омма, а ты слышала, как громко закричал Алеша? Акушерка от неожиданности, чуть не выронила его из рук.

–Да, ты молодец, доченька.

И они вместе засмеялись, удовлетворенные и счастливые от проделанной работы.

–Омма, а чей Алеша сыночек?

Автомобиль слегка вильнул на дороге, и в машине надолго повисла гнетущая тишина.

Чан Ми больше не приставала с вопросами, тонко чувствуя свою маму, она поняла, что «сморозила» что-то не то.

Припарковавшись возле Художественной школы, Ольга Семеновна сказала:

– На иностранный язык мы опоздали, а вот в «художку» в самый раз. Удачи тебе, непременно дождись меня после занятий.

Чан Ми отстегнула ремень безопасности и открыла дверь машины.

– Погоди, прикрой дверь, надо поговорить. – Ольга Семеновна на минутку задумалась, потирая переносицу. – Послушай меня внимательно, доченька. То, что мы видим, то, что мы знаем, девочка моя, до̒лжно с нами и оставаться. Запомни хорошенько, каждое наше слово, каждое движение, может, как помочь, так и навредить человеку.

Чан Ми, опустив голову, теребила ручку от ранца.

– Я поняла.

– Дочурик, посмотри на меня. Прежде чем что-то сказать людям, думай о последствиях, хорошо?

– Хорошо.

– «Что я делаю сейчас, – подумала Оленька, – я советую своей малышке – лгать, недоговаривать, оглядываться».

Детство, самая счастливая пора, чистый, незапятнанный взгляд на мир, доверие к окружающим. Вправе ли я омрачать эту доверчивость, рассказами о жестокой действительности, о том, что существует зло, что его надо остерегаться. Вправе ли я обрубить то чувство умиления к знакомым и незнакомым, хорошим и добрым людям?

Через все это она уже проходила. Не все, конечно, но многие, узнав правду, пугались. От страха и непонимания происходящего, озлоблялись, и, обвиняя ее во «всех грехах», пытались расправиться, как во все времена расправлялись с колдуньями.

Ах, как же хочется подстелить соломки, своему чаду, не допустить появления собственных шишек, научить жизни, рассказывая о своих неудачах, да так, чтобы не травмировать, не закрыть пеленой равнодушия эти наивные, зеленые глазки. Нет, я еще не готова, к такому разговору, поэтому обратимся к классикам.

– А ну, скажи мне, кто сказал?

Молчанье – щит от многих бед.

А болтовня всегда во вред.

Язык у человека мал,

А сколько жизней он сломал.

– Чья цитата, Чан Ми? – Опера уже улыбалась, – ну, что за прелесть этот ребенок, на нее даже и рассердиться невозможно.

– Омар Хайям, мама, да поняла я уже, поняла, ну, я побежала?

– А щечку?

– Я опаздываю, что за телячьи нежности на людях?

Ольга Семеновна провожала взглядом девочку, что шустро перебирала ножками по асфальту, легко распахнула тяжеленную дубовую дверь и, обернувшись, помахала маме ручкой.

Над входом крупными буквами было написано – ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ШКОЛА.

Глава 8.

«Ревность». Тамбов. 1923 год.

Оленька долго смотрела на ключ, прежде чем открыть мастерскую художника.

Что делать? Как поступить? В трудной ситуации всегда есть три варианта решения проблемы.

Первый – лечение, но ни одна мотивация не работала. «Ты разрушаешь свой организм, это плохо кончиться, надо лечиться», – тут же поступал категорический отказ, – «я не болен»! – и, похоже он действительно не в силах справиться самостоятельно, потому, что смотрит только в себя, не понимает причины своих страданий, патологическая склонность обвинять других. И это идет по нарастающей. Сначала ненависть к окружающим, потом к себе, и в итоге ко всему миру.

Второй – терпеть. Быть рядом до логического конца, выхватывая проблески сознания, лелеять воспоминания о былом. Проявлять особую чуткость, ну как же, он непризнанный гений, и все ему должны. Понимать каждое движение его души, поддерживать во всем, в том числе и приносить наркотики «для богатых, для богемы», так это сейчас называется, и продается и на рынках и на улицах.

Третий – исключиться из процесса.

Наконец, приняв решение, вошла. Запах свежей краски, теплого масла и растворителя, навевали приятные воспоминания, но пахло также и «травкой». И раздражение от собственного бессилия, плотно сомкнуло ее губы.

На софе дремал Сережа. Лицо землистого цвета, руки опухшие и синюшные. Он приоткрыл глаза и бессмысленным взглядом уставился в пространство. Она присела рядом, заплакала.

Несчесть, сколько слёз пролилось за эти годы. Ничего не помогало, ни мольбы, ни уговоры. Враг рода человеческого насылает такую беду, будь то алкоголь, никотин, наркотики, он как бы вселяется в слабого духом и навевает желание опрокинуть стаканчик или затянуться отравой. С каждой затяжкой, это желание становится все сильнее, в итоге зависимость, которую преодолеть самостоятельно очень сложно, и любая помощь со стороны, это только костыли, которые выдаются больному. А далеко ли он на них проковыляет?

Расфокусировав взгляд, глянула над головой. В зыбком мареве явно просматривались уже не «усики». Из макушки наркомана торчал белесый стержень. Подключение. Идет мощная откачка энергетических ресурсов.

В самую их первую встречу, она по доброте душевной и по неопытности «полезла» спасать юного художника, голыми руками. Было ощущение, что это «нечто», это плохо, от этого надо избавиться.

Придя в себя после обморока, она поняла, что нужна «защита» и для нее самой. Сейчас, привычно укутавшись энергетической защитой, надела «перчатки».

– Но это ненадолго, Сережа, к сожалению, это опять на время… и в последний раз. Извиняющимся тоном прошептала заплаканная девушка, привычно отсекая «подключку».

В кастрюльке варился консоме из говядины. Оленька снимала пенку, когда Сережа обнял ее со спины.

– Осторожно, горячо…

– Ты пришла, ты пришла, любовь моя…

– Да, надо поговорить.

– Почему такой строгий тон? Я в чем-то провинился, лапушка? Пойдем в постельку? Холодно-то как, согрей меня.

– Вот, кстати по поводу «согрей», тебе придется самому оплачивать и мастерскую и отопление.

– Намекаешь, что я альфонс? Ну-ну, и что же дальше?

– А дальше все просто, я уезжаю в Москву.

– Это с Васькой, что ли?

– Василию Степановичу пришел перевод в столицу.

– Ну и пусть катится, ты причем? Ты же мне клялась, что у вас ничего нет!

– А и нет ничего, и не может быть. Я пришла поговорить с тобой. Наши отношения зашли в тупик, Сережа. Ты – одаренный художник, однако, методично и последовательно уничтожаешь искру Божию, что есть в тебе.

У тебя, дар, Сережа и это преступление, втаптывать его в грязь. В своих полотнах ты можешь рассказать людям о красоте, о любви. А ты, что делаешь? В тебе гаснет искра, ты понимаешь? Неужели ты этого не замечаешь?

Где свет, что был в твоих ранних работах?

Он померк.

Где эмоции, тонкие, возвышенные, благодатные?

Их нет. Чернота. Сплошь чернота в душе и на полотнах.

И я устала подчищать за тобой все эти склоки, дрязги, пьяные дебоши. За что ты так ненавидишь Василия? За то, что он постоянно вытаскивает тебя из кутузки?

– Вася. Вася, Вася, я только и слышу это имя! Ты лгала мне, все это время лгала, глядя прямо в глаза! Чем он лучше меня? Аааа, деньги, эти проклятые деньги… ты с ним из-за денег? Да?

Сергей вскочил со стула и схватил Оленьку за плечи, ложка жалобно звякнула об пол.

– Да заработаю я тебе денег, все тебе отдам, душу продам…

Он попытался силой поцеловать ее, она легонько оттолкнула это тщедушное тело, но легонько не получилось, к тому же, Сережа наступил, пятясь на ложку, упал и замер.

– Сережа! Серженька, родной мой, ты ушибся? Тебе больно? Где? Она бросилась перед ним на колени и стала ощупывать голову, плечи, ноги.

Он схватил ее руку, пытаясь засунуть себе под брюки.

– Вот здесь у меня болит, стерва, вот здесь потрогай, дрянь! Ты использовала меня, сучка, а теперь бросаешь??? Кобели со всей округи гоняют за тобой, я знаю, я все знаю! Со всеми переспала? Или через одного? Не выйдет, я тебя не отпущу, ты моя!

– Оближи края!!!

Взвизгнула Оленька, и сама удивилась этой вспышке.

Справиться с ним было не сложно. Истощённый вечной хандрой, непонятной тоской, даже безумие иногда проскакивало в его глазах, он был слаб физически. Ополоснув ложку, она опять стояла к нему спиной.

Гнев и раздражение уходили, осталось сожаление, что не может справиться с силой, которая сильнее ее. Вот, если бы дядя Сева, он бы смог, наверное, убрать эту рогульку навсегда. Но если она присосалась, то так просто не отпустит. Уберешь «подключение», почистишь, залатаешь дыру, через время глядишь, опять подсоединилась.

За несколько лет работы в больнице, она поняла, что и пациент должен быть сам заинтересован в выздоровлении. А, Сереже, казалось, доставляло удовольствие изливать желчь на окружающих, и одновременно раздуваться как жаба от собственной гордыни. И эта его вечная ревность, которая утомляла, изматывала и постепенно разрушала то светлое чувство, которое изначально толкнуло их в объятия друг друга. Но самое страшное это наркотики, у нее просто опускались руки в бесплодных попытках избавить его от этой напасти.

За спиной послышался шорох, шаги и внезапно звук распахнувшегося окна.

Ветер, угрюмо завывающий на улице, теперь ворвался в мастерскую. Эскизы, наброски, взлетели под потолок, исполняя танец хаоса под надрывную декламацию Сережи.

Смерть предо мной сейчас,

Как запах мирры,

Как прогулка под парусом под дуновением ветра.

Смерть предо мной сейчас,

Как запах цветов лотоса,

Как сладкое пьяное безумие.

Смерть предо мной сейчас,

Как жажда вернуться в дом родной,

После многих лет в плену…

– Прощай, любимая, я липкий оборванец, источающий запах гнили, я гиря, что прикована цепью к твоей прекрасной ножке. Я освобожу тебя, я освобожу весь мир, от такого ничтожества! О, свет очей моих, и ты нашла себе «побогаче», и ты покидаешь меня! Прощай возлюбленная моя, прощай Цирцея, что опоила…

Сережа осторожно глянул через плечо, слово опиум, он не рискнул произнести.

– Продолжай, но имей в виду, что это мансарда, в крайнем случае, ты сломаешь себе ногу.

– Безразличная химера! Бездушная, лицемерка! Ты еще будешь рыдать над моим хладным трупом! Ты прозреешь, но будет поздно! Никто тебя не любит, так как я!

– Знаю, знаю. И я люблю тебя, Сереженька, а сейчас, спускайся, холодно.

– Холод, да, холод пронзает меня, и зовется он проклятьем, проклятье висит надо мною! Все покинули меня, и ты, Муза… Почто так мрачно смотришь? Не люб тебе больше Сереженька???

– Да люб же, люб, только закрой окно, холод собачий…

– Скажи, что любишь, поклянись, что не спала с Васькой!

– Сережа, ну сколько можно? Одно и то же, самому не надоело?

Оленька зябко повела плечами.

– Он даже на подсознании не просит помощи, какой толк от моих усилий?

Перед глазами возникла картинка с горячим бульоном и в пару, что густо валил над кастрюлькой, словно танцевали воздушные валькирии. «А, спасибо», она поблагодарила видение.

Не зря Оленька бегала на все представления в городском театре.

Изящным, плавным жестом руки, она отправила мясной запах в сторону возлюбленного и застыла, словно мадонна, моля о пощаде. Округлая белая шея, плечи, высокая грудь, манили, будоражили воображение, а снежинки, что залетели в комнату с улицы, кружились и сплетались в прекрасную искрящуюся корону на волосах.

И точеная фигурка в гипюровом облегающем платье, мгновенно заставила Сережу позабыть обо всем на свете.

– Иди, ко мне, мой Тамерлан! – почему именно Тамерлан? А, неважно и так сойдет, – смотри, вселенная плачет вместе с тобой снежинками! – интересно, это нормальная аллегория, плакать снежинками? – они уже не тают, ты выстудил комнату, возлюбленный мой! Давай-ка напою тебя горячим бульончиком, ты согреешься, и все будет хорошо, да? – нет, ну, это уже совсем несовместимо, Тамерлан и бульончик, – смех клокотал у нее в груди пытаясь вырваться наружу, но она терпела.

Борьба с самим собой была недолгой. Художник, а может и урчащий желудок, победил.

– Богиня, – прошептал Сережа, спрыгивая на пол, от слабости он не удержался на ногах и на четвереньках пополз к Оленьке.

– Сильфида, воздушная, неуловимая, обворожительная…

Впадая в эйфорию, целовал каждый пальчик на ее ногах, силился подняться, цепляясь за хрупкую ткань.

Слезами восторга он замочил ей платье на талии, а она лишь чувствовала, что бедра покрываются ледяной коркой.

– Сереженька, давай прикроем окно, ты же простудишься.

Аромат вареного мяса, сквозняком вылетавший в ночь, на улицу, вдруг наткнулся на преграду, окно закрылось, и ему ничего не оставалось делать, как, балуясь щекотать ноздри странной парочке – экзольтирующий фанатик и ледяная статуя.

Подоткнув одеяло, Оленька как маленького, напоила Сережу бульоном из ложечки, затем и сама прилегла рядышком, нашептывая ласковые, убаюкивающие словечки.

Она смотрела на мирно спящего мужчину, его лицо раскраснелось, светлые локоны прилипли к вспотевшим вискам.

– Отдыхай, лада моя, и прости.

Глянув в последний раз на обитель художника, увидела китайскую вазочку, в ней с лета стояли умершие хризантемы, бросила туда ключ, он глухо стукнул, словно автор поставил завершающую точку своего романа.

Удаляющийся стук каблучков, еще какое-то время сохраняла наполовину осиротевшая мансарда, а оставшаяся «половина», спала, блаженно улыбаясь.

Глава 9.

«Ванная комната». Москва. 1925 год.

Последние лучи зимнего солнца мягко подсвечивали беличье манто, в которое куталась девушка, время от времени окуная в него свой замерзающий носик. Однако тяжелый узел из волос на затылке, казалось, оттягивал голову назад, и ей приходилось выпрямляться, отчего вся осанка и походка казалась горделивой. Два парня провожали девушку. Студент медик и поэт. Словесная дуэль, что устроили между собой два ухажера, ни к чему ее не обязывали. К ней всегда кто-то навязывался в провожатые, вот и сейчас, соперничая, оба пытались завладеть ее вниманием.

– Оленька Семеновна, у меня есть билеты в оперу, «Воццек» называется, наверняка вам понравится. Там, по сюжету, душевнобольной солдат имеет галлюцинации – отрубленные головы, кровь, ножевые ранения, говорят захватывающее зрелище. Ну, пожалуйста, пожалуйста, составьте мне компанию.

– Ха-ха-ха засмеялась девушка, в выходные я обычно отдыхаю…

– И давно тебя тянет на подобное? Заглядывая на спутника через Оленьку, заулыбался студент-медик. Интересуешься видениями? Могу подсобить с рецептом, на практике узнаешь, а не в опере, каковы они, видения.

– А ты, как я вижу дока в этом деле?

– Нет, еще, но я стараюсь, сейчас на курсе проходим. Оленька, представляете, еще ацтеки в своих религиозных обрядах использовали высушенные кактусы, для подобного рода эффектов, а впрочем, я вижу, вам это не интересно, Оленька, как насчет цирка?

– Цирк? Цирк это здорово, но мы уже пришли, спасибо за сопровождение.

– А опера? А билеты? Ольга Семеновна, вы же говорили, что вам нравится.

Умоляюще сложив руки в рукавичках, простонал поэт.

– Исчезни, меломан, мы пойдем на цирковое представление, да? Воодушевился студент.

– Спасибо за приглашение, но у меня планы на выходные, я уезжаю.

– А куда?

– Надолго?

– Нет только на один день, так что до понедельника, господа! Встретимся в клинике.

– Наконец-то, вы пришли, барышня, бяда у нас!

– Что случилось? Кто-то заболел? Отдавая пальто Катерине, спросила Ольга Семеновна.

– А Маняша где?

– Дык, че с ней случиться, с Манькой-то, ванную вам прогреваить. Соловейко заболел, с утречка сидить нахохлившись, откушать не желають, вы уж гляньте, не ровен час, Василий Степанович возвернуться, забранят, что недоглядела.

– Да, конечно. Одну минутку. Тяжело опустившись в кресло, освободила от шпилек волосы, затихла.

Катерина, в кипельно белом фартуке, и такой же наколкой на голове, словно солдат на посту, возвышалась над креслом во весь свой гренадерский рост. Её розовощекое лицо было сплошь усеяно веснушками, и казалось, что они от избытка просы̒пались на руки, такие же розоватые и крупные. Сейчас они нетерпеливо мяли домашние тапочки хозяйки.

Когда она впервые появилась у них в доме, Оленька подумала, что к ней приставили шпионку. Но однажды, слушая ее «трескотню», как она отбилась от трех мужиков в деревне, «одного кулаком по макушке, а двух за волосы, да друг об дружку, «хрясь», поняла, это Васино беспокойство о ней, самого-то неделями дома не бывает.

Вася, Вася… вот, опять…Птичку подарил. Она приняла, чтоб не обидеть, да не любы ей цветы на срез и птички в клетках, детство свое она провела на воле, в лесу, и птицы сами садились ей на руки, угощаясь крошками. А если, случалось по неосторожности на цветок наступить, так тужила и совестилась, будто жизнь отобрала у беззащитной красоты.

– Барышня, про соловушку, не забудьте. Умаялись, поди, барышня, много больных то было? Простодушно спрашивала Катерина.

– Да, раненых много.

Перьевой комочек меж ладоней оживился, и пытался вырваться, царапаясь коготочками. Оленька впустила соловья в клетку.

– Скучает в неволе. Надо попросить Василия Степановича выпустить его по весне.

– Да, господь с вами, Ольга Семеновна, Стяпаныч с ним, как с человеком гутарить, надыся червячков приволок, и где по зиме-то достал? Он же за птахой ентой, как за дитем малым, своими то не обзавелся…

Катерина укоризненно посмотрела на Оленьку.

– Это не ко мне вопрос, ему никто не мешает жениться и обзаводится.

– Ну, да, ну, да, ну, дык, можить…

– Не «можить», что у нас на ужин сегодня?

– Постный день сегодня, Ольга Семенна, каша грешневая, капустка квашеная, сушки к чаю, прянички, бараночки.

– Готовь чай, Катюша, я в душ.

– А может грыбочков, с глазами?

– Что?

Остановилась в недоумении хозяйка.

– Дык, в Рязани ядять грыбы с глазами, их ядать, а они глядять.

Выпалив фразу, и подбоченясь, Катерина, радостно заливалась смехом. Ее могучая грудь и живот затряслись вдогонку. Картина была настолько живописная, что засмеялась и Оленька, усталость как рукой сняло. Все еще посмеиваясь, она вошла в ванную комнату, в которой стоял запах хвои. Маняша, как обычно, все подготовила вовремя и правильно. Наполовину наполненная ванна с отваром из еловых веток, манила теплотой.

Но сначала душ.

Это был и не душ, вовсе, в привычном понимании этого слова. Рассекатель воды крепился на потолке, открывая кран, из пяти дырочек лениво льется вода, и сразу же, вокруг них появляется круг из мельчайших капелек, образовывая тонкую замкнутую стену из водяной пыли.

Оленька, простоволосая, стояла в центре. Две струйки попадали на лобную часть, расширяясь, омывали закрытые глаза, щеки, соединялись на подбородке и уходили вниз. Третья, целилась не на макушку, а скользила по затылку, находила свой путь меж волосами к позвоночнику. И еще две, стучали о плечи, отскакивая, образовывали водяные «погоны».

Василию Степановичу пришлось потрудиться, что бы найти такого мастера. Приходили и токарь, и слесарь, кузнец, и даже ювелир. Все разглядывали, рисунок цокали языками, качали головами и говорили одно и то же: «Не возможно-с».

И вот, однажды в их доме появился скукоженный мужичонка. Перебирая короткими ножками, он едва поспевал за хозяином, не поднимая головы, будто высматривал что-то на своем пути. Листок с чертежом в его руках дрожал, и он положил его на стол, низко наклонился над ним, замер на недолгое время и вдруг глянул на Оленьку. Его глаза непроизвольно блуждали, сами по себе, вверх-вниз, и поймать его взгляд было невозможно.

– А, «нистагм», вот почему он так смущается, и не смотрит на людей, определила она для себя, заболевание наследственное, не поддается лечению.

Дернув за рукав Василия Степановича, что бы тот нагнулся, росточку-то в нем с аршин было, что-то зашептал на ухо.

Степаныч гмыкнул, подозрительно посмотрел на руки мужчины.

– Ээээ… Ольга Семеновна, мастер желають измерить головку вашу, позволите?

– Если это поможет делу, то, конечно.

Сидя на стуле, она терпела мягкие касания чужих рук, которые исследовали ее черепную коробку, пришлось распустить волосы, чтобы дать ощупать затылок, а уж когда он начал пересчитывать позвонки, не выдержал Степаныч.

– Ну, ты, это, Данилыч, рукам то, волю не давай, пообломаю, если что.

Мастер оказался капризным, и приступать к делу не желал, пока не увидит комнату, где будет установлен «агрегат». Долго стоял столбом, разглядывая плитку, которой были обложены стены и пол, поглаживал их руками, цокал языком, восхищенно покачивал головой:

– Какая роскошь, какая роскошь!

И, постукивал и царапал ногтем, ложился навзничь, разглядывая потолок. И вот, наконец, в дело пошли лестницы, линейки, обследован был чердак и небольшой земельный участок за домом. Через две недели, на удивление всех домочадцев, душ заработал.

Один сварной бак из стали был установлен на чердаке, и специально для него было проделано оконце в крыше, чтобы вода дышала свежим воздухом и зимой и летом. Второй, на улице под навесом, плотно прикрывался тяжелой крышкой, от него, причудливо переплетаясь, ползли трубы по стене наверх, и лишь одна, возвращаясь, отдавала использованную воду земле, под корни плодовых деревьев.

Оленька открутила кран.

Первые холодны капли заставили ее вздрогнуть, но она тут, же расслабилась. И, вот уже не вода, а редкие белые снежинки, мягко опускаются на обнажено тело. За ними нежные, белые лепестки ромашек, вперемешку с красными от розы, своими шелковыми поглаживаниями, снимают «гусиную кожу», и лунный свет чередуется с солнечными лучами и теплый летний ливень смывает весь «негатив», – косые взгляды, осуждения, зависть, все, что нацеплялось за целый день.

Оленька радовалась, как ребенок, когда Василий установил чугунную ванну, это, действительно была роскошь, по сравнению с деревянной бочкой наполненной дождевой водой в сарае. Скучая по своему лесу, она сама составляла рецепты из хвои, и ромашки, из полыни и мяты, календулы и шалфея. Летом с Маняшей собирали их в лесу, сушили, раскладывали в полотняные мешочки, а зимой, все пили ароматный чай, правда ванной комнатой пользовалась только хозяйка.

Они грустно смотрели друг на друга. Огромный серебристый диск луны и одинокая фигурка в белоснежном пеньюаре возле окна. Отчего опять тоска на сердце? У нее есть все, что она желала за последние годы, к чему стремилась и о чем мечтала. Закончив на «отлично» медицинские курсы, её взяли в институт скорой помощи на должность старшей медсестры. Однако хозяйственная деятельность ей была не интересна, и она, обеспечив на день лекарствами и необходимым оборудованием сотрудников, бежала в хирургию, вскрывала гнойные раны, зашивала и бинтовала, иногда удавалось ассистировать профессору в боле сложных операциях. Пациентов было много. Рабоче-крестьянская милиция боролась с уголовниками и всевозможными бандформированиями, и каждый день из городов и окрестных сел поступали «огнестрелы», ножевые ранения, переломы и ушибы, и этим людям требовалась скорая медицинская помощь.

Уставала ли она? Да. Но, стоило, кому, ни будь шепнуть на ушко: «У дантистов шикарная флегмона», и она неслась на другой конец здания, выпрашивая разрешение присутствовать на операции.

Страдание и боль ежедневно присутствовали в ее жизни, но когда пациента выписывали, и у нее в кармане оказывался затертый леденец, или сушка или просто цветочек с клумбы, и, произносились бессвязные слова благодарности, она расцветала, утверждаясь в том, что нужна людям.

Когда-то эту мысль, стать доктором, вложил ей в голову Василий Степанович, и не ошибся.

Они так и жили под одной крышей, теперь уже в Москве, и дом так же делился на две половины. В те, редкие дни, когда он возвращался из командировки, они вместе ужинали, пили чай, он рассказывал забавные истории, она тревожилась об его работе, и очередной «сон», где его подстерегает опасность, тут же выкладывался в мельчайших деталях.

– Ты, все – таки думаешь обо мне, раз прихожу к тебе во снах?

Она улыбалась, отмечая про себя, что одежда на нем все та же рабоче-крестьянская, но выбрит он до синевы, и еле уловимый запах дорогого одеколона, которого в доме не наблюдалось, периодически улавливал ее капризный носик. Но в ее видениях рядом с ним не было женщин, а все больше серьезные мужчины в пенсне и моноклях, а они-то как раз и составляли враждебное окружение.

Где-то внутри шевельнулась благодарность, мама как всегда оказалась права. Василий оказался настоящим другом, любящим, преданным, но она не могла ответить на его чувства, да и он давно смирился с этим. Не о нем ли тоскует сердце, глядя не луну? Нет. Точно не о нем.

Сережа? Давненько не было известий… И… Тоже нет. Она мысленно перебрала ухажеров из числа врачей и пациентов. Никто не отозвался.

А луна все светила томной грустью безмолвно и загадочно. Оленька озябла, с трудом оторвавшись от созерцания прекрасного лика, подошла к постели.

Но вместо того, чтобы ощутить теплые, нагретые Маняшей простыни, она вдруг стала проваливаться в пустоту, и одновременно, жесткие мозолистые руки прикоснулись к спине, убаюкивая и осыпая ласками.

И с этими касаниями она ощутила вселенскую нежность и любовь, которая не имеет границ, как и вселенная, что окружала ее и его. Нескончаемые поцелуи, неистовые ласки доводили до изнеможения, в этих жестких объятиях она умирала и воскресала вновь.

– Это он, – молнией сверкнула мысль, но падение вниз прекратилось, и вот ее уже подталкивают вверх, к свету, теплому, сияющему, к истокам Мироздания, навстречу самому Творцу.

Она могла пересчитать все выпуклости на огрубевших ладонях, что прикасались к ней. А то, что это мужчина, мужчина-воин не было никаких сомнений. Но она не посмела оглянуться даже тогда, когда его руки скользнули подмышки, сомкнувшись на животе.

– Барышня, Ольга Семеновна, проснитесь, Вас спрашивают, срочно, на̒рочный из института. Катерина уже одета, вас ожидает.

Глава 10.

«Василий Степанович». Москва, «Склиф». 1925г.

Перепрыгивая через две ступеньки. Оленька «взлетела» на второй этаж, и с замиранием сердца постучала в кабинет профессора.

– «САМ» меня позвал, значит, будет операция, и именно я ему нужна, неужели ассистировать? А может, просто инструменты дополнительные нужны? Мысли лихорадочно бились друг об дружку: скальпели новые поступили на неделе, или шовный материал понадобился…

– Доброе утро, Леокадия Константиновна! А Михаил Иванович? Он меня вызвал, срочно.

Сухой взгляд поверх очков, которые постоянно сползали с узенького носа секретарши, не предвещал ничего хорошего, впрочем, как обычно. Это нормальное состояние «сторожевого пса», который никого не допускал к хозяину без лишней надобности.

– Ничего не знаю, я не в курсе.

Даже ее голос, скрипел как старое высохшее дерево.

– А где он?

– На операции.

– Так может, инструменты нужны, какие?

– Мне об этом не докладывали.

Оленька, совсем растерявшись, метнулась в помывочную, переоделась в белую униформу и тихонько вошла в операционную.

Брюшная полость раненого уже вскрыта, на судок звонко падали извлеченные пули. Одна, две, три.

Захватывающее зрелище, видеть, как оперирует Михаил Иванович. Его длинные, ловкие пальцы, отточенными до мелочей движениями рассекают, извлекают, зажимают, так просто и естественно, словно ничего сложного в этом нет. Но в его руках жизнь человека и поэтому работа хирурга подобно искусству, что не дает права на фальшь, на ошибку. И только глубокие знания, помноженные на многолетнюю практику, дают результат. Михаил Иванович хирург от Бога, и Оленька уже позабыла думать о том, кто и зачем ее вызвал, она заворожено следила за процессом и ее пальцы и плечи напрягались, повторяя мельчайшие движения хирурга.

– Шейте!

Это слово, как последний аккорд в симфонии означал, что операция закончена. Несколько учеников пошли вслед за профессором, задавая вопросы, получая ответы, вместе с ними шла и Оленька. Зачем? Да чтобы подольше побыть рядом с гением, который излучал свет и на нее. Будущие хирурги, получив ответы, разбрелись, кто поспать в укромном месте, кто на дежурство, ведь уже рассвело, утро на дворе.

– Ольга Семеновна, голубушка, – внезапно развернувшись, подозрительно оглядывая ее с головы до ног, пробормотал, при этом задумчиво и как-то удивленно пожимая плечами – вас – то мне и надобно, пройдемте в мой кабинет.

Леокадия Константиновна, поджав губы, подала профессору стакан крепкого чая, ожидая дальнейших распоряжений, самостоятельно она никогда ни о чем не догадывалась. Профессор устало кивнул головой, и «сухостой», как за глаза ее называли сотрудники, удалилась изготавливать второй стакан чая.

– Ольга Семеновна, вы присутствовали на операции?

– Да, я сразу же прибежала, как только мне сообщили, что вы меня зовете.

– И в каких отношениях вы состоите?

– С кем?

– С человеком, которого мы только что прооперировали.

– Простите, Михаил Иванович, я думала что вы меня зовете…Простите, я не смотрела документы. А кто он?

– Дело в том, что мне в крайней форме ультиматума заявили, что бы непременно, вы слышите, и это говорилось это мне! Мне заявили чтобы, операция прошла успешно, и что бы вы, были срочно доставлены к раненому.

– Ничего не понимаю, а кто, кто вам это сказал?

– Откуда я знаю кто? Леокадия Константиновна!!!! Да не выключайте же вы верхний свет!!! Ну, сколько раз можно повторять? Мне недостаточно настольной лампы! Или вы желаете, что бы я ослеп? Или вы думаете, что я всевидящий? В конце-то концов! Ну, так извольте, выключайте все! И лампу эту убирайте! Выплеснув, таким образом, свое раздражение на невозмутимую секретаршу, он продолжил уставшим голосом:

– Кто, кто… гражданин в штатском, он еще показывал документы, но я не смотрел, это возмутительно, приказывать доктору, что бы пациент остался жив категорически.

– Вася? Василий Степанович Чернышов?

– Да, именно так, и чтобы непременно вы были рядом, правда, это было желание раненого. Что вы на это скажете?

– Это мой давнишний знакомый, Василий, хороший друг, можно сказать.

– И с каких это пор, ваши друзья приказывают мне, с каким результатом я должен закончить операцию?

– Простите, Михаил Иванович, я сама ничего не понимаю, могу только догадываться.

– Ах, избавьте меня от ваших оправданий. В любом случае операция прошла успешно. Оставьте меня сейчас. Леокадия Константиновна! Выключайте свет, мне надо отдохнуть. Да, вот еще что, сердце, да, на сердце надобно обратить внимание, но это с кардиологами консультируйтесь.

Назойливый писк комара, давно уже требовал к себе внимания. Она не желала его слышать, зная, что за этим последует, но только зря тянула время. И вот уже «комарилья» оформилась в клубок и гудела под потолком. В голове зашумело, и мириады тончайших иголочек стали вонзаться в мозг, вызывая невыносимую боль. «Выбор есть всегда, – издалека пробивался голос бабушки, – даже когда его нет». Оглянувшись, почти невидящими глазами она нашла источник шума, серый, пульсирующий шар уже занимал треть комнаты, но под ее взглядом он стал меркнуть, сжиматься и с легким хлопком исчез. Тишина и облегчение, и сразу же появились видения. Человек падает, одной рукой схватившись за живот, а другую протягивает к ней, как бы прося защиты, и звук торопливых, удаляющихся шагов, и сухие выстрелы над могилой, и суровое лицо офицера, что грозит ей пальцем.

– Олюшка, ты звала меня, ты позвала меня? Я не ослышался, или это сон?

– Я здесь, я рядом, помолчи, Вася, тебе нужно отдохнуть, побереги силы.

– Как нелепо все получилось, вот как оно вышло.

– Все в порядке тебя оперировал сам Михаил Иванович, я была там, все прошло идеально.

– Я должен сказать тебе что-то очень важное.

– Шшшшш, тихо, тихо, мой хороший, тебе нельзя волноваться.

Она приложила свои пальцы к его сухим губам, его глаза закрылись, но губы двигались, то ли целовали, то ли что-то произносили. Она впервые та близко рассматривала его иссиня черные ресницы, что густым частоколом обрамляли глаза, они теснились и толкли друг друга, а некоторые торчали в сторону, словно пытаясь выскочить из общего великолепия. Нащупав пульс, она вдруг увидела его сердце, и ледяной холод стал окутывать ее, проникая во все клеточки организма, в глазах защипало и горячие слезы, падая на подушку, расплывались пепловатыми цветами.

– Я знаю, никогда ты не полюбишь меня, но только помани, я вытерплю и эту боль, ты только позови. Отчего так хорош этот зимний вечер, стылая земля, но мне тепло, от того, что ты держишь, мня за руку. Зачем судьба так жестока? Ты воздух, которым дышу, мое сердце превращается в камень, когда нет тебя рядом со мной.

Бессвязное бормотание, воспаленное воображение, – медицинские термины всплывали в памяти, но ужас заключался в том, что она все это видела, каждое его слово оформлялись картинками у нее в голове.

– Мама! Мама! – крик еле слышный, и от того еще более страшный.

– Мама, мне больно, мама, в груди саднит! Душно, душно, отвори окно…

– Мама, это Оленька, смотри, это моя Оленька. Она поможет мне, она всегда облегчала мою боль, и не любила, мама, не любила, но почему? Почему? Я не забуду, соколом в небесах буду присматривать за тобой, рыбой сквозь толщу воды любоваться, травинкой на твоем пути, а ты иди по мне, ступай ножками, мне не страшно, мне отрадно.

– Оленька! Берегись, сейчас грунтовка пойдет! Крепче, крепче держись, лицо прячь, за меня прячься. Руку давай, руку, Оленькааааааааааа!!!!!!!!!!!

– Боже мой, Вася!!!!!!!!!! – она закричала, в ответ, не в силах более сдерживаться, не видя и не слыша, что происходит вокруг.

Дверь в палату резко распахнулась, кто-то вошел, но так и остался на пороге.

– Василёчек мой ненаглядный, я люблю тебя! Я выйду за тебя. Слышишь? Ты слышишь? Приди в себя. Все хорошо, я здесь, я с тобой, только очнись.

Рыдая, она упала ему на грудь, трясла за плечи, покрывая мокрыми поцелуями шею, щеки.

Все еще всхлипывая, она вдруг почувствовала покой и умиротворенность, в испуге, она схватила его за руку и стала лихорадочно искать пульс.

– Оленька, ты плачешь? Отчего же, деточка моя?

Слезы застили глаза, она промокнула их локтем, скорчив обиженную детскую рожицу, спросила:

– Васенька, за что ты так со мной? Зачем пугаешь? Улыбаясь через силу, захлопала глазами, изображая куколку-моргушку, сложив в мольбе руки, этот фокус всегда веселил его, но не сегодня.

– Да, пустяки, все хорошо, смотри-ка глазки красные, и носик запух, где мой платок? Возьми его.

– У меня свой, Васенька, ты в больнице, но все хорошо, ты слышишь? Все будет хорошо.

– А… Оно стоило того, – ввалившиеся глаза наполнились хитринкой и нежностью, – ты обо мне испугалась? Васенькой кличешь, мне нужно было сказать тебе что-то очень важное.

– Ты все уже сказал, Васенька, отдыхай.

– Да? – Василий Степанович с трудом повернул голову, задумчиво посмотрел на дверь, которую уже прикрыли с той стороны, – не помню. Тогда шепни мне фамилию.

– Мою?!? У тебя опять бред начинается. Помолчи. Прошу тебя.

– Ну, что ты, не твою, и не мою, значит пока ничью. Никогда еще я не мыслил так ясно. Ты сегодня так ласкова со мной. Выполнишь одну просьбу?

– Да, конечно. Что угодно…

– Один поцелуй, всего один, единственный.

Оленька приблизилась к нему, но лицо ее омрачилось, опять бред начинается, подумалось ей.

– На ушко, Оленька, на ушко, – беззвучно шевельнулись его губы.

– Душ на чердаке, там двойное дно, оно запаяно, увидеть невозможно, вскрыть может Данилыч, он знает, найдешь его, Катерина знает, только не сейчас, попозже, когда все забудут, там документы для тебя, очень важные. Оля, люблю, лю…

Он на самом деле целовал ее ухо, она не сопротивлялась, и только слезы, горькие и жгучие снова обильно оросили подушку.

– Васенька, прости меня, прости, что не сумела, ты лучшее, что есть у меня в жизни, – с жаром шептала она в ответ, и еще что-то, чего сама не понимала. Угрызения совести, гораздо больнее просто физической боли. И теперь, ей предстоят мучения, оттого, что не ответила на большое и прекрасное чувство, а ведь он так нуждался в ней, когда был рядом, когда был жив…

Однако не кому было уже ее прощать. И признаний он уже не слышал.

Дверь опять приоткрылась. Там ощущалось какое-то нетерпение.

Она закрыла ему глаза, поцеловала лоб и вышла из палаты.

Две мужские фигуры в черных костюмах резко выделялись на фоне белой больничной стены.

– Как он? – cтрого спросил один из них. Оленька ничего не ответила, тихонько заплакала и медленно пошла вдоль коридора.

Даже сегодня, она не осталась без сопровождения. Некий «человечишко», ничем не выделявшийся из толпы, следовал за девушкой, которая медленно брела домой и все промокала и промокала платочком накатывающиеся слезы.

Глава 11.

«Гипноз». Москва 1925 год.

Девятый день, как схоронили Василия Степановича. Катерина все ходила зареванная, толку от нее никакого, только и делала, что вымывала и вытирала вторую половину дома, да без конца птичку проведывала, и чуть ли не силком запихивала ей корм, приговаривая – Кушай, кушай, фьюить, фьюить, Василий наказывали приглядывать за тобой.

Маняше пришлось стать к плите, и она уже сердито пофыркивала, готовка-то всегда была на Катерине. Вот и сейчас утро раннее, кто-то звонит в двери, она выждала минутку, может кто-то откроет, ан, нет, звонок настойчиво продолжал тренькать.

– Добрый день, Ольга Семеновна дома?

– Здрассти, испуганно прошептала Маняша, продолжая вытирать руки полотенцем. Дома, как о вас доложить? По кому вопросу?

– По личному, можно войти?

Слегка оторопев, она посторонилась, уж больно грозные мужики в штатском, стояли на пороге.

Оленька уже одетая вышла к посетителям. Она ожидала этого визита, давно заметила слежку за собой. Заглянув в пространство, она увидела военных и стопочки монеток, что аккуратненько выстроились на столе. Странно. Драгоценности, что Вася по началу, пытался ей дарить, она категорически отвергала, да и давно это было, может он что-то припрятал на своей половине? Да и не было в ее видениях украшений, и тревоги не было, значит, недоразумение и все скоро выяснится.

Спокойно усевшись на заднее сиденье потрепанного студебеккера, ей пришлось передвинуться на середину, так потребовали люди в черном. Похоже на арест, – подумала Оленька, – ну, что же, посмотрим.

Один из двух сопровождающих, глянув на часы, постучал в высокие двери начальника, зашел внутрь, видимо доложить, что задание выполнено.

Через мгновение Оленька оглядывала огромный кабинет. Чисто выбеленные мелом стены, украшал единственный портрет Ленина – вождя мирового пролетариата. Его мягкий, с прищуром взгляд был обращен прямо на посетителя, казалось, он говорил: «Здесь нужно говорить правду, и только правду, товарищ».

В самом конце, за массивным столом восседал убеленный сединами генерал. Вся обстановка давила на нее, заставляла чувствовать себя маленькой, ничтожной козявкой. Расчет в том и состоял, что морально подавленный посетитель, заикаясь от страха, будет либо выпрашивать, либо оправдываться. Однако Оленька улыбнулась про себя и, решив подыграть высокому начальству, в нерешительности стояла, не двигаясь с места. Пришлось суровому товарищу вставать, преодолевая отдышку, и изображая скорбную мину, самолично усаживать ее на стул.

– Уважаемая Ольга Семеновна! Как вы уже знаете, наш ведомство понесло невосполнимую потерю в лице Василия Степановича, человека огромного мужества, истинного патриота нашей Родины. Мы, его товарищи, безмерно уважали его за профессионализм, твёрдость характера, честность и порядочность.

На этой фразе, высокий «чин» почему то замялся и замолчал.

Оленька перестала вытирать несуществующие слезы, и внимательно глянула на человека.

Шрам возле глаза подергивался. «Нервный тик, это не важно, а вот его губы, то крепко сжимались, то шевелились, в недолгом затишье, казалось, что он говорит совсем не то, что ему хочется, либо боится сболтнуть лишнее. Что тут происходит? Почему так распирает этого начальника?». Заплясавшие смешинки, так некстати появившиеся у нее в глазах от проказливой мысли, заставили ее опять уткнуться в платочек.

Пытаясь скрыть неловкость, и ее, кстати, тоже подметила Оленька, он вытащил из недр своего необъятного стола коробочку, на мгновение открыл ее и тут же захлопнув, сказал:

– Василий Степанович, наш дорогой товарищ был отмечен высокими наградами. Но! К сожалению, мы не можем вам их передать, так как вы не состояли в браке с покойным, и они будут храниться в его личном деле, пока не найдутся кровные родственники, наследники, так сказать. Вам что ни будь известно о них?

– К сожалению, нет. Он только упоминал о маме, простите, как ваше имя отчество? – намеренно сбивая его с мысли, спросила Оленька, в ее голове зазвучали обрывки фраз, которые никак не вязались с настоящим разговором.

– Как? Вас не предупредили? Он оправил гимнастёрку, щелкнул каблуками и, изображая скорбную мину, представился: Чернышов Филипп Кузьмич, начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

– Очень приятно познакомиться, – нарушая все правила этикета, она ткнула указательным пальцем в темно-зеленую петлицу, аккурат напротив сердца.

– ВЕ-ЛИ-КО-ДЕ-ЛО, слегка гнусавя, пропела Оленька, на мгновение остро зыркнула в глаза товарищу, и тут же, стала уговаривать мягкими обволакивающими фразами:

– Филипп Кузьмич, присядьте, вам тяжело стоять на ногах, вы устали, вас клонит ко сну, позвольте вам помочь, вот так вам будет удобно.

Оленька смотрела, как разгладился и перестал дергаться его шрам, как голова стала опускаться, и даже послышался легкий храп, подстроившись под его дыхание, протянула ласково:

– Фиииля, ты меня слышишь? Филяяяя…

– Да, слышу…

– Кто обидел моего сыночка?

– Васька, стервец. Васька золото прикарманил, маменька.

– Рассказывай, Филипп, все рассказывай, я тебя слушаю.

Уже потом, из отрывочных фраз избалованного и обиженного ребенка, Оленька выстроила для себя целую историю, и вот что получилось.

– Знаешь что такое деревня? Там живет простой люд, работяги, но на зуб им не попадайся, что девку ославить, что кличку пришпандерить, это на раз. Я до двадцати годков с кличкой ходил, знаешь какой? «Намоленный». Маменька моя, восемь лет кряду, после свадьбы рожала дочерей. А тятя, как только матушка начнет подниматься с постели, хватал дубинку и гонял ее по всему двору, приговаривая – «Посмей только еще девку родить – убью». На мальчишек – то надел земли давали, а на девок – нет.

Кузьма «жеребанный», это батя мой, тоже кличку сварганили, добрые люди, не постеснялись, то ли от того, что живот у него был объемистый, то ли от того, что конезаводчик был отменный, кобылок – то из-за границы привозил, это да, был такой нюанс. Опять же – пасека у него, медок к царскому двору поставлял. Сад элитный, яблоки, как два моих кулака, на всю округу славились. Да все мало ему казалось, расширяться хотел, а вот и не получалось. Матушка, как мной отяжелела, из церкви, считай, не выходила. Все молила: «Господи, дай сына, хоть, дурака – да сына». Услышал Господь. Явился я на свет с кличкой уже. «Намоленный». Ну, ведь обидно же, правда?

Надо отдать должное, ни в чем отказа не знал, все чего только не пожелаю, все было у меня. В четырнадцать лет стребовал с отца ружье, что б ворон в огороде стрелять, отдачей после выстрела лицо себе изуродовал, видишь, шрам остался ну и глаз косит маленько, да это пустяки.

Жадобой слыл тятя, Царство ему небесное, так оно и было. Захожу я как- то раз к нему, а он червонцы царские в стопочки складывает, я прикидываюсь дурачком: «Тять, дай копеечку». Так он порылся в карманах и дает мне двухкопеечную монетку, зеленую от старости, и где откопал такую, все мне покупал, чего только душа не пожелает, а денег в руки не давал…

Однако, Оленька видела больше, чем рассказывал раздобревший на казенных пайках начальник. Перед ее взором проплывали картины, где на дряхлого старика поднимает руку в хмельном угаре сын, и картежный стол, и пьяные компании. Она давно подметила, что слабый характером человек, всегда найдет причину, обвинить в своих бедах кого ни будь, только не себя, и чаще всего от этого страдают близкие люди. А уязвленное самолюбие холит и лелеет эту обиду, и однажды появляется мысль: «Ах, так, так я сделаю тебе еще хуже».

Давно уже продана была пасека и конезавод, один только сад еще радовал местную ребятню, да и за ним никто уже не ухаживал. Время от времени Филипп хватал топор, и бежал рубить ни в чем не повинное дерево. И все сучил кулаками пред немощным отцом: «Где деньги спрятал?».

Пришло время хоронить старика. Отпевают покойника. А Филипп все золото ищет, то полы вдруг вскрывать начнет, то кирпичи из стенки выбивать. Умаявшись, присядет к столу, опрокинет пару стаканов, и шарит глазами по дому, где бы еще поискать.

На третий день, открывается дверь, и заходят родичи городские, брат младший Степан, с женой и сынишкой, Васькой. Поздоровались, слезу пустили, как положено, покойнику одежду дорогую привезли, опять же знамена для похорон, все чин-чинарем. Да не долго рассиживались, откушали, попрощались и о̒тбыли.

Погрузили гроб на сани, мороз лютый стоял, февральский, а команды нет, трогаться. Филипп все сидит за столом, да сам с собой разговаривает: «Золото где? Где золото спрятал?». Ну, тут сестры и подсказали:

– А ты че жа, не догадался, братка?

– Нет, а что?

– Дык Степан – то приехал, зря, что ли вдаль такую, да по морозу?

– А чего?

– Гутарють люди, с год как уж они в городе лавку открыли. Торгують, процветають.

– Что???? Почему раньше не сказали???? Убью!!!!!!

Схватил, бедолага, топор и ну на улицу, да где там, родственников уже и след простыл. Бросил он топор, вскочил на сани с покойником, да как даст вожжами, лошади резвые, рванули по улице, а за ними свора собак, брешут, визжат, радостные такие…

Так с ветерком и похоронили.

Промотал, прогулял сыночек, все что оставалось, продал дом и подался в город, в жандармерию поступил. Служба на удивление, пошла ему на пользу, громил бандитов с ожесточением, у начальства на хорошем счету слыл, принял революцию, дослужился до высокого чину. Да все искал он дядьку своего Степана Кузьмича, а тот, как в воду канул, за границу, говорили, подался. А вот Василия вроде бы видели, то там, то сям, но встретится, пришлось лишь на похоронах.

Филипп Кузьмич сидел расплывшись по стулу, его пухлые, короткие ручёнки покоились на объемистом животе, и все повторял : «Васька, шельмец, золото где?».

И тут вдруг, Оленька вспомнила свою странную поездку в Женеву, Вася пристроил ее временной костюмершей в оперную труппу. И, как он давал ей подписать гербовые бумаги с красивыми цветными печатями. И как пришел к ней иностранец, и на ломаном русском сказал, что от Василия Степановича. А ничего не понимающей Оленьке только одно твердил: – Все карашо, все карашо… И, как ходили они в какое-то казенное здание, там эти бумаги передали служащему, и как они стрекотали на английском, и как она подписи ставила, она и иностранец, этот – Штольц, да, именно эту фамилию шепнул ей Вася, перед смертью.

– ВЕН-ЧАЮ-ДЕЛО, как бы со стороны услышав свои собственные слова, она прикоснулась к мягкому плечу пребывающего в гипнотическом сне мужчине:

– Филипп Кузьмич, просыпайтесь, вы задремали.

Его глаза прояснились, и, прочистив горло, воскликнул:

– Еще прячется по углам недобитая гидра, и наша задача приложить все усилия, чтоб уничтожить врагов, что паразитируют на теле нашей многострадальной Родины!

Она возвращалась домой уставшая и разбитая. В голове еще шумело и подташнивало. Впервые ей пришлось использовать гипноз, чтобы добыть информацию, обычно хватало видений.

– Из дома забрали на машине, могли ведь и обратно так же отправить, ну, ничего, пройдусь, подышу воздухом. Не покидало ощущение, что ее специально задерживали, показывали фото отличников боевой Славы, слишком долго возились с пропуском, но не это важно. Интересен, орден, что на мгновение мелькнул перед глазами, «За Труды и Отечество» успела она прочитать и маленькая царская корона, это все, что удалось рассмотреть, и почему он так быстро спрятал его? Ой, нет, сейчас я слишком устала, что бы думать об этом, она тряхнула головой, чтобы отогнать эти мысли. И тут же, вспомнился, коротышка Данилыч, о котором в бреду говорил Василий Степанович. Да и не похоже это было на бред, скорее, последняя воля умирающего. Что так тщательно пряталось от посторонних глаз? Наследство. Чистое, не краденные бирюльки, а настоящее наследство от Васиного отца, очевидно умершего в эмиграции.

В доме творилось что-то невероятное, все перевернуто «вверх дном», на полу валялись кучи одежды, книги, осколки, посреди этого сидела рыдающая Маняша, а Катерина с сачком гонялась за соловьем, чья разбитая клетка валялась неподалеку.

– Что произошло? Что случилось? Растерянно оглядываясь, спросила хозяйка.

– Ольга Семеновна, напугали, ироды, думала насильничать пришли, а они что натворили, что натворилииии… Взвыла с новой силой Маняша.

– Катюша, что случилось, хоть ты мне толком объясни.

– Дык, ничё страшного, с обыском приходили, пятеро их было, быстро управились. Она, наконец, поймала бедную птичку и теперь пыталась засунуть ее в клетку.

– Ну, и, нашли, что ни будь?

– Нееее, потому, как брать, акромя статуэток ентих, у нас нечего, да по злобе и их расколошматили. – Манька, будя тебе орать-то, араруха, вставай да за дело принимайся.

В дверь позвонили, все трое вздрогнули, обе девушки застыли на своих местах, и Оленьке пришлось идти и открывать самой.

– Телеграмма, распишитесь.

Катерина поправила кресло и усадила Оленьку, у которой вдруг, защемило сердце, и стали подкашиваться ноги.

– Сергей Поплавский тчк Похороны через три дня тчк Алик.

Противный визг пилы, что вгрызается в металл, заставил Оленьку открыть глаза. Что это было? Отбросив одеяло, подошла к окну. Темно. Тихо. После обыска, и у нее были напряжены нервы. Сегодня, она должна отправиться в Тамбов на похороны. Но Катерины до сих пор нет. На всякий случай она оделась, не зажигая свет. Где-то под потолком послышался писк комара. Ну, наконец-то. Два дня она отдыхала, и все пыталась вызвать видения, ничего не получалось. Сейчас, увиденные картинки, ей не понравилось, если не сказать большего.

В двери кто-то тихо скребся.

– Катюша, я уж думала, не дождусь, и одной придется уезжать. Ты нашла его?

– Ато, и нашла и проводила уже, как пришли огородами, так огородами его и отправила.

– Так, что, ничего не получилось?

– Смешная вы, барышня, Данилыч не только слесарь отменный, он, как обезьяна цирковая, вскарабкался по лестнице, я пока раздумывала, лезть мне вослед, аль нет, ён уж обратно возвернулся, тыкнул мне папочку, и был таков.

– Хорошо, я потом посмотрю, положи пока в сумку. Выезжаем сейчас же, пока темно.

– Эээ, нет, я на это пойтить не могу, инструкции у меня на ваш счет конкретные были, Стяпаныч вас «растряхой» обзывал, не знали?

– Нет, не знала не это сейчас важно. Катюша, выгружай все из баулов. Поедем налегке. Да, и мне и себе валенки прихвати, на всякий случай.

– Ну, да, ну, да, эт мы могём, эт мы запросто, платьице сымайте, скоренько.

– Зачем?

– Карман для доку̒ментов пришивать буду, чтоб не потеряли. – Подмигнув, зловеще прошептала Катерина, оглядываясь по сторонам.

– Вы их видите, барышня? Видите? В поезд, поганцы, лезуть за нами.

И действительно, побегав по перрону, двое мужчин стали забираться в вагон.

– Да, Катюша, вижу, но не беспокойся, здесь они нас не найдут.

Две девушки, прижавшись, друг к дружке сидели рядышком, прикрыв глаза. Только одна от страха, а вторая, сосредоточившись, создавала невидимый купол над ними. Он был похож на вытянутую стеклянную крышку от кастрюли, которой накрыли двух дрожащих зайчиков. Там они были в безопасности. Но их было видно, и тогда сверху, на купол водопадом полилась вода, убирая видимость и стирая всю информацию в этом уголке вагона. И действительно, два «топтуна» уже несколько раз пробегали мимо, но все тщетно, упустили «добычу». Какое-то время они еще метались по платформе, переругиваясь между собой. Но вот состав тронулся, издав победный гудок, и девушки облегченно вздохнули.

Глава12.

«Воин из прошлого». Тамбовский лес. 1925 год.

– Папенька! Папенька! Скорей, сюда! – фальцетом закричал, худотелый подросток, открывая ранним утром двери своего дома.

– Что? Что случилось, Николенька? – Антон Сергеевич выскочил в прихожую в кухонном фартуке, отряхивая руки от мучной пыли.

– Олюшка приехала, папенька…

– Николаша, ты, так меня, меня до инфаркта доведешь, зачем же так кричать? Оленька! Как неожиданно, какой приятный сюрприз! Проходите, что ж вы на пороге, словно чужая.

– Доброе утро, Антон Сергеевич, – подставляя щеку для поцелуя, – мы ненадолго, нам только вещи оставить до вечера, позволите?

– Что за вопрос, рассчитывайте на нас, и до вечера, и сколько вам будет угодно. Николай, что же ты стоишь, поздоровайся, как положено.

Порозовевший от смущения мальчик топтался на месте, то снимая, то одевая на нос круглые очки в черепаховой оправе.

В ней до сих пор жила благодарность к этому малышу, что практически спас ее от разъяренной толпы, своим пронзительным криком: «Олюшка, бегите!»

– Однако, как вы подросли, Николай Антонович, мне приходиться подниматься на цыпочки, чтобы расцеловать вас, в обе щеки.

Мальчик стал пунцовым от этих слов, и его юношеские прыщики стали почти незаметными.

– Познакомьтесь, это Катюша, она хозяйничает в моем доме, а почему, Антон Сергеевич вы весь в муке?

– Завтрак готовлю, Оленька, сегодня у нас творожники, проходите, вы как раз вовремя, Николаша, прими пальто у девушек, сопроводи к рукомойнику, и я вас всех жду на кухне.

Катерина ёрзала на стуле, беспокойно поглядывая то на присутствующих, то на раскаленную сковородку, на которой отчаянно подгорали творожники.

– Антон Сергеевич, Катюше некомфортно за столом, позвольте ей у вас похозяйничать?

– Ну, как можно, вы же гости, а впрочем, милости прошу, как пожелаете, – ополоснув руки, он с удовольствием присел возле Оленьки.

– Николаша растет, как вы точно подметили, его организму требуется творог, вы меня понимаете, да?

– Ольга Семеновна, а где у них родниковая вода? – Катерина почему-то наотрез отказывалась общаться напрямую с хозяином, но тот был весь поглощен Оленькой и, не глядя, указал на раковину:

– Кран открути, любезная, и будет тебе вода.

– Антон Сергеевич, – улыбнулась Оленька, – настоящий повар, обязательно прополощет рот родниковой водой, чтобы почувствовать настоящий вкус приготовляемой пищи, очистить свои вкусовые рецепторы, так сказать, – бросив укоризненный взгляд на Катерину, тем не менее, мягко сказала, – Катюша, готовь из того, что есть.

– Ольга Семеновна, в замес ентот сахарьку бы добавить, можно?

Оленька вопросительно глянула на хозяина.

– Да, как вам будет угодно, Николай, доставай сахарницу. А теперь поведайте нам, как там Москва?

– Ольга Семеновна, яблочка бы подмясить, можно? – Повышая голос, попросила Катерина.

– Николай, доставай фрукты, – взвизгнул Антон Сергеевич, на мгновение повернулся к поварихе, возмущенно вскинул брови, и тяжело вздохнув, снова приступил к расспросам, – как вы сами, Оленька, – завладев ее руками, спрашивал Антон Сергеевич. Учитесь, работаете? – не обращая внимания, на бормотание за спиной.

– Ну, вот, таперича, не то, что давеча, и манка разбухла в самый раз.

– Все хорошо, Антон Сергеевич, работаю в Институте скорой помощи, медсестрой.

– Замужем, или свободны еще?

– И зачем же вы газу стольки жгёте? А? – прикрутив вентиль у конфорки, она так стукнула сковородкой, что все подскочили.

– Да что мы все обо мне, вы- то как, как Николаша? Творожок это хорошо для костной системы, но я вижу у него кожные высыпания, давайте, пока Катюша готовит, я посмотрю его, может, и помогу чем, только не здесь, конечно, давайте в гостиной, да?

Мужчины с поспешностью поднялись, и все трое с удовольствием ретировались, позволяя Катерине спокойно дожаривать творожники и вытирать просыпавшуюся по всей кухне муку.

Катерина, подбоченясь, давно уже стояла в дверном проеме, испепляя взглядом Антона Сергеевича, который приобняв Оленьку, что-то шептал ей на ухо, но та не обращала на него никакого внимания, так как сидела возле лежащего на кушетке Николая. Закрыв глаза, она держала свою руку над животом прыщавого юноши. Очнувшись, она стряхнула с рук что-то невидимое, строго посмотрела на пол, словно приказывая исчезнуть.

– Вот и все Николай Антонович, во всеуслышание заявила Оленька. Поднимайтесь. В боку колоть перестало?

– Да, премного вам благодарен, Олюшка, – послышался смущенный ответ мальчика.

– Николя, почему вы мне не доложили, что у вас боли?

– Ах, папенька, я вас умоляю, со мной все в порядке, какие боли, так, дискомфорт.

– Прошу к столу, господа, чай стынить! – торжественно объявила Катерина, выражая недовольство всем своим дородным телом.

Оленька после завтрака прилегла в гостевой комнате. Тревога продолжала нарастать, хотя она тщательно подготовилась, выбирая, у кого ей переночевать. Свой дом, (Василий Степанович давно уже отписал его Оленьке) который она сдавала в аренду, отпадал само собой, именно по той причине, что она всегда там останавливалась. К Сереже в мастерскую, тоже опасно, да и не хотелось ей общаться с местной «богемой». Она планировала, накинув черную вуаль, проститься с Сереженькой на кладбище, не привлекая к себе внимания.

Окинув взглядом комнату, отметила, что здесь ничего не изменилось. Ей вспомнилась покойная хозяйка Настасья Григорьевна, и ее похороны и поминки, и как ее спасал Василий Степанович, тоже безвременно покинувший ее. И Кузьма «жерёбанный» зачем-то выскочил в памяти, и как хоронили бабушку…

Вдруг, стены комнаты поплыли, зашатались, исчезли, и она увидела себя бегущую в одном валенке по темному лесу. Подол ее белого кашемирового пальто заледенел от снега, покрывшись грязными пятнами, и словно гирей тянуло вниз, затрудняя бег. За ней гналась стая волков, клацая зубами, их звук был похож на пистолетные выстрелы, а вдали мерцал огонёк, «это спасение», стучало в голове, во что бы то ни стало надо добежать до него. И она бежала, бежала, задыхаясь, и все тело содрогалось от безумного страха.

– Барышня, барышня, очнитесь! Кричала перепуганная Катерина, и трясла ее за плечо.

Шум в голове постепенно утихал.

– Тише, Катенька, тише, перепугаешь хозяев… – ослабевшим голосом ответила Оленька.

– Дык, пужать-то некого, убегли все, кто на службу, кто на учебу, выпроводила всех, одни мы во всем доме, одинёшеньки, а у вас жар, чего ж вы так мечетесь по подушке, дохтура вызывать надобно.

– Который час?

–Двенадцатый, однако…

– Так, Катюша, слушай меня внимательно…

– И слушать ничего не желаю, Василий Степанович, поручили приглядывать за вами. Куды это вы вскочили? Щас, я мигом, за докторишкой ентим сбегаю, Антоном Сергеевичем, будь он не ладен.

– Катерина, успокойся, человека поблагодарить надо, за то, что принял нас, а ты, позволяешь себе подобное. Нехорошо это, Катюша, неправильно. И, потом, тебе какое-то время придется пожить у него.

– Чавой-то? Ааааа, знамо дело, понятно.

– Что тебе понятно?

– Дык, наблюдала я, как вы шопталися! Васеньку, десять ден как схоронили, а вы…

– Катюша, прошу, тебя, оставь Васю в покое. А шепнула я один раз, чтоб Антоша не услышал: «Глистная инвазия».

– Правда, чёль, барышня? Так его, подлеца, а я бы не обзывалась, я бы яму прям в морду бы вцепилась, ишь, ты перья распустил, кочетом вокруг ходить, да и малец евойный, глаз с вас не сводил, все я наблюдала.

– Странная у тебя реакция…. А, так ты подумала, что я обругала его?

– Ну, дык, а че нет?

– Это диагноз такой, заболевание, от того и кожа у Антоши нечистая.

– Нечистыя? Вот это прямо вы попали, барышня, вот это… – сотрясаясь от смеха, хлопая себя по дородным бокам, она все приговаривала – нечистыя, глистовыя…

– Катюша, у тебя истерика, прекрати. Антон Сергеевич очень хороший человек, и Антоша, милый застенчивый мальчик, а недостатки есть у нас у каждого, тем более тебе придется пожить у них какое-то время.

– Чавой-то? Куды это? Не пущу!!! Никуды одну не пущу. Мне Василий Степанович…

– Катюша, послушай, вот тебе деньги, найди пролетку, оплати сразу, до вокзала и до кладбища. И жди меня там, я недолго, попрощаюсь, и сразу уезжаем, поняла? Валенки мои не забудь, что-то ноги мерзнут, поняла?

– Дык все поняла, чего ж тут непонятного. Дык, ежели ноги мёрзнуть, то температура, можа, ну их енти пхороны…

– Нет, я должна.

– Должна, должна, заладили, мне Василий…

– Хватит! И еще, если что-то пойдет не так, вернешься сюда одна, и будешь меня ждать, ты поняла?

– А что не так?

– Не знаю, у меня нехорошие предчувствия.

Катерина спрятала деньги и ушла приговаривая: «Приперлися, здассти, предчувствия у них, надо было сразу домой возвертаться».

Оленька стояла возле свежей могилы. Слезы катились сами по себе, и она их не сдерживала. Тихо и покойно было вокруг, однако скоро начнет смеркаться, пора. Она уж было повернулась, но тут вспомнила о «подношении». Присев рядышком, она развернула узелок и выложила творожники и хлебный мякиш, щедро сдобренный медом, на землю.

– Прости, Сереженька, прости и прощай, пусть земля тебе будет пухом.

Неожиданно стемнело, налетел ветер, разметал продукты, подхватил белый платочек, и стал поднимать его в небо. Оленька глянула наверх, там уже хмурились тяжелые свинцовые тучи.

– Снег пойдет,– только и успела она подумать, как сверкнула молния, и вслед за ней сразу же ударил гром.

– Зимой грозы не бывает, зимой грозы не бывает, – повторяла она про себя, придерживая шляпку, поспешила обратно.

Порыв ветра, и ее вуаль вместе со шляпкой, буквально вырвало из рук и мгновенно унесло, она даже не стала следить за ее полетом, ветер еще больше усилился, впиваясь в глаза и забивая нос, не давая дышать. Однако, без вуали она увидела несколько субъектов, что стояли на отдалении, и не спускали с нее глаз. Десять, насчитала Оленька и ускорила шаг, пытаясь накрыть себя защитным куполом. Не получалось. Жар усиливался, ее уже знобило, в голове «каша» и путаница, сосредоточиться не удавалось. Она уже видела пролетку напротив входа, и Катерину, что тревожно оглядывалась по сторонам, казалось, что ее живот стал вдвое больше, и она поддерживала его руками.

Ветер с каким-то остервенением дул ей прямо в лицо, да так, что она боялась, как бы, не опрокинуться навзничь. С трудом нагнувшись, преодолевая сопротивление, она медленно продвигалась вперед. «Ветер ветрило, не дуй мне в рыло, а дуй мне в зад, я буду рад», вспомнились прибаутки Катюши, но как только она это проговорила, ветер, сказочным образом переменился, «подхватил» ее под спину, и стал толкать вперед, да так, что она еле успевала перебирать ногами.

Катерина уже протягивала руку из пролетки, кучер что-то кричал, ругался, наверное. Всего несколько шагов, но тут ветер опять круто развернулся, и она остановилась, не было возможности сделать шаг вперед. Она боялась оглянуться назад, но и того, что она увидела впереди, было достаточно, что бы повергнуть ее в ужас. Человек двадцать мужчин, гонимые ветром, стремительно приближались к ней, обступая плотным кольцом. Катерина, одной рукой закрывала рот, чтобы не закричать, а вторую тянула к ней, чтобы схватить, и затащить в пролетку. Сила ветра была одинакова. Но только Оленька не могла и шагу сделать, а мужчин толкало вперед с неимоверной скоростью. Темнота сгущалась, безвольные снежинки, не в силах сопротивляться урагану, больно жалили лицо. Гроза разыгралась не на шутку, высвечивая полные твердой решимости лица мужчин.

– ВЕ-ЛИ-КО-ДЕ-ЛО!!! А ну, стоять! Я, так сказала!

Закричала Оленька, страшным голосом, поднимая руку вверх, с зажатым кулаком. Даже ветер испугался и мгновенно стих, и ее по инерции толкнуло вперед, и Катерина, мгновенно вдернула ее вовнутрь.

– Гони! Гаркнула она. – Для пущей убедительности стукнула и так вздрогнувшего кучера по спине. – Втройне заплачу!

Оленька в полуобморочном состоянии откинулась на сиденье. Катерина, выглянула назад.

– Барышня, гляди ко ж ты, стоять, не ослушались. Ольга Семеновна, вы с гранатой – то поосторожней, давайте-ка ее сюды, ощупывая руки Оленьки, шептала Катерина.

– Да, о чем ты, ничего у меня нет…

– Как нет? Я сама видала, выкинули, что ли?

– Показалось тебе.

– Ну, да, ну да. Тем мужикам тоже прибредилось? Вот, что, скидавайте баретки ваши, – опустившись на одно колено, она уже расшнуровывала ботиночки.

– Зачем?

– Дык, сами сказали, валенки не забыть, – извлекая из расстегнутого пальто, нагретые на животе валенки, – момент, вот еще носочки шерстяные, двойные, – и они согревались у нее за пазухой.

Оленька, почувствовав тепло, от благодатной шерсти, усилим воли, быстро поднимала его вверх, вытесняя холод. Вместе с теплом вернулось ясность мысли.

– Катюша, дело даже серьезнее, чем я себе представляла.

– Вот-вот и я хотела спросить, чего им от вас нужно-то? Етить-колотиь. Да вы не переживайте, никто не гонится. Я выглядывала.

– Преследуют, я слышу. Делаем так. Нам придется расстаться. На какое-то время.

– Ни вжисть, Василий…

– Вот именно! Василий Степанович! Что такого у него могло быть спрятано, что вся московская и местная милиция поднята на ноги?

– Как милиция? Я то, думала бандиты это.

– Если бы… Катя, может, ты знаешь? Подумай. Постарайся вспомнить, что нужно милиции от Василия?

– Дык откуда мне-то знать? Я как Серегу Кузякина придавила маленько, квелый оказался, помер.

– Как? – изумилась Оленька.

– А так, неча руки распускать, ишь, ты доходяга, а туда же. Василий Степанович меня забрал из кутузки и к вам определил. И все, и весь сказ.

– А Данилыч? Он только в душе у нас работал? Может еще тайник, какой в доме есть?

– Так нет, же, мы тады вместе со Стяпанычем за ним ездили, я бы знала.

– Точно в доме не пряталось золото, там, драгоценности?

– Ничего такого не ведаю, только об доку̒ментах ентих речь и шла. Строго-настрого предупреждали, вас стеречь, ну и бумажки енти.

– Понятно. – Оленька нащупала потайной карман, – документы, значит, я их так и не посмотрела,– командуй, Катюша, пусть к лесу сворачивает, я там выйду, а ты в городе, и к Антону Сергеевичу, пешком. Найдешь дорогу?

– Дык!?!?

– Другого выхода нет, иначе нас обоих схватят. За меня не беспокойся, я выросла в лесу. И Антоном Сергеевичем не очень-то командуй, а то я тебя знаю… Жди меня там.

– Эй, кучер, етить – колотить! Гони к лесу, да живо! Прокричала на ухо «лихая наездница», обхватив за плечи мужика своими лапищами, да так, что у того все косточки затрещали. А ветер все гнался за пролеткой, охапками швыряя вдогонку снег.

Знакомая тропинка покоилась под толщей снега. Идти было тяжело, валенки вязли в снегу, край намокшего пальто тянул вниз. Ветер все еще терзал верхушки деревьев. Свет от молнии едва пробивался сквозь густые ветки, и только гром раскатистый, тревожный, опускался до земли, сотрясая все клеточки тела. Но не это ее беспокоило. И, даже не те пять человек, что шли по ее следам, с пистолетами наголо. Защитный купол, что скрывал ее от глаз преследователей, с каждым разрядом молнии рассыпался, и ей приходилось заново его создавать, на это уходили силы. А огненная гостья все настойчивей и все чаще пыталась просочиться сквозь деревья. И вот уже девушке пришлось спешно искать защиты за толстенной елью, чтобы перевести дыхание. И, она уже слышит, как переговариваются ее преследователи, возбужденные находкой. Метнувшись в очередной раз за дерево, она потеряла валенок, возвращаться, и искать его было нельзя, во первых время, а во вторых, она опасалась, что ее увидят, лучики от фонариков мелькали то здесь, то там. А молния уже била беспрерывно, и от раскатов грома, чуть ли не лопались барабанные перепонки. Осталось совсем немного, она уже угадывала очертания избушки, а там мама, она поможет, придумает, она спасет.

– Помогииииии! – мысленно прокричала Оленька, и рванула вперед, и тут же наступила на что-то под снегом. Острая боль пронзила ногу, она упала, а подняться уже не было сил.

Они окружили ее, перепуганные непогодой, задыхающиеся после долгой погони, злые, с перекошенными лицами.

Вдруг, все засветилось оранжевым светом, шаровая молния, с диким шипением и воем вонзилась в землю. Всех, кто стоял, ударной волной отбросило назад и обильно присыпало комьями снега и грязи. И, наконец, наступила тишина. Затих ветер, да и молния исчерпала все свои заряды, и только серый пепел от еще горевших веток, мягко ставил точки, завершая живописную картину разрушения.

Растопыренной пятерней, валялись черные фигуры. Да и Оленька, потеряв сознание, лежала недвижная, с протянутой рукой, словно продолжала взывать о помощи.

Но вот, послышались стоны, заскрипел снег, блеснули фонарики. Пошатываясь и переругиваясь, они опять стали вокруг своей добычи.

– Веник, ну-ка, глянь, жива? – командирским тоном спросила фигура в кожанке.

– Чего? Не слышу, уши заложило, – сипло ответил, «веник», тряся головой и пошатываясь.

– ……. Выругавшись, начальник отряда, сам встал на колени, ощупывая шею девушки.

– Жива…

– Слышь, Калган, да придуши ты ее, уже, сколько можно мучиться с ней…За ногу, падлу, и оттащим куды надо! Скажем, запутка вышла. Вот и все.

– Не умничай, сынок, велено живой доставить. – Эй, ты, а ну вставай, выспалась уже, хватит! Он схватил Оленьку за плечо и принялся трясти ее.

– На себе ее переть, что ли? Обиделся «сынок», самый младший в этой компании.

– Так, у кого ее валенок?

– У меня, – ехидно ухмыляясь, отозвался мужик, с лицом похожим на седую обезьяну, он давно уже поглядывал на изорванный чулок, который поднялся выше колена.

– Одевай.

– А может, костерок разведем, а там, гляди очнется дамочка и сама потопает? Смотри, Калган, ножка-то как ледышка, согреть бы надо, надевая валенок, он, мерзко осклабившись, поглаживал синее замерзшее колено.

– Так, хватит с меня этого чертового леса, он приподнял Оленьку одной рукой, а другой стал шлепать ее по щекам.

Оленька очнулась, и попыталась увернуться от ударов, но они продолжали и продолжали сыпаться, и садистская ухмылка появилась на лице палача. От звонких пощечин загудело в голове, пульсирующая боль, словно приближающаяся конница, с победными криками, ржанием лошадей и топотом тысячи ног, распространялась по всему лесу, и ей, от боли, обиды и унижения, захотелось опять провалиться в бессознательное состояние. Но вдруг избиение закончилось, но шум, странным образом остался, и он все приближался и приближался.

– Кавалерия, что ли, нам на подмогу, а, Калган? – и все пятеро начали озираться по сторонам.

– Да нет, это бой где-то идет, и, похоже, к нам приближается, а ну, ребятки, давайте в сторонку, нам сейчас это дело ни к чему.

Неожиданно в воздухе что-то взорвалось, озарив зимний лес ярким белым сиянием, ослепив на мгновение перепуганных людей, и опять тишина и темнота, и только лучи от фонариков шарили по лесу, пытаясь найти источник взрыва, что заставил их присесть от страха.

– Да что тут происходит, вообще? Новое оружие испытывают, или как?

– Как-как, так и кучка, не нашего это ума дело, да, красавица? Ну, что? Сама пойдешь, или еще пошлепать? – направив фонарик прямо в лицо Оленьки, нашел в себе силы издеваться, хотя у самого бандита тряслись колени от страха.

Послышался скрип снега под тяжелыми, решительными шагами. Все головы, как завороженные повернулись на этот звук, высвечивая фонарями здоровенную фигуру мужчика в доспехах и увесистым мечом в руках, с которого капала свежая кровь. Он весь был окутан то ли дымкой, то ли паром, словно его одномоментно, вытащили из жаркой комнаты на мороз.

– Мама моя ро̒дная, так це китаець, хлопцы… – послышался глухой шепот – Мы дружим с китайцами, а? Кто знает, какая зараз политическая обстановка?

– Да не, монгол это. Конницу слыхал? Это монголы, я точно знаю, на картинке видел.

– Вашу….. Опять выругался начальник, и, выхватывая пистолет, скомандовал, – ребята, уходим!

Оленька уж достаточно пришла в себя, чтобы сопротивляться, что она и делала, пытаясь вырваться, но хватка была железная, и она закричала, пронзительно и жалобно.

Фигура в доспехах вздрогнула, отчего зашуршал и зазвенел его странный наряд. Он поправил рукой остроконечный шлем, занял боевую стойку, ухватив меч двумя руками, и поигрывая им, словно хворостинкой, направился в сторону людей. Его взгляд исподлобья, гневно сверкал, выражая недовольство, будто бы его оторвали от важного дела, заставляя заниматься такой мелочью, как спасение женщины.

Отрывисто и сухо прозвучал первый выстрел, и Оленька повисла на руке стрелявшего мужика, вонзая в нее свои зубы.

– Ребята, пли! – завопил укушенный предводитель, сбросив с себя Оленьку, она откатилась в сторону, и замерла.

Засвистели пули, воин в три прыжка очутился рядом, легким движением снес голову одному, остальные пытались бежать, но и их настигла кара. И вот все пятеро лежат на снегу, истекая черной кровью. Почему черной? Да по тому, что темно. Темно и тихо. Воин в доспехах стоял, задумчиво опустив меч и голову. И лишь Оленька, сначала ползла, потом выпрямилась, и, прихрамывая, продолжила свой путь к дому.

Часть 3

Глава 1

«Раненый». Избушка в лесу 1925 год.

– Мааам, мама? Арина! Ты дома? – Оленька сбросила мокрую одежду, и валенки, доковыляла до лежанки, и отдернула занавеску.

– Ну, конечно, в твою дочь стреляли, душили, чуть на мелкие кусочки не изрубили, а тебе и дела нет. Где ты, мама, возвращайся, – она прилегла рядом со спящей женщиной, пристроила голову ей на плечо и тихо заплакала, обиженно всхлипывая.

Однако боль в ноге давала о себе знать, и ей пришлось подняться, чтобы заняться раной.

Как же хорошо опять побывать дома, пьянящий аромат сушеных трав, что повсюду развешены на деревянных колышках, выбеленная русская печь, что без умолку трещит своими огненными языками, лежанка за печью. Это было самое безопасное место, где маленькая девочка пряталась от неожиданных видений. И мама, перед которой не надо притворяться обычным человеком.

– Какая же ты у меня красивая, «Всегда Спящая», – с удовольствием отхлебывая горячий напиток, она смотрела на маму и улыбалась.

На вид женщине было не больше тридцати. Светлые волосы разделенные на две части вольным одеялом прикрывали неподвижное тело, по щиколотки. Это и понятно, когда «туда» отправляешься, никаких заколок, не должно быть. Холщёвое платье украшал орнамент из красных ниток, под ним угадывалась безупречная талия.

– Странно, я совсем не похожа на нее. Ариадна – «Всегда Спящая». Так, при рождении нарекла ее бабушка, и действительно, у мамы оказался дар, она часто впадала в забытьё, со стороны казалось, что она в глубоком сне, а на самом деле, она гуляла по параллельным мирам, чем она там занималась, никто не знал, и спрашивать ее об этом было бесполезно.

Бабушку звали Красава, но так ее называла только мама, для всех она была Ксана. Воздушная, харизматичная, со светло-русыми волосами, с прозрачной голубизной глаз, она легко заставляла себя слушать, и ей было что рассказать, казалось, она знает все, о чем ни спроси. И Оленька, будучи ребенком, часто пользовалась этим: «Ксана, расскажи про старину».

– Какой период, деточка? Орда? Рюрики? Ванька Грозный? Кстати, и, совсем, он был не грозный, враги обсели со всех сторон, поклеп возвели, на батюшку нашего, царя, – она откидывала голову назад, прижимала холеную ручку к груди и смеялась, так искренне и задорно, что начинала смеяться и Оленька, предвкушая смачный рассказ с шутками прибаутками и солдафонскими словечками.

– Нет, раньше, еще раньше…

– От сотворения мира, что ли? Ну, слушай.

Миллион лет назад, Всевладеющий ступил на Землю и увидел, как она прекрасна, и услышал, как отовсюду льется дивная музыка, схожая с музыкой его Родины. И увидел он светлоокий народ, и душа этого народа была чистая и ясная, словно Создатель только-только сотворил это чудо. И, понял, твой дядя, зачем его прислали именно на эту планету.

– Зачем?

– Чтобы сберечь. Чудес во вселенной не так уж и много, моя маленькая. Всевладий не только повелевает стихиями на земле, он оберегает ее извне. Молодая планета подвергалась постоянными бомбардировками из космоса, которые приносили непоправимые бедствия, а то, и вовсе могли разбить ее на мелкие кусочки. И, тогда, он создал защитный купол, и метеориты скользили по нему и улетали прочь. И когда угроза миновала, призвал он сюда своего сына и братьев, и нас, своих сестер.

– А тетю Ладу?

– И тетю Ладу, как же без нее.

– Я тоже создаю купол, когда мне страшно.

– А когда тебе бывает страшно?

– Когда внезапно появляется тот, кого не должно быть.

– Это видения, ты их не бойся. А кто научил тебя выстраивать защиту, мама Арина?

– Нет, само собой получается.

– Вот, как? Похоже ты у нас Защитница.

– Как это?

– У каждой девочки, которая появляется в нашей семье, свое предназначение. Я – просто Наблюдатель, Ариадна восстанавливает наш род.

– Дядя Всевладий просто Бог?

– В радиусе этой планеты, да, его возможности безграничны, и полюбил он этот светлый народ, как детей своих, и сказал – Ты велик по своей сути, ты рожден, чтобы созидать, и дал им наши технологии.

– И космические корабли?

– Нет, только колесо, пшеницу, и письмена. Самолеты, космические корабли это они уже сами, и Всевладий не препятствовал.

– Обычные люди оказались настолько умны?

– Это были не обычные люди, Оленька. Человек это не только плоть похожая на нас, это еще и уникальный геном, что позволяет им, почти сравняться с нами, поэтому твоя мама постоянно спит, и не приглядывает за своей красавицей, как положено матери, – внезапно засюсюкала Ксана.

– А зачем она спит? – девочка поспешила задать интересующий ее вопрос.

– Она не спит в прямом понимании этого слова, она путешествует в прошлое, чтобы найти человека, с тем самым уникальным довоенным геномом.

– А здесь, она искала? Вон, сколько народу в городе живет, а еще и сёла. И что значит довоенным?

– Война приключилась страшная, кровавая. Проникли на землю злодеи, иные существа из адской бездны, из черных планет, и набросились они, и плевали своей кислотной сущностью на этот прекрасный народ, желая уничтожить, испепелить, превратить в рабов. И вздрагивала земля от ядерных бомбардировок с обеих сторон. Война эта унесла много жизней, и одного из братьев Всевладия и сына его единственного. Ты, девонька, Ладушке не напоминай об этом, до сих пор не зажила ее материнская боль.

Оленька предавалась воспоминаниям, поглядывая на спящую Ариадну.

Однажды бабушка просто исчезла, ушла в «Светлую Навь», так сказала мама и, инсценировала ее похороны. В памяти у Оленьки она осталась молодой, смешливой, всезнающей красавицей Красавой.

– Да, кстати, с этими «бандюками» надо что-то делать, – внезапно пришла в голову мысль, и на лбу появились сердитые морщинки. Но, ее уже разморило в тепле, и она поглядывала, не прилечь ли ей рядышком с мамой.

Со стороны лежанки послышался глубокий вдох. Оленька сбросила дрёму, и стала ждать. Возвращение всегда было тяжелым, она знала это по своему опыту. И вот, наконец, блеснула зелень глаз и слабая, приветствующая улыбка.

– Мамочка, как ты? – помогая приподняться, спросила дочь.

– Все хорошо, все в порядке, не волнуйся.

– Мама, а я, а меня…

– Шшшшш, я все знаю, родная, все видела, ножку обработала?

– Да…А как же…

– Не переживай, у нас еще есть время, все сделаем, как надо. Дай-ка мне мои капли, пожалуйста.

Оленька поспешила за пузырьком, налила полстакана водички, да так и застыла посередине комнаты.

Дверь затрещала под напором какой-то невиданной силы, запорный крючок запрыгал, выдрался вместе со скобами, и в открывшийся проем втиснулся тот самый воин с мечом, переступил порог, выпрямился, его шлем цеплялся за потолок. Оленька завизжала, уронивши стакан и пузырек, и мгновенно оказалась у мамы за спиной.

– А вот и Ванюша наш, явился, – ласковым шепотом, произнесла Ариадна. Ну, здравствуй, зятёк.

«Зятёк» с трудом повернул голову в их сторону, но, похоже, он ничего не видел, попытался что-то произнести, но как стоял, так и грохнулся на пол, наделав такого шума, что Оленька заткнула уши.

***

– Мам, он что-то говорит…И нос воротит, что не так?– пытаясь накормить с ложечки раненого, спрашивала Оленька.

– Все так, рисовая каша ему сейчас в самый раз, а нос воротит от тебя. Ты опять мылом из лавки мылась?

– Ну, да, цветочным.

– Резкий запах для него, непривычный, бери мое мыло, а этим больше не пользуйся.

– Мам, а как ты его понимаешь? Тарабарщина какая-то.

– Поживи с мое, и ты знать будешь.

– Мам, а почему ты его Ванюшей назвала, его, что и правда так зовут?

– Когда это?

– Ну, когда он нам двери выбил.

– Не помню, показалось тебе.

Оленька аккуратно сняла полотенце с шеи больного, вытерла ему подбородок и ушла мыть тарелку.

– Мааам, посмотри, у него губы в шишечках, не воспаление ли?– гордо посаженную голову на крепкой шее, широкие плечи, соответственно грудь, пресс твердый как камень, все это она, конечно, отметила, но про себя.

У Ариадны в руках споро мелькали спицы. Вздохнув, она встала вместе с вязанием, не обращая внимания на клубок, который покатился по полу. Подошла к кровати, приложила свитер. Примерила по плечам.

– Нет, не воспаление, это у него губы такие, девушкам наверняка нравятся, а тебе?

Оленька возмущенно дернула головой, возвращая клубок на место.

– Я беспокоюсь о его здоровье, все смотрю на него, смотрю, ну, абсолютно непроницаемый, ни единой эмоции, все, что ли азиаты такие, даже на раны свои не реагирует.

– Да? И где это ты их увидела?

– Мам, перестань, я сама пули извлекала, вот это меня и смущает, может в больницу его, а?

– Пули… Какие пули?

– Вот эти самые, – она потрясла жестяной коробочкой, в которой точно перекатывалось что-то металлическое.

– Ну, пули может и есть, а ранений нет. Можешь снимать повязку.

– Что? Уже затянулись? – она подошла к больному:

– Простите, я вас немного побеспокою, мне нужно осмотреть рану.

«Больной» таращился раскосыми глазами, на нее, на повязки, отворачивал голову, фыркал. Она сняла бинты с предплечья и удивленно уставилась на то место, откуда вчера еще извлекала пулю.

– Аааа, ты и так можешь?

– Могу, конечно, но нее до такой же степени, продолжая мелькать спицами, ухмыльнулась Арина. Ты, куда его пожитки упаковала?

– В мешок и в сенцы, ты же сама сказала…

– Пойди-ка проверь, на всякий случай.

Оленька вернулась с пустым мешком и с недоумением.

– Маам, а это вообще, кто? – спросила, указывая глазами на лежащего, под одеялом мужчину.

– Как кто? Человек, во плоти.

Оленька задумчиво расправляла и складывала мешок.

– А те, пятеро, мы, когда ими займемся?

– А ими уже занимаются.

– Кто? Где?

– Доктора, в «желтом доме».

– Как, они живы?

– Живехоньки. С головой, правда не дружат, а так, целы, голубчики и невредимы. Они, несчастные заблудились в лесу, и от страха, им привиделась монгольская конница, жестокая сеча, в которой кому голову отрубили, кому руку, а у кого-то меч до сих пор в груди торчит. Вот так-то. Наши леса, они особенные, нечего блукать, если тропок не знаешь.

– А этот, он… – опять показывая на уже спящего, и как оказалось здорового мужчину.

– Ван? Так ты его называешь…

– Это ты его так назвала! – раздражаясь, она повысила голос, – он, что тоже исчезнет?

– Может и я, назвала, а может и ты. Не исчезнет. Перемещённый он. А переместиться из другого пространства может только тело. Поэтому, ножичек его никому вреда не нанесет, да и пули наши, тоже его не возьмут, а все, что ты выковыривала, зашивала, обрабатывала антисЭптиком, – она произнесла это слово с легкой ноткой презрения, это был морок, для сохранности твоего же душевного здоровья. Ты же в «желтый дом» еще не собираешься? Нет? Ну, иди ко мне моя маленькая, бедная моя девочка, как твоя ножка? Не болит?

Уткнувшись в мамины колени, Оленька не знала, плакать ей или смеяться.

– Мам, а пули?

– Пули настоящие, просто они застряли в доспехах, а я их вытащила, кстати, в отхожее место пойдешь, туда их и отправь, от греха.

Глава 2

«Алешенька». Тамбов. 2011 год.

– Ааааааа!!!!!!!!!!! Зашелся криком Алешенька, обильно выдувая пузыри из ноздрей.

– Чан Ми!? В чем дело? – раздавив окурок в пепельнице, и захлопнув форточку, поспешила на отчаянный призыв долгожданного внука, Алевтина Марковна.

Алешенька сидел посередине комнаты, его голову украшало пластмассовое детское ведерко, а пухленькая ручка зажимала лыжную палку.

– Что за издевательство над ребенком! – сбросив ведро, она принялась исследовать голову, – ты же могла его травмировать! Моя ненаглядная деточка, отдай, ну, отдай эту грязную палочку, ну, Алешенька, отдай.

Однако «ненаглядный», вцепился в лыжную палку и взревел пуще, прежнего.

– Он сам сказал, что хочет быть царем…

– Что ты, городишь, ну, что ты городишь… – подхватив ребенка на руки, она пыталась его успокоить, пытаясь захватить кухонным полотенцем носик, однако Алешенька вертелся, награждал ее тумаками, и она лишь пачкала его еще больше.

– Чан Ми, прошу, тебя, забери у него эту треклятую палку!

– Так он не отдаст, это его скипетр, и корону он требует с алмазами…

– Вот же врушка, – пыталась перекричать внука бабушка, вот я тебе задам, это же надо, придумала, трехлетний ребенок ей про алмазы рассказывает.

Спасительным треньканием прозвучал звонок в дверь.

– Чан Ми, а ну, бегом, открывай. А вот и мамочка пришла Алешенькина, вот и мамочка пришла.

– Это моя мама.

– Бегом! Я сказала! Твоя, моя, наша, Маша, Наташа, какая разница! Открывай! – А, тю-тю, а, тю-тю, а мы сейчас носик вытрем Алешеньке, – приговаривая и приплясывая, бабушка, не прекращала попыток избавить от густой мокроты, разбушевавшегося «царя».

– Добрый вечер, Алевтина Марковна, что у вас случилось?

– Олюшка, ну, на минуточку вышла на кухню, а тут такое, Чан Ми, золотко, больше не надо играть с ним в такие игры, – ненавязчиво давала понять бабушка, кто виноват в этой истории.

– Давайте, я попробую. – Ольга Семеновна взяла за ручку мальчика, и он мгновенно ее разжал.

– Олюшка, благодарю, миленькая моя, спасительница, пошли, умоемся, красотулечка моя, солнышко ненаглядное, золотце…– она сбросила мешавшие ей домашние тапочки Игоря, и босоногая зашлепала по паркету в ванную.

– Дочурик, к тебе опять претензии? – мама нахмурилась, а это не предвещало ничего хорошего.

– Мам, я что, виновата, что Алешка возомнил себя царем? И чем ему ведро не угодило? Видите ли, алмазы там должны были сверкать. Я вообще предлагала ему кат,14смотри, если открутить одну часть вентилятора, получится отличная шляпа династии Чосон, носить ее могут только аристократы – янбан, правда надо еще и бусинки… – Чан Ми продолжала говорить, но все тише и неуверенней, она заметила, что мама прикрыла глаза рукой и опустила голову.

– Маам…

– Иди ко мне. – Ольга Семеновна посадила дочь к себе на колени, и уже шепотом продолжала:

– Чан Ми, ты уже взрослая девочка, неужели ты не понимаешь, что трехлетний ребенок, который едва выговаривает мама и папа, не может сказать «царь», ему даже в голову не может придти такое.

– Ну, так пришло же, он сам мне сказал…

– Как!?!?!

– Телепатически… Прости, я больше не буду. А эта Алевтина, она злая.

– Она не злая, а подозрительная, поэтому, прошу тебя, ты можешь играть с детками во что угодно, только не объясняй, пожалуйста, людям, как ты с ними разговариваешь, хорошо?

– Звонок, мама, это Наташа приехала! – радостно воскликнула девочка и, легко спрыгнув с колен, побежала открывать дверь.

Здороваясь с Оленькой и Чан Ми, Наталья Ивановна, с беспокойством прислушивалась к шуму, что доносился из ванной, дверь из которой тут же распахнулась и на пороге появилась бабушка с внуком на руках, который еще продолжал всхлипывать, но как только увидел маму, радостно потянул к ней ручки. Целуя влажные щечки малыша, она пыталась заложить за ушки его непослушные волосы, мокрые, они всегда завивались колечками.

– А вот и мамочка явилась, – оглядывая с ног до головы невестку, пропела бабушка.

– Добрый вечер, Алевтина Марковна, какой неожиданный сюрприз, а почему не предупредили?

– Ты еще сажи, что я только по приглашению, могу приехать к сыну. А это что? Подарки, из Москвы?

– Да, черный пакет это для Вас…

– Хм, ну, конечно, кто бы сомневался, что черный.

– Ну, вы тут разбирайте подарки, а мы с Оленькой ужин приготовим, – подытожила Наташа, с неохотой отрывая от себя сына, который брыкался и уже тянул ручки к Чан МИ.

Наталья Ивановна, тяжело вздыхая, резала зелень на салат. Оленька лущила вареные яйца и поглядывала на подругу, наконец, нарушила молчание вопросом:

– Как съездила, Наташ?

– А, нормально, всё благополучно завершилось, – она тряхнула головой, словно прогоняя тяжелые мысли и грустно улыбаясь, продолжила, – Евгения Александровна, действительно, оказалась правнучкой Василия Степановича. Слушай, у нее такие интересные глаза, «стоячие», так говорила моя тетка.

– Что это значит?

– Ощущение, что они у нее не закрываются, говорит ли она или молчит, они у нее широко открыты, и смотрит на тебя, не двигая ими. Я потом специально наблюдала, нет, двигаются, а в разговоре нет. Смотрит, открыто и внимательно, невольно задумываешься, что у нее в голове происходит, о чем думает? Ты была знакома с ее отцом?

– Мммм, ну, так, мимоходом, – Оленька опустила глаза и стала собирать крошки от яйца с фартука, говорить заведомую ложь, всегда неприятно.

– У него такие же глаза были? Круглые?

– Да нет, нормальные, большие, но не «стоячие», как ты говоришь.

– В маму, наверное, пошла. Ты маму ее знала?

Да откуда, я об этой Жене узнала от тебя, подумала Оленька, но вслух промычала что-то неопределенное.

– А может, бабушкины гены, да?

– Все может быть, «гены», сейчас все об этом толкуют.

Оленька понимала, что мучает Наташу. Однажды, без спросу, вторгнувшись в судьбу этой милой женщины, она, снедаемая чувством вины, просто решила быть рядом. Вмешательство в людскую жизнь чревато последствиями, и сложно спрогнозировать, откуда беда выскочит, а явилась она в лице востроглазой Алевтины, «свекровище», как за глаза называет ее Наташа.

– Так ее все устроило, и район, и планировка?

– Кого?

– Евгению Александровну…

– А, прости, задумалась. Да «высотку» наконец, достроили, и район менять не пришлось, этаж второй, как и договаривались. На днях переезжать будет. Я оплатила и машину, и грузчиков. Ах, да, чуть не забыла само главное – дарственная оформлена на Чан Ми, дом крепкий, еще сто лет простоит, Игорь все проверил, сейчас покажу, только руки сполосну…

– Не спеши, успеется. Ну, что, накрываем на стол?

– Да, конечно, – Наташа смахнула слезинку, выпрямила плечи и, пытаясь шутить, сказала: Вперед! В бой!

Белоснежная скатерть была хрусткой на ощупь. Ароматные мясные блюда, приготовлены Алевтиной Марковной, щекотали ноздри, обильные закуски из Москвы, радовали глаз. Икра красная, икра чёрная, лосось розовый, оливки зеленые. Салат из спаржевой фасоли по-корейски, играл всеми красками, и был подвинут ближе к Чан Ми.

Хозяин восседал во главе стола, радостно поглядывая на присутствующих, и одновременно уговаривал Алешеньку, что ерзал у него на коленях, пытаясь схватить наполненный бокал вина.

– Низзяааа, сыночек, низзяаа, это кака…

Все женская половина умильно смотрела на внушительного вида Игоря, который сюсюкал с сынишкой.

– Предлагаю тост! – произнесла Наталья Ивановна, оторвавшись, наконец, от созерцания этой прекрасной картины, сына и мужа. – Давайте выпьем за маму, за ее чудесные ручки, что приготовили нам такой ужин, за ее неожиданный приезд, и, вообще, как сказал Муса Джалиль

« Мы будем вечно прославлять, ту женщину, чье имя – мать».

Опрокинув бокальчик, Алевтина поспешила завладеть вниманием аудитории, – Игоряша, обнови! – последовал приказ, – ответный тост!

Только Чан Ми хрустела салатом, остальные, с уважением внимали «оратору».

– Дорогая, дорогая моя цитатница-невестушка! Спасибо за прекрасные слова! Я, правда, не понимаю, зачем ты приплела сюда этого китайца…

– Мама, ну, ты же знаешь, Муса Джалиль татарин, вступился было за жену Игорь, но становить бабулю уже не было возможности.

– Не знаю! – она повысила голос, и так зыркнула на Наташу, что та, быстренько опустила голову, – они мне все на одно лицо! Я все же продолжу, с вашего позволения. Желаю тебе крепкой дружной семьи, и чтобы дом был полной чашей, благодаря Игорю, думаю, это не будет сложно, всегда принимай правильные решения в жизни, приумножай свою женскую мудрость, и пусть в вашем доме слышится детский смех, и пора уже подумать о втором ребенке, да, Игорёчек? Одаривая присутствующих «золотой» улыбкой, продолжила:

– Алешенька, прелесть моя, расти сильным, смелым и умным как папа, Игорёчек в три годика прочитал слово ОСА. А когда мы садились к окошечку в автобусе, всё комментировал что видит на улице. Пассажиры были просто в восторге! Все наши единокровные восхищались и прочили ему великое будущее! А все почему? Да по тому, что я занималась с ребенком, каждый день, каждый день, мы выучивали с ним что-то новенькое. А вот Алешенька у вас…

– Заговорит, обязательно заговорит, мужик! – Игорь с гордостью поднял сына над головой.

– Да он просто…– подала голос Чан Ми, но Ольга Семеновна перебила ее.

– Тяжелые роды, и как следствие – задержка речевого развития, это пройдет, только не надо давить на него.

Наташа с благодарностью посмотрела на подругу.

– Твои бы слова, Олюшка, да Богу в уши, – опять повысила голос Алевтина Марковна, – Лёсенька, – демонстративно поворачиваясь к внуку, пропела бабушка, – расти таким же красивым как мама, что за прелесть эти глазки-миндалинки, что за чудо этот носик, – здесь она почесала свой курносый нос, и даже скосила на него глаза, – нет, я все же не понимаю, откуда у него такой носик… сынуля, ну-ка повернись в профиль…

Игорь засмеялся и повернулся, выполняя просьбу, Алешенька посмотрел на папу, и его личико четко выделилось на фоне темно-бардового, домашнего пуловера папы.

– Вот, видите?!? Видите? Нет, это не наш носик, Наталочка, у тебя вообще картошкой…

– Ну, так уж и картошкой, мама, веди себя прилично,– продолжал смеяться Игорь. Создатель наш, тот еще архитектор.. Сегодня, кстати, мне принесли проект частного домостроения в стиле «арт-нуво». Цыгане. И как им такое в голову пришло? И ведь здорово, балкончики, винтовая лестница в кованых украшениях, и я бы не сказал, что это безвкусица.

– Цыгане?– спросила Алевтина и почему- то испытующе посмотрела на Чан Ми, а затем на Оленьку, – а при чем здесь…Наталочка, у тебя, что, в роду цыгане были? Час от часу не легче…

– Да, нет, что вы, не знаю, никогда и не слышала даже о таком, – Наташа подняла голову и снова умоляюще посмотрела на Оленьку.

– Натуся, мама шутит,– шепнул на ушко жене, и уже нарочито громко всем присутствующим: Иди, к мамочке «цыганенок», я салфетки принесу, засмеялся Игорь и ушел на кухню.

– Да уж, какие тут шутки, Оля, посмотри, ну, ладно у Игорька глазки карие, но носик… и вот эта намечающаяся горбинка, ну и длинноват, длинноват, носик…

– Алевтина Марковна, а вы свой род, до которого колена знаете?

– До третьего.

– А четвертое, пятое? Можете с уверенностью сказать, что там не было, ну, скажем так, случайной примеси?

– Да нет, точно, нет. Это, так или иначе, но проявилось бы на нашей многочисленной родне. А у нас все чисто, славяне мы.

– Те-ле-го-ния, вытирая рот салфеткой, которую ей подал Игорь, отчетливо произнесла Чан МИ.

– Что?!?! Это еще что за зверь такой, красавица моя, какие ты слова, однако знаешь, – еле сдерживая смех, удивился Игорь, чмокая девочку в макушку.

– Зарожденное потомство, может иметь признаки предшествующих сексуальных отношений, а особенно с самым первым сексуальным партнером, не обязательно матери, это может быть и бабка. – Чан Ми сделала паузу в своей тираде, набрала воздуха, и быстро продолжила:

– Это  существенно сказывается на наследственных  признаках потомства женской особи, полученного в результате спаривания с последующими партнёрами. Признавайтесь, Алевтина Марковна. Спаривались? – абсолютно серьёзно, спросила Чан Ми, бросив салфетку на стол, в ожидании такого же прямого ответа, на свой прямой вопрос.

Вместо ответа, вызвали скорую помощь Алевтине, Наташа, вся в красных пятнах суетилась возле свекрови, Игорь с Алешенькой на руках, смущенно покашливал, провожая гостей. Чан Ми, надувши губки, едва сдерживала возмущение. Ольге Семеновне было тоже не по себе.

– Игорь, прости нас, пожалуйста, ты же знаешь, у нашей красавицы феноменальная память, и где она эту чушь откопала?

– У Дарвина, он писал, что в Бразилии кобыла принесла жеребенка зебры, – дрожащим голосом заявила Чан Ми. Продолжить ей не дала ладонь Оленьки, которая плотно зажала ротик не по годам просвещенной дочери.

И никто не обратил внимания, на то, что Алешенька выучил новое слово.

– «Бука-бука-Бабука», радостно выкрикивал малыш, протягивая ручки к Чан Ми.

Глава 3

«Правнучка». Москва. Бывший особняк Василия Степановича. 2011 год.

Павелецкий вокзал восторженно «глазел» застекленными арками на только что сошедших с поезда девочек.

– Институт Склифосовского, – сказала та, что постарше, лет тридцати, в черных облегающих брючках и бледно-голубом жакете, пропуская вперед девочку-подростка, на заднее сиденье такси.

– Склиф? Это мы, завсегда, пожалуйста, – поправляя зеркало заднего вида, одновременно оценивающим взглядом смотрел то на одну, то на другую, пожилой водитель. – Пятнадцать минут, если в пробку не попадем. Приболели, значица?

– Нет, просто давно в Москве не была, покажу дочери, где работала когда-то. Посмотрим, а потом на Сухаревку.

– Из Тамбова, значица в столицу прибыли, да?

– А что, так заметно? – Оленька сняла солнцезащитные очки и игриво глянула на водителя.

– Да нет, наоборот, стесняюсь спросить, на каких таких хлебах, тамошние умудрились эдаких красавиц вывести? – водитель несколько раз вдохнул носом воздух, определяя качество парфюма – я, заешь ли тридцать лет за баранкой, у меня глаз-алмаз, поначалу, подумал на иностранном чирикать начнешь, а теперь вижу, ошибся, нашенская ты.

– Омма, смотри, Таганка!– воскликнула девочка, высовываясь из открытого окна машины.

– Осторожно, Чан Ми, вывалишься, – мама обняла за плечи дочь и вместе с ней выглянула в окно.

– Ага, так говоришь, на обследование дочурку привезла? Чан Ми, говоришь? Да ты не стесняйся, Москва всякого повидала…

– Ошибаетесь, уважаемый, домой мы приехали, до-мо-й, я же вам сказала, на Сухаревку, после института, отвезете нас, вот адрес. – И Оленька подала словоохотливому водителю махонькую карточку с адресом.

***

– Стой, – Ольга Семеновна взяла за руку дочь, дом должен быть пустым, однако явственно тянуло запахом свежесваренного кофе, она на минутку прикрыла глаза, – а, все в порядке, это бывшая хозяйка, ну, что ж, пойдем знакомиться.

Силуэт пожилой дамы с чашечкой кофе в руке, странно смотрелся на фоне ярко освещенного окна. Ее белая, как лунь голова сияла каким-то необычным, словно первозданным светом. Слегка согбенный годами стан, она держала прямо, а черный приталенный сарафан лишь подчеркивал ее горделивую осанку.

Дама обернулась на стук каблуков. И, как по мановению волшебной палочки, видно тучка прикрыла солнышко, сияние исчезло, и девочки увидели улыбающееся лицо старушки. Широко распахнутые глаза (действительно, круглые, вспомнился рассказ Наташи) смотрели одновременно сосредоточенно и робко, но в них таилась мудрость прожитых лет.

Оленька повела взглядом, она вспомнила эту гостиную, да и та, похоже, улыбалась ей. И вдруг, от этих улыбок, от морщинок, на лице старушки, что собрались в мельчайшие складочки, и разбежалась по сторонам, на Оленьку нахлынули давно забытые картинки из прошлого.

Вот, она, наконец, пришла домой, после тяжелой смены в институте, села в кресло, освободила голову от тугого узла на затылке и Катюша одевает ей домашние тапочки, которые, поджидая хозяйку, прижимала к груди, что бы согреть и укоризненно спрашивает: – «Умаялись, барышня?»

От присутствия этой старушки, Оленьке стало легко и уютно в этом доме, и она, наконец, отпустила руку Чан Ми.

– Добрый день! Евгения Александровна?

– Добрый, добрый, да, именно так меня и зовут, а вы простите?

– Я, Ольга Семеновна, а это моя дочь, Чан Ми.

– Ах, Чан Ми… Какая прелесть…Ну, конечно… Так это вам, барышня, я подарила сие строение?

– В обмен на шикарные полати с удобствами, бабулечка, – скорчив лукавую рожицу, она запросто подошла и обняла старушку.

– «Бабулечка», как приятно слышать это слово, однако, «За твоим языком не поспеешь босиком», да, красавица?

– «Всяк свою шкуру защищает: корова – рогами, конь – копытом», – сходу парировала Чан Ми.

Пока грелся чайник на плите, Оленька нарезала привезенный торт, прислушиваясь, как щебечут две «старушки», которые в мгновение ока превратились в подружек.

– «Красоту сразу видать, да характер нелегко узнать». Не отступалась Евгения Александровна.

– «С виду тих, да характером лих», – не унималась Чан Ми, ее глаза блестели задором, не каждый день попадается человек, готовый посостязаться с ней в остроумии.

– «Лиха беда кафтан нажить, а рубаху и дома сошьют», – отвечала старушка.

– «Дом купи крытый, кафтан шитый, а жену непочатую».

Повисла пауза, Евгения Васильевна переводила взгляд с Чан Ми на Оленьку, и пока она раздумывала, продолжать ли дальше состязание, Чан Ми захлопала в ладоши и закричала: «Омма! Я победила, победила, бабулечку».

– Сударыни, присаживайтесь к столу, отведаем сей кулинарный шедевр, за наше случайное знакомство, а может и не случайное…

– Благодарю, все было очень вкусно! Мама, можно мне осмотреться в доме, пока вы поболтаете?

–Конечно, тебе одной не скучно будет?

– Неее…

– Чудо-чудесное ваша девочка, – с грустью произнесла Евгения Александровна, глядя на Чан Ми, что удаляясь, прыгала на одной ножке, – мне вот, господь Бог деток не дал.

– Что так? – вытирая полотенчиком крохотные чашечки, спросила Оленька, – уверена, поклонников у вас было хоть отбавляй.

– Возможно, я уж теперь и не помню, время было, не то, что нынче, все училась, училась…

– А кто вы по образованию?

– Педагог, русский язык и литература.

– Вот откуда вы столько пословиц знаете. И что, ни разу замужем не были?

– Была, да только года не прошло, погиб мой Эдик на Байконуре.

– Космонавт?!?

– Нет, электромеханик, учились в одном городе. Судьба-судьбинушка… Старушка горестно вздохнула.

– Студенческое знакомство?

– Можно и так сказать, но познакомились мы в машине. Уж не помню почему, но я не взяла билеты на поезд, а соседка, наша, Машенька, работала секретаршей у высокопоставленного чиновника, Герой Социалистического труда, суровый был мужчина, свекор мой будущий. Так вот он сына своего, Эдика на машине утречком отправлял, меня к нему и подсадили. Так и познакомились.

– Хорош был собой?

– Да я бы не сказала, ростом высок был, приятный, можно так сказать. Беседовать с ним было одно удовольствие.

– Технарь и гуманитарий, о чем же вы говорили?

– Да обо всем на свете, он был всесторонне образован, и мог любую беседу поддержать, но была одна загвоздка, которая не давала мне его воспринимать, как потенциального жениха.

Она подняла глаза к потолку, вспоминая былое, и опять морщинки на лице разбежались в разные стороны.

– Что? Родители были против брака?

– Он был моложе меня на полгода.

– ???

Она засмеялась так молодо и звонко, что Оленька сразу увидела красивую студентку-хохотушку, что прижимала к себе увесистый томик «Война и мир», и две косички врастопырку, они будто бы предупреждали: Я забияка, ко мне так просто не подойти.

– Это сейчас веселые времена настали, бабушки выходят замуж за мальчиков, и гордятся этим. А в наше время парень должен был, на три-пять лет постарше, но не больше. Вот такое воспитание было, – вы, Оленька, конечно, не знаете об этом, в силу вашего возраста.

– Конечно, – она мило улыбнулась, – а вы расскажите, и я буду знать.

– Эдичка мой, в этот же вечер, пришел к общежитию, приглашал погулять, но я отказалась. На следующий день, опять… Настырный оказался.

Так два года и пролетело, иногда встречались, как друзья, но не более.

И вот пред выпускными экзаменами, мама достала путевку в Крым. Мы с подружкой, которая естественно была в курсе наших отношений, загорали на пляже, а вокруг парочки, солнце такое ласковое, и «Озорное море, подоткнув подол, толкало берег ножкою из прошвы»… И заговорили мы об Эдике.

Наталочка еще та была провокаторша, напиши, ему, да напиши, да я и сама уже понимала, что постоянно думаю о нем. Написала, что, мол, скучаю. Мобильников тогда еще не было, а жаль. По возвращении, мы начали встречаться по-настоящему.

После окончания института, я вернулась домой, работала в школе. Эдичка сразу же перевелся вслед за мной на заочное, устроился на завод, и каждый день хоть на минутку, но забегал ко мне, перекинуться словечком, или поцеловаться тайком. Еще через год сыграли свадьбу.

– Ах, что за время было счастливое! Пошли мы, как то на футбол. «Гоооол», кричит Эдичка, изо всех сил. «Гоооол», кричала и я, вослед, не сводя с него влюбленных глаз. На корте мы отчаянно сражались друг против друга, а по окончании, падали на землю и хохотали, счастливые, обнимаясь, мы вместе, мы рядом, не это ли счастье? Эдичка к этому времени возмужал, раздался в плечах, обозначились мускулы, он ведь и гимнастикой не гнушался, и я вместе с ним занималась. Да. Вот только шахматы никак одолеть не могла, к великому огорчению моего супруга.

Не знаю, что со мной происходило, ни до него, ни после, не было той бешеной вибрации внутри, когда кровь словно закипает, бурлит от жажды видеть, говорить, обладать. Но и отдавать, и не только в физическом плане, вы меня понимаете, да? А еще забота о любимом. Это обеды завтраки ужины, это глаженые сорочки, это идеальная чистота в доме, это крахмальные простыни и начищены до синевы окна. Это совместные походы в театр и на ипподром, это когда ему интересно все, что волнует меня, а мне интересны его увлечения.

Мы снимали крохотную «однушку» на пятом этаже. Я готовила ужин и все время поглядывала на дорогу. Вот сейчас он появится из-за соседнего дома, и он появлялся, махал мне рукой, знал, что я жду, и уже бегом бежал домой, взлетал на пятый этаж…

– Как тут моя Жёна-женушка поживает? Скучала?

– Скучала, посмотри в окно, видишь на том месте, где ты появляешься, дыра в асфальте?

– Нет, не вижу, откуда ей там взяться?

– Так это же я ее глазами протерла, дожидаясь свою Дюшку, мягкую подушку… Бывало, что и ужинать приступали к утру только.

Оленька, затаив дыхание, слушала проникновенный рассказ, но в глазах стояли слезы, ведь она вспомнила свою историю. «Ван Лиён, драгоценный супруг мой», где ты, единственный, в каких мирах воюешь, помнишь ли ты еще свою «Оленьку?».

Они сидели друг против друга, и молчали, каждая о своей звезде, которая мгновением осветила ночное небо, и исчезла, оставив лишь воспоминание.

– А как же он попал в Казахстан? – нарушила Оленька уже довольно долго длившееся молчание.

– Знаете, Оленька в какое время мы жили? По «блату» можно было все достать, и квартиру отдельную, и все в квартиру. Мне Эдик рассказывал, что однажды помогал разгружать машину для знакомого генерала, так чего там только не было, начиная от французских духов и чешской обуви и до холодильников-телевизоров, и все в каких-то диких количествах. Но свекор мой, отец Эдички, был человек старой закалки, коммунист с большой буквы, – « Я с работы и гвоздя не вынес!» вот так говорил он и гордился этим безмерно, поэтому и мы должны были зарабатывать своим трудом. Единственное чем он нам помог, это устроил Эдика на Байконур, там как раз строили шахты для ракет, платили очень прилично.

Вот и все. Я долго не могла простить свекру, но с годами смирилась, ну, в самом-то деле, не хотел, же он такой участи единственному сыну. Что там произошло, как говориться, тайна покрытая мраком. Говорили, что наступил на распределительный щиток, ложь, ложь, не верю, Эдичка был высококлассным специалистом…

Уж не помню, сколько времени прошло, да только я с работы, прямиком к Эдичке, на кладбище, и так день за днем, день за днем, разговаривали, мы, беседовали, там, – почти на шепот перешла Евгения Александровна, её голова опускалась все ниже, ниже…

– Задремала, – подумала Оленька, – такое бывает у старушек, она-то знала…

Неожиданно, тишину безмятежно дремлющего дома, заполонил восторженный крик Чан Ми:

– Аааааааааааааааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

– Омма!!!! Омо-мо!!!! Эноци̒,*дэба̒к*, омма!!!! Дэба̒к!!!! Боу-кьёо15!!!

– Что, война?!?! – встрепенулась Евгения Александровна, – Где горит!?! Что случилось?

Оленька укоризненно посмотрела на Чан Ми, – дочурик, ну зачем же так шуметь? Всю Москву переполошила.

– Все в порядке, ничего не горит, ей просто-напросто очень понравилась ванная комната.

– Сорри, бабулечка, не бойся, я больше не буду, – Чан Ми бросилась в объятия ничего не понимающей старушке, и тут же побежала обратно.

– Чан Ми! Ничего там не трогай! – прокричала в след Оленька.

– Хорошо, я знаю, мама! – ответила проказница откуда-то издалека.

– Это ли не счастье, иметь такой «колокольчик» в доме, вздохнула бабушка, потирая грудь в районе сердца.

– Вам нехорошо? Может капельки?

– Да, ничего, со мной такое бывает, уже отпустило, не беспокойтесь, что поделаешь, возраст…

– А ваш прадедушка…

– Ах, да. И вот, однажды, как мне рассказывала мама, начали рассекречивать архивы КГБ, оказалось, что прадед наш, Василий Степанович, в разведке служил, за высокие заслуги перед Отечеством награжден был неоднократно, ей передали все награды, и все что к ним причитается. А этим домом он владел, единолично в котором мы с вами так уютно сидим, заулыбалась Евгения Александровна. Уж я не помню всех деталей, но мама устроила небольшой «эль шкандаль» среди родственников, она боялась за мое психическое здоровье. Свекру моему пришлось-таки побегать по инстанциям, в итоге, переписали этот дом на меня, к Эдичке теперь добираться приходилось очень долго, с пересадками, да и дом требовал много внимания, огородик, опять же. Розы выращивать стала. Вы уж «деточек» моих не забывайте поливать, они вас отблагодарят красотой и ароматом.

Они опять помолчали недолго.

– Я очень рада, Оленька, что именно вы приобрели этот дом.

– А прадед ваш, с семьей в этом доме проживал?

– По документам он был холост, бездетный. А с прабабкой моей, Ириной, такая история приключилась. Ей едва исполнилось лет пятнадцать, как к ним в деревню, на постой определили паренька, гармонист, весельчак и балагур Васька. Девчата незамужние его на «части рвали», а он к прабабке моей присмотрелся, красавица была, глаза в пол-лица, высокая, кожа чистая, кровь с молоком. А Вася ее, как появился ниоткуда, так и исчез однажды, слова на прощанье не сказал. Поговаривали, беглый он, скрывался. А месяца через три, у них во дворе курица петухом запела. «Ой, не к добру, это, ой, не к добру», зашептали соседи, а еще через три месяца, когда у Ирины живот «на нос» полез, все стало на свои места.

Да, велика Россия, да глаз у нее еще больше, лет через десять, увидели деревенские Василия, аккурат, когда он в дом этот входил.

Собралась Иринушка с дочкой Женечкой, пред светлы, очи, так сказать, обрадовать папеньку. Да встретили их неласково: «Был, таперича нету, и незнамо, кады будуть». Бабушка Женя, меня, кстати, в честь ее назвали, еще раз приезжала, одна, уже без мамы, когда ей лет двадцать было. Видела его мельком, вот, только, оробела, не подошла.

– Почему!?!?

– Ну, как вам сказать…

– Скажите, как есть…– с трудом выдавила из себя Оленька, опустив глаза.

– Она в раздумьях стояла перед крыльцом купеческого дома, разглядывая две резные колонны, что подпирали кружевной козырек над входом, и прокручивала возможные варианты разговора с отцом: « Я ваша дочь» – «Подите вон, я вас знать не знаю» и все в таком духе, как вдруг, она увидела девушку. Сказать что она была красива, это ничего не сказать. Она была ослепительно молода. Несмотря на довольно таки жаркую погоду, это был июль месяц, от нее прямо-таки веяло свежестью и прохладой. Казалось, она излучала какой-то невидимый свет, что заставлял прохожих оборачиваться и улыбаться. Но как она была одета, это поразило мою бабушку больше всего. Нет, она не была в бальном платье, и на голове у нее не сверкала корона, но вы же понимаете, Оленька, женщины всегда это чувствуют… Это действительно была принцесса из сказки, сотканная из воздуха и света, несмотря на обычное ситцевое платье в голубых незабудках, юбка-колокол, но как оно на ней сидело! Бабушка потерла кулачком глаза, ей показалось, что на девушке хрустальные туфельки и она слышит нежный перелив колокольчиков мягко ударяющихся по мостовой. Рядом вышагивала бабища, рыжая, огромная, она так и зыркала по сторонам. Естественно это была охрана. Но, самое страшное, оказалось не в красоте этой девушки, и не в ее нарядах. Она увидела отца, когда он открывал дверь, впуская ее в свой дом. С таким восхищением и такой любовью он смотрел на нее, что бабушка поняла – нет места ни для мамы, ни для дочери в сердце этого человека.

Вот как горько и обидно ей стало и за себя, и за маму, что она ушла, не показавшись.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросила, не поднимая глаз Оленька, ее голос прозвучал глухо, с оттенком вины.

– Конечно, деточка! – засмеялась старушка, – а забрось-ка ты меня в прошлое, туда, в машину, к моему Эдичке, когда мы только-только познакомились. Зачем я так долго сопротивлялась! Еще целых три года мы могли бы быть счастливы. Ну, что сможешь?

– К сожалению, нет.

Чан Ми уже давно тихонько стояла, в дверном проеме, слушая разговор. Она на цыпочках подошла к бабушке и прошептала на ушко:

– Женечка, а оставайся-ка ты жить с нами! На «фиг» тебе отдельная квартира? Смотри, сколько тут места много, и вообще, покажи-ка мне свои цветочки-розочки, а?

Глава 4

«Место силы Чан Ми» Москва. Бывший особняк Василия Степановича. 2011 год.

– Мама, что это было? Судя по всему, я видела девушку, что сражалась на мечах рядом с юношей, они были как единое целое, против огромного количества врагов, не исключено, они спасали мир, вот, прикольно, да? Как в кино!!! Как такое возможно? Это, что, аномальная зона? Я что, видела грядущее? Или былые времена? А можно по желанию махнуть в Египет, одним глазком заглянуть, кто и каким образом строил пирамиды?

Они стояли посредине ванной комнаты, где когда-то был установлен душ для Оленьки. Здесь ничего не изменилось с тех пор. Бронзовые краны все так же гнули упрямые носы в мойку и в ванну, даже плитка на полу и стенах была все та же, только кое-где потрескалась. Душ давно срезали, и только едва заметный слой штукатурки на потолке, отличавшийся по фактуре, напоминал о нем.

– Не знаю, со мной здесь ничего подобного не происходило. Помолчи, маленько, я посмотрю.

Прикрыв глаза, она явственно ощутила присутствующую здесь сильную энергию, но не более того. Восемьдесят лет назад ничего подобного здесь не было. Оленька стала считать – один, два, три, – ничего. Четыре… девять… Поле завибрировало, появились оранжевые сполохи.

Хорошо, девять лет назад, появилось нечто, для чего?

Она вглядывалась в стену, и требовала ответа…

И, вдруг ослепительный свет залил все видимое пространство, словно радушный хозяин распахнул дверь, приглашая ее войти. Инстинктивно, не доверяя так просто открывавшимся дверям, Оленька помедлила, привстав на цыпочки, пытаясь разглядеть, что там внутри, но только вздрогнула, на нее пахнуло холодом, неживым и в тоже время прекрасно манящим сиянием. Все в ней кричало, нельзя, опасно, не входи… Но как же Чан Ми? И она сделала шаг вперед, и тут же ощутила давление, будто бы хозяин передумал, выбросил руки вперед, мягко, но настойчиво давая понять, – это не твоя территория, уходи, уходи.

Она заставила двигаться быстрее свой поток сознания. Вопрос, надо правильно сформулировать вопрос… Цель, какова цель появления этой зоны?… Ничего.. давление усилилось, она покачнулась… Для кого??? Кто??? Она требовала ответа, пытаясь вызвать видения, но, вместо привычных картинок, все стало постепенно меркнуть, и вот она уже стоит в тревожно мерцающей тёмности. Мимо проплывали слабо светящиеся пылинки, не звездочки, не точки, а именно пылинки, их, обычно видно в ярком луче, но здесь не было, ни одного источника света. Проследив за их медленным движением, она увидела отверстие, еще боле темное на фоне окружающей черноты, которая вбирала, всасывала в себя светящиеся сами собой пылинки.

Она сделала еще шаг, протянула руку, явственно почувствовала, как ее влечет к себе неведомая сила.

Вот она разгадка, совсем близко. Внезапно дыра схлопнулась, исчезла, растерянные искорки еще пытались проникнуть вовнутрь, но натыкались на преграду, и разочарованно возвращались обратно.

Но Оленька не собиралась сдаваться, она снова и снова, задавала вопросы. – Кто это сделал? Для чего? Кто может войти?

Комариный писк, что предвосхищал видения, все усиливался и усиливался, уже казалось, что голова вот-вот лопнет от этого раздражающего звука, но ничего, все та же тревожная пустота. Руки и ноги одеревенели, и их пронзают мириады иголочек, которые сгруппировавшись, подбираются прямо к сердцу.

– Ну, что там? – спросила Чан Ми, с тревогой глядя на маму, – что ты видела?

– Ничего, меня не пустили, это все, что я могу тебе пока сказать… А, ты? Как ты вошла туда?

– Вполне естественно, без особых усилий. Появился светящийся проход, ну, как арочные ворота, я и вошла. А там чудеса начались. Я, словно птица, парила над землей. Огромные поля, цветущие подсолнухи, река, такая широкая, словно море, и желтая степь, там шел бой. Танки, взрывы, самолеты сбрасывают бомбы. Потом какая-то стена, а за ней тоже война, только без техники, врукопашную, кино, короче.

– А, почему, ты решила, что это кино?

– Потому, что было ясно, сражаются светлые и темные силы.

– Как ты это определила, по каким признакам?

– Те, что в темных доспехах, у них на головах такие, такие…

– Рогульки? Как коржик или месяц?

– Да, точно, как коржик, с рожками, и еще они сражались луками и топорами. А светлые, у них белая конница, и тоже луки, арбалеты, топоры, колесницы. Ты видела этот фильм?

– Нет, но слышала, – Оленька присела на краешек ванны, – солнышко, можешь мне пообещать одну вещь?

– Конечно.

– Никогда больше не ходи туда одна.

– С чего бы? А, это из-за того, что меня пустили, а тебя нет?

– Вот это как раз и странно. Необходимо все проверить, посоветоваться. Пойдем, я прилягу, а ты посидишь со мной. Помни, ты пообещала маме, держи свое слово, хорошо?

– Да, – скорбно вздохнула Чан Ми, и опустила глазки.

Глава 5

«Императорское Величество». Избушка в лесу. 1925 год.

Поначалу, еле заметная тропинка петляет, огибая вековые деревья, которые так и манят путника прикоснуться к шершавой коре, или просто вдохнуть полной грудью лесной воздух. Но вот она бежит ровнее, с небольшим подъемом. Утренняя дымка рассеивается, и если хорошенько вглядеться, проявится сказочная избушка. Бревенчатое строение потемнело от старости, но три окошка смотрят уютно и благостно. Узорчатые наличники словно вчера только выкрашены и приглашают доброго путника отдохнуть с дороги. Но, если гость непрошенный, то не увидит он, ни тропинки, ни избушки, пройдет мимо, не полюбовавшись веселеньким коньком на крыше, и филигранными изразцами, что служат оберегом от дурного глаза.

Тончайшие спицы мелькали в руках Ариадны. Она стояла на полянке перед избушкой, дожидаясь восхода солнца. Клубок из еще боле тонкой нити таял в кармане ее теплого халата. Закрыв последнюю петельку, она откусила зубами нитку, заправила ее вовнутрь, встряхнула изделие, полюбовалась им недолго, и нахмурилась.

– Вот где она бродит?

На полянке заметно посветлело, но Ариадна прикрыла глаза, разыскивая Оленьку внутренним взором, а та, ненасытно носилась по лесу, утоляя жажду от общения с любимыми местами, после долгого жития в городе.

В зелёном сумраке серебрился образ дочери, напоминая легкокрылую лесную фею, мелькавшую среди деревьев. Временами она останавливалась, словно прислушиваясь к звукам леса. Вот зайчонка взяла на руки, молоденький еще, чуть больше года, мех густой, белоснежный. Поболтала со старым пнём, что поскрипывает и похрапывает под снежным одеялом, его сторожили вековые сосны, грозно упирая свои макушки в весеннее небо, будто отдавая последнюю дань уважения его древности.

«Как, ты, Старый Пень?» – «Нормально, давно не приходила, егоза, совсем забыла старика, вот покров сойдет, приходи, я тебя расцелую». Между деревьев сверкнули два желтых глаза. Это волчица вышла полюбопытствовать, кто это ночной покой нарушает. «Свои… Однако жрать-то как хочется…». Наглядевшись, ушла, подрагивая хвостом, и Оленька помахала ей ручкой в след.

Цвет из зеленого, плавно перетекал в коричневый, и с ним пришла тревога. И куда дальше нацелилась? – забеспокоилась мама. «Пьяный лес»? Вот сколько раз говорила, нечего там шастать!

– Лёка!!!! – безмолвно закричала Ариадна, – Лёка!!!!

– Иду!!! – эхом откликнулся лес, – иду, Арина!!!!

Раскрасневшаяся и счастливая Оленька впорхнула в комнату. Мама, как всегда сидела на стульчике и что-то вывязывала, похожее на шапочку, золотистого цвета. Гость, абсолютно нагой, сидел на лежанке, в позе лотоса. Впрочем, бедра его были прикрыты простыней. Эдакий сияющий чистотой и совершенством цветок. Смоляная копна волос аккуратно спадала на спину. Взгляд опущен. На лице ни единого признака волнения. Однако Оленьке почудилось высокомерие во всей этой нарочитой безразличности и она спросила, едва сдерживая смех:

– Что, мам, наш Илья Муромец, встать решил с печи?

– Да, уселся, как видишь, медитирует. Облачать его надобно.

– А почему, сразу я???

– А что, я?

– Пусть сам одевается.

– Не привыкши они, не умеют…

Оленька вздохнула, подошла к стопке вязаной одежды, взяла в руки белые панталоны.

– Маам…

– Чего?

– А почему мне никогда красоту такую не вязала?

– Ты дамское белье у мануфактурщиков в лавке покупаешь? Тебя там знают, как незамужнюю барышню?

– Ну, да…

– А что будет, если ты мужское белье примешься заказывать? А? То-то же, появятся вопросы, неужели непонятно?

– Понятно…

Оленька присела перед гостем, тяжело вздыхая, – давай «Ваюша», выпрямляй ножку, одеваться будем.

Император объединенных Сциллы, Пекче и Корё впервые, с тех пор как попал в загробный мир, осознанно приоткрыл глаза.

Принять смерть на поле брани за правое дело, это достойный уход из жизни, и, именно это позволило ему вновь переродиться в человека. Именно в человека, а не в камень или в земляного червя. Он ощущал свое нагое тело, и вполне себе реальные прикосновения духов и слышал их непонятные молитвы и ритуалы, что готовили его к следующему воплощению.

Прошло достаточно времени, и он уже различал между собой два бестелесных духа, что рисовались ему мысленным взором. Бархатный голос первого напоминал прикосновение к шелковой ткани, такой же тихий, ласкающий, его молитвы успокаивали, умиротворяли и он почти всегда доносился из одного и того же места. Второй, то безжалостно запихивал ему в рот, что-то отдаленно напоминающее рисовую похлебку, то громыхая, метался из стороны в сторону, ковырялся в его ранах. Молитвы его, были дерзкие, задиристые, и ему Императору, в прошлом воплощении приходилось терпеть его удушающие запахи. Невыносимой стала и эта мертвая неподвижность, когда вполне себе здоровое тело требовало хотя бы небольшой разминки.

В тот момент, когда дух, расчесывая ему волосы, в который раз, наверняка по неосторожности, причинил ему боль, он неожиданно для себя, гневно распахнул глаза, и тут же в ужасе зажмурился. На бледном, почти белом лике, что склонился над ним, небесной синевой сверкали огромные, неестественно круглые глаза. – «Так вот как выглядят духи», – подумал он, усилием воли успокаивая едва ли не выскочившее сердце. Но даже не прямой взгляд, не их странно-круглая форма и цвет поразили его. Взгляд этого духа не был смиренным и кротким, коим положено быть в загробном мире, он был насмешливым, а слова явно издевательскими. Мысли его путались, под насмешливым взглядом, этого, голубоглазого. Недоумение растерянность и муку, Ван Ли Ён привычно спрятал под маской непроницаемости и рискнул трезво взглянуть на происходящее.

Отбросив одеяло, он решительно поднялся.

Второй дух сидел в сторонке, его огромные глаза огуречного оттенка ничего не выражали.

– Арина, он меня не понимает, скомандуй одеваться…

– «Опять завел свою песню, – раздраженно подумал Ван Ли Ён. Он смотрел в пространство, чтобы не встречаться взглядом с этим голубоглазым духом, но ни одна мелочь этого странного места не ускользала от его внимания.

– Лёка, я тебе, что переводчик? – отозвался второй дух.

– Да, пробовала я, билиберда получается…

Он по-прежнему ничего не понимал, о чем они говорят, похоже, спорят. О Чем? О его предназначении? Но они должны знать об его жизненном пути в прошлом. С рождения воспитанный повелевать, он не может воплотиться в пахаря или пекаря… Или может?

Ариадна отложила вязание в сторону, – подойди ко мне.

Оленька послушно подошла к маме.

– Его энергетические центры видишь?

– Да.

– Свои ощущаешь?

– Да.

– Мои?

– Да.

– Давай вместе… Как только попадешь в самую яркую, ты сразу это почувствуешь всем телом, поняла?

– Мам, черепушка не лопнет у него? – хихикнула Оленька.

– Лёка, – грозно прикрикнула Ариадна, – посмотри на него, неужели не жалко человека?

– Да, ладно, тебе, уж и пошутить нельзя. Он же все равно ничего не понимает.

На самом деле, он действительно ничего не понимал, что происходит, но эти два духа, определенно не бесполые и бестелесные. Они были настолько реальны, что у него появились сомнения относительно того, где он пребывает. Ясно было одно, его выдернули из привычного мира, где все было понятно и естественно. С самого детства, после пробуждения, его умывали и одевали слуги. Наверняка, самые лучшие повара готовили ему еду.

Правда, он об этом не задумывался до тех пор, пока его не накормили рисовой кашей в этом ином мире…

Учителя, лучшие из лучших, с глубоким почтением обучали военному искусству, каллиграфии, стихосложению, написанию государственных трактатов. Его особа священна, и, даже слуги, облачая его в наряды, не смели лишний раз прикоснуться к его телу, открыто смотреть в глаза, тем более, насмешничать.

Эта зеленоглазая особа, хотя бы, смотрит мягко, с пониманием. А голубоглазой, надо отсечь голову, она открыто издевается над ним. Он не понимает, ее слов, но, жесты, интонация, взгляды, говорят о многом.

– Где я? Как я здесь оказался? Что я сделал не так? – его деятельная натура требовала ответов, но у него все плыло перед глазами, он сам себе казался жалким и ничтожным. – Стоп, надо взять себя в руки, растерянность и страх поступают извне, этого нельзя допустить, никто не должен видеть мое внутреннее лицо.

Обычным людям проще, находясь дома, среди родных и близких, они снимают внешнюю маску, и можно не сдерживать эмоции. С ним все сложнее, он, же Ван16 – Император. Ни жёны, ни приближенные, даже друзья, не должны знать его истинных намерений, постоянный самоконтроль, таков должен быть глава государства. За сорок лет своей жизни, он точно знал, как выглядит перед подданными, уверенный в себе, строгий, справедливый. Но сейчас у него нет подданных, нет охраны, для которой достаточно одного движения пальца, и они сравняли бы с землей и это строение, и всех, кто находится в нем. Его мысли снова путались, он перестал быть хозяином своего тела, и стоял нагой, застывший и страдающий, под насмешливым взглядом этой, голубоглазой.

– Что они делают сейчас? Похоже, о чем-то сговариваются, стали рядом и бесстыдно его разглядывают.

Меж лопаток отчаянно зачесалось, – приказать, чтобы почесали спину? Нет. Надо терпеть, он не доставит им такого удовольствия. Однако, он четко ощущал движение, словно вдоль позвоночника двигался кусачий шарик.

Девушки, обе, сосредоточенно и открыто смотрели ему в глаза, а он не отрывал взгляда, от той, что напоминала своим поведением маму, а на вторую, он решил не обращать никакого, ну, абсолютно никакого внимания.

– Да, что ж там ползает по спине, вверх, вниз, вверх, вниз. Теперь еще и в глазах щиплет, и холодно, ему жутко захотелось обратно под одеяло, хотя бы потереться спиной о простыни.

И, потом, это же очевидно, они не собираются меня одевать, да и одежды никакой не видно. Все, достаточно этой неопределенности, лягу, закрою глаза и будь что будет.

Однако, даже пошевелиться ему не удалось, вдобавок ко всему, он увидел, что из-за спины первой, а затем и второй девушки выползает белый туман. Крылья? Но нет, это два облака, что тянулись к нему, обволакивая с обеих сторон. Зуд на спине прекратился. Первый дух заговорил – «Ван Лиён, ты меня слышишь»?

Он отчетливо видел артикуляцию губ, но звук доносился из того шарика за спиной, что остановил свое движение напротив шестого шейного позвонка. Он понял, что она сказала, и, слегка оторопевший от неожиданности, ответил – «Да».

– Гой еси добро молодец!17

– Мир вашему дому! – само по себе у него выскочило приветствие. – Что это значит? Что я сказал? Хотя, смысл понятен. На каком языке они со мной разговаривают, и я отвечаю на каком? Сбрендил, я что ли? О, Боги! Что это за слово сбрендил? Я не знаю, что оно обозначает.

– Лиён, меня зовут Арина, а это Оленька. Поздоровайся и с ней.

Оленька слышала спокойные слова мамы: «Ван Лиён, успокойся, расслабься, все хорошо. Попробуй настроиться на Оленьку, посмотри, на нее. Хорошо, вот так, молодец, а теперь скажи – Оленька. Давай еще раз, Оленька».

– Здрава будь, О-лунь-каа.

Пришла очередь вздрогнуть Оленьке. Почему он так знакомо коверкает ее имя? Кто звал ее так?

 И, тут же вспомнила, что слышала его однажды, там, в доме у Василия, как почувствовала прикосновение его ласковых и шершавых рук. Ее лицо порозовело, но прозвучал мамин возглас:

– Лёка, не отвлекайся, сейчас это не важно. Говори: «Лиён, доброе утро, меня зовут Оленька». Она повторяла за мамой слова, и слышала ответы, и понимала их. И в тоже время ее раздражало, что не только лицо порозовело, но и шея и грудь и руки покрылись красными пятнами.

Сеанс обучения закончился. И вот уже Оленька, опять, присев на корточки перед Лиёном, говорит: «Поднимай, ногу, одевать буду, но это в первый и последний раз, не велик, барин, сам облачаться будешь»…

– О-лунь-кааа, мне по статусу не положено, прислуга засмеёт…

Он решился, все-таки, вступить в контакт, похоже, у него нет другого выхода.

– Где ты прислугу увидел, барин? Я, что ли тебе прислуга? Или мама?

– Что означает слово «барин»? Я не знаю, объясни…

– Это до революции у нас баре были, а теперь все равны. Барин это помещик, господин, которому прислуживают, одевают, обувают, кормят и все такое.

– Барин, мне не нравится это слово. Я Ван! Император!

Оленька, открывши рот, посмотрела на Ариадну, которая вытирала слезы своим вязанием, и давилась смехом.

Он стоял, гордо вскинув голову, скрестив руки на груди. Вязаный пуловер сидел на нем как влитой, не скрывая мощные бицепсы, трицепсы, и все такое, что полагалось мужчине. Ноги, в вязаных брюках, крепко упирались в пол босыми пятками.

– Мне сорок один год, этим женщинам не более двадцати, как они смеют так неуважительно вести себя в моем присутствии? Что случилось? Как я оказался в этом мире, где все так чудно и непонятно, каким колдовством меня сюда занесло, и как вернуться обратно? Надо понаблюдать, присмотреться…

– Маам, готово, я свободна? – Оленька расправляла простынь на кровати.

– Нет, волосы его собери в пучок на макушке, заколи своими шпильками.

Ариадна, в очередной раз откусила ниточку, и, поднявшись, надела на голову «императору» золотую шапочку. Впрочем, это изделие лишь походило на оную, на самом деле это была цельновязаная ячеистая полосочка, прикрывающая лоб, а «дулька» на макушке скрепленная шпильками, оставалась открытой.

– Готово, Ваше Императорское Величество, вас ждут великие дела! Дровишек бы, на зиму нарубить… Лёка, покажи инструмент и объем работ. Галоши в сенцах поищи.

– Почему опять Лёка! А, ты?

– А мне носков еще навязать надобно. Ступайте, дети, ступайте, на воздух, погода нынче, просто чудо.

Арина опустила глаза к своему вязанию, и Оленька поняла, что она здесь только телом. Ариадна снова отправилась в путешествие, и мешать ей нельзя.

Глава 6

« Тартария». Тамбовский лес. 1925 год.

Поляну перед избушкой ярко освещало мартовское солнце. Высоченные ели, что плотно обступили уединенное жилище человека, давно стряхнули с себя надоедливый снег, и теперь купались в лучах весеннего солнышка, тянули свои «лапы» к теплу, готовя к пробуждению своих деточек, что уютно спали до поры в ароматной материнской смоле.

– Иди за мной, – набросив тулуп на плечи гостя, скомандовала девушка. – Не холодно?

– Нет, – разглядывая галоши отороченные мехом, отозвался Лиён, – из чего сделаны эти сандалии? Это кожа?

– Резина.

– А, резина… Швов не видно, чем же их сшивали?

– Литые, они. Выливают из резины по форме. Ты идешь или нет?

– Нет. О-Лунь- кааа, что такое резина?

– О, Небеса! Я должна это знать? Сейчас, вспомню. В Бразилии растут деревья, Гевея называются, если надрезать кору, потечет густой сок, каучук, из этого сока делают резину. Понятно?

– Понятно. А почему швов не видно?

– Так понимаю, ты с места не сдвинешься, пока всю технологию не узнаешь, да? – Оленька оглянулась вокруг, возле сарая еще лежал снег. – Пошли, – она схватила его за руку. Однако Лиен мгновенно ее выдернул, и стоял, грозно хмуря брови.

– В чем дело?

– Негоже челяди…

– Чтооо????

– Негоже прислу… негоже девушке касаться монаршей особы, – сформулировав, наконец, фразу, облегченно вздохнув, стал оглядываться, не увидел ли кто такое неподобство.

– Ваше Монаршество, я же на тебя только что панталоны натягивала, – засмеялась Оленька.

– Это другое…

– И свитерочек разглаживала, прикасалась…

– Это другое, – упрямо твердил Лиён, в его глазах появилась растерянность, и он уже искал глазами свою свиту, чтобы она объяснила этой колкой девице правила поведения.

– Вот и я о том же, сам одеваться-рздеваться теперь будешь. Так нужен тебе каучук?

– Да, каучук резина, нужен.

– Тогда прошу следовать за мной к ближайшему сугробу, – и Оленька отвесив шутовской поклон, пошла вперед.

– Смотри, – она аккуратно встала на одну ногу, зачерпнула ладонями снег, облепила им валенок на подобии галоши. – Вот, представь себе, этот снег – это каучук, который выделяется из дерева, если облепить им деревянную болванку он, соприкасаясь с воздухом, становится твердым, остается только отрезать лишнее, отшлифовать, и получится галоша, понял? Все очень просто.

– Сок из дерева черный?

– Нет, сок белый, естественно, в эту массу добавляется еще что-то, сажу, наверное, я не помню.

– Бразилия это твое поселение?

– Нет, Бразилия это совсем другая страна, это в Южной Америке, очень далеко отсюда, за морем, океаном. Мое поселение Россия.

– В твоем поселении Россия произрастает дерево Гевея? Желаю посмотреть.

Оленька издала горлом рычащий звук, так волчица выказывает раздражение. Но, по сути, она понимала, что человек из другого времени, естественно должен интересоваться и такими мелочами, и более глобальными. Так что, отбросив мысли об Арине, которая раз уж предложила нарубить дров, то это непременно надо сделать, да и временные рамки она не обозначила.

– Имеешь понятие, что такое карта?

– Да, карта, знаю.

Она заровняла снег. Подняла веточку и начала рисовать.

– Вот мое поселение, – она нарисовала большой овал, внутри его написала слово «Россия». Это Европа. Чуть ниже овал маленький – это Монголия. – Она посмотрела на Лиёна. Он никак не отреагировал, стоял сосредоточенный и хмурый.

Дальше по прямой – Корея, Япония, – она поставила две точки. Это Азия. Дальше, Японское море, Тихий океан, упираемся в поселение Америка, и чуть ниже «Бразилия», там тепло и только там растут эти деревья, у нас климат суровый, в нашем поселении не растут. Понятно?

– Понятно.

– Ну, что же, пойдем, наконец, за топором? – Оленька стряхнула снег с валенка и направилась к сараю. Отыскав топор, она вышла, и увидела, что Лиён все еще стоит над картой и с задумчивым видом рассматривает ее.

– О-Лун-каа, я знаю, что такое море, я понимаю, насколько велик океан, но как???? Кто пересек океан, что бы привезти тебе эти галоши???

– О-о-о-о-о! Дались тебе эти «чехлы для обуви»… Да у нас они в каждой лавке продаются. Целый завод построили российско-американский.

– Завод? Как это?

– Ну, как, как. Завезли специальные машины, чтобы варить резину, обучили рабочих, ну и штампуют их по 1000 пар в день. Теперь понятно?

– Нет.

– Ну, что еще? – простонала Оленька.

– Что за точки ты поставила? И еще раз назови эти поселения. И ты меня, в конец запутала Азия, Европа, это страна? – В его голосе послышалось раздражение.

Она в сердцах отбросила топор.

– Похоже, вместо дров, мы географией будем заниматься!

– Нет, Европа и Азия это части Евразии, она еще раз показала на импровизированную схему материка. Названия предположительно, дали древние ассирийцы, что означает «запад» – Европа, а «восток» – Азия. Давай попробуем разобраться теперь с картой Азии. Вот Монголия, она на границе с Россией.– А вот это Корея, полуостров, он маленький. Что же ты так забеспокоился? Так ты у нас кореец? Вот чем дело… Ну, хорошо, хорошо, давай нарисуем вот так, побольше, пусть он не будет точкой. А это Японские острова, они тоже маленькие, их много, начинаются возле Кореи и заканчиваются в Охотском море.

– Допустим Корея, это Когурё…А где Силла и Пэкче?

– Они давным давно объединились, теперь это одно государство Корея.

– Государство?

– Да.

– Кто? Кто это сделал? Кён Хвон?!?! Мятежник? Его глаза превратились в узкие щелочки, желваки пришли в движение, кулаки, наоборот превратились в два монолита, и он сделал шаг к Оленьке.

– Насколько я понимаю, это сделал ты.

– Откуда знаешь? Я только-только обдумывал этот вопрос.

– Не помню точной даты. У меня поверхностные знания по истории востока. Она на всякий случай поискала глазами, так необдуманно отброшенный топор. Однако эта эмоциональная вспышка была недолгой, его лицо стало спокойно-непроницаемым, и он опять воззрился на карту.

– Тогда Япония, как ты ее называешь, это Ва? Эти острова, это Ва?

– Не знаю, сейчас это Япония.

– Ну, как же ты не знаешь, «Ва» вот, 倭 он быстро начертил на снегу какие-то палочки – этот иероглиф означает – кривой, искривленный. Вот, вот, – он быстро тыкал прутиком, – видишь, они располагаются не по прямой, а как полумесяц, понимаешь?

– Ну, да, правильно, ты нарисовал Японские острова.

– А здесь, что? И он пририсовал под Монголией объемную территорию. Если я правильно понимаю, именно здесь сейчас воюет, династия Тан с династией Сун.

– Это Китай.

– Ки-Тай…– задумчиво повторил Лиён. Он долго молчал, взирая на эту снежную карту. – Получается, Россия – это Тартария!?!?! Это огромная империя…

– Получается. Только три года назад нашего императора свергли, и власть теперь принадлежит народу, вот так.

– Принадлежит народу,– эхом отозвался Лиён… Так я в Тартарии? Так это Тартария? – он топнул ногой о землю, обвел взглядом поляну: – «Тартария», «Белые Боги», галоши, завод, с ума можно сойти, я должен все посмотреть! Я должен все увидеть своими глазами! – император сбросил тулуп на землю и быстрыми шагами пошел в сторону леса.

– Эй, Ваше Монаршество! А дрова кто колоть будет? Крикнула Оленька поднимая топор с земли – смотри, не заблукай, здесь лес кругом!

Он отрешенно наблюдал, как ловко Оленька орудует топором. Неужели, этот удивительный мир, полный незнакомых запахов, странными людьми, что умеют говорить не только на языке животных, но и на моем родном языке, теперь и мой мир?

Арина, что связала этот удивительный костюм, в котором тепло на улице и прохладно в доме, обещала, что он вернется в свое время, когда придет час. На вопрос, – «Зачем я здесь»? Она ответила понятным словом «Миссия». Впервые он услышал это слово от родителей, что заставляли заучивать иероглифы, вникать в историю, картографию, торговлю. Затем от астролога, что так же прочил ему великое будущее, и советовал обучаться у лучших стрелков, у лучших воинов. Зачем? Чтобы однажды исчезнуть, оставив на поле битвы умирающего Син Суёма, своего друга, любимого военачальника? И терпеть унижения от этой бледнолицей девицы? Что? «Эй»? Да как она посмела? Да знает ли она, с кем разговаривает, таким непочтительным тоном?

Похоже, знает… И, тем не менее, в ее словах все время слышится издевка. Какая неприятная девушка, и он от досады стиснул зубы.

А что значит «власть принадлежит народу»? Согласен, правителя могут сместить, убить, но наследники…

Придется опять спрашивать…

Он смирился с этой мыслью и перестал сверлить гневным взглядом Оленьку.

– А со спины она хороша, – ну, вот опять странные мысли приходят в голову, это все от волшебства, которым владеет Арина. Об этом надо будет расспросить подробнее.

Она стояла перед колодой, чуть расставив ноги, вот поднесла топор к полену, прицелилась, и на выдохе «Ух», опустила лезвие топора ровно посередине. Послышался характерный звук, и вот уже половинка, плаха, на выдохе «Ох», разделилась на четверику.

Очарованный ритмичностью ударов, точно попадающих в цель, восклицаниями «Ох!» и «Ух!». Ее чуть согнутыми коленями, и тем, что называется знакомым словом «талия», Лиён забыл о своих претензиях.

Она поднимала руки на уровне глаз, чтобы нанести очередной удар по полену, короткая жилетка вслед за руками приподнималась, и на мгновение появлялся мягкий изгиб, плавно перетекающий в бедра.

– Слишком узкая талия, ей сложно будет вынашивать потомство, хотя тазовые кости хорошо развиты, ноги крепкие, устойчивые, густые сильные волосы – это признак хорошего здоровья. Судя по тому, как она попадает точно в центр, у нее хороший глазомер. Что бы добиться таких результатов, надо много тренироваться. У нее был учитель? – вдруг подумалось Лиёну, и он ощутил легкий укол ревности. Он и сам мог бы многому ее научить. Тряхнув головой, он отогнал недостойные мысли.

– О-Лунь-Каа, ты владеешь мастерством стрельбы из лука?

А, нагулялся, касатик? – она вонзила инструмент в колоду, прогнула спину, сделала несколько взмахов руками и насмешливо ответила, – нет, не владею, а ты владеешь мастерством колоть дрова?

– Конечно.

Он легко выдернул топор и потянулся за поленом.

– Погоди-ка, я тебе «свеженьких» принесу. Она сбегала в сарай и вынесла три сучковатые чурочки. Одну поставила на колоду, остальные бросила рядом и отошла со словами. – Ну, давай, показывай умение.

Лиён, аккуратно отставил острый инструмент, взял в руки обрубок дерева, рассмотрел его со всех сторон, перевернул сучками вниз, пальцами нащупал еле заметные трещинки. Три раза, легко и без усилий взмахнул топором, и презрительно глянул на Оленьку, – у меня были лучшие учителя, а у тебя?

– И у «меня», даже Николай Второй, не гнушался этим увлекательным занятием, что уж о нас говорить, в лесу живем, дело-то естественное.

– Это твой наставник?

– Нет, это наш бывший император.

– Ты с ним знакома? Это он тебя обучал?

– Нет, бабушка рассказывала. Меня Арина зовет, я ухожу, а объем работ могу со спокойной душой на тебя оставить, договорились? – и, не дожидаясь ответа, она пошла в избу.

Лиён провожал ее взглядом, – хороша девица, вот только бледная очень, непривычно.

Глава 7

«Боги, братчина». Избушка в лесу. 1925 год

Лиён споткнулся об распростертый труп врага, потерял равновесие и с ужасом увидел занесенный над ним меч. «Это конец», подумал он, и тут же услышал над головой пение стрелы, «Ла-ла-ла» пропела она, почему-то мелодичным женским голосом, и вонзилась в горло врага, который готов был опустить свое оружие ему на голову. Он оглянулся назад и увидел, как Син-Сунгём коротко кивнув ему, уже натягивая тетиву, что бы поразить метким выстрелом очередную цель.

Страх отступил, уступая место гневу. Перебросив свой меч в левую руку, он вытер предательски вспотевшую ладонь и уже двумя руками сделал выпад по мятежнику, что с криком бежал прямо на него, пытаясь использовать замешательство. Стиснув зубы, он наносил удары, не обращая внимания на крики раненых, на ржание перепуганных лошадей. «Тук-тук-тук, цок-цок-цок, ха-ха-ха – Ты не умеешь, давай покажу». В недоумении он стал оглядываться, кто смеет насмехаться над ним? И вдруг увидел своего друга с кинжалом в груди, он падал с лошади, все еще натягивая тетиву. «Син – Сунгём!» Хотелось крикнуть, – держись, я сейчас! Но ноги вязли в кровавом месиве, каждый шаг давался с трудом, ниоткуда взялся густой туман, уже ничего не видно на расстоянии вытянутой руки, да и рук своих он не увидел.

Лиён вздрогнул и открыл глаза. Сквозь занавеску пробивался яркий свет. На фоне приглушенного гомона, рокотал уверенный голос человека в летах: «Лёка, грибочки не надо так мелко сечь, надобно, чтобы на зуб чего пожевать попадало, дай ка я научу, смотри – ножку отделила, ииии – раз-два-три, готово!

– Да я так и делаю, дядя Сева, – смеялась Оленька.

– Так да не так, смотри, у меня кружочки все как один, ровненькие… Смотри, ещё – тук-тук-тук, – уверенно стучал по столу ножик, – вот так, перекладывай, блинчик, грибочки, блинчик, курочка, блинчик, рис, а теперь заворачивай ручками своими нежными, так-так, аккуратненько, молодец, готово! -явственно послышался «чмок».

– Дядя, зачем тесто целуете? – уже хохотала Оленька…

– И ничего – то ты не понимаешь, пчелка моя золотая, тесто, оно живое, ему тоже внимание и ласка нужна, нет-нет, я сам, сам поставлю, ты только заслонку открой…

– А ну, молчать, всем! – послышался удар кулаком по столу, и действительно, воцарилась тишина. – Ты кому это в глаз тычешь, Данка? Молоко на губах не обсохло, а туда же!?

– Да что я такого сказала? Руки омыть перед трапезой, святое дело. В самом деле, под ногтями траур, смотреть противно.

Лиён приоткрыл занавеску.

За длинным столом, покрытым вышитой скатертью, уставленным яствами, сидели четыре девушки, одна из них была Арина. Вровень с ними стоял на стуле старик, его длинная бороденка прикрывала не очень опрятные одежды, на макушке так и вовсе торчал одинокий унылый колтун, а жидкие, давно немытые волосенки, спускались ниже плеч. Но взор его сверкал праведным гневом. Заметив Лиёна, он вопросительно на него воззрился.

Лиён, на всякий случай поклонился.

Оленька стояла возле жаркой печи, на которой урчали, шипели и булькали всевозможных размеров кастрюльки. Седовласый мужчина, высокий, статный, грудь колесом, сжимал в руках ухват с чугунком, от которого исходил такой аромат, что у проснувшегося, заурчало в животе. Он еще ниже отвесил поклон, в сторону печи, мгновенно определив степень подчиненности по иерархической лестнице.

– Тише, Гриня, гостя нашего разбудил, – и, уже обращаясь к Лиёну, Арина продолжила – проходи, сынок, присаживайся за стол, у нас, вишь-ка домашние посиделки. Знакомьтесь, это наш гость, Ван Лиён, он прибыл к нам издалека, прошу любить и жаловать и не обижать.

Арина предложила ему стул рядом с Оленькой в торец стола. Напротив, с черпаком в руке, стоял «старший», так подумал гость, а Оленька прошептала ему на ухо: Это дядя Всевладий, любитель что ни будь сварганить на кухне. Ты его не бойся, вид у него грозный, но нраву доброго, смешливого, придирается только к стряпне.

Хмуря ржавые брови, словно они у него были обожжены огнем, поглаживая короткую светлую бородку, он осмотрел яства на столе, и удовлетворенно крякнув, провозгласил: «Восславим же, други братчину, восславим же печь нашу матушку, нижайший поклон хозяюшке, передаю тебе Арина, ковш сей благословенный, выкованный мною самолично из серебра, дабы позволила нам вкусить щец из этого чугунка, а хлебушек у нас с собой припасен, доставай, Ладушка, угощай родню.

– Это Лада, жена дяди Севы, – прошептала Оленька.

Лиён смотрел на девушку, что кротко улыбнувшись, отбросив золотистую косу за спину, доставала из льняного мешочка круглые хлебцы. Ее головку украшал веночек из голубеньких цветочков, белое платье было украшено лишь красным пояском под грудью.

– Олицетворение женственности, покорности, – свезло так свезло этому дядьке, – подавляя в себе раздражение, подумал Лиён, – и откуда из меня лезут эти пошлые словечки? Прочь, прочь, дурные мысли, не забывай, кто ты есть на самом деле, Ван Ли Ён!

Круглый хлебц, сияя аки солнышко, лежал рядом с миской, в которую Арина наливала густой суп, цвета утреннего солнца. Золотистый с красным оттенком, только что извлеченный из огня… У Лиёна опять заурчало в животе, но он терпел, негоже младшему набрасываться на еду поперек старших. Он вдохнул поднимающийся пар, густой капустный дух щекотал ноздри. Лада взяла из рядом стоящей миски с зеленью одну веточку тимьяна и положила Всевладию в его миску с супом. Наверное, это ритуал у них такой, – подумал изнывающий от голода Лиён, глядя, как неспешно, соседи по столу опускали веточки зелени друг другу в суп. Наконец, и его посудина обрела завершенность. Все взяли ложки в руки, и смотрели на Всевладия.

Еще раз пригладив свою бородку, он оглядел присутствующих, зачерпнул немного супа, дунул на него несколько раз и, причмокивая втянул в себя.

– Хвала небесам! Удачный будет год, плодовитый, наваристый!

Все облегченно заулыбались, и, окуная ложки в похлебку, пробовали, хвалили Арину, переговариваясь меж собой. И только Гриня, мрачно вкушал этот восторг, который наполнял и желудок Лиёна, смывая раздражение.

Всевладий, откинувшись на спинку стула, зычно пробасил:

– Ну-с, Дана, твой черед, чем угощать будешь?

Поднялась из-за стола девушка, в голубеньком платьице с широкими рукавами, волосы цвета спелой пшеницы струились водопадом до пояса. Комнату наполнил странный запах, и Лиён склонившись к Оленьке, – спросил:

– Чем пахнет?

– Это водяные лилии. Любит, Дана эти цветы.

Лиён не отрывал взгляда от девушки. Она даже бледнее Оленьки, и кожа такая тонкая и прозрачная, ощущение, что можно увидеть сквозь нее стену и занавеску. На ее лице плещутся два прекрасных, слегка зеленоватых озера. Невесомой ручкой, на которой синели венки, она указала на блюдо с большими кусками рыбы, щедро сдобренные зеленью.

– Вот схаб белужий, дядюшка, угощайтесь, а это огнево, кому по нраву пожирней, а это щучий пласт. Деду Грине, наверное, понравится…

Словно завороженный он любовался не только хрупкой красотой девушки, но и тихим голосом, что журчал, словно ручеек, пробегая по мелким камушкам, манил чистотой и прохладой, ее улыбка озаряла всех присутствующих, или только его? Он уже жаждал услышать ее тихий, словно весенняя капель, смех, что слышался ему во сне.

–Дык, кто бы и сомневался, только не я! – опрокинув остатки супа прямо из миски себе в рот, воскликнул Гриня. – Кому-то пожирней, а мне так щучий хвост!?! Он длинно рыгнул, приведя в замешательство окружающих. Кто-то захихикал, помахивая ручкой возле носа, кто-то возмущенно отворачивался.

У Даны, от таких обидных слов, на глазах появились слезы, и она, захлопав ресницами, «прожурчала»:

– Дедушка, это же филейная часть, самая мягкая и самая вкусная, – голосок дрожал, крупные слезы, катились жемчужинами, гулко ударяясь о стол, а затем звонко об пол. Так, во всяком случае, показалось Лиёну, он сделал порывистое движение, что бы встать, но Оленька удержала его.

– Не вмешивайся, Дане плакать, что с горы катиться, да и весенний дождик лишним не будет.

– Можно мне, щучий пласт? – воскликнул он, сам не ожидая от себя такой наглости.

Гости недоуменно посмотрели в его сторону. Из глаз Даны мгновенно перестали сыпаться жемчужины, она благодарно взглянула на гостя, и спросила: «Можно, дядя Сева?»

Всевладий прожевал губами слова, известные только ему одному, сглотнул, его обожженные брови взлетели наверх, в глазах заплясали смешинки и, похохатывая, он ответил:

– Ну, что, тут такого, захотел человек «щучки», пусть отведает…

Дана, не дослушав, подхватила блюдо, и, втиснувшись, аккурат между ним и Оленькой, поставила его на стол. Убирая руки, она будто бы ненароком коснулась широким рукавом его щеки и шеи.

– Опять ошибся, «В чужой монастырь со своим уставом не лезут», – выскочила незнакомая фраза, хотя смысл ему был понятен, и он почувствовал, как краска стала заливать его лицо.

Все натянуто заулыбались, ну, а Гриня больше всех, конечно, он хохотал «мелким бесом», и сучил короткими ножками, приговаривая: «Веселуха, пошла, веселуха!».

– Твой черед, хохотун, показывай свои дары. – Всевладий опять нахмурился, постукивая ложкой по столешнице.

И тут действительно стало весело. Все знали, что дедушка скуп до неприличия. Никто не помнит, чтобы звал к себе в гости, кого-то одаривал. Подозревали, что чахнет он на своих несметных богатствах, хотя и не его они вовсе, а общие. Кто поставил деда сторожевать, уж никто и не помнит, самый старый он в роду у них.

Оленька на ухо Лиёну, прокомментировала сложившуюся ситуацию.

Вот и Дана заспорилась с дедом из-за кувшинчика, мол, сколько можно путников из ладошки поить, дай мне кувшинчик, дедушка. Но слово «дай», Гриня воспринимал как личное оскорбление. А тут она еще посмела указать на его колтун: – У тебя же гребень есть, костяной, почему не причешешься? После этой фразы и пробудился Лиён, дедушка в гневе молотил кулачком по столу.

Но, сейчас на него смешно и жалко было смотреть. Всевладию он не посмел возразить, и трясущимися ручонками, стал шарить по своим бесконечным карманам, каждый из которых застегивался на пуговицы, разного цвета и размера.

– Сговорились, сукины дети, сговорились… Всяк, старика обидеть может, сладили, да? Гуртом навалились?

Красава, девушка немного постарше Арины, молчавшая, до сих пор, укоризненно обвела всех взглядом. Вселились все, кроме нее, Лиён склонился над преподнесенной ему щукой, и никак не мог определиться, кушать ее или оставить нетронутой, а ведь это еще больше оскорбит хозяев.

– Кушай, кушай, Ваше Монаршество, не стесняйся, – посмеиваясь, прошептала ему на ухо, Оленька.

– О- Лу- Нькаа, прошу тебя, не называй меня так… их головы опять склонились друг к другу.

– Что так, почему? Не нравится?

– В твоих устах это звучит оскорбительно.

– А как же мне тебя называть?

– Не знаю, не сейчас, потом поговорим, хорошо?

– Всевладий! Громко сказала Красава, давай уже к моим дарам перейдем?

–Нет!!! Взвизгнул старик. Вот, нашел!!!! – и он протянул руку, зажимая между большим и указательным пальцем белый камушек, размером с фасолину.

За столом воцарилась мертвая тишина.

– Неужели это… «Бел-горюч камень?» – вдруг осипшим голосом проговорил Всевладий, – дай посмотреть…

– Да! Нет! – и предмет мгновенно исчез из поля зрения.

– Ну, Гриня, ты даешь! – разочарованно протянул дядя Сева, – а почему спрятал? Кому сей дар, предназначен?

– Знамо, кому! Кому предназначен, тому и отдам, время не пришло еще, посоревнуетесь у меня вражьи дети, ишь, глазенки загорелись, будете знать, как скупердяем обзываться… Одной рукой он алчно прижимал драгоценный камушек в кармане, а другой всхлипывая, утирал нос.

– Жалко деда, – подумал Лиён, нехорошо так со старшими обращаться. А дедушка, словно, подслушав его мысли, часто моргая и шмыгая носом, подозрительно уставился на него. – Да, не нужен мне ваш камушек, деда, – он чуть было не высказался вслух, но тут опять забасил Всевладий.

– Ну, так и быть, Ксана, твой черед, бери слово! – шумно выдохнул Всевладий, с трудом отрывая взгляд от карманов старика, у которого каждая копеечка, как говорят злые языки, гвоздем приколочена.

– Ксана! Ксана, ты куда подевалась?

– Туточки, я, в ле̒дник ходила. Прошу любить и жаловать: Сальтисон, так в Чехии называют это блюдо! Стеклянное мясо, так его зовут в Китае, Аспик – Франция, зельц – Германия. А у нас это чудо зовется…

– Студень!!! Ураааа! Студень! – закричали гости разом.

– Огроменный какой, – завизжал от восторга Гриня, – в ведре, что ли варила?

Ксана поставила блюдо на серединку стола, оно постепенно успокаивалось, перестало дрожать, и сквозь прозрачные бока стали видны розовые ломтики мяса разной величины.

Оленька опять склонилась к соседу.

– Лиён, рот прикрой, ворона залетит. Ты, что холодец никогда не видел?

– Нет, а что это? Медуза?!?

– Бульон это с мясом, его долго варят, а потом на холоде он застывает, понятно?

– Понятно. А почему все так обрадовались бульону?

– Да хреновухе они обрадовались, – засмеялась тихонечко Оленька.

– ???

– Сейчас сам увидишь. Это Красава. Бабушка моя, гордо объясняла Оленька, она не только говорить мастерица, знает, также, чем народ повеселить.

Вслед за студнем, на столе появились запотевшие в тепле графинчики с оранжевой жидкостью, зазвенели рюмки, подставляя Всевладию свои ненасытные рты.

– Ну, Ксанка, первый тост твой!

Красава элегантно повела плечами, и ее костюмчик, почти такого же цвета, как и напиток в рюмке, встал на место, точно по фигуре.

– Любезные, мои, родичи дорогие, редко мы вот так собираемся за одним столом. Восславим же братчину, восславим же землю нашу матушку, дары которой мы вкушаем сегодня. Давайте прежде вспомним тех, кого нет с нами рядом, кого любили, и кого теряли, – она замолчала, предаваясь воспоминаниям, но вскоре продолжила, – добрая закуска у нас на столе, откушайте и выпивайте хорошенько, завтра славный денек нам предстоит прожить. И выпила первая, показывая пример остальным.

Оленька выпила вместе со всеми, и потянулась было, через стол, чтобы отрезать кусок холодца, да увидела, что все смотрят на Лиёна. Он сидел, схватившись за горло, лицо стало пунцовым, и он пытался вдохнуть или выдохнуть, но у него ничего не получалось. Оленька с размаху, и треснула ему кулаком промеж лопаток. Прокашлялся. Задышал. Все облегченно вздохнули.

– Что, крепенькая выпивка, мин херц? – участливо спросила Ксана.

– Лёка, ну, зачем же так грубо? – ниоткуда вынырнула Дана с салфеткой, и стала промокать Лиёновы губы в шишечках.

– А ты, Данка водичкой его напои из ладошки, – захохотал Гриня.

– И, в самом деле, Оленька налей ему воды. Пусть запивает, – сказала Лада, ткнув своим сапожком по ноге старичку. Тот осекся, обиженно скривил беззубый рот, наклонился и стал потирать ушибленную ногу.

Арина вышла в сенцы и вернулась с кружкой холодной воды, – Лёка, неча таращиться по сторонам, ухаживай за своим гостем.

– А чёй-то он мой?

– А, что, мой?

– Общий,– обижено надув губки, нарезала и накладывала в тарелки студень, – покушайте холодненького, Ваше Монаршество, полегчает… – ехидно зашептала Оленька.

Лиён метнул в не свирепый взгляд, – ну, просил же, экая, ты злая…

– Я не злая, а справедливая! Добрую ищешь? Вон, Дана с тебя глаз не сводит…

– Репях колючий, – зашипел в ответ Лиен.

– Маракуша. – не отставала Оленька.

– Что????

– Противный человек, значит, – захихикала Оленька. Их головы сблизились, и, несведущему человеку, со стороны могло показаться, что милуется парочка. Однако умудренная опытом родня, видела, какие искры разлетаются, во все стороны, и отнюдь не милые.

Пиршество продолжалось, Всевладий подливал в рюмочки, девушки, слегка пригубив, мило ковырялись в тарелках. Лада то и дело накладывала в тарелки новые порции студня, то мужу, то Грине. Красава выпивать не стеснялась, однако кушала мало, ее лицо раскраснелось, она уже с трудом поднялась, постучала ложкой по стеклянной рюмочке: Внимание, что-то никто тостов не произносит…

– Началось,– сказала тихо Ариадна, – Ксана, успокойся, тебе пора отдохнуть, и она попыталась дернуть ее за рукав.

– А ну, цыц, девчонка, мама говорить будет…

Все обреченно затихли, спорить с ней было бесполезно, легче дать высказаться.

– Петруша, Петруша, алло, ты мня слышишь???? Она подняла голову к потолку, и ждала ответа. Все уткнулись в свои тарелки, и только Лиён на всякий случай посмотрел туда же, а вдруг, кто-то ответит….

– Севка, Гриня, хватит жрать, из-за вашего чавкания, я ничего не слышу! Петруша мой, ел мало, чтоб вы знали, и в еде был непривередлив, а гурманов высмеивал: «Какую пользу может принести тело отечеству, когда оно состоит из одного брюха?» Вот так-то! Великий был человечище!

– Ага, пьяница, транжира и бабник, – Гриня тихонечко поделился этим секретом с большущим куском пирога, который подавала Арина, тоже неодобрительно поглядывая на Красаву.

– Я все слышу, Змей! Повысила голос Ксана, – не смей, не смей произносить всуе его имя своим вонючим ртом! Да, это было, но потом! И не он это был, кому знать доподлинно, как не мне?

– А где же сама была, если такая умная, – не унимался дед.

– Не моя это территория! К себе, вражины заманили, как достать могла!?! Адские машины сулили показать, а он же любознательный был…

Гости заерзали на своих стульях, перешептывались, искоса поглядывая на подвыпившую женщину.

Дана что-то шепнула Ладе, Лада шепнула Всевладию, а тот, с набитым ртом промугукал, – да, да, сейчас, дайте хоть прожевать.

– Обманули, черти, Соколика, – жалобно голосила Ксана. Обманули, как дитё малое, а он поверил. А как не поверить, душа-то чистая как стеклышко, наша душенька! – она, тыкала в каждого сидящего своей рюмкой, – а вы куда смотрели? Почто подменить позволили? Почто глаза свои бесстыжие прикрыли, когда святотатство совершалось?

– А сама куда смотрела, «наблюдатель»? – опять подал голос Гриня.

– Ну, согласись, Ксана, какой здравомыслящий человек лгать будет? «Подменили», скажешь тоже. Это же только себе во вред. И потом никто не отменял законы, а они у нас строгие, весь род солгавшего, подчистую уйдет в небытие, – Всевладий, сам пошатываясь, уже пробирался к буянившей женщине.

– Наивные, доверчивые, оглянитесь вокруг, враги оточили со всех сторон, кусают, рвут в клочья наши поконы! Извратили. И ты, Севка, почто вслед за нимя, поганое слово произносишь? Все извратили! Како люди мыслите!?! Како Боги ваши мыслят! Гринька, хватит жрать, я сказала! Из-за таких чревоугодников как ты, все пошло не так!

– А я тут причем? – округлил глаза старикашка, – я свою работу делаю, никого не трогаю, а тебя писарчуком назначили, так и пиши… Тоже мне, «ловец истории», раскомандовалась, тута.

– О- лунь-ка, что такое поконы? Лиён потянул за рукав Оленьку.

– Наши славянские предки говорили покон. Кон – это что-то незыблемое, обязательное. Обязательное следование кону. Сейчас говорят закон, и получается, что за – коном, вне кона, за пределами, короче, неправильное слово закон. Ты слушай, потом вопросы задавать будешь, хорошо?

– Вот-вот, на чревоугодии и ловят нас черные адепты, враги рода человеческого, разрушают, когда то прекрасный мир, который создавали наши пращуры. Поят ядами алчности, зависти. Вгрызаются в мозг, в тлен превращается душа. Наш мир, мир, созданный нами, захватила гигантская, чудовищная и беспощадная тьма. Почему никто не видит этого кроме меня?

Лиён посмотрел на Оленьку. Она сидела, подперев ручкой подбородок и восторженно внимала пламенным речам бабушки.

– Странное семейство – подумал он, – Красава совсем не смотрится бабушкой, в прямом смысле этого слова. Постарше, конечно, но всего-то лет на десять, а то и меньше…Арина, зовется мамой Оленьки, да они же, ну, в крайнем случае, погодки. Дядя Сева, постарше, конечно, лет сорок будет. Лада моложе супруга лет на двадцать, ну, это нормально. Дана. Словно юная фея, умытая утренней росой, источающая тонкий аромат прозрачного озера. Он опять услышал ее смех, там, во сне, перед глазами поплыло, захотелось спать, но в последний момент он увидел, что, Дана подняла головку и прямо смотрит на него. Рюмка дрогнула в его руке, и он покосился на Оленьку, если заметила, то опять будет ехидничать.

– Похоть! – неожиданно воскликнула Красава.

Лиён вздрогнул, опустил глаза и снова стал медленно покрываться краской стыда.

– Похоть, блуд, вот порок противоречащий разуму. Вы слышали, что сказано древним: «А Я, говорю вам, что всякий кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем».

Лиён осторожно глянул на восседающих за столом, но никто не обращал на него внимания, казалось, все оглохли, и только Оленька, счастливая, улыбалась, глядя на Красаву.

Всевладий, наконец, добрался по назначению.

– Ксана, ну, в самом-то деле, перед гостем неудобно.

– Отвянь! – взвизгнула бабушка. – А, ведь какой народ мы вырастили! Народ мечтатель, созидатель! А ты кто такой? Квашня, кисель, размяк на пуховых подушках, во дворцовых полатях! Глядеть должон, что творится в царствии твоем! Народ твой молит небеса, солнце, радугу, молит о благоденствии всему человечеству! Значит не все потеряно! Обрати свой взор на страждущих, исцели людей, сделай их светлыми и возвышенными…

– Ксана, мы как раз для этого и собрались, – прогундосил ей на ухо Всевладий,– пора тебе отдохнуть, красавица, давай же, ляг в постельку.

– Петруша! – визжала упирающаяся красавица, – устреми свой ясный взор в лучезарное пространство небес, ты увидишься там со мною, глянь на землю нашу матушку, посмотри на дитятко наше единокровное…

Оленька ткнула захмелевшего и почти задремавшего Лиёна в бок, – Чего смотришь, помоги, дядя сам не справится.

***

Лиён проснулся на полу, с дикой головной болью. Кишки бунтовали против сытной, вкусной, и такой непривычной для его организма еде. Срочно требовалось на воздух. Он попробовал пошевелиться, но пудовая нога дяди Севы, точно пригвоздила его к полу. Вдобавок рука его давила на желудок, и содержимое пыталось выбраться обратно. Рядом еле слышно сопела Дана, свернувшись калачиком, за ней Лада и Оленька. Ксана и Арина похрапывали на лежанке. Он попытался расслабиться, что бы как-то унять кишечник, а он урчал все громче, норовя разбудить всю округу. Однако зов природы пересилил правила приличия, он не очень культурно сбросил с себя дядькины части тела, и, стараясь не напрягаться, выскочил на двор.

Солнышко уж ласкало верхушки деревьев. Он вдыхал этот удивительный воздух, который еще не успел прогреться, однако высокие кустики нещадно манили, и он трусцой побежал в лес.

Выбрав ближайший орешник и, вздохнув с облегчением, уселся под ним. Внезапно, процесс приостановился сам собой. У воина, как и у охотника, обостренный слух и интуиция, а именно так воспитывали его, в его прошлой жизни. Хрустнула веточка, под чьей-то ногой.

– Опасность! – он молниеносно среагировал, но вскочить и с криком убежать это удел трусов. Затаившись, одновременно медленно, что бы даже позвонок не хрустнул, стал поворачивать голову на звук. Хорошо, что еще нет листьев на этом кусте, если не шевелиться, противник может не заметить, а вот он, сможет, при определенном стечении обстоятельств определить местонахождение и степень риска.

Внезапно, его глаза встретились с чьей-то парой глаз, что смотрели сквозь голые ветки прямо на него. Сердце бухнуло в пятки. Нет, не в пятки, ну куда-то там между… ну, не важно. Лишь на мгновение испугавшись, вглядываясь в эти красные, выпученные глаза, он не увидел угрозы.

– « Ань-йо хасим-ни-кка…» – почему-то на своем родном, корейском языке поприветствовал сидящего на корточках с другой стороны куста человека.

– Кха – кааа… – покряхтел, так вначале показалось, но возможно и ответил на утреннее приветствие дед Гриня, – а это был именно он, так славно отдававший честь вчерашнему застолью.

– Какой ужас,– подумал Лиён, разглядывая второй колтуны, на голове неопрятного деда.

– Какой ужас, – подумал дед, разглядывая нечесаные волосы Лиёна.

Глава 8

«Поход. Первое испытание». Тамбовский лес 1925 год.

Завтракали в какой-то гнетущей атмосфере, остатками вчерашнего, уже холодного пиршества.

– Ладушка, чегой-то холодно, – жалобно гнусавил Гриня, обильно высморкавшись в несвежую тряпицу.

– А в ответ тишина, – подумал Лиён, голова еще гудела, и он зачем-то пересчитывал присутствующих, – кого-то недостает. А, Всевладий. Да, его нет за столом. Лада беспокойно поглядывает в окно. Хорошая жена, беспокоится. Хотя, чего так переживать? Ну, пошел человек размяться после сна. И почему все такие мрачные?

– Арина? – с надеждою вопрошала Лада.

– Не знаю, не вижу, – она недовольно прикрыла глаза, и сидела с отрешенным видом.

– Ладушка, холодрыга-то какая, – опять запричитал Гриня.

Оленька тихонько коснулась руки Лиена, – ты покушал? Пойдем за дровами…

Над поляной висели свинцовые тучи, земля парила, обволакивая все, что движется и не движется тяжелой влагой, превращалась в крупные капли, что медленно сползали, возвращаясь обратно в землю. В сарае было тепло и сухо.

– О-Лунь-каа, что-то случилось?

– А ты не помнишь?

– Нет…

– Отличная отговорка, – накладывая дрова на вытянутые руки Лиёна, скривилась Оленька.

– Я что-то не так сделал?

– Да причем тут ты… бабушка в кровь расцарапала дядю Севу.

Даже если бы молния ударила в сарай, он бы так не удивился.

– Как? Как такое возможно!?! – У него опустились руки и дровишки посыпались на пол.

– Для Ксаны нет ничего невозможного.

– Что, дядя позволил себе поднять руку на бабушку?!?

– Ну, что ты, нет, возмутилась Оленька, она поднимала дрова и заново накладывала их Лиёну. – Как обычно не сошлись во мнении. Почему у меня спрашиваешь? Ты с дядей Севой ее укладывал, это ты мне расскажи, что там случилось, о чем речь шла?

– Я только помню, звучало несколько раз слово кровь, и все. Я или просто все забыл, или забыл, потому что непонятно.

– А-а-а-а, извечная тема для препирательства, как бы тебе объяснить…

И Ксана и дядя Сева причисляют себя к людям, которые хранят и оберегают традиции и веру наших предков, славян, как самую великую ценность. Один из них за категоричное соблюдение конов, а другой, допускает смешение крови. Но, мир меняется, и все чаще раздаются голоса, что и коны можно пересматривать и подправлять, скорее всего, именно это высказывание и вывело из себя бабушку. Ну, что, пойдем, а то деда Гриня в сосульку превратится, – засмеялась Оленька, взяла себе пару чурбачков, и первая вышла из сарая.

За столом ничего не изменилось. Дана все так же изредка бросала взгляды на Лиёна, Красава убирала тарелки со стола, Лада в упор смотрела на дремлющую Ариадну. И только дед Гриня к сморканию прибавил чих, да такой громкий и внезапный, что все периодически вздрагивали от этого звука.

Лиён заложил дрова в печь, и стал осматриваться, чем бы разжечь огонь. Но пока он искал нужные предметы, Лада встала и прошлась мимо, и Лиён уже озадаченно смотрел на бушующий огонь,– волшебство какое-то, успел подумать он, – и тут раздался радостный крик Ариадны:

– Нашла! И сразу ж забормотала:

– Плохо дело…Это Рогульки… Лёка, срочно, Коло! Девочки, одеваться! Гриня, инструменты! Все воодушевленно засуетились, послышался стук открываемых ящиков в комоде, Гриня вообще, почему-то исчез из поля зрения, можно сказать, растаял на глазах у Лиёна.

– А-а-а, как??? – указывая пальцем на пустое место, но его уже схватила за руку Оленька и потащила в сарай.

– Странная все-таки семейка, – так думал он на бегу к сараю.

– О-Лунь-Каа, что случилось, для чего все это?

– Поспешай, Всевладий попал в беду, в нашем мире у него нет такой силы, как на верху, и если мы не успеем найти способ его вызволить, беда, будет, большая беда.

– А где он? И где он оставил свои силы, и что значит в «нашем мире»? В каком таком своем мире он оставил свои силы?

– Н-уу-у-у, да, его мир, это его дом, там он оставил свое оружие, – уклончиво ответила Оленька, но он остановил ее.

– О-Лунь-Каа, если ты мне сейчас же не ответишь на все вопросы, я уйду, и делайте что хотите, это невежливо, в конце концов, я должен понимать что происходит.

– Ну, хорошо, задавай свои вопросы, только не останавливайся.

– Как получилось, что я в одно мгновение стал понимать и разговаривать на вашем языке, это волшебство?

Оленька не останавливаясь, затараторила.

– Что такое слово? Это информация, которую мы воспринимаем сознанием, да? Его можно написать на бумаге, это будет просто набор букв, например – солнце. Но если я произнесу – солнце! С восхищением, улыбкой, простое слово окрашивается эмоциями. В этот момент, внутри меня появляется сгусток энергии. Понятно? Ты слышишь это эмоционально окрашенное слово, и у тебя возникает такой же сгусток. Что это значит? А то, что между нами установилась энергетическая связь. Я передатчик, ты приемник, я передаю эмоцию, ты ее принимаешь. Понятно? Это не волшебство. Просто мы, в отличие от обычных людей видим эти сгустки, они расположены, в основном, вдоль позвоночника, их несколько. На общение отзывается тот, что в районе горла, там, где воспроизводятся звуки. Когда ты много и эмоционально говоришь, и даже если многозначительно молчишь, а это значит, усиленно думаешь словами, этот сгусток окрашен ярче остальных, он светится ярче. Вот и все, остальное дело техники. Я – передатчик – подстраиваю свою энергию под твой приемник, возникает связь, ты понимаешь, что говорю я, я – то, что ты.

– Как происходит эта настройка?

– Каждый орган внутри нас пульсирует, у каждого своя частота, понимаешь?

–Мммм…

– Хорошо, сердце стучит?

– Стучит.

– Представляешь, какое количество энергии затрачивается на перекачку крови по всему телу?

– Представляю.

– А если, вдобавок к этому, человек «открыт сердцем»?

– ?

– Ну, состояние влюбленности, например, представляешь, как оно светится?

– Представляю.

– Это свечение намного сильнее остальных энергетических сгустков, я его вижу, усиливаю свое сердце до этого уровня, и все.

– Что все?

– Ничего, полный контакт. Точно так и с речью. Определил место, установил контакт, мы понимаем друг-друга

– О-лу-нь-каа, а мой астролог тоже так умеет?

– Откуда же я знаю, возможно, а он тебе что ни будь, объяснял?

– Ну, да, показывал звездное небо…

– Понятно, похоже, ты отлыниваешь от работы, надо быстрее собрать Коло.

– Я не отлыниваю,– обиженно возразил «пришелец», – еще вопрос, – почему Гриня исчезает? Это неестественно…

– Гриня – домовой.

– Что обозначат это слово? Умение исчезать?

– И это в том числе. У каждого дома есть свой домовой. Людям на глаза он редко показывается, но он охраняет благополучие в семье, сторожит хозяйство, оберегает скотину, предупреждает о несчастье.

– И он твой дедушка?

– Нет, не мой лично, но общий.

– Так, – Оленька осмотрела кучу поленьев, которую они уже перетащили на поляну, – думаю, этого будет достаточно, теперь раскладываем костерки, в каждом по семь чурочек. Я буду складывать, а ты отмеряй шагами круг, 112 шагов и останавливайся, я складываю костерок, понял?

– Понял, отсчитал 112, остановился, так он хороший?

– Кто?

– Дедушка Гриня…

– В принципе, да, должен быть хорошим.

– Что-то не похоже…

– Ну, у каждого есть свои недостатки, согласен? Дедушка наш любимец. Частенько он становится мишенью для насмешек и всевозможных шуточек. Но он как бы тебе сказать, талисман нашей семьи. Добродушный и вспыльчивый, скаредный и щедрый, все в одном лице.

– У нашего народа тоже есть поверье, – Сонджу, его зовут – хозяин домашней крепости, но я его никогда не видел…

– Ну, значит наш дедулька ближе к народу, раз мы его видим, засмеялась Оленька.

– А, Дана, она тоже странная…

– У Даны своя задача, она присматривает за водами, речками, дождиком, помогает путникам в дороге.

– Да, я заметил, у нее руки всегда прохладные, но это прохлада приятная.

– «Всегда»? Ну-ну, и когда же ты успел, «всегда»? А впрочем, это не мое дело…

– Да я не это имел ввиду… А, Лада? Лада, она кто?

– Жена дяди Всевладия.

– Ты говорила, я помню, она просто жена?

– Ты точно отсчитываешь сто двенадцать шагов? Это очень важно! И потом, ровнее круг делай, ровнее…

Ну, как у Всевладеющего может быть просто жена, ты сам подумай … Лада, Ладушка, лучшая из жен, хранительница домашнего очага – это сама любовь, покровительница союзов между мужчиной и женщиной. Как можно не любить ее, как можно не любоваться ее красотой, ее юностью.

Оленька остановилась, маска сосредоточенности исчезла с ее лица, и появилось мечтательное выражение, но, посмотрев на дом, она заторопилась, – быстрее, они уже выходят, не успеваем.

– Подожди, а дядя, дядя Сева кто?

– Всевладеющий, сказала, как отрезала, – а теперь молчи, не вмешивайся, делай, что скажу, самое главное сейчас, найти способ как вызволить дядю, Арина знает, все вместе это делать будем.

Лиён уже было открыл рот, что бы спросить, – а, что делать будем? Но увидел, как из дома поспешая, выходят девушки, простоволосые, все в одинаковых белых платьях, на груди орнамент из красных нитей в форме круга.

Всевладеющий, – думал Лиён, – значит, владеет всем. Вселенная заполнена духами и божествами, над которыми стоит высший небесный Владыка – Ханыним. Это наше божество.

Владыка, владеющий, Всевладий – ВСЕВЛАДЕЮЩИЙ… Так это Бог?

Он покачнулся, от такой мысли.

Если, Всевладий бог Тартарии, тогда Дана это русалка, Ино, по нашему – «чловекорыба», и он невольно содрогнулся, вспомнив ее прикосновения. Так это «Белые Боги»? И Оленька тоже? Этого не может быть. Я сидел в кустах с домовым. На полу, меня обнимал Всевладеющий, дыша перегаром с одной стороны, а с другой, пристроилась русалка.

Лучше бы мне этого не знать… О Боги, мои, родные Боги – Силлы, Корё и Пэкче, разбудите меня, пусть я окажусь на поле брани, и пусть надо мной будет занесен вражеский меч! Это мне знакомо и понятно. Вы наказали меня, и я лишился раума???

Все уже стояли на поляне, нетерпеливо поглядывая в сторону дома, ждали Гриню. Вот он выскочил, сжимая в руках несколько предметов. Не дожидаясь, пока он досеменит своими короткими ножками, все кроме Ариадны бросились к нему на встречу, выхватывая из его рук металлические – ключи? Да, похоже на небольшие металлические ключи.

Ариадна уже сидела в центре, остальные разместились по кругу вокруг нее.

– Присаживайся рядом со мной, – скомандовала Оленька.

– О-Лунь-Каа, что это у тебя, дай посмотреть.

– Это «варган», музыкальный инструмент, молчи, не приставай и слушай.

У деда на коленях лежал бубен, остальные взяли в рот «ключи-варган». Дед Гриня начал тихонечко постукивать, задавая ритм.

Бумбум, – бум. Бумбум, – бум. Бумбум, – бум. Бумбум, – бум. Вслед за дедом вступила Дана, она в точности повторяла ритм. Звук был странный, похожий на голос человека, но, этот звук издавал предмет, зажатый в зубах, она лишь слегка касалась его своими полупрозрачными пальчиками.

– Лёли лёлили ялили, лёли лёлили ялили, лёли лёлили ялили, лёли лёлили ялили… – «Пела» Дана.

Это же горловое пение, я однажды слышал такие звуки, но нет, это не голос, это тот инструмент, так поет.

Варган.. Дядя Сева любитель что ни будь сварганить… почему так слова похожи?

Ритм убыстрялся, и вот вступила Лада, – Тётьтёть, Тётьтётьтёть, Чуть чуть тёть тёть, чуть чуть тёть…Звук слился с первым, но был немного строже, и появились тревожные нотки, затем Оленька и Красава.

Зазвучал хор, подбадриваемый бубном. Что это? Ангельское пение?

Ариадна сидела в центре с закрытыми глазами, и что-то шептала вполголоса. Произносила заклинания? Нет, ее лицо было обращено к небу, светилось возвышенной молитвой.

Он прикрыл глаза, казалось, что вибрирует воздух, проникая в него, эти вибрации пронзали его от макушки до пяток.

– Ёли ёлили ялили, ёли ёлили ялили…

Он странным образом ощутил себя натянутой струной, что соединяет небо и землю, и невидимая рука трогает его… нет, не сердце, а прямо душу.

Бум бум –бумбумбум-бум. Бумбумбум-бум, бумбумбум-бум. А ритм все убыстрялся и убыстрялся, и он начал слегка покачиваться в такт музыке.

– Тётьтёть, тётьтётьтёть, чуть чуть тёть, чуть чуть тёть…Эти согласные переливы проникали в мозг, и в руки и в ноги, заполняли живот.

И вдруг – вспышка, он увидел родные горы, леса, океан и маму, что гладила его по голове. Усталость и напряжение исчезло, будто омытое теплым летним дождем. Он почувствовал себя настолько невесомым, что готов был воспарить, над землей, и на самом деле, что-то легкое, как пушинка, словно некий эфир высвободился у него из груди и стал подниматься над поляной.

И в то же время, он понимал, что сидит на месте, рядом с Оленькой, и тем не мене поднимался все выше и выше, вот уже можно потрогать вековые кроны деревьев, и облака, что расступались перед ним, и птицы, что летели рядом, и воспринимали его как равного.

Он глянул вниз, меж деревьев мелькало что-то белое, стремительно приближаясь к поляне. Кто это? Девушка в белом платье, чьи белоснежные волосы развевались на ветру? Нет, не похоже.

Да это же напуганная лошадь, что несется во весь опор. А что это за черные точки, что преследуют ее? Опускаться было так же легко, и он рассмотрел стаю волков, что уже клацали зубами, образуя полукруг. Вот, один, самый крупный, опередил стаю, и бежит вровень с жертвой… Медлить нельзя, будет поздно, поздно, поздно, – бумбум, бум, бумбум подначивала музыка в бешенном ритме.

Он открыл глаза, Ариадна уже стояла, воздевая руки к небу, и что-то говорила, говорила, а может, пела, он не стал разбираться в этом. Остальные сидели на своих местах, они так же, были поглощены этим действом, ничего не слыша, что творится вокруг.

А он слышал, и приближающийся топот, и хриплый, отрывистый лай волков. Поднявшись, расправляя плечи, он сам себе показался великаном. Ему захотелось вырвать дерево с корнем, и одним махом разбросать хищников. Прикинув расстояние до ближайшего дерева, он понял, что не успеет, и тогда, выхватив из костра два тлеющих дрына, руки обожгло, но он не обратил на это внимание, круто развернулся на приближающийся шум.

Прямо на него неслась лошадь, ее белоснежная грива вровень с крупом трепетала на ветру, ноздри раздувались, перепуганные глаза звали на помощь…

Конь не будет топтать человека, и поэтому он спокойно ждал ее приближения. Она, действительно, пронеслась мимо, едва задев его своим круглым боком.

Определив вожака, Лиён пошел прямо на него. « Коджа!!! Коджа!!! Коджа!!!» размахивая горящими головешками, выкрикивал он вперемежку с рычанием, которое слышал от Оленьки.

Волки в ответ щерили зубы, но топтались на месте, сверкали горящими глазами, сбивались в кучку, но не отступали. Но, вот вожак присел на задние лапы, готовясь к прыжку, и Лиен мгновенно метнул в него горящую палку, одну, вторую. Волк – взвизгнул, запахло паленой шерстью, и он, поджав хвост, бросился наутек, увлекая за собой кровожадную стаю.

– Эй, хууууу!!!!! Кричал он им вдогонку, гордо осматриваясь по сторонам, но свидетелей его победы не было.

И тогда он посмотрел на обожженные ладони, что уже покрылись пузырями. Это ничего, «до свадьбы заживет», опять подумал он чужими словами, не спеша, возвращаясь к странному семейству на поляну.

В центре стояла та самая лошадь, все еще подрагивая от пережитого стресса. Лада, обнимала, поглаживала ее, целовала в морду, приговаривая: «Сметанка, Сметанка, девочка моя хорошая».

Первая, кто увидел Лиёна, конечно же Дана, и она бросилась ему на встречу.

– Как ты, ясный сокол? – набросилась с вопросами, заглядывала в глаза, брала за руки. Ее прикосновения были прохладными, и голосочек журчал исцеляюще, и Лиён потупив взор, лепетал невнятно:

– Да, тут, вот, волки озверели…

– Шшш, – она прикоснулась своими холодными пальчиками к его шишечкам на губах, – мы все видели, ты молодец…

Он, на всякий случай отыскал глазами Оленьку, но она не смотрела на него, она вместе со всеми успокаивала белоснежную красавицу, что постепенно приходила в себя и уже не рыла копытом землю, стояла спокойно, только изредка пофыркивая.

– Аринушка, что теперь? Медлить нельзя, – нетерпеливо спрашивала Лада.

Ариадна обвела взглядом всех присутствующих, и остановила свои широко открытые глаза с расширенными зрачками, – похоже, она еще в трансе, – подумал Лиён, – и остановила свой выбор на Грине.

– Что!?! Я!?! Да ни вжисть, мое дело накопительное, пожалейте старика, какой от меня толк? Пусть Данка, она справится, ядрена девка, да и помоложе меня будет.

Дана все еще держала за руки Лиена.

– Не женское это дело, а тебе полезно размяться, – неожиданно твердым голосом заявила девушка, – так, что, скоренько собирайся, дедуля, и в путь.

– Вот же «стерлядка», да отдам я кувшинчик твой, попозже, но отдам, – заканючил дедуля, – Оленька, заступись за старика, чего напали, ироды.

– Хорошо, давайте я, – деда, тащи сбрую! Лада, ну-ка отойди в сторонку… Приняв решение, Оленька заговорила с лошадью: – Ну, что, Сметанка, прокатимся?

Лиён уже не удивился, когда дедуля растаял на глазах, он любовался Оленькой.

– Добрый воин из нее выйдет, а куда ее отправляют, интересно?

Тревожные звуки волшебной музыки еще не покинули его, еще вибрировала каждая клеточка его тела, и он чувствовал такой прилив сил, что мог и горы свернуть, если бы, не руки, которые теперь долго придется лечить.

Опять ниоткуда появился Гриня с тяжелой сбруей, что почти прикрывала его целиком, вожжи тянулись по земле. Оленька легко подхватила снаряжение и уверенно начала взнуздывать лошадь. Лиён опять было залюбовался ею, но вдруг, почувствовал, что все, включая Дану, которая, впрочем, и не сводила с него глаз, смотрят на него в упор. У него появилось ощущение, что он слышит мысли этих странных людей.

– Я!?!, – он воскликнул в точности, как только что Гриня… Но у меня же руки… И скривившись, от одного только воспоминания о той боли, когда кожа зашипела от прикосновения горящего дерева. Он побаивался даже глянуть на них, наверняка руки раздулись от ожогов, он вытянул их вперед, демонстрируя, что, никак не сможет, при всем желании, пока не заживут раны. Он опасливо покосился на свои чистые ладони, как оказалось, без каких либо признаков увечья, озадаченно посмотрел на Дану, что так же преданно, с нежной улыбкой смотрела на него.

– Но как!?! Как это возможно?

– Ли-еннн, Ли-еннн, – сладенько пропела Дана, снова завладев его руками – Это не сложно. Открой, мне свою̒ тайну. Как может человек быть настолько отважным и бесстрашным, что не испугался острых клыков и жестокости матерого зверя?

– Ээээ, ммм, – только и смог выдавить из себя потрясенный «храбрец», одновременно утопая в ее холодных, манящих, прозрачно зленных глазах. Неизведанное доселе чувство охватило его. С одной стороны грубое, мужское – «я хочу», с другой нежное покачивание на волнах океана, когда над тобой огромное черное небо, звезды и покой.

– Я готова! Воскликнула Оленька, вставляя левую ножку в стремя, мгновение, и она уже в седле, – Арина, путь указывай!

– Тпрррру, Сметанка, стой, внученька! Дед Гриня стоял с поднятыми руками перед лошадью. Да где ж это видано, чтоб девка, одна, на смертный бой отправлялась! Слезай, внученька, я поеду! Гриня так внезапно материализовался перед лошадью, что она встала на дыбы, и поляну огласило громкое ржание, что и привело Лиёна в чувство. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, осмотрел, еще раз, на всякий случай, свои руки, сказал:

– Согласен, это моя миссия, но только я вас очень прошу, объясните мне толком, что произошло? Куда путь держать, и чем это путешествие опасно?

Дана, повисла у него на руке:

– Нет! Пусть дедушка едет, у него и оружие, и все, что к оружию прилагается, он не пропадет, ах и зачем я только ручки твои вылечила….

Лиён отодвинул ее своей отремонтированной рукой в сторону, поклонился, чесно̒му народу и командным голосом заявил:

– Я жду! – он приосанился, уперев одну руку в бок, выставляя локоть, в сторону Даны, что бы у нее и мысли не возникло приближаться к нему, при этом, гордо поглядывая на женщин.

Пусть они Белые Боги из великой Тартарии, но я тоже не «хухры-мухры», стой, а как это слово звучит на Корё? 특별 한 ? Ладно, не важно, потом вспомню. Я, – Ван Ли Ён, мне на роду написано быть великим воином! И пусть я помню мамины легенды о великом северном народе, помню, с какой теплотой, уважением и грустью она рассказывала о них, я не позволю помыкать собой, пора расставить все точки над – и? Над – ё? Ладно, потом спрошу у Оленьки.

Подошла Лада.

– Лиён, ты же помнишь, что вчера произошло?

– Отчасти, – жестко прозвучал ответ. Усилием воли он заставил себя не выходить из «образа», но именно с ней было сложнее всего. Она была похожа и на маму, и на няню, и на мудрого советника. Ее глаза лучились теплотой, пониманием и заботой.

– У нас нет времени долго рассказывать. Вчера, Сева случайно поранился. По характеру он человек добродушный, но гордый. Скорее всего, ему не очень удобно было показываться перед нами в неприглядном виде, и пока все спали, он вышел на прогулку. Сказать, что он заблудился, невозможно априори. И тем не менее, он пропал… Благодаря Арине, мы выяснили, что он находится в «Пьяном лесу», и его там удерживают насильно.

– Кто? – Слегка расслабившись, спросил Лиён. Лада оглянулась, как бы спрашивая совета у родни.

– Бандиты…

– А вот этого не надо! Я вам не дитя малое! Я только что на ваших глазах расправился со стаей волков! Что для меня шайка человеков? Говорите правду! Я с места не сойду, пока не услышу правду! «Пьяный лес»! Что это еще такое?

Оленька спешилась, бросила поводья Грине и поспешила на помощь Ладе.

– Ваше Монаршество!

– Вот жешь… Ну ты и… Вот я тебе, подожди, у меня…

– Ладно, ладно, не гневайся, ты спрашивал, как Гриня исчезает и появляется. Спрашивал?

– Ну, да…

– Так вот, это волшебство, обыкновенное волшебство. Можешь так это называть, хотя мы с тобой уже разобрались, и всему есть логичное объяснение. Танцующий, или пьяный лес тоже волшебный, или аномальная зона, как теперь говорят, понимаешь? Все, что там находится, деревья, камни, песчинки, травинки, все это мыслит, передвигается. И, вообще, старается навредить человеку. У дяди, наверное, крыша поехала, прости, Ладушка, что он решил туда отправиться.

– А смогу, я, один, без оружия?

– Вот это правильный вопрос, ты не будешь один, с тобой будет волшебное снаряжение, и Сметанка. Теперь все понятно?

– А может и ты со мной…

– Нельзя туда гурьбой. Ну, что, согласен?

– …

– Он сказал – согласен! Гриня, отдай ему Сметанку, что ты вцепился в нее, тащи доспехи! Ты, как с конем управишься?

– Хм, да я с младенчества в седле, – отпуская стремена, он презрительно глянул на Оленьку с высоты своего роста.

Появился Гриня, в охапку он нес нечто мокрое и бесформенное, белесое и желеобразное, похожее на дохлую медузу, ее щупальца волоклись по земле оставляя мокрые сребристые следы.

– Дана, приступай, твоя тема, – прозвучала команда, и Дана, радостно выхватывая из цепких ручонок старикашки одеяние, опять «запела»: Лиёнушка, сокол, давай, примерим комбинезончик…

Лиен растерянно смотрел по сторонам, его передергивало от отвращения, и всем своим видом он показывал, как неприятны ему эти прикосновения,

–아니, 이건 좋지 않아18, мысленно посылал сигналы Оленьке, умоляюще смотрел на нее, но она ответила ему коротко:

– Терпи, так надо…

Если бы Дана ограничилась только одеванием, она же приглаживала каждый липкий сгусток, и они словно влипали, нет, не в тело, а в сплетенный Ариадной костюм, и получалось единое целое, она не оставляла без внимания ни единую складочку, ни единый выступ.

– Как же это застегивается? – думал Лиён, поглядывая на свою грудь, – нет ни пуговиц, ни тесемок… «А ларчик просто открывался», вернее «закрывался». Дана возложила свою «липкую» ручку на две половинки, провела ею снизу вверх, – невероятно, но даже шва не осталось, – выпрямилась, и отошла, любуясь проделанной работой.

– Лиёнушка, как тебе? Потрогай фактуру, пройдись немного, надо привыкнуть. Это утроба водяного змея.

Он с опаской потрогал облачение.

– Скользко…

– Отлично, пару секунд и ты забудешь о его существовании. Это как раз то, что понадобиться в лесу, это мой подарок тебе, сокол…

Гриня презрительно фыркнул, на такое заявление, протягивая что-то мягкое и объемное.

Лиён поклонился, в знак благодарности и отчасти от того, что дедушка ростом своим едва ли доставал ему до бедра, принялся рассматривать предмет. Им оказался красный плащ, подбитый горностаем.

– Прими, сынок, от чистого сердца, он и в стужу согреет, и от неприятностей защитит… Дай-ка я тебя облобызаю на дорожку. Пришлось опять наклониться, и послышался троекратный чмок.

– Ты, куда его без головы отправляешь, скупердяй, а ну, шлем тащи, скоренько, – заявила Красава, расправляя легкую ткань на его широких плечах.

– Я, вам что, мальчик на побегушках? Оглашайте список, за раз все и принесу.

– Зеркало, от меня будет, – молвила Лада.

– Шапку невидимку, принеси, дедушка… – слёзно попросила Лада.

– Нет, невидимка там не понадобится, а вот варган, давай, он его прежде всего узнает, отозвалась Ариадна, одновременно протягивая клубок из тончайшей нити,– это чтоб, не сбиться с пути, когда возвращаться будете, прими от меня, сынок.

– Чешуйку, чешуйку, захвати, дедушка, вдруг понадобится…

– Нет, я на это пойтить не могу… Она одноразовая.

– Я тебе еще принесу, ну, пожалуйста, – теряя жемчужные слезы, уже рыдала Дана.

– Оружие, не забудь! – воскликнула Лада, – ты с чем лучше управляешься? С мечом или луком?

– Ни к чему в лесу лук, меч вернее будет, – пока Красава вслух размышляла, Гриня уже вернулся, и крепил мешок на седло.

– Поторопись, Лиён, как бы не опоздать… у Лады тоже появились слезы на глазах, но в отличие от Даны, ее сердце тревожилось за мужа.

– Но я же не знаю как пользоваться этими предметами! – воскликнул воин, с отчаянием в голосе.

– Знания даются по нравственности, к себе прислушивайся и все будет хорошо! Лёка, выведи из леса мальчика нашего! В добрый путь! – провозгласила Красава.

– В добрый путь! – эхом отозвались родичи.

Оленька взяла под уздцы Сметанку, и пошла вперед.

Лиён, прицепил меч к поясу, поклонился оставшимся на поляне, круто развернулся и последовал за Оленькой.

Узкая тропинка не располагала к беседе. Монотонный шум деревьев настраивал на философские мысли.

– В чем смысл моего существования? Если верить нашим мудрецам, – создание идеального общества, которое живет в гармонии с природой и высшими силами. Но Богам было угодно занести меня в эти далекие северные земли. Смысл остается тот же? Мне уготовано спасти «Белого бога», что однажды, давным-давно ступил на наши земли, оставил неизгладимое впечатление на мой народ, и спустя века, даже мама с придыханием рассказывала эту легенду? Исполнить предначертанное, восстановить равновесие здесь, в этом мире, дабы… Дабы и в моем мире это равновесие не нарушилось?

Он облегченно вздохнул и посмотрел на Оленьку, что возглавляла этот маленький отряд.

О чем думает эта девушка, что сосредоточенно ведет меня к цели? Он попробовал настроиться на ее мысли, но легкий ветерок донес только слабый запах полевых цветов. И в этот миг возникло что-то, отчего его сердце начинало глухо стучать в груди. Запах женщины… У каждой свой, неповторимый аромат.

Дана, со своим ароматом лилии, напоминала ему женщин его Родины, стремлением к размножению. Но, Оленька, здесь что-то другое, это что-то и свое, родное, и неизведанное, и у него, у мужчины, который уже успел вкусить прелести женской любви, возникало желание разгадать эту загадку. Он вспомнил, как однажды, после долгого перехода, он припал к источнику, что бил прямо из-под земли. Иссохшиеся губы впитывали в себя живительную влагу, и он никак не мог насытиться ею. Это были похожие ощущения.

Настырный ворон, за которым он следил краем глаза, перелетал с дерева на дерево, преследовал их от самой поляны, периодически издавая пронзительные крики. Вдруг, безо всякой на то причины, появилась тревога, он стал оглядываться по сторонам, выискивая опасность, нащупывая рукоять меча. Но лес внезапно кончился, и Оленька уже поджидала его на опушке.

– Вот и все, теперь не заблудишься. Смотри, – она протянула руку вперед, – ровно по прямой, не сворачивая, пока не уткнешься в реку. Это займет не более часа. Поворачиваешься к ней спиной, кстати, «Ока» река называется, и опять, по прямой. Сметанку там оставишь, она никуда не уйдет. Конец нити, что дала Арина, привяжешь к ближайшему дереву. Варган держи в руках, периодически издавай звук, если с дядей Севой все в порядке, он отзовется. Все ясно?

– Да, – вставляя ногу в стремя, сказал Лиён. – а ты мне ничего не дашь в дорогу?

– Все, что нужно тебе уж дали. Хотя…Она сняла с шеи цепочку, с блеснувшим на нем кружочком. Вот, это Яровик, амулет, говорят, в нем хранится огненная сила бога Рода.

Лиён, уже восседая на лошади, наклонился, подставляя шею.

– А, вдруг, я никогда ее больше не увижу?

Эта мысль его ужаснула. Ее лицо было так близко, впервые, с момента их встречи. Глаза цвета неба таили очарование, ему мгновенно расхотелось куда-либо уезжать. Ее губы приоткрылись, цепочка никак не хотела застегиваться, и он как бы невзначай, ткнулся, сначала в щечку, потом в уголочек рта, и тут же получил оплеуху.

Сказать, что у него посыпались искры из глаз, это ничего не сказать. Он остолбенел? Да. Дух захватило? Да. Но самое страшное, это посрамление его достоинства. Никогда, никогда, за всю его жизнь, никто не касался его лица, тем боле, тем более…

– Да, как ты посмела? Женщина!?!

– Прости, я рефлекторно, – Оленька ошарашено трясла рукой, которая совершила такое непотребство.

– Да, что ж вы за люди, такие, еще богами называетесь! Дерешься, как последняя кухарка!

– А ты?!? Только что с Даной, чуть ли не целовался…– Оленька решила, что лучший способ обороны, это нападение.

– Я!?! Я!?!19 Айгу…

– Ты, ты, Ваше Монаршество, гарем решил завести?

– Ээээх, тыыыы, – он хлестнул Сметанку, и она понеслась во весь дух.

– Нехорошо как-то попрощались, – глядя ему в след, думала Оленька, прижимая руку к губам. Она уж было развернулась, что бы возвращаться, но услышала приближающийся топот.

Его глаза горели яростью, щека, с отпечатком пятерни, тоже пылала. Соскочив с лошади, он бежал, на ходу обнажая меч.

– Мамаааа!!!! – закричала до смерти перепуганная Оленька.

– Не смей, слышишь, не смей, так со мной обращаться, иначе…

Она вся съежилась, прикрывая руками грудь и шею, отступая одеревеневшими от страха ногами, оступилась, и, полетела навзничь. Но встретиться с землей не получилось, Лиён, отбросив меч в сторону, подхватил ее под спину. Он долго вглядывался в ее побледневшее лицо. Гнев сменился на жалость, он опять почувствовал запах полевых цветов, и укоряя себя за такую слабость, мысль о мести еще не покинула его, продолжил:

– Иначе, я… поцелую тебя. И он сделал это, прекрасно осознавая, что вот сейчас, ее ноготочки вонзятся ему в лицо, как это сделала Красава с дядей Севой, правда совсем по другому поводу.

– Ну, что же, мне все равно предстоит битва, а раны украшают мужчину, как говорят в этой чудном семействе. Мысль струилась, зажурчала соблазнительными пузырьками. К своему удивлению, он не ощущал сопротивления. Напротив, ее руки сплелись у него на шее…Однако эта идиллия продолжалась недолго, вдруг, она начала брыкаться, высвобождаясь из его объятий. Лиён отпрянул, на всякий случай, прикрывая лицо локтем.

– Дядя Всевладий в опасности! – воскликнула Оленька, поднимаясь с земли и отряхивая свое платье, – что ты тут устроил? А?

– Иду, уже, иду, разочарованно бубнил Лиён, вкладывая меч в ножны, – а ведь ты была не против, – и теперь уже его глаза блеснули издевкой…

– Чтоооо? Да я тебя, да ты у меня, – и она бросилась за ним вдогонку, да где, там, он уже гарцевал на коне, широко улыбаясь, помахивая на прощанье ручкой.

Глава 9

«Пьяный лес. Шишак. Крыса»

– А вот и река, иди, попей. Молодец, девочка, как на крыльях долетели, – похлопывая по шее Сметанку,– сказал Лиён, оглядываясь по сторонам, – ага мне, в эту сторону. Забросив за спину мешок, он уверенно чеканя шаг направился к лесу. На душе было спокойно и радостно одновременно. На фоне общего безлистья, хвойные деревья радовали глаз густой зеленью, а березки, словно девушки в белых сарафанах, без прически и макияжа, стройными рядами приветствовали путника. Высоченные заросли кустарника, без единого проблеска света, подозрительно опустили свои ветви до земли. Он замедлил шаги, опасливо вглядываясь в черноту, и вдруг, словно тысяча стрел взвилась в небо, шурша и хлопая крыльями.

– Уффф. Это птицы, всего лишь птицы, – с облегчением успокоил себя, убирая меч обратно в ножны.

Сразу за кустом показалось сухое дерево. Веток на нем уже давно не было, один ствол изъеденный временем. Он обошел его вокруг, стукнул мечом по умирающим остаткам, и прислушался. – «Пустой внутри» … Сделал шаг вперед и остановился совершенно потрясенный.

– Так вот что такое, «пьяный лес».

Деревья будто застыли в момент исполнения танца. Причудливого, неистового, возможно и подвыпившего. И если обычное дерево танцует на ветру макушкой и ветвями, то эти деревья танцевали всем телом, отвешивая поклон от самого корня, выпрямляясь, и в каскаде дьявольских пируэтов закручивались то в спираль, то в петлю с изящной пластикой, с той особой пластикой, которая говорит о свободе, которая лежит в основе мирозданья.

Придя в себя и, наконец-то вспомнив, зачем он здесь, вытащил из мешка моток с нитками, и варган.

– Первым делом, думаю нужно позвать Всевладия, а вдруг, он где-то рядом, и не надо будет идти дальше. Лес этот чудной, конечно, но лучше не рисковать. Таааак, разговариваю сам с собой… ну, ничего. Почему бы и не поговорить с умным человеком? Он зажал в зубах инструмент, и тронул тоненькую пластинку, что должна издавать звук. – Получилось, с первого раза. Отлично, Ван Ли Ён! Как там было у девушек? Ёли-Ёли-ли-ёлили…

– Тишина, – интересно, как он должен мне ответить?

– Каррр!!! Раздался резкий звук у него за спиной…

– А, чтоб, тебя, напугал, – он обернулся. На засохшем дереве сидел все тот же ворон. – Слушай, чего тебе надо? А ну, кыш, лети по своим делам!

– Каррр!!! – ответила птица, поблескивая сверху блестящим глазом.

– Ну, ладно, сиди, только молча, видишь, я делом занят? И он опять взялся за извлечение звуков.

Молчал лес, молчал и ворон.

– Ну, что же, делать нечего, надо идти. Привязав ниточку к сухому дереву, направился в лес, но далеко не ушел, так как почувствовал, что что-то стукнулось об его шлем. Он оглянулся, на земле лежала еловая шишка.

Оглянулся по сторонам. Никого. Только ворон на дереве чистил перышки.

– Это еще что за новости? Слышишь, пучок перьев, ты что, шутки со мной шутить будешь? А ну, вон, пошел! – шишка глухо стукнулась о крыло, испуганная птица улетела, шурша крыльями, не издав ни звука, – осерчал, небось…

Итак – в путь! Но сделав два шага, его опять что-то стукнуло, теперь уже в спину. Он повернулся. Никого. Еще одна шишка валялась рядом.

– Ага, не на того напали, голубчики, вы еще не знаете, с кем связались…Он продолжил путь, при этом «навострил уши». Тренированный слух, мгновенно определил, даже не звук, а колебание воздуха. Он мгновенно повернулся, на лету подхватив предмет, определил траекторию. Дупло. Дупло в сухом дереве. Он стал медленно возвращаться, наматывая нитку на клубок и не сводя глаз с отверстия, из которого его атаковали. Оценив свои возможности, и учитывая, что ствол почти без коры пробормотал: – Да, без лестницы никак.

– Сметанка! Сметанкаааа! Крикнул он в сторону речки, и тут же услышал приближающийся галоп лошадки.

– Ничего, ничего, ты пошутил, теперь моя очередь, – взбираясь на спину коня, шептал он себе под нос.

Зацепившись за край дупла, он начал подтягиваться, чтобы заглянуть внутрь. Но не тут-то было, из отверстия на него градом полетели шишки, вместе с сухой листвой, глаза запорошило, Сметанка взбрыкнула и ускакала прочь. От неожиданности, он разжал руки, ноги, однако, привычно спружинили, касаясь земли. Гнев вперемешку с мусором застил глаза. Проморгавшись, он уже не плашмя, как в прошлый раз, а острием меча ударил дерево.

– Ой-ой-ой!!! – заверещал кто-то внутри.

– Кто там? – грозно прокричал Лиён, – а ну, выходи, иначе срублю под корень твое убежище!!!

Из дупла показалась плешивая физиономия, по цвету, она не отличалась от коры, покрытой рыжим мхом, на лбу чернела шишка, старательно прикрытая тремя волосинками, или веточками, снизу было не разобрать.

– Чего пристал, вражина, я тут уборкой занимаюсь, ходють и ходють, тут всякие, еще и дерутся…

– Я тебя не трогал, ты кто такой, вообще? – спросил он, задрав голову.

– Кто-кто, дет Пихто, ты меня первый стукнул, еще и привязал чавой-та! Это частная территория, снимай свою нитку, и брысь, отсюда…

– За то, что ударил, прошу прощения, – он отвесил поклон, а ниточка тебе, чем мешает, она же почти невесомая…

Вглядываясь в лицо этого чучела, у него в голове возникали давно забытые образы из детства.

– Слушай, а ты не Токкэби, случайно?

– Ась?

– Ну, лесовичек такой, добрый, веселый, путникам помогает. – Лиён сменил тактику, он понял, с кем имеет дело.

– Ага, добрый, – послышалось сверху, при случае, и сожрать могу. А ты, что же, мил человек, из местных будешь?

– Нее, я тут временно, миссия у меня…

– То-то я смотрю, рожа твоя хитрая мне знакома…Корё, значит…

– Ты знаешь??? – выдохнул от неожиданности, и вся его «тактика» рассыпалась на кусочки.

– Ну, и как он там? – игнорируя предыдущий вопрос, спросило «чудо».

– Кто?

– Брательник, мой, гоблин, как поживает, спрашиваю…

– А, да хорошо, наверное, я только слышал о нем, встречаться не доводилось.

– Эт, хорошо, когда хорошо… Так зачем, скажи, на милость, сунулся во владения мои, а?

– Человек пропал, хороший. Говорят, где-то здесь бандиты его захватили…

– Ммммм, любовь, значит? Ну-ну…

– Почему, любовь? Человек, говорю хороший, мужчина, прокричал, на всякий случай погромче Лиён.

– Неча орать, я не глухой. Только кто в нашу Тырновку без любви-то тырнется? Любовь… Мощнейший стимул для мужика, навроде меня, ну, или тебя…

– Да я вроде…

Странный все-таки этот нелюдь… – подумал Лиён, пристально вглядываясь в лицо, или что там у него, вместо оного. Его нос был неподвижен, но им будто-бы недавно кололи орехи, а потом, за ненадобностью, вставили на место. А вот рот пребывал в постоянном движении. По виду, это была беззубая трещина на сухом пеньке, почерневшая от времени, и она не закрывалась ни на минуту, постоянно причмокивала, пришепетывала, постоянно что-то разжевывала, корешки, наверное. И когда он начинал говорить, крошки сыпались вниз. Лиён сделал шаг назад. Я ему о пропавшем мужчине, а он про любовь…Хотя…Наверное у каждого есть моменты, о которых никто не должен знать. И что это за слово такое «тырнется»? Надо будет у Оленьки спросить.

– Вот и я тоже, поначалу, «вроде», а потом, когда вник в суть-то дело, ну и кинулся спасать.

– Кого?

– Любашу, любовь мою, первую и единственную, ты, что, думаешь, я всегда старым пнем был? Неет, милок, и я когда-то человеком был…

– Любаша это имя твоей девушки?

– А то… Появились, как-то в нашей деревушке девчата, пятеро, и среди них Любаша, красоты неописуемой. Глаза черные, как ночь, коса под цвет, до полу, игривая, дерзкая. Ну, я к ней, а она ни в какую. А, они, девки эти, все по лесу днями и ночами шастають, апосля грибочками торгують, с торговли энтой и жили. А, народ-то у нас, деревенский, смекалистый, проследили за ними.

Оказалось, ведьмы эти, посвящать Любаню собрались, место выискивали, готовились, значит. Как услышал я скверность такую, вилы в руки, и айда в лес. Ночь. Темень, хоть глаза выколи. Да сердцем своим, чувствую, где она, Любовь. Нашел. Увидел. На полянке освещенной только луной и свечками, плясали нагие девчата. В центре Любонька, моя, волосы распущенные наготу скрывают, стоит, бедолашная, вроде, как молится. И подходит к ней старшая, и одевает ей венок из папоротника. Все, думаю, пора. Я и выскочил с криком «Прочь руки, нечисть, поганая».

Вот и весь сказ. Очнулся я здесь, в дупле, коростой покрытый. Застыло время для меня, застыли и деревья, что танцевали с ведьмами, и лес этот про̒клятый, люди стороной обходят.

Давно это было, уж и забывать стал, – захихикал старик из дупла.

– Печальная история, так ты теперь хозяин «пьяного леса»?

– Куда, там, – сторожую…

– А, может, видел, кого? Сегодня, рано утром, никто не проходил, мимо?

– Нееее, спал, я, наверное, – он опять визгливо захохотал, скрылся, и из дупла опять посыпался мусор.

– Издеваешься, надо мной, «шишак»?!? – Лиён в гневе обнажил меч.

– Нен-нет, – послышалось, откуда-то снизу, щекотноо, зарррраза, чешется, мочи нет…

– Что у тебя может чесаться!?! – и он опять плашмя ударил по дереву.

– Ох, отпустило… да не знаю я, внизу что-то шевелится, сил нету терпеть…

Его голова опять показалась из дупла. А, ну, мил человек, ковырни-ка, оружием своим грозным, вон там, прямо, где стоишь…Пожалуйстаааа…

Линён нехотя стал разгребать землю, между полусгнившими корнями.

– Да тут нора, и огромная, – сообщил он наверх.

– Ах ты, короста, я так и знал, давай-давай, разгребай дальше, это крыса, каждую весну приходит, норовит гнездо себе обустроить. А может и не она, может кто и пострашней…

– Нет, так не пойдет, так я до вечера рыхлить землю буду. Надо точно определить противника, узнать с кем имеешь дело, а потом выбирать каким методом бороться – мечом, водой или огнем, – сказал Лиён, открывая свой мешок.

– Огнем опасно… – отозвался старик. Полыхнет, гакнуть не успеешь…

Осмотрев содержимое мешка, он вытащил зеркальце.

– Так, дедуля, а теперь, замри, что б ни звука, понял?

Он установил зеркало напротив входа в нору, и сам отошел в сторону, так, что бы видно было, кто появится в отражении. Через какое-то время, действительно, появился дрожащий крысиный носик, она беспокойно принюхивалась, исследуя степень разрушения. Лиён держал наготове обнаженный меч.

Не чувствуя подвоха, зверушка побегала по взрыхленной земле, обнаружив посторонний предмет, она попробовала его на зуб, и остановилась ровно напротив зеркала, встала на задние лапки перед ним.

Зажатое в руке оружие, готово было нанести удар. Но, он не сделал этого. Не то, чтобы он впервые видел крысу, нет. И удивило его не то, что она была размером с пузатую кошку, а то, как она отреагировала на свое отражение. Стоя на задних лапках, она, разглядывая себя в зеркале, почесала затылок, потом спинку, и он рассмотрел ее лапку, она была розовая, морщинистая, с четырьмя длинными пальчиками, и ноготочками, совсем как у человека.

И тут, произошло невероятное. Она открыла свою пасть, обнажив огромные желтые зубы, и закричала, так пронзительно и противно, что он подумал: «Если бы у меня на спине была шерсть, она бы встала дыбом».

А крыса продолжала кричать на свое отражение, ее голый хвост, словно бич, бил по земле. Она отпрыгивала назад, и снова приближалась, не прекращая издавать резкие звуки, но вдруг, затихла, как-то вся обмякла, превратившись в неподвижный грязно-коричневый столбик.

Поначалу, оторопевший от неожиданности, он все-таки пришел в себя, медленно подошел, и коснулся мечом грызуна.

Крыса мгновенно ожила, ошарашенными глазами глянула на еще один блестящий предмет, оттолкнулась передними конечностями, ее тельце вытянулось, затем резкий толчок задними лапками она взвилась вверх до самого дупла, клацнула зубами перед лицом перепуганного старика, тут же полетела вниз, шлепнулась животом об землю, вскочила и огромными прыжками бросилась наутёк.

– Держи, ее! Лови, ее! – истерично кричало сверху.

– Вот и все, похоже, больше она тебя беспокоить не будет…

– Вот, за что я вас, людей уважаю, так это за смекалку, а что это, у тебя за зеркальце такое? Мож, подаришь, старику?

– Нет, не мое это, самому во временное пользование дали, – ответил Лиён, осторожно стряхнул землю с волшебного предмета, глянул на свое отражение в нем, пожал плечами и бережно уложил его в мешок.

– Ну, да, ну, да, «Все в мире тлен – все временно». Так и быть, привязывай свою веревочку, ко мне. Так понимаю, планируешь вернуться?

– И не один, – последовало мрачное сообщение, и поклон старому дереву, – приятно было побеседовать дедушка… Прощайте…

– До встречи, вну̒чек. До скорой встречи!

Лиён углубился в лес, рассматривая деревья и периодически издавая звуки варганом. Но одна мысль не покидала его – что там, такого в зеркале могла увидеть крыса, что привело ее в такое состояние? Он и сам в него заглянул, ничего необычного. Значит опять волшебство? Она явно ругалась, на своем языке. Эх, жаль, Оленьки рядом не было, она бы перевела и разъяснила.

Вынырнуло солнышко из-за тучки. От деревьев легли причудливые тени. Что-то блеснуло впереди и это его насторожило. По ощущениям никакой опасности, но там что-то двигалось, кругами. И опять он восхитился красотой природы. Это трудился паук, он самозабвенно плел свою паутину, методично нарезая круги. Тончайшая паутинка переливалась на солнышке всеми цветами радуги. Ну, как можно, без линейки и циркуля создавать идеально ровный круг?

Над головой каркнул ворон, Лиён проводил его взглядом, он не стал докучать, пролетел мимо. Но, осадочек, как говориться, остался. И сразу в голову пришла мысль, – а паучок-то великоват, для нормального, да и паутина размером, больше одеяла. У этого леса склонность к гигантомании. Сделав такой вывод, он двинулся дальше, однако краем глаза заметил еще какое-то постороннее движение.

Все произошло мгновенно.

Ветка от дерева, словно человеческая рука, подхватила эту паутину и метнула в него. Попади эта паутина ему в лицо, избавиться от этой липкой дряни, было бы проблематично. Хорошая реакция, это залог победы, вот и пригодились ежедневные тренировки с самыми лучшими учителями Пекче.

Он подхватил край своего плаща, и закрылся им, а вот распахнуть обратно никак не удавалось, эта паутина, словно клеевая масса, накрыла его сверху, ограничивая в движении. Выругавшись, он подхватил его снизу и сбросил, словно кокон, одновременно обнажая меч.

Солнышко опять скрылось за тучкой, тени исчезли, как, впрочем, и паук. Ничего не происходило, никто на него не нападал. Дерево неподвижно стояло, не представляя никакой угрозы.

– Показалось, что ли? – подумал Лиен, поднимая плащ, кусочек паутинки свисал с меховой опушки. Уже протянув палец, он передумал, мечом вырезал фрагмент мха у ближайшего дерева, и, обезопасив, таким образом руку, попытался оторвать клубок паутины. Напрасная трата времени, теперь уже и мох раскачивался, словно награда за боевые действия. Он растерянно оглянулся вокруг.

– Но я же не могу его бросить, Гриня будет недоволен, – пробормотав себе под нос, он изловчился, вбросил болтавшиеся куски вовнутрь, примял, как смог, и запихнул бесполезный теперь уже предмет в мешок. Еще раз, глянув на ветку, что якобы метнула в него паутиной, развернулся и пошел в другую сторону.

Абсолютная тишина стояла в лесу, даже птицы не пели, да собственно и самих птиц не было видно. Он шагал, положив руку на меч, внимательно поглядывая по сторонам и под ноги. Вдруг, правое ухо уловило едва различимый звук. Он остановился, прислушиваясь. Напев был очень знакомым. Ёли- Ёлили-Ёлили…

– Вот оно! Это Всевладий подает сигнал! Туда, направо!

Не успел он развернуться, как полетел плашмя на землю. В первое мгновение, он подумал, что споткнулся, оглянувшись, увидел, что исполинское древо, отвалившись назад, зияя черным выломом, тащило его в свое нутро, выбросив корень, который плотным кольцом обвивал его бедро. Однако, комбинезон был настолько скользкий, что как бы не сжималась оборотка, она постепенно сползала книзу. Этого времени хватило ему, чтобы взмахнув мечом избавиться от этой мохнатой напасти, с которой еще сыпалась земля. Одним прыжком он оказался на ногах, и услышал страшный треск ломающегося дерева, огромная ветка, целясь прямо в голову, летела на него сверху.

И в этот момент все приобретенные навыки, и за долгие годы тренировок, и на полях сражений, и даже скрытые возможности организма пригодились ему в полной мере. То, что летело сверху, это пустяки, он просто отошел в сторону. Земля просто вздрогнула от падения тяжелого предмета, и всё, но это послужило сигналом для безмолвного сухостоя. Все вокруг пришло в движение, со всех сторон к нему тянулись кряжистые ветви, норовя схватить, растерзать, разодрать в клочья. А те исполины, что подальше, так те, просто шагали, выдирая свои корни из земли, и у них была одна единственная цель – этот мелкий человечишко, голый и беззащитный червяк, что посмел сопротивляться, и кому?

Так, наверное, думал спьяну-сдуру этот танцующий лес.

А Лиён ни о чем таком и не думал. Он, как та закаленная в боях лошадь, заслышав призыв к атаке, раздувает ноздри и роет копытом землю. Его радостно удовлетворенное лицо говорило:

« Ну, наконец-то, настоящий противник, многократно превосходящий в численности и силе»! Он вертелся, как волчок вокруг своей оси. Его оружие мелькало с такой быстротой, что его практически не было видно, однако, градом падающие, справа, слева и сверху обрубки говорили сами за себя.

– Эх, сейчас бы сюда горящую головёшку! – мелькнула шальная мысль, – но нельзя, нельзя, где-то недалеко Шишак, он тоже деревянный.

Что-то сильно дернуло за спину, мгновение, и очередная лапа валяется на земле вместе с мешком, поднимать его он не стал, не до того, кольцо противника сжималось. Ему приходилось нелегко, сучья что остались, были только сверху. И ему приходилось совершать умопомрачительные прыжки, чтобы отсечь деревяшку у самого ее основания. А они, опускаясь, уже мешали друг-другу, путались между собой, пытаясь схватить ненавистного раздражителя спокойствия, но облегающий костюм выскальзывал из их лап.

– Спасибо, Дана, хорошая работа!

Но, пора уже подумать, как избежать ловушки, голые стволы вот-вот сомкнуться, и тогда, все, не вырвешься.

И, вот, он, момент. Два дерева одновременно качнулись в разные стороны, образовался просвет, и он ужом выскользнул сквозь него. И как раз вовремя. Тела бревен сомкнулись, издавая протяжный гул, верхушки сплелись, образуя монолитный купол, послышался треск ломающихся сучьев. Еще какое-то время обнявшиеся стволы пытались освободиться из собственной ловушки, – мозгов то нет – одна ненависть – и наконец, замерли.

Лиён опустил руку, меч выскользнул, слегка звякнув, он присел рядом, потирая плечо, которое возмущенно ныло, после такой бешеной нагрузки. На секунду он закрыл глаза.

– Господин, мой господин…

Он с трудом оторвал голову от стола, рука сжимала тяжелую печать. Лучший способ отвлечься от переживаний это работа. Бесконечные письма с просьбами, ходатайствами, жалобами, он внимательно изучал, принимал решения, давал ход делу, или откладывал в сторону. Вторые сутки он не смыкал глаз, но это ничего не значит, по сравнению с мучениями, которые испытывала его Ванху. Тяжелые роды, так сказали лекари, но заверили, что все будет в порядке, надо ждать, Всевышний поможет. А, вот природа над ним подшутила, он заснул, и сам не заметил как.

– Кто зовет меня? Входи! – он обвел мутными со сна глазами свой кабинет.

Дверь бесшумно отодвинулась, и в комнату протиснулся евнух с женской половины.

Не дожидаясь, пока он приблизится, спросил:

– Что? Кто? Разрешилась?

– Да, мой господин, вы можете зайти…

– Почему так мрачно? Зажгите свечи! – прокричал Лиён, – и, не дожидаясь, пока осветится коридор, поспешил в темноту. Какой длинный путь, – огня! Дайте огня! В конце светилось еле различимое пятно света. Он уже бежал, забывая дышать, не думая о том, что подумают о нем слуги. Ванху, моя Ванху, наконец-то подарила мне дитя, плоть от плоти, кровь от крови. Сын! Астрологи предрекали, что будет сын.

Он остановился перед дверью, восстановил дыхание, и зашел в комнату роженицы. Прислужницы преклонили колена. На низкой кровати под пологом, лежала утомленная родами жена. Ванху.

Она улыбалась – Драгоценныйсупругмой, это мальчик!

Лиёну положили на руки ребенка, тепло его тельца сразу же ощутила рука и плечо. Мальчик, наследник, первенец. Как завороженный, всматриваясь в это крошечное личико, он видел свои черты. Вот оно, чудо, долгожданное, желанное, мой сыночек…

Но почему он такой тяжелый? Почему так невыносимо больно держать его? И кто смеет шуршать, в такой торжественный момент?

Все куда-то исчезло, растворилось, и опять темнота, и только назойливое шуршание раздражало, заставляя открыть глаза. Он лежал на правом боку, на земле. Рука, что накануне, без устали рубила сучья, теперь она замерзла, затекла и сильно болела в плече.

– Это был сон, всего лишь сон-воспоминание о его прошлой жизни. Как они там? Все ли здоровы? И придется ли им свидеться когда-нибудь…

– Сколько же я проспал? Похоже уже вечер…

Снова послышалась возня, кто-то орудовал совсем рядом. Он поспешно перевел взгляд на деревья, они неподвижно стояли, сцепившись кронами изнуренные последним «па» своего кровожадного танца. Но звук доносился оттуда, и он начал вглядываться, и постепенно перед ним открылась интересная картина.

Крыса, скорее всего та самая, пыталась вытащить его мешок, который зацепился, или его придавило корнем, в любом случае, виден был только краешек. Захватив его зубами и передними лапками, она тянула, упираясь задними конечностями в землю.

– У нее же огромные зубищи, – подумал Лиён, – достаточно одного движения, что бы распороть ткань. Но нет, видно, как она бережно его тянет.

Вот она отпустила холстину, и нырнула меж корней. Опять послышался шорох. Похоже грызет корень… Вот опять появилась, и опять осторожно тянет мешок на себя. Он повел плечом, в руке восстановилось кровообращение, но вставать не хотелось, интересно было наблюдать.

– Дааа, чудные зверушки проживают в этом лесу. Шишак зеркалом интересовался, а этой – весь мешок понадобился. Молодец, какая, как старается, – смеялся про себя Лиён. Наконец, освобожденный мешок вылетел, она, кубарем отлетела в сторону, вскочила, обежала вокруг, схватила зубами за то место, где он завязывается, – ну, конечно, так сохраннее будет, и потащила восвояси, – вот ведь умница, изумился человек, почему-то радуясь смекалке грызуна.

– Аджумма20! – громкий окрик разбудил сумерки.

Крыса застыла, будто преступник, которого изловили с поличным. Затем разжала зубы и бросилась наутек, однако, сразу же вернулась, уселась на мешок, и стала умываться, как ни в чем не бывало. Но Лиён уже приближался, с твердым и недвусмысленным намерением.

– А ну, пошла, ворюга! Это мое! Но крыса ретировалась только тогда, когда он замахнулся на нее мечом, – вот, зверье настырное,– засмеялся он, распуская тесемки.

– Ёли-Ёлили-Ёлили… Тишина. Сумерки. Холодно. Он опять открыл мешок.

– Надо попробовать почистить плащ, пока еще хоть что-то видно.

Однако эта удивительная накидка сама по себе развернулась, словно тончайший шелк, скользнул по рукам, мох зеленым комочком плюхнулся на землю. Плащ стал опять как новенький.

– Ага, вот оно как, пора уже привыкнуть, и уже ничему не удивляться, – он накинул его на плечи, и сразу стало тепло и уютно.

– Ёли-Ёлили-Ёлили…

Справа почудилось движение. Голубоватая дорожка, словно огромная рука, тянулась к его ногам. Он отошел в сторону. По всем законам природы, она должна была продолжить свой путь. Но нет, клубы пара развернулись, и потянулись за ним. Обычный туман появляется над водоемом. Река у меня за спиной. Это «нечто» тянется из леса. Подозрительно. Действительно похоже на дорожку. Вариантов всего два, либо это приглашение в путь от друга, либо от недруга. Но выбор за мной и без вариантов. И он ступил в туман.

Временами он оглядывался, дорожка словно светилась сама собой, а вот за спиной сгущалась тьма. Чернота и тишина, как в могиле, – тьфу, ты, придет же такое в голову.

Однако, как хочется кушать… Он старался не думать о застолье, но память подсовывала ему, то дрожащий студень, с розовым мясом внутри, то ароматный супчик. Эх, а ведь он так и не попробовал щуку, что подала ему Дана. Он скрипнул зубами, машинально снял мешок и на ощупь, стал перебирать предметы, что находились там.

– Вот, что за люди такие, напихали человеку в дорогу что попало, хоть бы один рисовый шарик, всего один, – рот наполнился слюной. Он нащупал, что-то шершавенькое, в темноте ничего не видно. Неужели? Потянув носом, и ощутив знакомый запах, он, не раздумывая, забросил его в рот.

– Сыночек, пережевывай хорошенько, а то животик заболит, – вспомнились мамины наставления.

– Нэ, омма̒21, – улыбнулся Лиён, старательно разжевывая рис, и снова пришлось удивиться, объем не уменьшался, наоборот, увеличивался в размерах. Чувство голода отступило, насытившись так, словно побывал у себя дома, тешимый приятными воспоминаниями, он бодро зашагал вглубь леса.

– Интересно, кто такой внимательный оказался? Наверное, Лада. Богиня любви и домашнего очага. Нежная, заботливая, всепонимающая, как она похожа на всех мам в этом огромном мире. У нее всегда припасено для любимого чада что ни будь вкусненькое и полезное. Вот и сейчас он насытился всего лишь одним рисовым шариком. Странно? Нет, если верить нашим, сорхва22, Лада – это Аматэрасу, Богиня-мать, что летала на золотой колеснице, озаряя небеса своей красотой. И именно она, научила наш народ возделывать рис, изготавливать шелк. И возможно именно ей подражают наши жены, оберегая свое личико от палящего солнца. Что же еще там было сказано? Ах, да, ее дочери были столь прекрасны, что парни влюблялись в их белую кожу, голубые и зеленые глаза. Влюблялись в них…А девы, тоже любили? Возможно ли такое? Или это все же сорхва – предания, сказания, легенды.

Оленька, белокожая дева с голубыми глазами…

Не совершил ли он смертный грех, тем, что позволил себе прикоснуться к губам богини? А может, она просто женщина? Ведь она ответила на поцелуй, и если бы не этот ворон, будь он не ладен, еще бы немного, и он понял бы, разобрался, испытывает ли она к нему те же чувства что и он… Опять неизвестность, а ведь о таком не спросишь.

И эта сизая дорожка, к кому она меня приведет?

Внезапный порыв ветра заставил его схватиться за меч. Туманность исчезла, и он очутился в кромешной тьме. Кто-то приближался, чувства обострились до предела. Однако, ничего не видно… Вдруг что-то ткнулось ему в сапог.

Глава 10

« Бой с нечистью» Нижний мир.

Глянув вниз, он увидел два красных глазика и светящуюся шкурку все той же крыски. Обратив на себя внимание, она отбежала подальше, и начала выписывать круги, попискивая при этом, словно что-то хотела сказать.

– Может голодная? – он порылся в мешке, но ничего съестного не нашел.

– Ну, прости, аджумма, я все съел, вот вернусь домой, приходи, накормлю…

Беспокойное животное, утихомирилось, но, казалось, манила его за собой.

– Ну, что же, раз ты светишься в ночи, буду считать тебя маячком, веди, тетушка.

Сделав несколько шагов, он почувствовал, что почва уходит у него из под ног.

– Ах ты подлая! – только и успел подумать Лиён, как вместе с осыпающейся землей полетел в тартарары23.

Дух захватило от резкого падения вниз. Это был очень долгий полет по земляному тоннелю. Корни деревьев больно хлестали со всех сторон, пришлось прикрыть лицо руками, но удары получали и ребра и бедра и локти. Уберечься было невозможно, во-первых, очень узкое пространство. А во вторых он летел ногами вниз, солдатиком, ничего не видя.

Но, это стремительное движение не может длиться бесконечно. Даже у самой длинной дороги есть свой конец, и он на всякий случай сгруппировался, и вовремя, тоннель закончился. В глаза брызнул яркий дневной свет, падение превратилось в парение, и земля, покрытая пушистым белым снегом, уже готова принять его в свои объятия.

Приземление тоже оказалось неожиданным, словно из тростниковой дудочки выплюнули шарик на мягкую подушку. Руки погрузились во что-то мягкое, но это был не холодный снег. Он шлепнулся в туман, точно такой же, что протягивал ему руку, в том «нормально-аномальном» лесу, только здесь он стелился повсюду. Да и туман ли это?

Лиён задрал голову и посмотрел на «небо», ожидая увидеть солнышко, по тому, как было светло. Однако он увидел нормальные деревья, с зеленой листвой, только они росли, они росли… Стоп, откуда они растут головами вниз? Видно кроны, в которых играет ветерок, ветки, а вот стволы уходили вверх, и из чего произрастали, не видно. Он опять посмотрел под ноги. Так это облака??? У него закружилась голова, и затошнило. Умер я, наверное. А впрочем, какая разница, умер или жив, раз есть что-то твердое под ногами, светло, тепло, птички поют, надо двигаться дальше, к намеченной цели.

– Ёли-Ёлили-Ёлили, – заиграл Лиён.

– Ёли-Ёлили-Ёлили, – отозвалось эхом вдалеке…

– Ага, так я на верном пути! Ну, аджумма, могла бы, и предупредить, хотя она что-то там пищала по своему, да я не разобрал. Развернувшись на звук, он бодро зашагал в ту сторону, откуда слышалось пение.

Вот уже что-то видно вдалеке. И чем быстрее сокращалось расстояние, тем сильнее стучало сердце. Он явно видел ханок, почти такой же, где родился и вырос. Только он не стоял на земле, а висел в облаках. Крыша из черепицы чхими…У него навернулись слёзы на глазах, свой дом он узнает и на земле и под землей и на небесах. Вот, сейчас, еще несколько шагов…

Он ускорил шаг, но споткнулся, непроизвольно глянул себе под ноги, отвлекся всего лишь на секунду, его разочарованию не было предела – перед ним высился деревянный терем абсолютно не похожий на его дом. Оглянувшись по сторонам, – а вдруг, это видение еще где-то появится, но нет, ни живой души, ни другого строения. Обреченно вздохнув, он шагнул вовнутрь.

– Лиён! Дорогой, наконец-то! – закричал Всевладий, поглаживая три красные полосы, наискосок бороздившие его лицо.

– Фууу, ну и вонь, – сморщил нос Лиён, в комнате висел тяжелый дух от винных паров.

– Фууу, прогудели застольщики, дружно повернув головы ко вновь прибывшему гостю, – это еще кто?

«Итак, мыслим стратегически, оценим обстановку». Узкие глаза гостя мгновенно выхватили главное.

Мужчины самого отвратительного вида, в полном военном облачении и при оружии, на головах рожки, шестеро. Развеселые девицы в странных цветочных нарядах, еще шесть. Начальник, самый крупный и самый угрожающий на вид, сидел напротив Всевладия за столом, итого тринадцать. Нормально.

Сложив ладони перед грудью, он отвесил легкий поклон.

– Дружище, иди ко мне, присаживайся рядом! Это Ван! Ван Ли Ён, прошу любить и жаловать! – продолжал радостно кричать Всевладий, не вставая с места.

Еще от порога, он обратил внимание, что дядя Сева, в отличие от остальных сидит в высоком кресле. Усаживаясь рядом, его взяла оторопь. Это не кресло! Впрочем, возможно и кресло, но кресло для пыток!

Всевладеющий до пояса был скован железными прутьями, которые мертвой хваткой удерживали его на месте. Однако, руки были свободны, и он периодически сам себе подливал спиртное.

– Вот они, рогульи, и мне придется их одолеть – понял Лиён, пристально вглядываясь в сидевшего напротив хозяина. Человек ли это? Даже сидя, он возвышался над всеми, росту и комплекции был внушительной, в доспехах, что торчали шипами в разные стороны, на голове сидела высокая корона с острыми концами, она не была украшена драгоценностями, но, сама по себе отливая медью, внушала страх и почтение.

– Ну-с, кто ты будешь такой? – прогрохотало из того места где должен был находиться рот. Глаза его горели враждой и ненавистью, и только они были постоянны, все остальное плыло, менялось. То, вдруг, появилась борода, и тут же исчезла, а то и вовсе, женский облик возникал под короной.

Лиён бросил взгляд на Всевладия, при всем его внешнем благодушии, глаза смотрели настороженно.

– Путешественник, я, аджосси24, простой путешественник, изучаю иные миры, вот к вам попал, случайно, да пребудет с вами Будда…

Корона слегка качнулась в сторону девицы, что сидела рядом, та что-то прошептала ему на ухо.

– Иноверец, отлично! – у хозяина него начали быстро отрастать клыки.

Шестеро рогатых, восседающих за столом, грозно заерзали на своих местах, платоядно выкрикивая:

– Зажарить!

– Березами порвать!

– По ветру развеять!

– Ситуация складывается не в нашу пользу, – пошептал Лиён, бросив осторожный взгляд на Всевладия.

– Да, что ты, Траян! Какой иноверец? Просто в его стране так называют Создателя, а он у нас один, ты же знаешь… Лиён, познакомься, это Властелин подземного царства, сегодня мы отмечаем круглую дату его восхождение на престол, скромно так, по семейному, по свойски. Без жертвоприношений… И чего ты все хмуришься, великий день, а ты клыки наращиваешь… Предложил бы лучше гостю руки обмыть. Накорми, напои, побеседуй. Где твое воспитание? Что о тебе мой побратим подумает? Гостя привечать полагается.

Все, включая девушек, застыли от такой наглости. Негоже пленнику указывать хозяину на этикет.

И вдруг под сводами раздался заливистый смех младенца. Лиён, наверное, отвлекся, и не заметил, как Хозяин оказался под потолком, его мерзкая рожа превратилась в хорошенькое личико младенца, и он хохотал, плавая в воздухе, поочередно показывая когтистой лапой то на него, то на Всевладия. Остальные гости мгновенно среагировали, и вот уже терем сотрясается от дикого хохота, бревна завибрировали, и даже пол пришел в движение. Смеялся и Всевладий, и только Лиён, так и сидел с открытым ртом, глядя на плавающего в воздухе хозяина.

– Об-об-обмыть, гостя дорогого! Уже икал, не в состоянии больше смеяться Траян, опускаясь на свое место.

Девушки молча, выполнили приказ. Одна из них поднесла ему таз с водой, предлагая умыться, другая отерла мокрые руки, третья налила в стакан выпивку.

– И, все же, братец, позволь мне продолжить, Поконы, должны быть соблюдены, жить надобно по Кону, от Создателя нашего, для того они и писаны были. А ты? Устроил похищение, разбередил Нижний Мир, ну, что тебе стоило заявку подать с претензиями? Поверь, мы бы всё рассмотрели на Священном собрании.

– С чего это мне вам верить? Вы с самого начала обделили, ограбили мой народ!

– Вздор, вздор и околесицу несешь, вы сами голосовали за Нижний мир, территория по размерам одинаковая, что еще надо?

– А ты не знаешь?

– Нет…

– Ты что из себя сироту казанскую корчишь, Севка? – Траян так стукнул двумя кулаками по столешнице, и все приборы взлетели вверх. Лиён начал было их ловить, но они сами по себе плавно опускались на место, и, растерявшись, он так и застыл с тарелкой в руке.

– Почему иноверца не откармливаете? Убрать от него крепкое! Закуски и вина из моих запасов! – приказ был мгновенно выполнен, пришлось кушать, хотя это получалось у него с трудом. Он уже понял, для чего его сюда заманили, и к какому действу готовят.

– Послушай, меня спокойно, Траян. То, на что ты претендуешь, этого не было изначально, когда подписывался договор между нашими мирами, никто не знает еще, каким образом оно возникло, кто его создал и для чего, и почему именно в нашем Великом мире.

– Ха! В Великом! Что-то ты заносчив больно стал, Всевладий! Как оно сидеть на моем стульчике? Хвост еще не растет? Ну, ничего, ничего, погодь маленько, всего у тебя будет с избытком.

– Да ты тоже из себя дурака то не корчи, знаешь же, что Великий, это значит верхний, и не надо вкладывать иное значение, не надо дурить головы своим людям, разжигая вражду и ненависть между нашими мирами.

– Так почему же, вы, блюстители законов, утаили это от меня, от моего народа? Почему я случайно узнаю, что обнаружена торана25, и ни где ни будь в Индии, откуда этот буддист приволокся, – он указал пальцем на Лиёна, – а у нас, под носом, в Москве.

– Я не из Индии, – попытка вставить слово не удалась, его перебил Всевладий.

– Он вообще к этому делу никакого отношения не имеет, а то, что это портал, так это ты так решил. Ну, послушай, как тебе такое в голову пришло? Связь на прямую со Всевышним!?! Уму не постижимо…Да мы для него всего лишь мгновение, и все наши распри… да он даже и не догадывается о них. Он дал нам жизнь, дал Поконы, их следует придерживаться, и все, остальное это уже наша забота! Да, пойми ты, мы для него козявки, а он ответствует за всю Вселенную, в которой наша Земля лишь песчинка.

– Что??? Козявки??? Это ты сейчас о себе говоришь?

– Я о всех нас говорю… Где ОН, а где мы? Назови мне хоть одну особь, кто не то, что говорил, хотя бы видел ЕГО. А? То-то же, даже пращуры наши…Да что я тебе объясняю? Ты сам это прекрасно знаешь! И то, что ОН создал, портал ли это или очередное место силы, так это еще бабушка надвое сказала, выяснять надо, комиссию создавать.

– Ты, ты, чью бабушку имеешь ввиду??? Тартыга конченый!?! Нашу??? На кого намекаешь, михрютка, слизняк, вертопрах?!?

Лиён, тем временем, пытался глотком вина протолкнуть кусок мяса, но он остановился в горле ровно посередине и, ни туда, ни сюда, он уже было хотел обратиться за помощью к соседу справа, но увидел готовые в любую минуту броситься в драку, свирепых сотрапезников, передумал, и опять умоляющими глазами посмотрел на Всевладия.

– Что, подавился? – участливо спросил дядя Сева. Сейчас я тебе помогу, ты мешочек-то сними, а то мешает…

Он быстро снял мешок и бросил его на колени Севе. Глаза слезились, еще минута промедления, и он, не сходя с этого места, умрет от удушья.

– Лиён, не паникуй, сейчас осторожненько делай вдох, и резкий выдох, понял?

Он кивнул головой, и из последних сил пытался вдохнуть, – однако, какие же тут сволочи, собрались, с каким злорадным ликованием они наблюдали за его мучениями, забыли свои «порталы-морталы», теперь я шут для них придворный…

На выдохе, Сева треснул ему между лопаток. Злополучный кусок, вылетел, описал плавную дугу, и шлепнулся в тарелку Хозяина.

– Ну, все, – не долго мне осталось дышать, теперь мне точно конец, за такое неуважение, конечно же, казнят. Ну, хоть не сожрут, и то хорошо.

Траян посмотрел на кусочек мяса, затем на Лиёна, затем приподнял один палец, если, конечно это можно было назвать пальцем, отвратительный, мохнатый кусок клешни.

Лиён, под столом сжимал рукоять меча, Сева спокойно сидел, обнимая мешок, как родное дитя. Колыхнулся воздух, это девушки засуетились, выхватывая из ниоткуда бутылочки, – с соусом, что ли? – И, толкаясь, стали украшать огромное блюдо. Когда тарелка наполнилась до краев, Траян медленно взял вилку и нож, и стал аккуратно разрезать на мелкие кусочки деликатес, что выскочил из горла вновь прибывшего гостя.

– Приготовься, шепнул Всевладий, с шестерыми справишься? Главного я беру на себя.

– Попробую, но вас, же надо освободить из этих пут…

– Это невозможно, но из самого безвыходного положения, найдется как минимум три выхода. В данном случае, рассчитывай только на себя, твоя задача эти шестеро, понял?

– Да, – так же шепотом ответил Лиён, осторожно оглянувшись, не подслушивает ли кто.

Но подслушивать было некому. Все сгрудились вокруг Хозяина, который накалывая вилкой крошечные кусочки, кормил ими свою свору. Кто-то мурлыкал, кто-то подвывал, кто-то ластился, выпрашивая еще, девушки тоже ждали своей очереди. Цветочные украшения исчезли, как и их прекрасные личики, это были такие же корявые, волосатые рогульки, правда, женского пола.

Пиршество продолжалось, пока последний кусочек Карач не забросил себе в рот. Разочарованная публика постепенно возвращались на свои места.

У Лиёна от созерцания этого балагана сводило желудок, норовя, выплеснуть наружу, то, что удалось протолкнуть ранее, но нельзя, надо терпеть. Почему они это делают? Тем более, что готовятся изжарить меня целиком. Чем так привлекателен для них маленький кусочек мяса, что побывал у меня в горле? Он сглотнул, от неприятных воспоминаний. Кровь, все дело в крови. Когда кусочек застрял, в тканях образовались микроскопические ранки, – он еще раз сглотнул и потер шею, слегка массируя ее, – из ранок выступила кровь и слегка напитала кусочек. Так они людоеды? Какой ужас. Вот куда заманила меня крыса. Впрочем, если бы не она, как бы я нашел Всевладия?

Похоже, что кусочек с кровью опьянил их больше чем спиртное. Девицы дико хохотали, и цеплялись к этим, шестерым, а у них, ходили ходуном челюсти, и двенадцать пар налитых кровью глаз, буравили источник вкуснятины, а именно Лиёна.

Вдруг, как по мановению волшебной палочки наступила тишина. Все повернулись к Хозяину. Он плакал, навзрыд, горестно всхлипывая, не обращая внимания на слезы, которые струйками стекали на подбородок.

– Ты, что, Траянчик? – спросил так же растерявшийся Всевладий.

– Бааабушкаааа, наша, Бэлла – слышалось сквозь рыдания. – она всегда любила тебя больше всех. – Сева умный, Сева учится, Сева воспитанный, Сева тихий… А я рос как трава подзаборная, никому до меня не было дела. Где гулял, в какой компании развлекался, с какими мразями общался… А ведь она все видела, я всегда ощущал на себе ее взгляд, но она молчала, ни разу по душам не поговорила. Вечно – Севочка, Севочка, а меня – Траян! Траян! Будто пинком в морду.

– Да, ты врешь, братец! Я всегда завидовал, когда Бэладонна брала тебя на колени, ведь ты же самый младшенький у нас был, и хорошенький такой, миленький…

– Ага, так это когда я сам приставал, а так я только путался у всех под ногами. Бастард и сын бастарда! Папеньку мого куды загнали, просветители, а?!?

Слезы просохли, вместе с клыками, начали отрастать рога, глаза загорелись лютой ненавистью.

– Внимание, отца вспомнил, сейчас начнется, – не разжимая губ, тихо сказал Лиёну Всевладий.

– Братья, мои, измена поселилась в нашем доме! – рычал Траян, – доколе нам будут отведены второстепенные роли? Доколе, эти умники будут присваивать себе все, что нам принадлежит по Праву? Этого, – он указал на Лиёна, – пытать, пока все не расскажет!

А ты, Севка, готовься – настал момент истины! Сейчас узнаем, кто более достоин, править Верхним миром, ты, или я?

В принципе, Лиён был уже давно готов к бою, но он не ожидал, что первыми на него набросятся девушки. Они гроздьями повисли на нем и кусались, пытались выцарапать глаза, душили. Плащ уже давно валялся в стороне, и их наманикюреные когти скользили по всему телу, пытаясь сделать хоть какую-то брешь в его скользком комбинезоне. Поначалу он лишь слегка отбивался, неудобно, все-таки, девушки, но когда увидел, что его берут в кольцо шестеро, с мечами наголо, и вот-вот кто ни будь, да пронзит его, он сделал крутой разворот, «девушки» посыпались в разные стороны, парочка из них наткнулись на лезвия свои же собутыльников, завизжали, и, истекая черной кровью, остались лежать на полу.

Лиён сделал прыжок назад, и началась битва. Самого настырного, он пронзил сразу, другие осторожничали, пытались окружить, но у него было преимущество, он был легок в своем одеянии. А враги рода человеческого, в тяжелых доспехах, и это ограничивало их в движении. С другой стороны и достать их было сложно, поэтому Лиён маневрировал, делал ложные выпады, уклонялся, постепенно изучая противника. Внезапно слева он увидел движение, успел откинуться назад, и автоматически рубанул лезвием источник опасности. Мохнатая кисть все еще сжимала оружие, но уже валялась отдельно от руки. Туша визжащего заслонила обзор, и он пнул ее, отбрасывая в сторону.

– Вали, в сторонку, отдыхай, не мешайся! Ну, кто следующий? – яростно сверкая раскосыми глазами, прокричал Лиён. Его спина коснулась перегородки.

– В атаку! – скомандовал он сам себе. И снова запели клинки, высекая тысячу искр. Эти четверо дрогнули под таким свирепым напором и постепенно шаг за шагом пятились назад, и все же полукольцо не давало ему свободы маневрирования, да и рука уже отдавала болью, он сосредоточил свое внимание на крайнем справа, и вовремя. Кривой ятаган с односторонней заточкой, наверняка снес бы ему голову, но он присел, мгновенно сделав выпад, и не дожидаясь, когда груда в доспехах грохнется на пол, выскользнул на простор, решив немного отдохнуть. Он побежал в сторону Всевладия.

Картина оставалась прежней, Траян нависал над Всевладием, их взгляды скрестились но, ни одного движения, ни одного слова не было произнесено.

– Беседуют, наверное, телепатически, – какие все же разные эти братья – подумал Лиён, проносясь мимо, за ним громыхала оставшаяся троица. Огибая стол, он наткнулся на «девушек», они сбились в кучку, одна грызла поломанный коготь, в исступлении сверкая глазищами, остальные просто шипели и брызгались слюной в его сторону.

– Ха, трое, всего трое! – развернувшись, воскликнул Лиён, и тут же пожалел, что расслабился. Он парировал удар вражеского клинка, но недостаточно быстро. Ткань на груди лопнула, серо-зеленые чешуйки вздыбились, заалели, вокруг поврежденной части комбинезона, впитывая в себя и не давая пролиться ни одной капельке крови. Если бы он взглянул на рану, то увидел бы, что она стала походить на круглую мишень для прицела или на медаль за воинскую доблесть, но он в пылу азарта, не почувствовал боли, и не стал разглядывать царапину. Мгновенный выпад и еще один поверженный враг корчится на полу в судорогах. Он отскочил назад и, повернув ладонь кверху, поманил: «Ну, давайте, нападайте». Вряд ли эти монстры поняли, какое презрение он вложил в этот жест, так у него на родине подзывают собак, но, ни в коем случае человека.

Но, им было не до анализа. На секунду они застыли, уставившись на пятно, которое уже напоминало розу, ее чешуйки -лепестки напитались влагой и готовы были падать под тяжестью собственного веса, вниз. Лиён проследил за взглядами своих противников.

– Вот, что означает «снесло крышу», подумал Лиён, мгновенно оценив обстановку. Эти двое забыли об оружии, раскрыв свои пасти, из которых уже капала слюна в предвкушении вкусить и алкать теплую кровь человека. Они бросились вперед.

Бой закончился сразу.

– Даже неинтересно, – разочарованно проговорил победитель, переступая через тела поверженных врагов.

Он оглянулся по сторонам, «девушки» уже не шипели, они лишь испуганно жались друг к дружке. Всевладий и Траян все также сверлили друг-друга взглядами.

Заныла рана, он осмотрел ее. Царапина, но глубокая. Он опять оглянулся, чем бы перевязать? Не найдя ничего подходящего, он вдруг вспомнил, как Дана, на месте застежки, просто провела рукой. Он, взял выпирающие чешуйки в кулак, и слегка придавил, ожидая, что кровь сейчас будет сочиться сквозь пальцы, но услышал лишь слабое поскрипывание. Разжав пальцы, он увидел лишь влажную тряпицу. Придавил ее к ране, и ощутил, как она плотно прилипла к коже, да и боль постепенно уходила.

– Так-так, братья еще воюют, – интуитивно понимая, что мешать им нельзя, он уселся на пол, чтобы предаться молитве и отдохнуть.

Однако ощущение опасности не покидало его, он не мог сосредоточиться, тем более что в женском углу появилась какая-то возня, тревожные звуки нарастали, и он открыл глаза. Что изменилось за эти несколько минут? Стало темнее. Огонек единственной свечки, что остался гореть, беспокойно трепыхался, готовый вот-вот погаснуть. Всевладий так же сидел на своем «троне», а вот Траян уже не просто висел в воздухе, он раскачивался и увеличивался в размерах, одновременно удаляясь к противоположной стене.

– Похоже, сейчас нападет…

Он вскочил, в полной боевой готовности, понимая, сейчас потребуется его помощь. И, тем не менее, он не успел среагировать, так молниеносен был бросок огромного чудовища. Но внезапно его полет прервался, буквально перед носом Всевладия. Вернее, не перед носом, а перед зеркалом, которое держал Всевладий. Краем глаза он отметил, как отвратительного вида насекомые, что раньше были прекрасными девушками, от страха пытались забиться по углам и щелям, но их тушки были слишком большие, и они царапали стены, в слабой надежде спастись.

Вряд ли Траян планировал любоваться своим отражением, но у него не было выбора, это тоже произошло внезапно, Всевладий, как заправский фокусник, в самый последний момент, выставил защиту, и нападение одновременно.

Что там увидел, этот жуткий монстр, знал только он один, но он уже не смог оторвать взгляда, дикий, нечеловеческий, гневный крик, сотрясал несчастные стены этого дома. Лиён закрыл уши, ему казалось, что из них сейчас хлынет кровь. Крик превратился в вой раненого животного, постепенно стихающего, переходящего во всхлипывание обиженного ребенка. И опять рев тысячи раненых, огромных животных. Последняя свеча упала на пол и погасла, стены задрожали, и Лиён уже прикрывал голову руками, так как на него падали балки, треснувшего потолка.

Тишина застала его врасплох. Приоткрыв один глаз, он увидел Всевладия, который схватив его за руку, крикнул: «Бежим»!

– Деревянный терем, наверное, ветром сдуло, – подумал Лиён, оглянувшись назад, увидел только белоснежную даль.

Они понеслись по белой траве или по облакам, он уже ничего не понимал, но слышал погоню, словно тысячная конница гналась за ними, с гиком и криками разъяренных преследователей, из рук которых выскользнула добыча.

– Прыгай, – крикнул дядя Сева, нырнув в белую яму, что лишь слегка была очерчена кругами. Он с разбегу прыгнул, и опять дух захватило от падения. На этот раз их выплюнуло в знакомом месте, похоже, это «пьяный лес»…

– Догоняй! Не медли, они сейчас будут здесь!

– Иду!!! – отозвался Лиён, и понесся следом – да, вроде тихо, может, оторвались? – только успел подумать, как над головой услышал – Каррр!!! Он глянул наверх, увидел ворона, что летел за ними следом, в клюве он держал разноцветную чешуйку. И сразу же услышал топот погони. Что произошло дальше, он не понял, но он почувствовал, как огромная волна подхватила его, и шлепнула его рядом с Севой, он оглянулся, и увидел огромное озеро, в которое прыгали рогульки верхом на лошадях.

– Все, не успеем, – на бегу, роясь в мешке, приговаривал Сева, – не успеем выбраться из этого проклятого места.

И тут Лиён увидел лукавую рожицу, что выглядывала из дупла.

– Деда, помоги!!! Изо всех сил крикнул он Шишаку.

– Давай, ко мне, внучек, скорей!

И уже Лиён схватил за руку Севу, и потащил его к засохшему дереву.

– Давай, ты первый, – присаживаясь на корточки, скомандовал Лиён. Сева забрался к нему на плечи, мгновение, и вот уже удерживаемый за ноги дедулей, Сева тянет руки Лиёну.

Оказавшись в дупле, он изумился.

– Однако, у тебя тут хоромы, Шишак, неплохо устроился. Но никто не посмеялся над шуткой, потому, что они услышали, как несколько сабель рубят дерево.

– Ну, все, попались, разочарованно произнес Лиён.

– Да, неее, еще не все потеряно, – проскрипел дедулька, открывая низенькую дверь, – вам сюда.

Заглянувши внутрь, они увидели ступеньки.

– Спасибо, а ты? Давай, с нами? Они же сейчас уничтожат твой дом.

– Нас не уничтожишь, засмеялся Шишак, открывая дверь напротив, ну, вот теперь прощавай, мил человек, привет передавай Токкэби, если доведется встретиться, и дружку твоему закадычному ууудаааачииииии!!!!

Дерево уже шаталось под ударами, но Лиён все-таки заглянул, куда исчез дедуля. Прямо за порогом лежало бревно уходящее вниз, выструганное изнутри, как корыто и отполированное до блеска, только конца этому бревну не было видно.

– Пора, сказал Сева, и первым начал спускаться по ступенькам.

Глава 11

« За что ты так ненавидела моего папу?» Москва. 2011 год.

Оленька загадочно улыбалась, одной рукой придерживая руль, другую выставила в открытое окно автомобиля. Свежий утренний ветерок струился сквозь пальцы. Аве Мария. Как это символично. Итак, еще одна победа! Индивидуальное прослушивание, которое ей организовал Иржи, конечно, прошло на ура! «Аве Мария», Шуберт, мелодия до сих пор звучит в ее голове.

Три года в Большом, и только хор и массовка, это слишком долго. А ведь она знала, что у нее талант, что голос уникален, это выяснилось еще тогда, когда она подрабатывала костюмершей на гастролях. Как то так, само собой получилось, что она выучила все партии, просто, с голоса, и могла заменить любую солистку. Диапазон ее голоса поражал всю труппу, но все шло гладко, никто не болел и не терял голос, а по возвращении было уже не до оперы.

Оленька не обижалась на то, что ее пытались и не замечать, и критиковать, и открыто глумиться. «На обиженных воду возят», это еще один постулат, который она зарубила себе на своём хорошеньком носу. Если человек обильно обижается, то его действия очень легко просчитать, а значит им легко манипулировать. Жизнь она такая штука, либо ты управляешь, либо тобой.

Она всегда выбирала первый вариант, и поэтому в свое удовольствие училась у Великих Мастеров. Брала частные уроки вокала, постепенно оттачивала свой природный голос. Карманы преподавателей заметно тяжелели после занятий с ней. Что поделаешь, время такое, теперь это не считается зазорным. Будь ты гений, или рабочий, кушать хочется всем. Это проза жизни, да и стать примадонной, вот так, с улицы, невозможно, это – неписаный закон. За эти годы в Москве, у нее появились и враги, и друзья, и – любовь.

***

– Иржи, я должна тебе что-то сказать…

– Скажешь, Лапушка, все скажешь, – он весь светился от восторга, когда снимал с нее пальто и, подхватив ее на руки кружась и приплясывая, направился в спальню.

– Это триумф! Ты видела лицо Манковского? Если у меня сердце остановилось от восторга, то у него, кажется, случился инфаркт.

Ангел, мой, сошедший с небес! Как тебе это удалось, я тысячу раз был на репетициях, но такого исполнения не помню, вдохновенно, возвышенно, я пел с тобой каждую ноту. Твое божественнее бельканто сводит с ума, и слезы, слезы лились непроизвольно, ты всех ввела в состояние эйфории. Дай мне прикоснуться к твоему безграничному сопрано, что скрывается в этой лебединой шейке…

– Иржи, щекотно, – засмеялась Оленька, слегка отбиваясь от экзальтированного любовника.

– Я одержим тобою, и, что удивительно – ты моя! Моя навсегда! Это чудо, восьмое чудо света, которое еще предстоит изучать нашим авторитетам. Все! Партия Травиаты тебе обеспечена! Уж я позабочусь об этом.

– Иржи, я беременна…

– Отлично! Все что угодно, радость моя, Лапушка. Весь мир я положу к твоим ногам. Что?!?

– Три месяца, я утром была у врача.

– Нет…

– Да.

Иржи откинулся на подушку, и в оцепенении переваривал эту новость.

Оленька любовалась его профилем. Точеный нос, выпуклый лоб, линия рта не очень, но она прикрыта, усиками, едва заметный румянец на смуглой коже, и ямочка на подбородке.

– Иржик, откуда у тебя ямочка? – стайка девочек из хора окружила худрука, Иржи Станиславовича.

– То есть? С рождения, милые дамы, с рождения – выискивая взглядом Оленьку, отвечал предмет восхищения всего женского коллектива.

– Нууууу, всякое может быть, а вдруг это травма? – строила глазки и приставала кокетка-хоровичка. Но Иржи уже отыскал Оленьку, и оказался глух и слеп к внешним раздражителям.

– Ольга, – у вас вокал в 201 аудитории, расписание поменялось, идемте, я вас провожу…

Сердце глухо отозвалось в груди, она знала, сколько раз они остановятся в укромных местечках, чтобы наспех поцеловаться.

***

Можно, конечно попытаться объяснить, лежащему рядом мужчине, душевное состояние будущей матери, но зачем? Она знала, что ее возлюбленный слегка чокнутый, оперозависимый, можно так сказать, но он прекрасный менеджер, где он отыскивает таланты, как понимает, что это то, что ему нужно?

Их случайная встреча оказалась судьбоносной для нее. Три года назад, она просто стояла перед распахнутыми окнами Большого и слушала распевки, упражнения для разогрева голоса, и мысленно повторяла гаммы. Что он такого увидел в ней? Но он подошел, разговорились, и поступило предложение на прослушивание. А дальше все завертелось, закружилось. И вот она беременна.

– Так вот откуда, просто физически ощущаемые эманации, эмиссия, совершенная эмиссия. Это загадочное состояние будущей матери, непорочное зачатие, – задумчиво бормотал Иржи, витая, как обычно, в «своих облаках», – Дева Мария. Святая невинность. Но Травиата, ведь это совсем другая ситуация…

– Ты, думаешь, что наши с тобой отношения настолько невинны, что я не смогу исполнить Травиату?

– Хм, ты права, а кстати, кто отец?

– ????

– Ой, прости, прости…Так, что? Там маленький Иржи? – он положил свои холеные пальчики ей на живот. Но…Твоя карьера…

– У мня… У нас будет ребенок, и это не обсуждается.

В этой фразе не было категоричных ноток, слишком расслабляющее действовали на нее мягкая постель и близость любимого, но будущий отец понял, решение принято.

Оленька лежала, забросив руки за голову, раскрасневшись от поцелуев, мечтательно глядя в пространство.

– Кааакое счастье, у нас будет ребенок, – эхом отозвался Иржи, из под одеяла. И вдруг неожиданно вынырнул, его каштановые, волнистые и такие прекрасные волосы, растрёпкой нависали над Оленькой, касаясь щеки. Он долго-долго взглядом знатока изучал этот неуловимо изменившийся облик, и наконец, налюбовавшись, заключил ее в объятья.

***

Дверь предательски скрипнула, оповещая сонный дом, что хозяйка явилась под утро. Оленька на цыпочках побежала на кухню, откуда доносились умопомрачительные запахи.

– Доброе утро, Евгения Александровна! Она чмокнула в дряблую щечку старушку, которая окунала в кипящее масло блинки, нанизанные на палочку и пахнущие рыбой.

– Тсссс, тихо, разбудишь Эдика, он только что пришел со смены, спит еще…

– А Чан Ми?

– Все в порядке, тоже спит, в отличие от матушки, которой, похоже, сегодня не дали выспаться, – нахмурилась бабулечка, – как прослушивание?

– Отлично, все в восторге. Так, во всяком случае, говорит Иржи. Поздравлений я не дождалась, но, вы же знаете, какая у нас атмосфера в Большом. Конкуренция…

– Как поживает ваш обожатель?

– Хорошо. – Оленька покрылась легким румянцем. – А, Чан Ми? Обо мне спрашивала?

– Нет, но звонила ее преподаватель, она решительно настроена на разговор с вами.

– По поводу?

– Она решила, что вы слишком давите на девочку, заставляя ее так много учиться.

– Я?!?

– Ну, да, говорила, что Чан Ми чуть ли не засыпает на уроках, хотя знания у нее превосходные. Сейчас она самостоятельно изучает древне-корейские иероглифы. Но эти рыбные блинчики, душенька, вы только попробуйте, это превосходно! Наша девочка записалась на очередные курсы? «Вау!», вот уж действительно «Вау», иначе и не скажешь. Этот рецепт…

Оленька, не дослушав, бросилась в спальню к дочери.

Девочка спокойно спала сейчас, но судя по сбитому одеялу и влажным волосам, сон до этого был беспокойным. Поправив одеяло, она прикоснулась губами к мокрому лобику.

– 35,6. Пульс – 200 ударов в минуту, ого! Высокий эмоциональный фон. И тут она обратила внимание, что под маечкой, уже есть намёки на грудь. Четырнадцать лет, моя красавица взрослеет, – у Оленьки навернулись слезы на глазах. И все же надо показаться доктору.

Она достала мобильный – шесть утра, приемлемо, и отправила смс. « В восемь, если не трудно, пожалуйста, к Чан Ми», и, освободившись от тапочек, нырнула под одеяло, согревая своим телом величайшую драгоценность, что у нее есть в этом мире. Чувство вины осторожно тронуло струну… Аве Мария… И она погрузилась в тревожный сон.

– Оленька, Чан Ми, просыпайтесь, доктор вас ожидает, за завтраком!

Евгения Александровна, пахнущая сдобой, рыбой, розами и домашним уютом, тихонько коснулась Оленькиного плеча.

– Омма! Ты вернулась? Как прослушивание? – потирая заспанные глазки, спросила Чан Ми.

– Все хорошо, куколка моя, – она тронула ладонью лобик дочери, – обещают Травиату, – как ты себя чувствуешь?

– Отлично! Поздравляю! Чмокнув маму в щечку, соскочила с постели. Бабулечка, что у нас на завтрак? Омук получился? Я первая в ванную!

– Ну, как тут за ней уследишь, только что была, а уже и след простыл, – заправляя кровать, с улыбкой бурчала Евгения Александровна.

– И, все же я вас прошу, если, что, сразу мне звоните, хорошо?

– Хорошо, хорошо, циферка номер один на мобильном, я помню…

Юлий Аркадьевич, постанывая от предвкушения вкушения вкуснотищи, коим был заставлен стол для завтрака, закончил осмотр Чан Ми.

– Ну-с, мадемаузель, вы в прекрасной форме, внешних патологий не выявлено, анализы сдать непременно, и можете быть свободны, аки птенчик.

– Благодарю, uisa, будьте так любезны, откушайте с нами, – Чан Ми озорно блеснув глазенками, отвесила глубокий поклон.

– ?

– Это означает «доктор», на корейском языке. Веди себя прилично, дщерь Евы, засмеялась Оленька, – прошу к столу, Юлий Аркадьевич.

– Папенька, так понимаю, у нас Адам, – пробормотала Чан Ми, так тихо, что ее никто не услышал.

Порозовевший и довольный доктор, оттопырив мизинчик, прихлебывал кофе. Девочки ушли в оранжерею составить букет, для Сонечки, любимой жены Юлия Аркадьевича.

– Думаю принимать витамины нет смысла, Ольга Семеновна. У вас прекрасный стол. Фрукты, овощи, в избытке, она хорошо кушает?

– Да, на аппетит не жалуется, но отчего же ночью температура понижена, и пульс…

– Пубертатный период, сами понимаете, организм перестраивается, возможны тревожные сновидения.

– И преподаватель обеспокоена, что она засыпает на уроках…

– Вот как? У вас отдельные спальни, да?

– Естественно.

– Тогда поступим следующим образом, вам придется какое-то время спать вместе. Возможно это сомнамбулизм. У вас в детстве были похожие симптомы? – он внимательно вглядывался в красивую молодую женщину, вот она отвела глаза, задумалась, но за мгновение до этого в них мелькнуло такое, что видавшего виды доктора прошибло потом. На доли секунды перед ним разверзлась бездна, и он почувствовал на себе взгляд вечности. Людей с подобным состоянием он встречал в лечебницах но, то были глубокие старики и старухи, которым недолго оставалось жить на этом свете. Пришла уверенность, что Ольга Семеновна ответит утвердительно, и тогда… тогда… Он замер, словно борзая, которая взяла след, и ждет сигнала от хозяина, подался вперед, чтобы еще раз уловить этот взгляд, его хищные ноздри трепетали в предвкушении, он уже видел себя в лаборатории, и трех женщин опутанных проводами.

Оленька вспоминала свое детство, да, именно в этом возрасте, и даже намного раньше ей стали являться образы, картинки, которые пугали, и она спасалась от них у бабушки в кровати, но она не бродила во сне.

– Нет, не припомню такого, но это хорошая мысль, спасибо, я подумаю над этим, – она удивленно посмотрела на доктора, – похоже, он разочарован ответом.

– А Евгения Александровна? Больше приступов не было? – трудно было расставаться с внезапно возникшей идеей, и он решил подойти к этому вопросу с другой стороны.

– Вы имеете ввиду, тот случай, когда ее задержали на проходной и отправили в Кащенко?

– Да, именно. Меня, как вашего семейного доктора, допустили к осмотру. Там был четкий диагноз – деменция. Такие пациенты проводят остаток дней под присмотром специалистов. Как вам удалось стабилизировать ее состояние? До сих пор не верится, когда я смотрю на нее, практически здоровую пожилую даму.

– Ах, это… – у Оленьки давно был заготовлен ответ.

Психология, в этом все дело, мне удалось убедить Евгению Александровну, что её муж, Эдуард, не погиб, не пропал без вести, он просто уставший на работе, ложится отдыхать. Ведь тогда, в первый раз, когда она в ночной рубашке бросалась на охранников завода с криками: «Похитители, верните моего Эдика», она была уверенна, что он жив. Зачем же было разуверять ее? Я уже не помню, какие слова нашла для этого. Но получилось, как видите. Пришлось оборудовать еще одну спаленку для якобы отдыхающего супруга, и ей этого достаточно, она спокойна. Вот такая у нас странная семейка. Есть мужчина в доме, которого никто никогда не видел, кроме Евгении Александровны. Она пронесла свою единственную любовь сквозь время, и уверена, что он рядом.

Юлий Аркадьевич недоверчиво посмотрел на Оленьку, но спорить не стал.

Да и Оленька замолчала, не будет же она ему рассказывать, как совесть ей не позволила бросить на произвол судьбы единственную правнучку Василия Степановича, которому обязана практически всем, в том числе и банковским счетом в Швейцарии. По рассказам соседей она узнала, что бабулечка жила в полном одиночестве. Никто и никогда ее не проведывал. Иногда утром ее видели в магазине, во дворе ни с кем не общалась, но каждый вечер выходила на балкон своей «двушки», и жалобно так звала: «Дюша, Дюша». А потом случился рецидив.

Нет смысла рассказывать, как день за днем она отождествлялась с больной старушкой, удаляя затвердевшие атеросклеротические бляшки, возвращая сосудам эластичность. И, как сама, обессиленная валилась в постель, чтобы успеть восстановиться к следующему сеансу.

Он что-то подозревает, но это его проблемы. Сумма, которую она ему платит за визит такова, что он и словом не обмолвится, несмотря на сомнения.

– А вот и девочки наши вернулись, – обрадовалась Оленька, и неприятный разговор закончился.

– Омма, бабулечка пальчик наколола, – вручая букет из белых роз Юлию Аркадьевичу, бросила через плечо Чан Ми. Передавайте привет тете Люде, я вам сейчас еще пирожков в корзинку упакую, для Дениски.

– Странно, таким небрежным тоном дочурка со мной еще не разговаривала, ощущение, что она слегка меня игнорирует, – так размышляла Оленька, отправляясь за аптечкой, – очередной гормональный всплеск?

Юлий Аркадьевич, с корзиной, букетом и конвертом, долго кланялся и благодарил, перед уходом. Евгения Александровна с перевязанным пальцем была уложена отдыхать.

– Дочурик, присядь, поговорим…

– А вы мне имеете что-то сказать?

– Mon cher, что за вульгарное выражение, – обычно этого было достаточно, что бы призвать девочку к порядку, но сейчас, Оленька забеспокоилась, что все-таки происходит с ее любимицей? – звонила Лариса Ивановна, жаловалась на тебя…

– По поводу?

– Засыпаешь на уроках, невнимательна, дерзишь…

– Скукотень, я их программу наизусть знаю.

– Чан Ми! Я думала, что мы раз и навсегда обсудили с тобой этот вопрос, еще не пришло время открывать свои способности людям и демонстрировать истинную картину мира, это чревато неприятностями. Ты забыла историю, которая произошла со мной, когда мне пришлось спасаться бегством от разъяренной толпы, а ведь и всего-то я помогала людям утихомирить зубную боль.

– Я помню все, это ты, наверняка забыла, какая у меня память, да и логика на высшем уровне. Людям нельзя, хорошо принято. А мне? Мне до̒лжно знать эту истину?

– Я всегда с тобой предельно откровенна, доченька, не понимаю, что с тобой происходит….

– А происходит то, что я научилась складывать 2+2. Ты мне рассказываешь душещипательные истории, но не называешь дату.

– Какую дату? – Оленьку вдруг начало подташнивать.

– В каком году это происходило?

Лгать нельзя, особенно детям, они этого не прощают. Огромный опыт работы с людьми дал ей такую уверенность, даже ложь во благо, может разрушить доверительные отношения с ребенком. «Единожды солгавший, кто тебе поверит», вот такие мысли лихорадочно метались у нее в мозгу. Нехорошие предчувствия заворочались в желудке. Сейчас бы, стать невидимой, и сбежать куда подальше, но эти «фокусы», по выражению Чан Ми с ней не пройдут. Она же моя дочь.

– Солнышко, к чему эти вопросы? Ты же знаешь, мы не совсем обычные люди.

– Что, так трудно ответить своему необычному ребенку? Ты меня разочаровываешь, мама…

– Нет, не трудно, это было в 1921 году, я только не понимаю, к чему ты клонишь.

– Сейчас 2011 год, итого, 90 лет назад, это нормально. И еще один вопрос, я – какого года рождения?

– Ээээ, – только и могла произнести Оленька.

– Запросто произвести подсчеты. В 2007 году, когда я открыла глаза после продолжительной болезни, как ты меня уверила, я тебя узнала сразу, хотя ты и выглядела намного хуже восьмидесятилетней Евгении Александровны. На тот момент мне было шесть лет…Мама, это только в сказках столетняя женщина может родить ребенка. Какой год рождения у меня?

– 1926 у тебя год рождения…– Как же хочется выйти на улицу, тошнота усиливалась, но она напрасно надеялась, что допрос окончен.

– И это нормально. Я даже не буду у тебя спрашивать, где я болталась все это время. У меня последний, и самый главный вопрос:

– За что ты так ненавидела моего папу, и где он сейчас?.

– Я?!? Я, ненавидела?!?

Она давно подготовилась с ответами на предполагаемые вопросы: «Кто мой папа», «Почему вы расстались» «Как вы встретились». Но «Где он сейчас», это был самый страшный вопрос, который даже себе самой она боялась задавать.

Если Чан Ми она ощущала живой, и блукая по параллельным мирам она ее все-таки отыскала, и забросила, хоть и с опозданием на сто лет, к себе, одряхлевшей, и потерявшей всякую надежду, то Лиён…

Ни одной ниточки их связующей она не нашла ни в этом мире, ни в других мирах. И ей страшно было даже предположить, что из-за своего эгоизма, она чуть было не погубила дочь, и возможно навсегда развеяла в пространстве, единственного человека, предназначенного ей судьбой, единственного человека, которого любила она – неистово, до безумия, до беспамятства. Все остальные мужчины в ее жизни любили ее, и она любила, но это была вялая любовь, искренняя, да, но спокойная. Она никогда не ревновала их, и, расставаясь, словно избавлялась от балласта.

Но Лиён, это другое, перед ней встала картина того трагического вечера, когда нарушилась целостность мира и она в одночасье потеряла и Чан Ми и любимого. Она, удерживая ускользающую ладошку, молила: Лиён, оставь, умоляю, Лиён…

– Мама, тебе плохо?

В глазах потемнело, по животу будто полоснуло ножом, Оленька только услышала испуганный крик Чан Ми: «Омма!», и потеряла сознание.

Глава 12.

«Новое задание». Избушка в лесу. 1925 год.

– Едуть! Едуть! Выходитяяя!!!!– Кричал Гриня, оторвав ухо от сырой земли.

Девушки дружно высыпали из избушки.

– Где? Где они? Взволнованно вопрошала Лада, оглядываясь по сторонам.

– Скоренько скачут, чуток погодь, сей момент будуть, – он опять припал к земле.

– Все ли в порядке? Заламывала руки Дана, – никто не ранен?

– Сметанка резво скачет, все в порядке, значит.

– Поднимайся, Гриня, опять ухо застудишь, лечи тебя потом, – приговаривала Красава, поднимая старичка за шиворот.

Между деревьев мелькнула Сметанка с двумя всадниками на спине.

– Ураааа! – закричал Гриня, – мы здеся! Сюда, сюда!

Лиён слишком сильно натянул поводья, Сметанка встала на дыбы, и Сева кубарем покатился по земле. Вся встречающая компания ахнула и бросилась поднимать Всевладия.

– Пииить, пииить… – слышались стоны от земли

– Севушка, ты ранен? Где? – Кричала Лада, ощупывая мужа с ног до головы, – фуууу, да ты пьян, аки зюзя!!!

– Ладушка моя, как же я по тебе скучал… Да хватит по мне елозить, люди смотрят, – бурчал довольный муж, – спаситель мой ранен, ему помощь требуется, – и он погрозил кулаком лихому наезднику.

Но не все смотрели на Всевладия. Две пары глаз тревожно разглядывали всадника.

А он все еще гарцевал на лошади, видно, было, что ему это нравится. Прямая спина, подбородок задран кверху. Поглядывая снисходительно сверху вниз, он ждал одобрения и похвалы.

Дана вцепилась ему в ногу: «Лиёнушка, ты ранен? Как же так случилось, слезай, скорей надо осмотреть рану».

– Все в порядке, царапина. Он спрыгнул с лошади и бросил поводья Дане, но та, мгновенно сунула их Грине, и, прикоснувшись к ране, принялась исследовать доспехи, следуя примеру Лады.

– Вот жешь, шельма, пробурчал Гриня, – Олька, а ты чего смотришь? Чего героя не привечаешь???

– И, правда, Дана, чего пристала, как банный лист, невооруженным взглядом видно, что ранка одна, и не опасная. Освобождай уже его от своего комбинезона.

– А, ты, «докторша» Ольга Семеновна, сама пораскинь мозгами, там могут быть скрытые переломы.

– Переломы ощупывать не надо, он тебе сам скажет, если таковые имеются.

– Всё, Дана, прекращай, быстро все – в дом! Мальчики, а вы в сарай, мыться и за стол, – строго скомандовала Ариадна.

Дана горестно вздохнула, провела ладонью по животу Лиёна, доспехи пали, и он переступил через них, вдыхая полной грудью,– все же в вязаном костюме Ариадны сподручней двигаться.

Возбужденно переговариваясь, семейство отправилось каждый к означенной цели.

И, ведь никто и не заметил, что некая обеспокоенная зверушка, мелькала меж деревьев, вставала на задние лапки, принюхивалась.

***

Восседая каждый в своей бочке с теплой водой, мужчины беседовали.

– А, что Траян, и вправду ваш брат?

– Непохожи? Да, и такое в семье случается, ну, это дело житейское, разберемся, я вот не поблагодарил тебя еще…

– Пустое, вы так же поступили бы на моем месте, да?

– Ну, это еще бабушка надвое скзала…

Лиён сначала опешил, но догадавшись, что это шутка, захохотал. Ведь этой фразой Всевладий специально вывел из себя братца, заставляя его сердиться и делать ошибки. Морщась от головной боли, ему вторил Всевладий. И только бедной крысе было не весело, она в испуге заметалась, ища укрытия в незнакомом месте. Лиен, наконец, заметил свою знакомую.

– Эй, аджумма! И ты здесь? Помню, помню, накормить обещал, раз обещал, сделаю, погоди еще немного.

Чистые до скрипу, и накормленные до отвала, мужчины клевали носом. Уже все было рассказано, и то, как Дана, выпросила у деда чешуйку, и как Лада проинструктировала ворона, и как вовремя, чешуйка превратилась в озеро, аккурат под ногами рассвирепевших бандитов. И, про Шишака не забыли, благодарили его заочно. И про опасный «пьяный лес».

– Что-то я забыл, сквозь дрему пытался вспомнить Лиён…

Наконец, все начали укладываться на полу. Дана опять подсуетилась и нырнула под одеяло рядом с Лиёном.

– Вспомнил! – он вскочил на ноги. Я же крысу не накормил! Оленька, собери, что ни будь, она же ждет!

– Какую крысу? У тебя температура? Дай, попробую, – и она протянула к нему руку.

–Неееет, крыса, она мне тоже помогала, я ее накормить обещал, она в сарае ждет.

– Час от часу не легче, а до утра это подождать не может?

– Давай я с тобой пойду, я в темноте прекрасно вижу, – обрадовалась Дана.

– Нет, тетушка, вы к дедушке под бок и баиньки, понятно? – повысила голос Оленька.

– А почему это к дедушке?

– Да, потому, что на него твои чары не действуют, сбавь обороты, я пока советую, а то отведаешь моих ноготков.

– Фи, не больно то и хотелось, она нарочито зевнула, и отвернулась.

***

Они возвратились, когда уже все спали. Пристроившись с краешку, продолжали шептаться.

– Так вот, мне интересно, что она такого увидела в зеркале? Она так кричала, словно с кем-то разговаривала, ты случайно не знаешь, что с ней такое? Почему зверек ведет себя, как человек.

– Ты, правда, хочешь знать историю этой девушки?

– Девушки???

– Конечно, ты же сам ее аджумма зовешь, не аджосси же, – и Оленька захихикала в подушку. Аджумма это же замужняя дама, да? А крыска наша, еще свободна от брачных уз. Ладно, слушай, расскажу.

– Жили-были две подружки – Валюта – дева чудной красоты лицом, и совершенна телом. Черные брови вразлёт, глаза за ними тянутся. Возможно Чингис Хан, топтался где-то рядом, когда она решила появиться на свет.

Анюта – бледное подобие подруги – руки-ноги-голова, вся схожесть на этом закончилась.

Еще в раннем детстве, когда они кувыркались и боролись как котята, Анюта никак не могла понять, почему, Валюта всегда оказывалась сверху, а она, исчерпав все свои силы, лежала на лопатках. Валюта не ехидничала, не обзывалась, она лишь иронично смотрела. Анюта, раздосадованная, передохнув, опять начинала схватку, и снова оказывалась на лопатках. Однако, несхожесть характеров притягивали их друг к другу. Одна вечно что-то выдумывала, куда-то бежала, вторая принимала правила игры, но, как бы со стороны, словно изучая диковинку. Надо сказать и семьи по укладу у них были разные.

В первом случае царил матриархат. Мама ответственный работник, диетолог. В доме идеальный порядок. Для папы в ящиках выращиваются кустики алоэ, и он послушно хрустел листиком за полчаса до еды, для детей только натуральное питание.

Во втором случае, вообще никто не «царил», попросту говоря, родители Анюты – артисты, вечно на гастролях. По началу, бабушка приглядывала, а в подростковом возрасте девочка сама вела хозяйство, как умела.

Однажды Валюта похвалилась, что в школе дали задание написать сказку, и она, за свое творение, получила отлично.

Анюта призадумалась, им такое не задавали, и решила сама написать: «Посеред комнаты стоял огромный чан». Так начиналась сказка, но на этом она и закончилась, больше ничего в голову не лезло, тем более, что за окошком уже посвистывал «Черепок», это кличка такая у соседского мальчишки. «Рентгенкабинет», состоящий из определенного типа старушек, что вечно заседали на лавочке, во дворе строений типа «бараки», уже «записали» его в женихи.

– Анюткаааааа!!! Чистое озеро уже льдом покрылось, айда, кататься!

– Айда! Валюткаааааа! Томаквакааааа! Людюкааа!!!! Сергеныш!!!!! Сашок!!!!!

Двор взбудоражился, изо всех дверей выскакивали мальчишки и девчонки с коньками и без оных.

Анюта плотно зажимала свои коньки под мышкой, они у нее были нестандартные. У покупных, из магазина носы круглые, а ей купили отдельно нижнюю часть, это дешевле, и папа прикрутил к ним старые ботиночки с узкими носами. Позорище. Но она никогда не предъявляла претензий родителям, ей такое и в голову не приходило, да и вариантов не было больше, это все, что нашлось в старом обувном ящике. Засунув узкие носки поглубже в снег, чтоб не видно было, она с завистью смотрела на Валюту, у подружки, как всегда было все в порядке, и коньки и наряд.

– Пошли, – сказала Валюта, подхватив под руку Анюту, – в движении никто не увидит.

И, вот уже их парочку «разбили» мальчишки и, она счастливая, несется навстречу ветру, за руку с «женихом», благодарно поглядывая на подружку, которая величаво разрезала лед, снисходительно поглядывая на своего неожиданного кавалера.

Пришло время уже по-настоящему встречаться с парнями. Анюта влюблялась, расставалась, рыдала на плече у подруги, та утешала, как могла, сама ни с кем не встречалась, на вопрос – «Почему?» отвечала:

– Нюточка, мне такие голодранцы, с которыми ты водишься, неинтересны.

Однажды, Анюта огорошила подругу известием: « Сашка, Сашка мне сделал предложение, я замуж выхожу!»

– У него же ни гроша за душой, – вздохнула Валюта, – да и не подходит он тебе…

Она была права, на фоне высокого брюнета, рыжая худышка Нюточка, да еще и «метр с кепкой в прыжке», терялась окончательно.

Даже спрашивая совета, мы все равно, выслушав, поступаем по-своему. Анюта же не советовалась, она просто делилась радостной новостью.

И вот день свадьбы. Жених с букетом цветов входит в комнату, где стоят подруги, одна в подвенечном платье, другая рядом, она подружка невесты.

Зачем он так поступил? Анюта так и не добилась от мужа внятного ответа, даже после того, как отгуляли свадьбу.

Оленька замолчала.

– Ты не сказала, что такого натворил жених.

– Да? Ааааа… Он отдал букет цветов, предназначенный для невесты, ее подружке. Валюте. Вернее не отдал, а только протянул ей, ну, тут все гости ахнули, зашептались, жених понял, что допустил оплошность, ошибка была исправлена, но, этот эпизод был отмечен, как плохое предзнаменование.

И еще одна странность была на свадьбе – приглашенная тамада Зоя.

– Тамада? – переспросил Лиён.

– Да, тамада, это распорядитель на свадьбе, чтобы скучно гостям не было, она устраивает всякие конкурсы, игры. Так вот, гости заметили две вещи.

Первая – схожесть во внешнем облике жениха и подружки невесты. Оба высокие, смуглые, красивые.

И вторая – тамада Зоя была копией Анюты, только лет на двадцать старше. Такая же мелкая, рыжая, востроглазая, огонь тетка, на месте не сидела и минуты, и вся ее программа была построена на восхвалении невесты.

– Ну, прямо мать родная, – посмеивались гости.

Прошел год, Валюта как-то отдалилась, встречались редко, а если и случалось, говорили в основном, о Сашке, какой он добрый, ласковый, внимательный. Зато появилась новая подруга Зоя. По темпераменту они были одинаковые, обе непоседы веселушки-хохотушки. «Волшебные ручки». Так звалась новая учительница и подруга Зоечка, благодаря которой в доме теперь всегда был завтрак обед и ужин, а также появилась дрель и шуруповёрт. Как оказалось, вкрученный в дюбель шуруп намного прочнее гвоздя, и смотрится аккуратней. Сашка, муж, конечно хороший парень, но его пока допросишься… и у него всегда один ответ – «Надо подумать». И чего тут думать? Главное, чтобы были инструменты и хороший учитель.

– Ты, что? Смеешься? – спросила Оленька Лиёна.

– Нет, нет, все нормально, просто вы такие чудные…

– Подожди, чудеса еще впереди. Весна-лето время свадеб и Зоя все реже заглядывала к подруге, зато частенько стала приходить Валюта. Пили чай, болтали о том, о сём, Анюта поделилась новостью, у нее скоро будет ребенок. Ожидаемой реакции не последовало, – «ну, что ж, хорошо», – и черные вразлет глаза смотрели так же спокойно и изучающее. А хозяйке дома, с каждым разом, после посещений подруги становилось все хуже и хуже.

Однажды заглянула Зоя, и ахнула – «Да она травит тебя, стерва»!

– Ну и придумала же ты, какой в этом смысл?

– Был бы предмет, а смысл всегда найдется.

– Какой предмет?

– Никакой. Значица, делаем так, чаёк, так понимаю, она свой приносит?

– Да, травяной, натуральный, аромат просто изумительный.

– Вот и отлично. В следующий раз, незаметно поменяй чашечки, пусть она выпьет тот, что для тебя предназначен.

– Ну и выдумщица, ты Зоечка, как хорошо, что ты пришла, мне стало намного лучше, словно родниковой воды напилась. Сейчас, я встану, и будем чаи гонять.

– Нет, добрый мой ребенок, сейчас ты будешь спать. Она положила ей руку на голову, и, действительно, Анюта закрыла глазки и заснула. Зоя положила вторую руку на живот. Вокруг нее появилось золотистое свечение, которое плавно перетекало на Анюту.

– Ну, ты уже понял, кем была Зоя? Или ты тоже заснул?

– Да, что ты, Оленька, ты так интересно рассказываешь. Так Зоя была волшебницей?

– Можно и так сказать, а точнее ангел-хранитель. Он есть у каждого человека, и в трудную минуту, он может появиться, если, конечно человек этого достоин. Анюта была славным ребенком, и выросла в прекрасную женщину. Она вовремя могла смолчать, никогда не отвечала грубостью на грубость. Если ей больно, она терпела, но если плохо ближнему, мчалась на помощь.

Другое дело – Валюта. В какой момент ее ангел-хранитель отвлекся? Почему не подсказал вовремя – «Не твое – не тронь». Как допустил, что она стала заглядываться на чужого мужа, пусть и голодранца. И она добилась своего, пару раз затащив его в свою постель. Но на этом все. Сашка стал избегать ее, ведь он на самом деле любил Анюту, с самого детства. И, тут, у Валюты взыграли самые худшие гены, которые таились до поры до времени в тайниках ее души.

– Как же так, глядя на свое отражение в зеркале, возмущалась она. Сашка мой, и внешне, и по характеру мы идеально подходим друг-другу. А Анютка? – задохлик, никчема, неприспособленная, никудышная, и ей так повезло?

Натуральные травки, что с детства она изучала с мамой, бывают разные, и вот в голове у нее созрел план.

– Ты сегодня хорошо выглядишь, Нюточка – разливая чай по чашечкам, ворковала подруга, а можно малинового варенья? Батон свежайший, прямо с машины купила, давай намажем, подсластим, так сказать жизнь нашу…

Анюта повернулась к шкафчику, достала баночку, но открывая, крышка почему-то неудачно чпокнула, и красная капелька варенья появилась на белоснежной блузке подруги.

– Ах, какая я неловкая сегодня, сними, я застираю.

– Ничего, ничего, я сама, – глаза на мгновение сверкнули ненавистью, но лишь на мгновение, она уже направлялась в ванную. И тут Анюта вспомнила, что ей говорила Зоя.

– Бред, какой-то, и немного смущаясь, она все-таки, поменяла чашки.

– Я там повесила, пусть просохнет, зашла Валюта в наброшенном на плечи банном халате Сашки. – Да, не смущайся ты, все отстиралось, у тебя на удивление, хорошее, дорогое мыло, – и она сделала глоток из своей чашечки.

Ее узкие щелочки-глазки, выпучились и полезли из орбит, она с отвращением бросила напиток на стол, и метнулась к трюмо, что стояло в прихожей. Анюта, испугавшись, бросилась следом, но там было пусто, и только осиротевший Сашкин халат лежал кучкой на полу.

Вот так у нас в «пьяном лесу», появилась еще одна зверушка. Лет десять назад это все происходило, так что, всего-то ничего, осталось 990, ей крыской маяться.

– Так это Зоя Валюту в крысу превратила?

– Может и Зоя, а может и еще кто-то. Зло должно быть наказано, а чьими руками, это уже не важно.

– Так что же на самом деле увидела крыса в вашем волшебном зеркале?

– Себя она увидела, деву с лицом прекрасным и совершенным, здоровую телом. Теперь это зеркало для нее, как наркотик, хоть одним глазком глянуть, вспомнить о былом. И будет она таскаться за тем, у кого это зеркало находится, но, не переживай, у Грини, в доме всяких зверушек полно, и аджумма твоя, там к месту придется.

– А Траян, Оленька, что такого Траян увидел, что даже жилище его в прах рассыпалось?

– Ну, это надо подумать…Историю Анюты и Валюты у нас все знают. А вот дядя Траян… Это нижний мир, мы с ними редко пересекаемся. Рассыпался, говоришь…Не знаю что конкретно он увидел, но, скорее всего это крушение надежд. Думаю, в зеркале рухнул его мир, о котором он мечтал, и полное, абсолютное одиночество, и забвение. Это самое страшное, что может случиться с человеком, и не важно, в верхнем или нижнем мире ты живешь, в Корё или Тартарии, верно?

Лиён не успел ответить.

– Хватит шептаться уже, спать не даете, – протянул кто-то жалобно…

***

Розовощекая утренняя зорька заглянула в маленькое оконце, и увидела троицу, что склоняясь головами друг к другу, перешептывалась в дальнем углу комнаты.

– Клеймение уже произошло. Рана именно на левой груди, это знак, что тебе еще надо?

– Не надо мня уговаривать, Ладушка, – упрямился Гриня, кому как не мне знать, что ты в молодых семьях огонь поддерживаешь, только начнет затухать, ты веточку и подбросишь, дабы разгорелся вновь. Так, то – семья. А у нас что? Еще ничего неизвестно. Надо наперед у жениха силы попытать.

– Я, пожалуй, поддержу Ладу в этом споре, – вступила в разговор Ариадна. Кровь пролилась, думаю этого вполне достаточно. Достаточно и того, что Сева с Красавой подрались из-за этого. В нижнем мире творится беззаконие, будем спорить да перепираться, эдак и у нас все пойдет наперекосяк.

– Согласен, но та ли эта кровь, надобно еще проверить…

– С каких это пор ты стал во мне сомневаться, Гриня? Я – отыскала его, и я видела достаточно, – вскинула собольи брови Ариадна.

– А чой-то ты осерчала? Можь сама сумливаешься, так скажи прямо, неча, на меня ноздри топорщить.

– Тихо, ребята. Народ разбудите.

– А че, она… Сама же знает, что враг силен, какой угодно морок наслать может…Может и видела, что на самом деле было, а может и иллюзию подсунули.

– Хорошо, давайте решать, предлагайте варианты, – подытожила Лада.

– У меня игла сломалась штопательная, – обрадовался Гриня.

– Что??? Его только что Каргач сожрать собирался, а ты его к Костику посылаешь??? – возмутилась Ариадна.

– Да, я что, я ничего, это как вариант, предлагай тады, сама.

– Может Лабиринт? Пусть поблукает, с мыслями соберется…

– Нет, – сказала Лада, – все равно в конце в бой вступить придется, а у него рана. Надо прогулку организовать, и по возможности без эксцессов.

– Далёко? – заволновался Гриня, – опять ревизию мне устроите? Ничего больше не дам, чешуйку единственную использовали, возвертайте в зад, обратно…

– Не ной, Гриня, самолетик-то небесь, моль побила? Тащи на солнышко, я подлатаю, если что. И куда ты его, горемычного отправить собираешься, – спросила Ариадна Ладу.

– На Кавказ, в Каспийском море пусть ополоснется, отдохнет, позагорает, но одному ему, пожалуй, будет скучно, как думаете, кого с ним отправить?

– Только не Данку! – вскричал Гриня.

– Да не о ней речь идет, Дана твоя, и никто ее у тебя отбирать не собирается.

– Да, ты!?! Да, как ты!?! Ну, Аринушка, я от тебя такого не ожидал, и как язык-то поворачивается, над старым человеком куражиться…

– Шучу, я шучу, может Красава?

– Нет, Оленька с ним поедет.

– А не рановато ли?– забеспокоилась мама Арина.

– В самый раз, слышали, как шептались они ночью? Как раз переходной период от скандалов до заинтересованности. Вот там, вдали от всех, они чувства свои и проверят.

– А если это, все-таки не он, если Аринка ошиблась? – опять запричитал Гриня.

– Тогда все сначала начинать придется, а на это уйдет уйма времени. В любом случае, пусть дети отдохнут, Оленьке тоже не сладко приходилось последнее время, – Лада поднялась, посмотрела в окно, потянулась, – утро на дворе. Пора просыпаться.

– На том и порешили. Гриня, буди народ, а мы с Ладушкой к печке…

Арина чистила картошку для супа, Лада скребла морковь, каждая думала о своем.

– Близится година, когда и моя доченька станет мамой.– Вздыхала про себя Ариадна. – Моя маленькая подружка, красавица, умница, сколько же еще переживаний выпадет на твою долю, сколько тягот упадет на твои хрупкие плечики.

Так уж вышло, что в нашей семье мужчины появляются с определенной целью, и, выполнив свою миссию, возвращаются обратно в свою эпоху, откуда его выдернули на короткий промежуток времени. В чем уникальность этого человека, на поиски которого тратится столько времени и сил? Почему нельзя оставить продолжателя рода навсегда в нашем времени? Оленька еще не задавала этого вопроса, но задаст, обязательно задаст. Так в свое время спрашивала Ариадна и свою маму. На вопрос, «Почему так несправедливо»? Она все расскажет своей дочери, когда она вернется, время пришло.

Глава 13.

«Гюль Бике». Орта Стал, село в Дагестане 1925 год

– Стой, не шевелись, опасно! – Лиён прижал к себе Оленьку. Чутье и на этот раз его не подвело. Они проявились на самом краю утеса. Потревоженный камень сорвался и полетел вниз. Проследив за ним, у Лиёна, что называется, дух занялся. Вокруг, куда ни глянь, сияло лазурное небо, на расстоянии вытянутой руки проплывали белоснежные облака, высочень была такая, что река, внизу, на фоне зеленой долины казалась голубенькой ниткой.

Оленька попыталась освободиться из объятий, и тут же, из-под ног посыпались камни, и она изо всех сил вцепилась в Лиёна.

– Где мы? Ты что ни будь, видишь? У меня перед глазами только небо и облака.

– Да, вижу долину и реку, похоже мы на очень высокой горе, и она осыпается, поэтому и говорю, замри, надо искать выход.

– Чего его искать, надо продержаться полчаса, будь он неладен…

– Кто? Гриня?

– Да и дедуля тоже вместе со своим «ковром-самолетом». Клялся и божился, что агрегат в порядке, как новенький, координаты выверены. Ты как себя чувствуешь после телепортации?

– После чего?!?

– После перемещения. Пять минут назад мы были дома, а сейчас, как сиамские близнецы, неизвестно где.

– Какие близнецы?

– Сиамские, а, ладно, забудь. Мне придется немного расслабиться, а ты держи меня, сможешь? Мне еще «кротовую нору» искать.

Лиён поддерживал обмякшее тело Оленьки, ее голова уютно устроилась у него на плече. Легкий ветерок выбил прядку из ее волос и щекотал ему ноздри.

– Не хватало еще чихнуть, – и он осторожно отвернул голову, – какие же лапы должны быть у этого крота, что живет в горе и роет норы. И как она собирается его искать, если даже пошевелиться страшно? Ветер переменился, и он отчетливо почувствовал ее запах. Какая она сейчас милая, мягкая и – молчаливая. Ему захотелось вздохнуть, но даже такая малость, оказалась под запретом, чтобы не разрушить то блаженство, которое он испытывал сейчас. Он всегда завидовал вольным птицам в небесах. И вот, сейчас, глядя на проплывающие облака, ему казалось, что сны его детства сбылись, он парит над землей, вдыхая полной грудью радостное ощущение свободы, размах его крыльев огромен и он не один, в руках у него теплый, родной человечек, упрямая озорница, но такая близкая и такая… желанная.

Время пролетело незаметно, и вот уже Оленька смотрит на него в упор.

– Ну, что поехали?

– Куда?!?

– Вниз. Ты видишь долину и реку, да?

– Да.

– Выбери местечко, но только не рядом с речкой, купаться нам сейчас, ни к чему. Смотри в одну точку, будем прыгать по траектории твоего взгляда.

– Тебе не кажется, что прыгать с такой высоты рискованно?

– Нет, намного опасней было проявиться на утесе. Готов? Смотри.

Лиёну очень захотелось закрыть глаза, но он буквально вонзил свой взгляд в одну единственную травинку, что выбивалась из общей зеленой массы. Ему казалось, что он видит ее, она согнулась под тяжестью росинки, что висит на кончике, и вот-вот упадет в землю. Но капелька заискрилась всеми цветами радуги, стала увеличиваться в размере, превратилась в слепящий сгусток и больно ударила ему по глазам.

Голубоватое марево окутало две полупрозрачные фигуры, что, обнявшись, стояли на краю утеса – легкое дуновение ветерка, и они исчезли, словно их там никогда и не было.

Но Лиён этого не увидел, он вообще ничего не видел, хотя глаза были широко открыты.

Оленька вдруг, начала освобождаться у него из рук.

– Что, не получилось? Я, кажется, ослеп… Я ничего, не вижу!

– Да, отпусти, ты, мы уже на месте. Это временно, сейчас все пройдет, – она взяла его лицо в свои ладони, – смотри, видишь? Видишь меня?

– Да.

– Ну, вот и все, – она опустила руки.

– Подожди! Еще немного побаливает, – он возвратил ее ладони обратно, и не убрал своих рук. Так стояли они какое-то время. У Оленьки порозовели щеки. – Отпусти… С тобой все в порядке, – прошептала она.

Он отдернул свои руки и стал оглядываться по сторонам. Они крепко стояли на зеленой траве, подняв голову, он увидел гору, вершина которой скрывалась в облаках.

– Это Шалбуздаг. Священная гора мусульман. Отойди в сторонку, «ковер самолет» забрать нужно. Лиён сделал несколько шагов назад. – Хм, послушный какой, – разочарованно подумала она про себя.

Оленька протянула руку над тем местом, где они стояли, и Лиёну показалось, что почти невидимая прозрачная ткань втянулось ей в ладонь.

– Ну, что? Идем ночлег искать?

– Вот так сразу?

– А что тебя не устраивает?

– Ну, есть варианты, например, поваляться на травке. Передохнуть…

– Ты, что плохо себя чувствуешь?

– Нет, просто столько всего произошло, надо бы осмыслить.

– Пойдем, нам еще шагать и шагать, по дороге задашь свои вопросы.

Лиёну было неприятно, что Оленька вот так, запросто считывает его мысли, но он уже принимал это как данность, и первый вопрос не заставил себя ждать.

– Ты хотела искать какого-то крота…

– Не крота, а кротовую нору, так называется способ перемещения в пространстве. Вот, смотри, сейчас мы находимся в начале пути. Представь себе лист бумаги, и на краешке поставь точку. Назовем ее точкой А. Теперь, проведи прямую линию до другого конца листка и поставь точку Б. Это наша дорога, сколько на нее уйдет времени? Часа два, да? А если листок согнуть и совместить эти точки, проткнуть их иголкой, в данном случае не иголкой, а полой трубочкой, то, прыгнув из точки А, с одного конца и мы мгновенно окажемся в точке Б, понятно?

– Нет, а где крот, что проделал нору?

– Чего ж ты такой въедливый, нет никакого крота, это такое название, наверное, по тому, что кротовые норы никто не видит, они же под землей, понятно? А почему ты не спрашиваешь, что такое ковер-самолет?

– Да, знаю я эту сказку. Ковер, понятно, само-лёт, потому, что сам летает. Вообще-то я думал, что мы на нем полетим. Но я точно знаю, ковер ткут из шерсти, а то, что ты спрятала у себя в рукаве…

– Он соткан из воздуха.

– Вот как, ваш народ летает в галошах, на коврах, сотканных из воздуха?

– Нет, наш народ еще только осваивает аэропланы.

– Аэро, что?

– Машины такие, летают по воздуху, управляются человеком.

– Из чего ее эту машину соорудили, из перьев?

– Из металла и частично из дерева.

– Ха-ха-ха! Я тебе верю, что существуют кротовые норы, но чтобы поднять в воздух железо, да еще и с человеком, это ты, О- лун-кааа, мне голову морочишь, издеваешься, да?

Он ускорил шаг. А вот не буду больше ни о чем спрашивать, посмотрю, тогда, о чем болтать будешь…

– Эй, Ваше, монаршество! Обиделся, что ли? Да я правду говорю!

Лиён резко остановился.

– Я допускаю, что возможно ваша Белая Раса самая древняя, а мы только формируемся, но это не дает тебе право смотреть на меня свысока!

– Ты это так воспринял? И когда это я говорила, что твоя раса хуже? Мы просто разные, эволюционное развитие может быть моложе или старше, но никак не хуже, просто более древняя раса, и это естественно, имеет больше опыта и знаний…

– Так вот и не тычь, мне своим опытом и знаниями! Это же надо, железяка, и по воздуху летает!!!! Меня коробит, от одного твоего напыщенного вида! Пусть бы лучше Дану со мной послали! Почему, Я, Ван Ли Ён, должен терпеть от женщины подобные насмешки?

– Это я-то напыщенная? На себя посмотри!

– Да, ты! Вместо того, чтобы нормально объяснить, ты становишься в позу мелкой училки и втираешь мне всякие глупости!

– О-о-о-о… на личности перешли, может, и впрямь, отдохнем, ты как себя чувствуешь?

– Прекрасно!

Он опять резко развернулся и зашагал, разгневанно втаптывая несчастную травку в землю, Оленька с трудом поспевала за ним.

– И, правда, лучше помолчать. Пусть отдохнет, и приведет свои нервы в порядок. Похоже, два скачка с перерывом в полчаса подействовали на него не лучшим образом, – бубнила себе под нос женщина. Женщина! С каким презрением он это произнес! Павлин надутый. И впрямь, пусть в следующий раз Дана с ним прокатится, он будет свой хвост перед ней распускать, а она слюну пускать от умиления. Вот и сольются в экстазе…Порыв ветра, и она уловила крепкий мужской запах, его запах. Оленька растерялась. Даже на утесе, когда они стояли в обнимку, не происходило ничего подобного. Внезапно вспомнился поцелуй на опушке леса, неожиданно, все внутренности наполнились мельчайшими пузыриками, которые лопались, выбираясь сквозь поры, она явственно это слышала.

– Фейерверка еще не хватало! – она тряхнула головой, избавляясь от наваждения, усилием воли привела себя в обычно ироничное состояние.

И, все таки хорош экземпляр, даже со спины…Какая выправка, какие плечи… Какое благородство и одновременно уважение сквозит в его осанке, когда он так непринужденно отвешивает поклон, приветствуя старших…И где только Гриня откопал эти штаны? Но, даже эти тряпки его не портят. Эээээ, девушка, на что это ты воззрилась? Ну, уж нет! – одернула она себя, перешла на легкий бег, обогнала Лиёна и, обернувшись, подмигнула: – Догоняй, Ваше Монаршество!

Легко и весело, и она бежала по зеленой траве, словно юница, услышала музыку на танцплощадке. И она действительно слышала ритмичные звуки, пока еще неясно откуда, тем более, что долина закончилась, и начинался холм, а по ощущениям, им надо было именно туда. Она вынула шпильки из тугого узла на затылке и волосы тяжелой волной упали ниже пояса.

Подошел Лиён, его губы были плотно сжаты, отчего в выражении лица, появилась жестокость, ни тени улыбки на лице. Он был сосредоточен, словно тигр перед прыжком, но Оленька не собиралась становиться его жертвой, она мельком глянула на него, пожала плечами и сказала – «Нам наверх»! И начала восхождение.

Звуки становились все явственнее, она уже различала барабан, и еще один инструмент, в голове крутилось слово «зурна», хотя она и не знала что это такое, да и неважно, главное весело!

– «Когда у тебя возникает желание что-то сделать, нужно немедленно принимать решение и не ждать, пока это настроение пройдет». – Сказал кто-то из великих, и я полностью с ним согласна! Она отогнала от себя мысль, о том, что только что отказалась от самого древнего зова, свернула свои позывы и закинула их, куда подальше.

Подъем закончился, и Оленька оказалась на ровной площадке, где танцевали люди.

Это была лезгинка, да, лезгинка, танец гордого Орла и прекрасного Лебедя.

Суровые мужчины в папахах и черкесках, и женщины в огромных платках и длинных платьях, создали круг, внутри которого на земле был простелён ковер. На нем под бешеный ритм танцевал парень, его глаза сверкали задором, а на устах играла загадочная полуулыбка. Он – резок, быстр и ловок, и в то же время сдержан в своих чувствах. Вот он распахнул руки, приглашая в круг девушку, и она – поплыла словно лебедь, в ледяном высокогорном озере, невидимо перебирая ножками, глаза скромно опущены, ее грациозная осанка была статична, и только «руки-крылья» изящно и выразительно разговаривали с партнером.

Оленька заворожено смотрела на это действо, внутри у нее все колотилось, она хлопала в ладоши вместе со всеми, ей хотелось пуститься в пляс, немедленно, и в образе орла и в образе лебедя. Но тут ей на голову что-то опустилось, оглянувшись, она увидела женщину, что накинула ей платок.

– Откуда ты, красавица? Прикрой наряд свой чудной, у нас не принято, так разгуливать.

– Заблукали мы, тетенька, Орта Стал, ищем, не подскажете, далеко ли еще идти?

– Средний стал? Нет, не далеко, да мы все здесь, кто тебе нужен?

– Гюль-Бике, знаете такую?

Женщина повернулась, и тихонько окликнула: – «Бике»!

Оленька обратила внимание, что танцы прекратились, и все со сдержанным и слегка осуждающим любопытством ее рассматривают. Подошла женщина преклонного возраста.

– Здравствуйте! Вы Гюль-Бике? Вам привет из России от Арины.

Седая бровь удивленно поднялась кверху, видно было, что она ничего не понимает. Между первой и второй женщиной завязался диалог, языка которого Оленька не разумела.

– Тебе другая Гюль-Бике нужна, ее здесь нет, подожди немного, я провожу тебя, но попозже.

Подошел Лиён, поклонился женщинам, и отдельно мужчинам, на что сразу же послышались одобрительные восклицания. И Оленька вместе со всеми удивленно вглядывалась в пришельца, над которым привыкла подшучивать. Все взгляды были прикованы к нему, и не потому, что одет он был в обычную крестьянскую одежду, и не потому, что цвет кожи и слегка раскосые глаза были здесь в диковинку. Было в нем какое-то природное обаяние, и на его, казалось, бесстрастном лице читалась глубина мысли, в благородной осанке было поистине царское достоинство и внутренняя сила.

– Стха? – спросила тетушка, так же внимательно вглядываясь в прибывшего гостя.

– А, нет-нет, – смутилась Оленька, – вы неправильно поняли, это мой попутчик, Ван Ли Ён.

– Прости, я спросила: – Это твой брат?

– И не брат, и не сват, так получилось, мы вместе путешествуем… Меня Ольга зовут. А Вы?

– Мариам.

– Очень приятно познакомиться. У вас свадьба? – Оленька наконец оторвала взгляд от Лиёна, и повернулась к женщине.

– У вас это свадьбой называется, а мы отдаем прекрасную девушку в дом достойного мужчины.

– А кто невеста?

– Так вот, же она, в белом, Наилят, жениха Назимом зовут.

– Вы хорошо говорите на русском языке, тетя Мариам.

– Я в Москве до двадцати лет жила, там и родилась, а вот судьбу свою здесь нашла.

Вновь зазвучала музыка, интерес к новоприбывшей паре угас сам по себе.

Лиён подошел к группе мужчин, а Оленька так и осталась с женщинами, она притопывала ножками, по всему было видно, как ей хочется оказаться в центре внимания.

Солидный мужчина высокого роста, почти такого же, как Лиён, периодически указывал хворостинкой, которую держал в руках, то на седовласого старца, то на молодого парня, и они послушно выходил на ковер. Танцуя, подходили к женщине или девушке, жестом приглашали ее на танец. Веселье продолжалось какое-то время, пока хворостинка не указала на Оленьку.

– Ну, наконец! – подумала Оленька, а то ей уже хотелось взять бразды в свои руки и выйти самой в круг. Она забросила концы своего платка за спину, вышла на ковер, имитируя движения предыдущих барышень. Напарник ей достался горячий джигит, который выплясывал перед ней, выпячивая грудь, неоднозначно заглядывая ей в глаза, распахивал руки, и делал движения кистями рук, подзадоривая и без того давшую себе волю танцорку.

Оленьке надоело быть лебедем, и она, копируя движения джигита, взялась за мужскую партию.

– Носок-носок, носок-носок, притоп, притоп, коленце, коленце, – проговаривала она про себя в такт музыке. Подняв руки кверху, она кружилась, слушая барабан, и ничего не видя вокруг.

Дома, Оленька всегда одевалась по последней моде. Но, в дорогу она одела простенькое, просторное платьице плиссе, ниже колен, акцентом служил широкий пояс на бедрах. Когда она кружилась, плиссировка раскрывалась, юбка становилась «колоколом», слегка обнажая ее длинные, стройные ножки.

Обернувшись в очередной раз, вокруг себя, вместо джигита, она увидела перед собой Лиёна в папахе, и со свирепым выражением глаз. Он тоже танцевал перед ней, но, приблизившись, зашипел:

– Глаза опусти! Рот закрой! Дура!

Оленьку как будто окатили ледяной водой, и как ни странно, но она подчинилась, опустила глаза и поплыла по кругу. Танцевать расхотелось, да и Лиён, теснил ее к краю ковра на женскую половину.

А в круг, пригласили очередную красавицу. По всему было видно, что она скромна, но с чувством собственного достоинства. Новоявленный джигит в нахлобученной папахе не отставал, также выпячивал грудь и всячески выказывал уважение девушке.

Оленька стояла между женщинами, и незаметно вытирала слезинки краем платка.

Стемнело, и длинная, шумная процессия возвращалась в село.

Последний раз Оленька видела Лиёна, когда он закончил танец и обнимался с мужчинами, похлопывая друг друга по плечам. Похоже, ему были рады, и он каким-то образом нашел с ними общий язык и взаимопонимание. Все с острым интересом и довольно таки почтительно общались с ним. Почему? Задала сама себе вопрос Оленька, и сама же ответила, он принадлежит к той породе людей, на которых сам собой останавливается взгляд, это внутреннее состояние непринужденности и уверенности в себе. Что еще? И еще, пожалуй древний, животный магнетизм. Лев, пантера, тигр, кто усомнится в их превосходстве в зверином царстве? У всех великих полководцев была уникальная способность, умение подчинить себе толпу. Но я-то не толпа???

Оленька вздрогнула от легкого прикосновения. – Что?

– Вот, здесь живет Гюль-Бике, говорю, которая тебе нужна, а я тремя домами дальше. Заходи, мы гостям всегда рады. – Не очень-то сердечно, попрощалась тетушка Мариам.

Оленька смертельно устала, припухшие от слез глаза слипались, так хотелось спать.

– Ждать?.. Или пусть, его, может он тоже судьбу свою уже нашел, какую ни будь императрицу местного разлива…– размышляла Оленька присев на корточки возле ворот. Однако как же спать-то хочется… Она заставила себя сосредоточиться на Лиёне, и сразу же почувствовала, что он приближается. Узкая улочка была пустынна и темна. Где-то вдалеке играла музыка, и даже слышны были выкрики – Асса! Хорса!

Она уже погружалась в дрёму, как вдруг, кто-то схватил ее за руку.

– Лиён? Что случилось?

Вместо ответа, он зажал ей рот рукой, и, увлекая за собой, что-то говорил на незнакомом языке. Сон мгновенно испарился, она попыталась вырваться, но не тут-то было, ее, словно клещами, удерживали крепкие мужские руки. Она пыталась тормозить ногами, но и это не помогало, ее куда-то тащили насильно. Она приняла единственно правильное решение – перестала сопротивляться, и ее, словно куль, продолжали волочить всё дальше в темноту.

Первым делом, она освободила свой мозг от страха, затем отыскала Лиёна, крикнула – Помоги! – и занялась насильником. Скорее всего, это тот, с кем она танцевала на ковре. Она вспомнила его похотливый взгляд.

– Хорошо, глаза, я помню его глаза пойду через них.

Но ей не пришлось этого делать, послышался грозный окрик.

– Подлец! Так вот кто оскверняет наших жен! – и далее звук падающего тела.

Оленька мгновенно вскочила на ноги. Напротив, стояло слегка запыхавшееся «Монаршество», а на земле лежало нечто, не подающее признаков жизни.

– Вам еще нужна моя помощь, многоуважаемая госпожа? – грозно чеканя слова, проговорил Лиён.

– Ты, ты убил его? – ахнула Оленька, не обратив внимания на тон, которым было произнесен этот вопрос.

– Полагаю, ваш, ммм… поклонник пребывает в блаженном состоянии беспамятства. Но не стоит волноваться, очнувшись на рассвете, он будет опять силен, как молодой тигр перед охотой. Мы заночуем рядом с ним? – последняя фраза была произнесена с явной издёвкой.

– Нет! У тебя еще хватает наглости ёрничать?

– Ну, что вы, вовсе нет,– ледяным тоном отвечал Ван Ли Ён, – напротив, прошу прощения, возможно мое внезапное появление помешало вашим любовным утехам?

– Да кто ты такой, как смеешь мне говорить такое?

Оленька наконец обратила внимание, как изменился тон этого пришельца из прошлого. До сих пор такой внимательный, покладистый и послушный, он вдруг стал изображать из себя императора, хотя, чего греха таить, он ведь на самом деле таковым и является. Возможно, она даже посмеялась бы, глядя на эту сцену со стороны, но эти несправедливые намеки были обращены именно к ней!

– Возможно и никто, но до сих пор я искренне считал вас милейшим слегка избалованным ребенком, однако после вашего поступка…

– Продолжай, чего замолчал? Или опять провалы в памяти? Кстати, я нашла Гюль Бике, если ты еще помнишь, зачем мы здесь.

– В каких заведениях вас научили дерзить старшими, госпожа вертихвостка?

– В заведениях?!? Кто, Я?!? Кто?!?– Оленька, полная негодования, и в тоже время изумления, сделала шаг назад.

– Ну не я же… Мои подданные забили бы камнями за такое поведение. А эти люди лишь качали головами. Неслыханное везение для такой безответственной, безголовой девицы.

– Да, конечно, особенно хорош тот, что валяется сейчас позади.

– На вертлявую козочку, прежде всего, обращают внимание, а эти достойные люди не обмолвились ни одним словом порицания. Вы обратили внимание, что невеста ни разу не подняла глаз? Скромная, уважительная жена, заботливая, любящая мать, только такая девушка достойна уважения.

– Сам козел! Если такой умный, что ж молчал, почему не остановил?

– Мичхиннён! (сумашедшая двушка)– пробормотал Лиён, скрипнув зубами. Я вам мысленно сигналы посылал, отчего же вы не считывали, или от обилия черкесок, голова кругом пошла?

– Ну, знаешь, это уже слишком. Все, я с тобой не разговариваю! Сам то, хвост распушииил, да кочетом, кочетом, вокруг девушек. У вас, что тоже лезгинку танцуют? Быстро, однако, ты в роль вошел. Что замолчал? Правда глаза колет?

– Насколько я понял, вы со мной не разговариваете, – его тон слегка смягчился, – этот танец лезгинка называется? Ничего сложного, единственное правило, не касаться партнерши, ни в коем случае, главный посыл – гордый и уважительный, а в остальном музыка сама ведет.

– Да-да, отличительная черта Монарха это гордость и заносчивость, деспотизм и угнетение народа!

– Вы не понимаете… – в его голосе появился металл, – сию секунду глаза опустила, я и в темноте вижу, как они сверкают, или тот, «джигит», ничему тебя не научил? Возможно, моя миссия в том и заключатся, что бы научить кое-кого уму-разуму?

– Ты, меня? Уму-разуму? Чурбан неотесанный! Я ни в чем не виновата! Я лишь хотела потанцевать…

– Возможно, так оно и было, но Вы не понимаете разницы между быть и слыть, вы не можете сдерживать свои порывы и ваша хорошенькая головка забита всякой ерундой!

А ведь она чуть было не влюбилась в него, а сейчас его слова впивались в нее словно раскаленный прут.

Против ее воли в глазах стало пощипывать, она беспомощно оглядывалась вокруг, на миг ей показалось, что в конце улицы она увидела силуэт всадника, или призрака, очень походившего на Василия Степаныча, она рванула было в его сторону, но, Лиён схватил ее за локоть.

– Прочь, прочь, поди, не смей ко мне прикасаться! – Оленька даже подпрыгнула от неожиданности. – Научили языку, на свою голову! Курощуп! Пресноплюй! Оратор доморощенный!

Оленька вырвалась и побежала вперед, на ходу сглатывая жгучие слезы обиды. Нет больше Степаныча, нет беззаветно преданного, понимающего друга, столько раз выручавшего ее из беды. Никого нет. Одиночество и страх приняли ее в свои объятия, и тут в недоумении, она прижала руку к своему сердцу, которое яростно колотилось в груди, и вдруг замерло на секунду, заставив ее резко остановиться. Что это? Она ощутила знакомые вибрации. Это любовь? Опять, снова? Нет, никогда, только не он, жестокосердный монарх, он только что сделал мне больно, очень больно, и она что есть силы, бросилась вперед.

Она кулачком забарабанила по воротам. Узкая улочка была настолько тесна, что давила на нее со всех сторон, опять страх зашевелился внутри, к тому же все соседские собаки подняли такой лай и вой, что волосы зашевелились от ужаса.

– Гюль-Бике! Бике! Бике! – кричала прерывающимся от рыданий голосом Оленька.

Ворота открылись, и она, не дожидаясь приглашения, переступила через порог, поспешила закрыться, створка громко лязгнула от удара. Вздрогнув от этого звука, спиной погашая вибрацию железной конструкции, и как только та переставала гудеть, Оленька облегченно вздохнула.

Мерцающий свет от лампы, слабо освещал лицо молодой женщины, что стояла напротив.

– Еще одна восточная красавица, – нехорошо подумала Оленька, – в инкубаторе их здесь выводят, что ли?

– Бике? Вы Гюль-Бике?

– Да. – Тихо ответила женщина.

– Вам пппривет из России, от Ариадны.

– Вот как? А ты…

– Я Ольга, ее дочь.

– И чего же ты плачешь, девочка Ольга? Напугал, кто? Или обидел? Да хранит тебя Аллах!

От этих простых, но таких теплых и проникновенных слов незнакомки, у Оленьки хлынули слезы «в три ручья», она внезапно оказалась в ее объятиях, и дала волю своим чувствам.

– Ну, все, все, моя девочка, пойдем в дом… Ты одна приехала?

– Неееет…– и она снова зарыдала. Унижение, обида, опять сдавили горло, и все это обильно поливалось горючими потоками, от которых расплывалось мокрое пятно на платье незнакомой девушки.

Что-что, а отсутствием аппетита Оленька никогда не страдала. Обласканная и накормленная, она засыпала на белоснежных простынях, которые благоухали чистейшим горным воздухом.

Глава 14.

«Крепость Нарын Кала» Дагестан 1925 год.

Смешные эти люди, они думают, что знают все об окружающем мире.

«Дерево – это просто дерево», да еще и прибавляют «Дуб-дерево», постукивая себе или собеседнику по голове, намекают, мол, что с тебя взять, глупая твоя голова, деревянная.

Зеленый листок – просто один из миллиона, что стоит сорвать его, размять между пальцами и выбросить. А ты попробуй почувствовать, как он начинает дрожать и посылать сигналы собратьям, «Опасность»! – когда ты приближаешь к нему руку. И вот скомканный, раздавленный он падает на землю. Оборвалось его существование. А ведь он жил, и радовался ветру и солнцу и дождю, и корни отдавали ему свои соки, и по-своему любили его, как свое дитя.

Или камень. Споткнувшись об него ненароком, ты пинаешь его, ругаешься. Что с него взять – неодушевленный предмет.

И, в этом случае, ты ошибаешься, человек. В каждом камушке есть частица души, может она и очерствела, от того что в одиночестве валяется на дороге. Но всякий камень – живой.

Но бывает и так, что вы, люди, из этих камушков возвели крепость, например, и разрозненные, одинокие частицы соединяются в великолепное сооружение, которое и чувствует и мыслит, и разговаривает.

Иногда мне хочется крикнуть – «Я живая, поговорите со мной, я много чего повидала на своем веку, мне есть, что поведать миру»! Но очень редко в моей жизни появляется тот, кто способен понять, или пообщаться. Это печально, но я жду.

Меня зовут Нарын-Кала, я каменная крепость, цитадель, возведенная людьми в славном городе Дербент, что на Кавказе, и поэтому, к вам, двуногим, моим создателям, у меня особое отношение.

Ох,ох… Сейчас солнце взойдет, опять жара…Если ты проснулся утром и у тебя ничего не болит, значит, ты умер, а если мыслишь, значит жив. Поживем еще маленько, какие наши годы…

Вчера нестерпимый зуд слева. Прискакали, подлатали, освежили кладку. Терпимо. Сегодня внизу подтекает, сырость одним словом, а там где надо – сушь и пустота, хоть бы кто водички плеснул, а еще «ханскими банями» называют… Никому, до стариков дела нет. Одно развлечение, когда эти двуногие стайками бегают и восхищенно чирикают: – «Ах, ох, великолепно! Ах, ох, впечатляюще!». То «солнечной» назовут, то «нежной», то «маленькой». И это все обо мне, приятно, конечно, ничего не скажешь… Разомлеешь от похвалы, только расположишься поговорить, только рот раскроешь, а их уже и след простыл… И куда спешат?

– Ууууу, прилетел? Салам алейкум, дорогой, доброе утро, хийир! Где побывал? Что нового увидал? Эй, эй, куда???

– Абатхийиииииииир, послышалось издалека.

– «Да будет благополучие»? И это все? Фьють, фьють, фьють, вернись, а поговорить??? Зюйдик, зюйдик!!!Вот, молодежь, один сквозняк в голове, – С востока явился и на запад понесло… Только пыль поднял, тьфу, ты, кхе, кхе…

«Ураганный врывается ветер,

Мои двери, срывая с петель

И свечу, что едва уже светит,

Скоро злая задует метель».

– Так-так, на лирику потянуло? Или стихи это к депрессии? Неет, стихи это к гостям, прошлый раз так и было, весь день стихи в голове крутились, а на утро гости, рыли, копали, скребли, и нашли-таки Ладу, фигурку деревянную, радовались сильно, похоже важная вещь для них была.

– Доброго утречка всем, кто меня видит и слышит! А видно меня ото всюду.

Я – Нарын-Кала, величественная крепость на высоком холме, охраняю край легенд и преданий.

Это люди так обо мне говорят, во мне еще столько тайн сокрыто, что копать вам не перекопать.

В этом месте надо бы улыбнуться, но главные ворота еще закрыты, как только откроются, улыбнусь широко и гостеприимно.

– А гостям я всегда рада, да и подарочек подберу, довольны останетесь, вот только подумаю немного…

Чем же может одарить долгожданного путешественника, «молчаливое» каменное сооружение?

Легендарную «Синюю птицу», символ удачи и счастья, которую описал этот двуногий сказочник Метерлинк?

– Нет, не годится. Ну, в самом деле, зачем путникам дрозд? В клетку разве что посадить, как в тюрьму? Нет, без свободы ты никто, и какая удача может быть в клетке? Не будем над птичкой измываться, пусть поет на воле.

– О! Отличная идея! Бархан Сарыкум, самый высокий в мире одиночный бархан, где люди снимали кинофильм «Белое солнце пустыни». Наверняка им будет интересно. На самом деле, голова Саида торчала в наших, сарыкумских песках. Сколько себя помню, этот бархан стоит на одном месте. Песок со всей округи к нему сползается, а назад, ни-ни, ни крупинки. Там и птички стаями летают, кто-то рассказывал, что видел средиземноморскую черепаху, тушканчики там всякие, хомячки, змеи.

– Да, змеи. Куда же ты их, старая, мудрая цитадель отправить захотела? Это же люди, слабые, хрупкие создания. Там песок может разогреться до шестидесяти градусов, в мангал засунуть их захотела? Они же могут ненароком на гадюку наступить, и все, пиши, пропало.

Это тебя, старая глыба, хоть гюрза кусай, хоть гадюка, все едино, даже не почешешься.

– Мужская особь может, конечно, в сапоги нарядиться и на охоту. А девушки?

– Чую, чую я встречу с девушками, это отдельный вид двуногих. С ними можно обстоятельно поговорить о том, что происходит в мире, идут ли еще войны на земле, и пожаловаться на одиночество, и вспомнить былое.

Девушки – их природа полна загадок и противоречий. Они тоже, как и мужчины двуногие и прямоходящие. Натуры у них чувствительные, заботливые, но они могут мгновенно мобилизовать свои силы и дать отпор врагу.

– Помница мне, нашествие Нерона и Тамерлана, и среди них прекрасные девы, что неслись верхом на четвероногих животных, выпуская стрелу за стрелой, с диким криком и стремлением к победе.

– Да, девушки, их положено встречать цветами…

– Лотос! Ореховый лотос, символ вечной жизни, как же я забыла о нем? Редчайший, красивейший цветок, у древних славян он считался волшебным, помогающим в борьбе со злыми духами. Аромат цветка успокаивает, а из семян люди изготавливают бодрящий напиток!

Но любоваться им можно только на рассвете, когда его розовый цвет наиболее ярок…

– Маки! Конечно, яркие, красные маки! Сейчас самое время! Крепость прищурила свои бойницы, вот же оно, прекрасное маковое поле!

– Поооолее! Ты меня слышишь? Доброе утро!

–Шшшшшш, – закивали красноголовые красавицы, а тот самый проказник, весенний ветерок, ласково причесывает им волосы.

– Где-то под подошвой, у меня проросли два маковых семечка, с цветами гостей дорогих встречать буду. А вот догадаются ли они камешек отодвинуть?

Гюль Бике догадается, а если нет, я подскажу, ведь она давняя моя знакомая. Не раз беседовали о смысле жизни, о любви. И эти двое, мужчина и женщина, что Бике приведет ко мне, предназначены друг для друга. Но что-то у них не складывается. Нужна моя помощь. Эх, как здорово, что ты кому-то нужен! Пусть только отодвинут камень, где случайно выросли – мальчик Мак и Мак девочка, достанут сокровище для них предназначенное, и мальчик Ван Ли Ён и девочка Ольга навеки соединят свои сердца.

Глава 15.

«Тимур». Кавказ. Орта Стал. 1925 год.

Сереженька Поплавский сидел на облаке, поджав ноги «по-турецки» и заливисто смеялся, как умел смеяться только он один, но смех его резко прервался, лицо вдруг стало злым и жестоким. Зажатой в руке кистью, с которой капала красная краска, он указывал вниз. Оленька нырнула «ласточкой» и полетела, пытаясь поймать драгоценную капельку, которая станет завершением гениального полотна, и художник, наконец, обретет всемирную славу, о которой они так долго мечтали. Падение стремительно ускорялось, дыхание перехватывало, она уже протягивала руку, вот-вот, сейчас, она подхватит ее, но, вдруг с ужасом увидела, что красная капелька повисла на кончике серебряного кинжала, занесенного над спящим или уже умершим, Лиёном.

Сны бывают разные. Черно-белые и цветные, пророческие и просто картинки из детства. Этот, наверное, был к перемене погоды.

Вздрогнув, Оленька проснулась в чужой кровати, пытаясь вспомнить, где находится. Кавказ. Только на Кавказе такой чистый и плотный воздух, что его можно резать на кусочки. Череда неприятных событий картинками мелькали в ее сознании.

Она вспомнила. Свадьба. Лезгинка. Лиён. Настроение слегка омрачилось.

– Но это уже произошло, нет смысла ворошить события вчерашнего дня.

А, вот картина, увиденная в самом конце сновидения, не отпускала ее. Двое мужчин, один из них лежал навзничь, с закрытыми глазами и открытым ртом, второй занес над ним блеснувший в лунном свете, окровавленный серебряный кинжал. Она судорожно сжала простынь.

Вчера, наплакавшись, она уплетала чай с медом и лепешками, и изливала душу Гюль Бике. А Лиён? Наверняка и он был голоден. Почему она не подумала о нем? Почему не искала? А вдруг с ним что-то случилось?

Восход за окошком отдавал кровавой медью, что само по себе не предвещало ничего хорошего. Она в спешке сбросила полотняную ночную рубаху, и потянулась за своим платьем, что висело на стуле.

– Ольга, случилось, что? Ты куда?

– Бике, надо срочно найти Лиёна, у меня дурные предчувствия. Тот парень, со свадьбы, у вас же есть такое понятие, как кровная месть, или просто месть, да?

– Ахмакь алачир мехъер жедач…

По интонации, Оленька поняла, что Бике выругалась, и от этого ей стало еще больше не по себе.

– Что?!? Ты что-то знаешь, Бике?

– Я сказала – «Не бывает свадьбы без дурака», перевела, вставая со своей постели девушка-лезгинка.

– Аааа, понятно, ты, поспи еще немного, я сама его найду, – и, не оглядываясь, бросилась к выходу.

– Стой, вместе пойдем, я сейчас, – заторопилась Гюль Бике.

Откинув щеколду, Оленька не смогла выйти на улицу, ей мешали ноги, загораживающие проход.

Она застыла, кровь отхлынула от лица. И даже, когда Бике, переступив через эту «преграду» и вышла на улицу, она не смогла сдвинуться с места.

– Стха Тимур, проснись, у нас гости, – услышав эти слова, ее сердце стало биться ровнее, но осторожно выглянув за ворота, она едва не закричала.

На земле, привалившись плечом к воротам, сидел мужчина в нахлобученной на брови папахе, его хорошо было видно в предрассветном тумане, что стелился по узкой улочке. Но больше всего ее поразили его ноги, огромные и черные, наверняка 48 размера, да и сам мужчина смахивал на великана. Это потом ей объяснили, что это не ноги черные, это ноговицы и чувяки. Ноговицы это чулки из толстой шерсти, а чувяки, это обувь, которая сидит на ногах как влитая. Голова Лиёна покоилась у него на коленях, из открытого рта доносился бесцеремонный храп.

– Стха! – Гюль Бике коснулась плеча мужчины, тот вздрогнул, проснулся, выхватил кинжал из ножен, сбросил с себя спящего Лиёна, вскочил на ноги.

– Где? Где они? – вскричал великан, свирепо сверкая глазами, хлопая черными ресницами, которые слиплись ото сна, он вертел головой, оглядываясь по сторонам.

Ойкнула Оленька, увидев ту же картинку из своего сновидения, вскочил и Лиён, потирая ушибленную голову, и только Бике улыбалась.

– Все хорошо, успокойся и приглашай гостя в дом. Зачем под забором ночуешь, как разбойник? – и она стукнула брата кулачком по руке, до его плеча она уже дотянуться не могла.

–Вай, вай, прости, друг, не зашибся? – великан обеспокоенно стал тискать Лиёна, да так, что у того захрустели позвонки.

– Это Тимур, брат мой старший. А это Ольга, она из Москвы, гостить у нас будет. Тимур, что же ты топчешься, увалень? Поздоровайся с девушкой.

– Ассалом Алейкум, добро пожаловать Ольга, – пробасило откуда-то сверху.

– Здравствуйте, – Оленька на всякий случай отступила назад. – Бике, и ты познакомься, это Ван Ли Ён, мы путешествуем вместе.

– Ван??? Так ты из этих, что ли? Из императоров? – пробормотал Тимур.

Но Лиён не ответил, он не сводил глаз с Гюль Бике. – «Ан-йо хасим-ни-кка», сложив руки перед грудью, он отвесил глубокий поклон.

– Приятно познакомиться, я Гюль Бике, сестра этого медведя. Что ты стоишь, Тимур-стха??? Приглашай же дорогих гостей в дом.

***

Стол, уставленный деревенскими кушаньями – сыр, яйца, творог, масло, был накрыт на улице под огромным раскидистым орехом. Крона дерева была настолько густа, что солнце с трудом пробивалось чрез листву. И если присмотреться, уже видны были двойные шарики зеленых плодов, что лопнут к осени и из них появятся коричневая скорлупа грецких орехов.

Поодаль, на низеньком стульчике, возле глиняного сооружения, сидела Бике, ее лицо раскраснелось от жарко тлеющих дубовых угольков. На круглом, столике она раскатывала тесто и, смеясь, рассказывала Оленьке рецепт приготовления лепешек.

– Смажем кефиром, и отправим выпекаться в «хар», так эта печь называется, – она ловко подцепила огромный блин, переложила его на такую же круглую доску с ручкой, и стряхнула, прямо на глиняную поверхность.

– Но, Бике, ты точно не ошибаешься, ведь ты положила тесто не на сковороду, не на противень, а прямо на глину?

– Это специальная плита из желтой глины, не бойся, если что и прилипнет, мы отряхнем. Хлеб – это послание небес, как можно его на железке готовить? – она передвинула лепешку, которая зарумянилась сильнее с одного бока, и, раскатав следующую, спросила: – хочешь рисунок свой оставить?

– Конечно, – Оленька взяла перевязанный пучок.

– Это перья? У нас тоже смазывают блины перьями от уток или гусей.

– Это индюшачьи, и мы наносим обратной стороной рисунок, вот так, смотри.

Ольга старательно тыкала твердыми, как хворостинки перьями, в тесто, изображая солнце и расходящиеся во все стороны лучики. От раскаленной печи и от усердия, у нее на носу выступила влага. Гюль Бике опять засмеялась, и промокнула своим платочком соленую капельку, готовую упасть на картину, что изображала подруга.

– Ну, что, и дальше сама?

– Нееет, очень большой блин, я с ним не справлюсь.

Бике вытащила готовую румяную лепешку, специальной щеткой отряхнула нижнюю часть, положила в стопку, и закинула следующую – Оленькину.

– Вот, эта последняя. Сейчас завтракать будем.

Мужчины мирно беседовали, изредка поглядывая на женщин, сглатывая слюну, и вдыхая аромат пышущего жаром хлеба, дожидаясь момента, когда можно будет намазать его желтым, комковатым деревенским маслом.

– Когда услышал, что ты Ван, прости, мне стало грустно.

– Отчего же? – спросил Лиён.

– А как ты думаешь, зачем дежурил я ночью под воротами сестры?

– Не знаю, может обычай такой…

– Нет, в соседнем селе живет один «перец», «ламра тум!»

– Перец? Острый, жгучий, красный? «ламра тум»?– оживился Лиён, у нас такого перца нет…

– Прости, друг, что оскорбил твой слух ругательством, «ослиная ж*па», так называю того подлеца, что засматривается на Гюль Бике, боюсь, похищение готовится. Так вот, он потомком Аварского хана Абул Абул Шейха себя называет, вот я и подумал, что ты из того же теста.

И они дружно повернули головы, высматривая, когда же испекутся все лепешки для завтрака.

– Да, я его понимаю, сестра твоя красавица.

– Красавица, да. Про нее говорят – «Солнце встаёт не на восходе, а там, где Бике идет»…

Тимур стиснул челюсти и сжал кулаки.

– А зачем же похищать? Она не согласна выйти замуж за него? Может старый, или уродливый?

– Нет, молодой он, папаху из Бухарской овчины носит…

– А это что означает?

Тимур недоуменно воззрился на Лиёна.

– А, ну, да, откуда тебе знать…Дорогая очень, только у него во всей округе такая, а еще стадо лошадей, овцы, козы. Выезжает со «свитой», на лошадях, в черкеске с газырями, серебряный пояс, и сапоги.

Тимур посмотрел на свои чувяки. Неправильно это, не по людски.

– Но почему? Почему богатый человек это плохо?

– Плохо быть жестоким эксплуататором, используя наемный труд экс-экс-эксплу-а-ти-руемых, – Тимур облегченно вздохнул, справившись с трудным словом. Люди работают на него за кусочек хлеба. Капиталисты во всем мире несправедливо присваивают себе результаты трудового народа! Искоренять их, под корень!

– Кого искоренять?

– Империалистов, капиталистов, императоров, всех!

– Ты так думаешь?!?

– Да! Нет, ну, тебя можно оставить, ты я вижу, неплохой парень, и не я это сказал, а Карл Маркс.

– Это твой учитель?

– Да, это наш учитель, «Пролетарии всех стран объединяйтесь», слышал такое?

– Нет…

– Эх, темнота, ну, ничего, дай срок, и тебя просветим…А с сестрой такое дело, у нас парни женятся на девушках только из своего села. Бывают, конечно, исключения, но не в нашем случае, она уперлась, как баран, и всё тут.

– «Не моя это судьба, я знаю, – говорит, – а если что, так и со скалы сброшусь».

Вот такая она, моя маленькая сестренка, приходится сторожить, чтоб не выкрали.

– Так давай навестим его, поговорим, как мужчины с мужчинами, проясним ситуацию…

– Так нет пока ситуации, это Бике сон приснился про похищение. Вот ты веришь в сны?

– Да, верю.

– Вот и я верю, тем более сны ее частенько сбываются. Но представь, явимся мы к этому… Не буду ругаться, ну, ты понимаешь, да? И скажем, – Бике сон приснился, а тот, ни сном, ни духом. Опозоримся, засмеют…А мне сейчас никак нельзя оступиться, у меня соревнования скоро.

– Соревнования?

– Да, кулачные бои, слыхал о таких? У меня еще ни одного поражения, вот так…

– «Субак», знаю, «Тэген», «Тэсудо», но это в основном техника борьбы ногами, а не кулаками.

– Одними ногами? Как это? Заливаешь, брат, а руки для чего?

– Заливать ничего не нужно, хотя можно и в воде, конечно, но в основном на суше. Давай покажу, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, так у вас говорят?

Лиён отошел подальше, слегка размялся, и сделал резкий выпад ногой вверх.

– Даааа, почти шпагат, здорово, – Тимур восхищенно захлопал своими огромными ладонями. А у нас в основном кулаками и корпусом.

– Эта техника создана для защиты, основана на пяти принципах: учтивость, терпение, непоколебимый дух, самоконтроль, честность. Вот, ты, сколько лет обучался своей технике?

Тимур задумался. – Нууу, сколько себя помню, все время дрался на кулаках. А ты?

– Да? С самого детства? Я семь лет обучался у лучших мастеров… А хорошо бы нам потоптаться между собой, как думаешь?

– Отличная идея! Давай после завтрака на пробежку, а потом померяемся силами, ага? Девушки, наверное, за водой пойдут, нам никто не помешает.

***

– Ольга, ты платок накинешь тот, что тетя Мариам тебе дала?

– А у меня есть варианты?

– Конечно, вот, мой бери, и еще шаровары, ты платьице свое оставь, пока, а то нас неправильно поймут. Если я в другую местность выезжаю, то могу одеваться, как захочу, но лишь ступив на родную землю, сразу платок на голову и на плечи. У нас так принято, почти закон, и его придерживаться надо.

Девушки примеряли наряды перед небольшим зеркальцем.

Для кого наряжалась Оленька, сравнивая изящную, словно тростинка, фигуру подруги, со своей, боле плотной? Для мужчины? А вот и нет… Она давно заметила, что если ее наряд оценила женщина, это намного весомее, чем комплимент мужчины. И все же, на данный момент, она чувствовала уколы ревности, уж больно хороша была Гюль Бике. Высокая, статная, и одновременно такая домашняя, мягкая, уютная. В ней удивительным образом уживался твердый характер, и особая женственность, которая выражалась в грациозной походке лебедя, в повороте головы, в плавных движениях сильных рук.

– Ну, что, двойняшки? – заглядывая в зеркало, смеялась Оленька. Обе надели черные платья, с серебряными украшениями на груди, на головах красовались белые шелковые платки, которые излучали не только чистоту и невинность, но и особое ощущение радости.

– Да у нас все так одеваются, выделяться не будем, – ответила Бике, подавая Оленьке медный, пузатый, до блеска надраенный кувшин, как будто сошедший с картинки из восточных сказок.

Дорога к источнику была неровной, каменистой, и, очень кстати пришлась обувь без каблука из гардероба Гюль Бике.

Наполнив свой кувшин, такой легкий, когда он был пустым, Оленька теперь пыталась закинуть эту тяжесть за плечо, но он упорно не хотел там оставаться, и все время соскальзывал, и норовил утянуть за собой неумелую хозяйку. Она хохотала и сердилась, пытаясь выполнить подсказки подруги, и настолько была поглощена этой процедурой, что почувствовав, как кто-то со спины засовывает ее в мешок, продолжала смеяться, думая, что это очередная шутка. Но услышав испуганный, пронзительный крик Гюль Бике поняла, что забавам пришел конец.

Глава 16.

«Похищение». Кавказ. Горы. 1925 год.

– Ты, что сломал ее? Идиёт! А ну, посмотри, может, жива еще?

Оленька почувствовала прикосновение холодных пальцев к своей шее, но не открыла глаз. В голове звенело, в горле стоял болезненный ком, хотелось сглотнуть.

– Жива, в обмороке, наверное. Брыкалась сильно, прости, князь, не рассчитал, кто же знал, что она такая хлипкая…

– Зачем обеих притащил, собака? Ты, что, ослеп, не видел, что она кяфирка*?

Послышались удары хлыстом. Очень хотелось посмотреть на этого «князя», который обладал таким грозным, и так красиво рокочущим голосом. Она слышала рассказ Тимура о нем, и возможном похищении. Но еще не время, сосредоточив все свое внимание на поврежденной гортани, она увидела справа крохотную трещинку, что кровоточила. Это хорошо, слизистая довольно быстро заживает сама по себе, а поработав с ней, и следа не останется, и она принялась за «штопку».

Человек уникален по своей природе, в нем заложена программа самовосстановления, и подобная ранка заросла бы сама собой за два, три дня, но в данной ситуации Оленьке предстояла работа, которая потребует активации всех ресурсов организма. Отвлекаться даже на незначительные раздражители никак нельзя, необходимо срочно привести себя в порядок.

– Нет!?! – возмущенно гаркнул князь, и его голос несколько раз ударился о стены, и эхом затих под сводами потолка.

В пещере мы, что ли, – подумалось Оленьке, она наконец-то свободно вздохнула, и открыла глаза.

Да, это была пещера, не рукотворная, а скорее сотворенная самой природой. Закопченный сводчатый купол, каменные стены, на которых плясали языки пламени от факелов, что держали восемь мужчин, благодаря которым было светло как днем, тогда как вход в пещеру был заслонен, нависающим обломком скалы.

Как та самая скала, над Гюль Бике нависал, по всей видимости, князь. Белая папаха и белая бурка, накинутая на плечи, касалась пола, черный хлыст, которым он тыкал в девушку, горделивая осанка, все говорило о том, что это князь Абул. Поначалу, ей показалось, что он стоит на коленях, но потом поняла, что господин очень маленького роста.

– Ты знаешь, что тебе отсюда одна дорога, или ты войдешь в мой дом невестой или ты будешь навсегда опозорена. Ты знаешь наши обычаи: «На той, что уже трогали чужие мужчины», никто не женится. Знаешь? Отвечай!

Гюль Бике сидела на корточках, спрятав лицо в колени, плечи ее дрожали, она молчала и только мотала головой.

– Эй, ты! Абул! – воскликнула Оленька, поднимаясь с каменного пола. Языки пламени на стенах тревожно задрожали, князь застыл на мгновение, затем медленно развернулся и вперил удивленные, широко поставленные ярко голубые глаза, на кяфирку, что посмела открыть рот.

Это был рыжий красавец. Идеальной формы нос с горбинкой, резко очерченные пухлые губы, рыжая клиновидная бородка удлиняла форму лица. С него бы портреты писать, подумалось Оленьке. Но ей достаточно было секунды, чтобы за властным и жестоким взглядом, увидеть неуверенность в себе и невольную робость от осознания собственной ущербности.

В три года, совсем крошку, отец впервые посадил сына на коня, и Абул полюбил, полюбил со всей страстью кавказского мужчины, этих огромных, умных и таких красивых животных. Благородная, изящная осанка, длинная лебединая шея, крупные глаза и идеальной формы уши. Ахалтекинский жеребец навсегда поселился в сердце и душе маленького Абулы, да так, что не осталось места для любви к женщине. В двенадцать лет, когда его сверстники уже самостоятельно взнуздывали и запрыгивали на лошадь, его все еще подсаживали слуги. В двадцать лет он уже делал это самостоятельно, благодаря сильной воле и упорным тренировкам. У него уже были свои табуны, отары, и он жёсткой, а иногда и жестокой рукой правил своим хозяйством, развивая и приумножая богатство, доставшееся ему по наследству. За малейшую провинность батрак был бит, в присутствии хозяина, который не сходил с гарцевавшей лошади, и за его спиной всегда стояли восемь или десять нукеров*. Власть над людьми доставляло ему еще одно удовольствие в жизни. И, только тень на его лице говорила о страдании, его рост так и не поднялся выше метра пятьдесят, как, впрочем, и у его отца и деда.

Занимаясь разведением чистокровных пород лошадей, он пришел к мысли, что так же можно улучшить и свою природу, получив потомство от самой высокой и красивой женщины. И, однажды увидев Гюль Бике, он сделал свой выбор. Он дал задание своим кунакам, окольными путями узнать ее мнение о себе, как о потенциальном женихе. Ответы приходили неутешительные, но отступать было не в его характере, и князь решился на похищение.

В прежние времена, человек, укравший лошадь, или не дай Аллах, отрезавший ей хвост, становился изгоем, и в течение года его на каждом шагу подстерегала смерть от руки хозяина, которому нанесли оскорбление, и если случалось таковое, то убийство предавалось забвению, и считалось, что хозяин лошади поступил правильно.

Совсем другое дело – умыкание невесты. Этот веселый ритуал, обычно выполняется по договоренности с обеих сторон, жениха и невесты. Но бывает и по другому, крадут по настоящему насильно, чем ломают судьбу, а то и вовсе, жизнь несчастной девушки.

Все это мгновенно промелькнуло у Оленьки в голове. Она отождествилась с Гюль Бике, то есть стала ею, и увидела себя, Гюль Бике на краю пропасти, с мыслями «Если кто-то увидел похищение, возвращаться – позор, выход один, в пропасть».

– Эй, ты, Абул! – крикнула она, одновременно внушая Бике: «Помоги, отвлекай!»

– У тебя ничего не выйдет, пёс смердячий! Проклятье лежит на тебе! Вспомни, сколько девушек загубили деды твои прадеды! Пустоту в сердце заполнять любовью надобно, а не селекцией заниматься! – и она не поворачивая головы, пальцем указала на ближайшего охранника. Тот, стал медленно опускаться, почувствовав слабость в ногах.

Метнув взгляд в сторону подруги, та уже стояла на ногах, и неуверенно, но все же, произнесла:

– Чтоб язык твой отсох, шакал…

Оленька одобрительно улыбнулась, и, продолжая сверлить взглядом князя, указывала на следующего охранника: «Ты – эгоист, Абул! Ты сам себя ненавидишь, пустая душонка, в итоге ты превратишься в банального – убийцу».

– Чтоб заросла тропа бурьяном, по которой ты идешь, – уж громче, произнесла подруга, догадываясь, что нужно посеять хаос и сумятицу среди похитителей.

И действительно, князь, вначале замахнулся плеткой, чтобы ударить дерзкую кяфирку, но увидел, как один за другим падают его охранники, а тут еще робкая невеста, вдруг, осмелилась, проклинать его. И он вертелся, никак не мог определиться, кого первого наказывать, наглую девку, что случайно оказалась здесь, охранников, что вдруг превращались в пластилин, или Гюль Бике, которая, только что была испуганной руш,* и вдруг превратилась в проклинающую его базарную бабу.

– Да потухнет огонь в твоем очаге, да высохнут все родники вокруг твоих пастбищ! – кричала Бике.

– Жадный, завистливый, лживый! Одиночество твой удел! – последний охранник как подкошенный упал на землю и заснул.

– Ну, что, дитятко мое родное, умаялся хворостинкой махать? Баиньки надобно, баааиньки…

Очень ласково проворковала Оленька, не отводя от него взгляда. Тот так и стоял с открытым ртом, сбитый с толку происходящим, не в силах сдвинуться с места.

– Снимай, бурочку, а то пол холодный. Вот твоя постелька, так-так, приляг, отдохни.

Абул, уже смежая веки, не в силах противиться, прошептал – «Ведьма…»

***

Оленька хлопнула по крупу лошадок – «Пастись, бегом!» – приняла из дрожащих рук Бике наполненный кувшин, – все в порядке, успокойся, никто ничего не видел, возвращаемся.

– Спасибо тебе, Ольга, век не забуду, спотыкаясь на каждом шагу, приговаривала Гюль Бике, – а что это было? Гипноз?

– Да, гипноз, а разве ты так не умеешь?

– Не знаю, не пробовала.

– Я научу, это не сложно. Однако как ты ругаться умеешь, не ожидала от тебя, молодец, ты помогла мне очень, главное в этом деле, вовремя отвлечь внимание неожиданным поворотом. Князь-то он князь, но по сути избалованный, жестокий ребенок, а правда сказанная в лицо и убить может, так что мы с тобой все правильно сделали. Смотри, мальчики наши бегут, задержались мы с тобой, проболтали возле источника, и не заметили, как время убежало, да?

Густые брови Тимура сошлись в одну грозную линию. Он был бледен и сердит.

– Женщина! Ты соображаешь, который час? Да наставит нас Аллах на правильный путь! Где вас носило? Я уж думал, случилось что-то непоправимое!

Лиён не был так взволнован, и поэтому, заметил возле источника двух мирно пасущихся лошадей.

– Тимур-стха, нашим гостям Нарын Кала показать нужно, готовь арбу, в ночь выезжать будем.

– О, хорошая идея! Побывать на Кавказе и не увидеть нашу крепость… Утром раненько выедем.

– Тимур! Сказала в ночь выезжать нужно! – ее голос слегка дрожал, но все еще был звонкий и уверенный, натренированный после происшедшего в пещере.

– Брат, не спорь с женщиной, себе дороже будет. Далеко эта крепость? – вмешался в разговор Лиён.

– Далековато… – он удивленно поглядывал на Гюль Бике, – сестра, теплой одежды захвати, ветрено там, да и ночи холодные, – так ничего и не поняв, вздохнул Тимур соглашаясь.

– Кинжал у тебя красавец, Тимур, а для меня найдется оружие?

– Конечно, найдется, пойдем, покажу, выберешь, что понравится, только не на войну, в самом же деле мы собираемся. Места у нас тихие, законы соблюдаются, и ночью никто не выезжает, зачем ночью? Если только… Что-то Гюль нервничает, тебе не показалось?

– У девушек всегда есть свои секреты, – уклончиво ответил Лиен. – Ух, ты, красавец, короткий меч, да? – Лиён восторженно осматривал несколько кинжалов, что с гордостью демонстрировал ему Тимур. – Это для самообороны?

– Каждый мужчина – воин, и просто обязан носить такой клинок, чтобы в любой момент защитить себя и близких,– он приосанился, выпячивая грудь.

– А, вот этот, мне отец подарил, когда я родился.

– Красивый, – отозвался Лиён и взял в руки следующий. – А этот очень маленький, похоже изготовлен для женской ручки.

– Так и есть, говорят, такой кинжал в приданное Марии Темрюковне даден был, жене Ивана Грозного.

– Да? А кто это?

– Иван Грозный кто? Какой же ты Ван, если своих не знаешь? Царь это, Всея Руси.

– А Петр?

– Тоже царь, только, он через сто лет правил. Это уже Романовы, которых свергли недавно. А Иван Грозный, на дочери кабардинского князя женился, из адыгов она, почти что наша. Любил, говорят ее нежно, и умна и хороша собой была. Так у нас говорят.

– А это, тоже кинжал?

– Да, это «кама», в основном по хозяйству, заколоть барашка, еду приготовить.

– Пожалуй, вот этот возьму, если не возражаешь.

– Саблю? Ну, ты, брат, точно на войну собрался, бери, дарю.

Лиён полюбовался изящной гравировкой ножен, вытащил саблю, попробовал пальцем, насколько остра, взял в руку и взмахнул несколько раз, привыкая к оружию.

– Стха! Мы готовы, пора выезжать, – послышался тихий голосок Гюль Бике из соседней комнаты.

– И куда спешит, женщина… Делать нечего, пошли, Лиён, покажу как арбу запрягать. И почему у меня ощущение, что мы сбегаем?

Спит аул Орта Стал, да не спят четверо, что тихонько выезжают прочь от родного дома, дальний путь им предстоит.

Спит гора Шалбуздаг, святыня лезгин и мусульман, кто трижды взойдет на нее, считается, что сходил в Мекку.

Спит Хучнинская крепость семи братьев и одной сестры, что впустила возлюбленного, и погубила себя и братьев.

В легкой дрёме перемещает свои пески Бархан Сарыкум.

Спит Реликтовый лес, полоща свои корни в реке Самур и крепко обнимаясь с гибкими, вечнозелеными лианами.

Спит и Крепость Нарын Кала, к ней, под покровом ночи направились путники.

Задремал возница, опустил вожжи на колени, да умные животные сами знают, что надо идти. Ползет арба, по узкой дороге, подскакивая и подрагивая на камнях, усыпляя путников.

Вот и небо заалело над горой. Светает.

Легкий ветерок, преследует спящих на арбе, доносит запах влажной травы, росы и еще что-то, к чему прислушивается Лиён.

Нукер – лезг. – Друг, товарищ.

Кунак – лезг. – Приятель.

Кяфирка – лезг.– Неверная.

Руш – лезг. – Девушка.

Глава 17. «Ранение».

Дорога в горах, на пути в Дербент. 1925 год.

– Брат, просыпайся, гонение, – он толкнул локтем Тимура.

– Что? Что ты сказал? – мгновенно проснувшись, спросила Оленька.

– Слушай сама, женщина…

– Бике, просыпайся, – она тронула подругу, – погоня.

Ей не надо было слушать, она и так все поняла.

– Что предпримем, брат, твое слово? – Тимур остановил повозку.

– Предпримем бой, ответил Лиён, не скрывая ликования в голосе, одновременно обнажая саблю.

– Согласен, – ответил Тимур, бросив вожжи сестре, он спрыгнул, расправляя свои исполинские плечи и разминая ноги. – Сестра, уезжайте, это наше дело. И он двинулся навстречу противнику.

– Вы не справитесь, у них наган! – крикнула Оленька, но ее слова заглушил топот лошадей, и всадники в черных бурках взяли мужчин в кольцо. Их лица кривились усмешкой, они поднимали коней на дыбы и кружились, вокруг, как стая ворон, готовые в любую минуту броситься на добычу.

– Сколько их? – крикнул Лиен.

– Восемь!

– А девятый, что в белом плаще, почему стоит в сторонке?

– Сейчас познакомишься и с ним. Это Абул, тот, что все-таки решился на похищение.

– Слезайте с коней, трусы, деритесь как мужчины! – закричал Тимур, ощущая хрупкую спину Лиёна. – Ты от меня далеко не отходи, понял, брат?

– Понял, понял, – ему вдруг, стало смешно, – их всего-то девять, брат!

– И то, правда, – он тоже засмеялся, и вдруг запел басом: «Ветер воет, море злится. – Мы, корсары не сдаем. Мы – спина к спине – у мачты, против тысячи вдвоем!»

Абул издал резкий гортанный звук, это послужило сигналом, наездники спешились, сбросили бурки, и пошли в наступление.

Трое из четверки, что достались Тимуру, через пару секунд уже валялись на земле. Первого – ударом в пах, второго, ребром ладони по шее, и третьего ногой по коленной чашечке. Четвертый отскочил, обнажая кинжал.

– Ах ты, ишак, кусаться надумал? А ну, подойди поближе, покажи свой ножичек… Тимур раскинул руки, они казались огромными граблями, и пошел на врага, который отступая, впустую рассекал воздух своим кинжалом.

Солнце уже вышло из-за гор и удивленно наблюдало за великаном, который одной рукой поднял с земли споткнувшегося о камень вояку, покрутил его над головой, и веселья ради, бросил о землю, вместе с бесполезным, как оказалось оружием.

Лиён, тоже веселился со своей четверкой. Его длинная сабля блистала в лучах восходящего солнца, не позволяя противнику приблизиться на расстоянии вытянутой руки, одновременно он теснил их к всаднику, который так и не сошел с коня, а только выкрикивал ругательства.

– Ну, что, Абул, сдавайся, разойдемся подобру, по-здорову, ты проиграл, как видишь. Слабые твои воины, да и трусы к тому же, – крикнул Тимур, размеренной походкой направляясь к Лиёну, нет, не на подмогу, он видел, что тот играет с нападавшими, как с котятами.

– Отдай за меня сестру, Тимур, или не уйдешь живым отсюда, а она в любом случае уже моя, – ответил разъяренный князь, извлекая из-за пояса наган.

– Не хочет она тебя, Абул, ничего поделать не могу, и спрячь-ка ты свою «пукалку».

В ответ грохнул выстрел.

Не только Лиён присел от неожиданности, но и доведенные до белого каления лиходеи, растерялись.

– Что это? Гром? Не похоже… Взмахнув пару раз саблей, он освободился от назойливых противников, и увидел, что Тимур удивленно смотрит на алое пятно, что расплывалось на его белых холщевых брюках.

– Брат, что с тобой? Ты ранен?

– Брат, у него наган, прячься за меня, – сказал Тимур, и стал медленно опускаться на землю.

Лиён посмотрел на Абула, тот держал в руке какую-то металлическую штуку, из маленькой дырочки которой, струился дымок, и эта штука была направлена прямо на него.

Воедино слились дикий крик Оленьки, второй выстрел и жужжание сабли, что кувыркнувшись несколько раз, рукоятью ударила в лоб, только что, выстрелившему Абулу.

Лиён не стал смотреть, как падает тело с лошади, он бросился к другу и попытался снять с него обувь. Пальцы не слушались, скользили по кожаному ботинку, который уже насквозь пропитался кровью.

– В сторону! – он услышал окрик, и одновременно почувствовал, что его толкнули в плечо, едва удержав равновесие, чтобы не свалиться, он в гневе поднялся. – Кто посмел дотронуться до него?!?

Оленька быстро расстёгивала поясной ремень Тимура, стянула брюки вниз. Зацепившись за ботинки, они повисли на них окровавленной тряпкой.

– Что ты делаешь, Ольга??? Зачем позоришь мужчину????

– Бике, тащи сюда одежду! Но Гюль Бике, рвала на себе волосы, раскачиваясь из стороны в сторону, выкрикивая только одно слово: «Стха, стха».

– Лиён, у нее шок, неси скорей баул с одеждой, перевязку делать буду.

Из небольшой ранки толчками выстреливала алая кровь.

– Скорее! Артерия перебита! – заорала она, так, что Лиён опрометью бросился к арбе, а Оленька ввела свой палец в рану, и закрыла глаза.

– Вот, это подойдет? Смотри, белые… – он не договорил, пораженный тем, что делала Оленька. Он смотрел на Тимура, который уж закатывал глаза от потери крови, и на палец, которого не было видно, она его полностью погрузила в рану, но именно этим способом, удалось, наверное, остановить пульсирующий фонтан.

– Что ты творишь, женщина, что ты творишь…– в ужасе прошептал Лиён.

– Молчи, не мешай, рана не сквозная, пулю извлечь надо.

– Что за пулю? – прозвучал вопрос, на который никто не ответил. Он, как зачарованный смотрел на окровавленное бедро своего друга. В какой-то момент, рука стала постепенно выдвигаться из раны. Не веря своим глазам, он увидел, как вслед за пальцем тянется, словно на невидимой ниточке, кусочек блестящего металла, вот он вышел полностью, и скатился на землю. Он хотел было подобрать его, чтобы хорошенько рассмотреть, но на него прикрикнули:

– Рви рубахи на бинты. Быстро!

Обмытый и перевязанный Тимур лежал на земле без малейших признаков жизни. Оленька держала руки на бинтах, сосредоточившись на сосудах, которые видела лишь она одна. Ей уже никто не мешал. Гюль Бике редко всхлипывала, склонилась над братом, Лиён, тоже сидел рядом и крутил в руках, поднятый с земли кусочек металла.

Наконец, Оленька глубоко вздохнула, и открыла глаза.

– Все хорошо, жить будет, еще и троих сыновей вырастит. Я пойду, прилягу, отдохну,– и она, покачиваясь, направилась к повозке. Лиён следом вскочил, и, поддерживая ее, чтобы не споткнулась, помог забраться на повозку, укрыл, своей буркой, и вернулся дежурить к еще не пришедшему в себя Тимуру.

– Похоже на наконечник от стрелы, но очень странный… Возможно это «свистунка», гремучая стрела? У каждого начальника, в колчане должна быть такая стрела, во время полета она издает или свист или шипение, показывая звуком, в какую сторону должна быть, направлена атака. Но, ни одного отверстия он не нашел, сквозь которое должен свистеть ветер. И, куда крепится древко? Металл был цельный, отполированный. И каким образом, он сам вышел из раны? Ну, нет, такого не может быть, это наверняка Оленькины фокусы. Он вспомнил сизый дымок, что струился из круглой дырочки металлического предмета, в руках Абула. «Наган» – последнее слово Тимура, засело в мозгу. Это что-то типа арбалета? Хотелось немедленно получить ответы. Но спросить было не у кого, одна ушла спать, вторая еще пребывала в шоковом состоянии, она сидела рядом с братом, держала его за руку и беззвучно шевелила губами, а у Тимура, при всем желании спрашивать было бесполезно.

Лиён, время от времени смотрел на раненых, что сползались к своему хозяину и, по всей видимости, держали «совет». Все были живы, но не совсем здоровы… У Абула на лбу красовалась огромная красная шишка. Глаза заплыли, и он стонал, время от времени ощупывая своих друзей, ему было страшно оставаться одному. Кони топтались рядом. Лиён поднялся и с саблей наголо подошел к раненым, те, кто смог, схватились за кинжалы.

– А вот этого, не надо, господа хорошие, по моему, вам следует отправиться по домам, а ну ка, быстро залезайте на своих лошадок. Он помог тем, кому требовалась помощь, и подошел к Абулу, тот держал в руке наган, и водил им из стороны в сторону, пытаясь взять на мушку цель, но он не только ничего не видел, он глотал воздух открытым ртом, – его нос распух вслед за глазами.

– Да, красавец, ничего не скажешь, – сказал Лиён, вырывая «железяку» из рук контуженного. – Ну, ничего, ничего, до свадьбы заживет. Он подхватил Абула на руки, водрузил на коня, и, хлопнув по крупу ахалтекинского жеребца, – сказал:

– И, что бы на глаза нам больше не попадались, все понятно? Вперед!

– Надо бы и нам убираться восвояси, – подумал Лиён, поглядывая на арбу, где свернувшись калачиком, спала «доктор-фокусник». Но она сказала, ждать, пока раненый не придет в сознание.

– Ольга, просыпайся, пожалуйста, Тимур-стха открыл глаза.

Она спала без сновидений, что называется – «ткнулась и проснулась». Отдохнувший мозг работал четко и ясно.

– Сколько времени я спала?

– Полдень уже, часов восемь отдыхала.

– Хорошо, идем, посмотрим, – сказала, спрыгивая с повозки Оленька. Волы паслись неподалеку, их давно распрягли, бандитов не было видно. Лиён держал голову Тимура у себя на коленях.

– Пить просит, можно ему?

– Сейчас, потерпи, дорогой, рану осмотрю.

Сменив повязку и напоив больного, она с благодарностью приняла от Бике чуреки, которые та захватила в дорогу.

– Его здоровью ничего не угрожает, только покой и хороший уход, – дожевывая хлеб, ответила на немой вопрос подруги. Возвращаться нам, я так понимаю, нельзя, значит надо в дорогу собираться, сможем втроем нашего великана перенести на повозку?

– Я сам могу отнести его на спине, – предложил Лиён.

– Нет, этот способ не годится, вот так, как есть, на бурке и понесем.

Вспотевшие, и чуть ли не надорвавшиеся, устроив Тимура, они повалились рядом.

– Гюль, есть соображения, куда Тимура повезем? В больницу?

– А что, все так плохо? – забеспокоилась Бике.

– Больной, как вы себя чувствуете? – Оленька положила руку ему на лоб, ее глаза искрились синевой.

– Нормально. Спать хочу…

– Вот и славно, спи. Видишь? Все нормально, давай-давай, думай, или мне подсказать?

– Если слегка свернуть с дороги, будет аул, там живет моя знакомая, она медсестра. Да вот примет ли? Мы учились вместе, давно это было в младших классах…

– Примет, примет, – засмеялась Оленька, – еще лезгинку на свадьбе станцуем, да, «монаршество»?

– Что-то ты расхрабрилась, женщина! Ну-ка, глазки обе опустили, и бегом волов запрягать!

– Да не женское это дело! – она продолжала смеяться.

– Женское, женское, – шипела на нее Бике и тащила за руку с повозки.

А на Оленьку напало веселье, она словно смешинку проглотила, после того, как увидела трех толстеньких карапузов, что уже витали над своим папой, и мамой медсестрой, что уже приготовились, один за другим, появиться в этом мире.

– Ты еще про наган хотел спросить, спрашивай, самое время, – она все никак не могла успокоиться.

– Спасибо, не надо,– Лиён вдруг перестал хмуриться, и улыбнулся в ответ, – мне Бике уже все разъяснила.

– Ах, вот кааак, разъяснила, значит…– протянула Оленька, в ее глазах заблестели смешинки. Она выдернула руки, в которые вцепилась Гюль Бике, и, сложив руки на груди и запела.

«Милый ландыш серебристый, незабудка у ручья.

На других смотреть девчонок, запрещаю тебе я».

Зазвенела частушка, соскользнула с обрыва, и полилась, озаряя кавказские просторы озорством и радостью.

«Эээээээх, гармонь моя, да говорушечка,

Веселей играй да мой Ванюшечка!».

Ее голос был чистым, звонким, «полетным», наделенным богатством русского народа. Она приплясывала на месте, и вся, от макушки до пяток, вдруг стала озорной красавицей, из числа тех, кто всегда впереди и на работе и на гулянье.

Тимур открыл глаза, слушая пение. – Что? Приехали уже?

– Спи, спи, стха, – Бике успокаивала брата, качая головой, неодобрительно поглядывая на Ольгу.

Лиён, от неожиданности, застыл на месте. Музыкальный от природы, он оценил и чистоту голоса, и технику пения, но это была совершенно новая, незнакомая ему музыка. Его взгляд зажегся мыслью, и она уже готова была оформиться в слова, но Оленька уже бежала за волами, крикнув, – «За мной, Бике, пора в дорогу»!

Лукавая Оленькина смешинка, эхом вернулась из низовий, кольнула его прямо в сердце, и застряла там занозой, которую, впрочем, извлекать он не собирался.

– Ванюшечка, как ласково прозвучало это имя. Черт меня побери, а ведь, похоже, она ревнует…

Оглянувшись по сторонам, он приосанился, и, с едва заметной улыбкой удовлетворения, зашагал на помощь девушкам, справляться с рогатыми, неуклюжими животными.

Глава 18.

«Находка» Дагестан. Крепость Нарын Кала. 1925 год.

Группа товарищей в серых полотняных костюмах с острыми заломами на рукавах и брюках, словно они годами лежали на складе, терпеливо слушали экскурсовода.

– Древняя доарабская Цитадель Нарын Кала, славится так называемыми ханскими банями. По легенде, вода для купания, нагревалась от одной свечи. Вот, он, перед вами, великолепный архитектурный комплекс, это центральный вход, идите за мной, пожалуйста.

Мужчины выстроились в ровную шеренгу, и зашагали под каменные своды древнего сооружения. Замыкающий приостановился, острым взглядом осмотрел окрестности.

Это был немолодой уже, убеленный сединами человек, с выправкой военного. И если бы не его пухлый животик, который, ну, никак не хотел прятаться за полами пиджака, можно было подумать, что это боевой офицер Красной армии, награжденный за заслуги в боях, путевкой на Кавказ.

Он, уж было наклонил голову, вслед за своими спутниками, но что-то его остановило. Шрам под левым глазом начал дергаться, и он слегка помассировал его, выходя на открытое пространство перед банями. Вытащив серебряный портсигар, он отер его рукавом костюма, полюбовался блеском металла, закурил. Со стороны казалось, что человек просто устроил себе перекур. На самом деле, глаза человека в сером костюме тщательно ощупывали каждый уголок, каждую тень, сказывалась многолетняя привычка доверять своим подозрениям, что не раз спасали ему жизнь. Но вокруг все было тихо, безлюдно и спокойно. Раздавив окурок ботинком, он повернулся, чтобы зайти внутрь, но не сделал этого, так как обратил внимание, что за сооружением, воздух был более разряженный и дрожал, поблескивая мельчайшими искорками. Это длилось лишь мгновение, но опытному чекисту этого было достаточно, чтобы изменить свои планы. Он почти бегом стал огибать комплекс, стараясь как можно меньше издавать шума.

Вот, здесь. Он прислонился к шершавой стене и осторожно выглянул из-за нее. Он завел руку за спину, чтобы его не заметили, и осторожно выглянул. Большой палец на правой руке начал свою привычную работу. Поочередно касаясь указательного, среднего, безымянного и мизинца, это успокаивало его и одновременно стимулировало мозг.

– Что здесь происходит? – он усиленно заморгал. Три полупрозрачные фигуры, обнявшись, стояли в каком-то мареве, но это длилось совсем недолго. В лазах, как будто прояснилось, и он уже четко видел двух женщин и мужчину. Холодная волна страха и одновременно предвкушения окатила его с ног до головы, когда он понял что произошло. Вот, зачем мы здесь, вот оно – странное и непонятное что происходит в этой крепости.

По анонимному доносу: «На Кавказе, в крепости Нарын Кала происходит расхищение социалистического имущества. Как-то – артефакты и сокровища скрытые в подземельях, утаиваются от молодого государства так называемыми «черными археологами» и попадают в частные руки и коллекции».

Был сформирован отряд из сотрудников НКВД и направлен в командировку, для выяснения обстоятельств.

Филипп Кузьмич, как только услышал слово «сокровища», потерял покой и сон. Он сам напросился в отряд, и вот, оно…

Конечно, он будет тайно следить за появившимися ниоткуда людьми, докладывать пока нечего, надо самому разобраться. С годами у него выработался «нюх» на золото, которое он искал у своего отца, но так и не нашел. Теперь это стало его наваждением, ему часто снился сон, как ударив молотом о стену, в открывшийся проем на него сыплются золотым дождем монетки, круглые, звонкие, он хватает их, рассовывая по карманам, и сердце заходится от счастья, но на этом сон всегда прерывался.

– Итак, что мы имеем? Женщина, по всей видимости, горянка, опустилась на колени, ее мутит. Вторая, славянка, красивая, голубоглазая, улыбчивая, гладит по спине первую, и что-то ей говорит, наверняка слова утешения. Эти две, для нас не препятствие. Мужчина. Монгол? Татарин? Это сейчас не важно. Высокий, телосложение атлетическое, взгляд властный, пронзительный, осматривает местность в свои маленькие узкие глазки. Ничего, одной пули будет достаточно.

Филипп Кузьмич, не рискнул выглянуть еще раз, но для него и этого было достаточно. Картину и персонажей он мгновенно сфотографировал в своем мозгу, и осторожно, на цыпочках двинулся обратно к входу в ханские бани, вытащил еще одну папироску, и застыл там, как сторожевой пес.

– Древняя постройка, – Оленька приложила руку к камню и начала отсчитывать столетия назад. Один, два, три, пять. Эпоха Александра Македонского.

Она увидела мужчину, что застыл сидя на камне, его голова опиралась на руку. Курчавые темные волосы, крупный нос, пухлые губы, глаза закрыты. Ниспадающий плащ слегка прикрывал, богато украшенные кожаные доспехи, мускулистые ноги до колен прикрывала юбочка из кожи. Это воин, привыкший к седлу. И в тоже время, спокойная, уверенная сосредоточенность властелина.

Горы, море, все это было очень похоже на эту местность, в которую они только что переместились.

Перед ним невдалеке шли строительные работы. Люди, легко поднимали огромные обтесанные камни и складывали из них стену, что извиваясь, уходила в море. Стоп, человек не может поднять такой огромный камень. Она сфокусировала взгляд на одном рабочем. Но… Это не человек! Это механическое приспособление похожее на паука, с четырьмя парами лапок. Вот оно подошло к каменной глыбе, по размеру и весу превосходящей его в тысячу раз. Четыре средние «лапки» непропорционально выдвинулись, ухватили камень, – она заметила, что передняя и задняя пары «лапок», слегка просели под тяжестью, – и стали быстро удлиняться вверх, чуть ли не на тридцатиметровую высоту. Там, на стене его уже поджидал другой «паучок», он принял материал, придвинул его к уже установленному ранее камню, и засуетился вокруг него. Было похоже на то, как, строитель обмазывает глиной свежую кладку.

Другие, механические рабочие пилили камень, – Оленька насчитала их двадцать, – превращая его в идеальные кубы. Работа продвигалась очень быстро, четкие и слаженные движения механизмов, которым не нужен перекур и надсмотрщик. Но руководитель все же был, и похоже он мысленно руководил своими молчаливыми рабами, тот мужчина, что сидел на камне…Неужели она увидела великого полководца, что подчинил себе Грецию, Палестину, Сирию? И чем же он занимается сейчас? Строит крепость, с помощью магических существ?

Ах, как жаль, что ее видения – только видения, вот бы подойти, поговорить, это же сам Александр Македонский!

Но, что это? Он очнулся, открыл какую-то коробку, или сундук, что лежит подле его ног, извлек предмет, и уставился на него. Оленька опять сфокусировалась, приближая картину, и, тут у нее побежали мурашки по всему телу. Это был мозг, похоже, человеческий, живой, дрожащий. Заключенный в прозрачный тетраэдр, он пульсировал, по нему пробегали небольшие сполохи-молнии.

Мужчина протянул руку в сторону строящейся стены, крутнулся, как метатель ядра на соревнованиях, и метнул его вперед.

Бросок был совершен с такой силой и скоростью, что она едва успела проследить за траекторией полета, «паучок» на стене ловко подхватил его, и тут же замуровал в стену.

Растерявшись, она досмотрела, как мозг исчезает в камне, перевела взгляд на мужчину, и тут, ей стало совсем плохо. Две карие, влажные миндалины-глаза смотрели, прямо на нее, и вдруг, один глаз озорно подмигнул.

– Ой! Оленька вскрикнула, отдернулась, от стены, словно от раскаленной печки.

– Что? Паук? Он тебя укусил? – Лиён схватил ее за руку, разглядывая ладонь, которая только что прикасалась к стене.

– Нет, нет, все в порядке, испугалась просто.

Подглядывать нехорошо, нехорошо подглядывать, – она трясла руками и головой, прогоняя наваждение, впервые ее видения установили с ней визуальный контакт. И, чтобы окончательно переключиться, обратилась к подруге: «Ну, что легче? Можешь идти?» – Бике кивнула головой, и они направились в ту сторону, где только что таился незамеченный соглядатай.

– Мы сейчас пойдем на главные ворота, и оттуда начнем поиски, – сказала Бике. Она шла впереди, ей все здесь было знакомо, более того, она ощущала как никогда, что крепость приняла ее, и даже радостно приветствовала ее и спутников. Единственное что ее слегка омрачило, так это раздавленные окурки пред входом в бани. Они, словно белые дохлые черви валялись на земле. И зачем она на них глянула? Эти туристы, ну почему они такие невоспитанные. Возникло желание не только прибраться, но и посмотреть в глаза этому человеку, который оставил после себя мусор. Она, как и Ольга, тряхнула головой, чтобы отогнать эту навязчивую идею. Нет, у нее важное дело. Она должна помочь друзьям найти место, где спрятано это кольцо.

– Вах, какой мужчина достался Ольге, – скользя взглядом по каменным сооружениям, которые ей были знакомы с детства. Он как будто из другой эпохи, такой галантный, внимательный, спокойный, как эта крепость. Как трогательно он пытался мне рассказать о перемещении в пространстве. Теоретически я знаю об этом, но практически оказалось волнительно, конечно. Тимур, когда учился в духовной семинарии, много чего рассказывал, и не такие странности происходят по воле Аллаха. Вот и Латифе, как давно не виделись, а она с радостью приняла гостей незваных, да еще и с раненым. Обещала сама поставить его на ноги, да и вообще, похоже она неровно дышит к брату. Это судьба. Хоть бы у них все сладилось, да и Ольга намекала на свадьбу.

– Инструментов, чтобы копать землю, у нас нет. Посмотри, какая огромная территория, это тоже, что искать козявку в стоге сена.

– Иголку, – поправила Лиёна Оленька. Сейчас все зависит от Гюль Бике. Если мама именно к ней нас направила, искать будет она. Красивая девушка, да? – спросила она, слегка поджав губки.

– Не в этом дело, хотя, конечно очень красивая девушка. Она мне напоминает наших женщин.

Он протяжно и тоскливо вздохнул, но Оленька, вместо жалости опять почувствовала укол ревности.

– И много их у тебя там осталось? – не удержавшись, ехидно спросила она.

– Сколько бы не осталось, все мое, это тебя не касается, женщина! – он грозно нахмурил брови.

Оленька уж было собралась опять вспылить, но вдруг вспомнился Среженька. Милый мальчик, его любовь была навязчива, маниакальна, и это раздражало, она всегда считала себя свободной, и не терпела прилипчивых людей, будь то личные отношения, или просто знакомые. Чего же она пристала с глупыми вопросами, к этому человеку, из абсолютно другого мира? Она пожала плечами, рассуждая сама с собой. После недолгого молчания, заговорил Лиён.

– Наверняка у этого кольца есть история, расскажи, Оленька.

Она обрадовалась, что собеседник поменял тему.

– У тебя был дедушка? – спросила Оленька и в ее глазах заплясали бесенята.

Сдвинутые брови удивленно взлетели вверх.

– Естественно, и был и есть, очень мудрый харабоджиии, беседовать с ним очень познавательно.

– Повезло тебе, а я вот своего никогда не видела, да и папу, тоже. Но это издержки нашего семейства, зато в детстве бабушка Красава, много о нем рассказывала.

– Петруша? Это его она призывала на прошлом застолье?

– Да, Петр Алексеевич, выдающегося ума был человек, как, впрочем, и все в нашем роду. Тяжелейшая задача выпала на его долю, но он справился, были и перегибы, и большие потери народа, но он оставил после себя Великую Империю.

– Так его задача была построить империю?

– Как бы не так, как раз наоборот, уничтожить.

– Кого?

– Ни кого, а что, – русское царство.

– Ничего не понимаю, ты опять надо мной издеваешься? Ты можешь нормально все объяснять? Что ты пень на плетень наводишь?

– Тень, на плетень…Ну, прости, я все время забываю, что ты ноль в нашей истории.

Лиён резко остановился, сжимая руки в кулаки.

– Ноль???? Может я и не силен в вашей истории, Ёджа, – он намеренно повысил голос на этом слове, – но что такое ноль я понимаю! Это оскорбительное сравнение, и попрошу его ко мне не применять!!!

– Сам то хорош! Вы посмотрите на него! Ёджа, по вашему означает женщина? Быстро ты врос в кавказский менталитет, то-то я смотрю – женщина, да женщина, наверняка со своими девушками в прошлой жизни так же пренебрежительно обращаешься. И вообще, это свинство, называть людей по половому признаку, хотя в твоем государстве это норма, да?

– Оставь мое государство в покое, ты тоже многого не знаешь!

Они стояли друг напротив друга, сверкая глазами, и у обоих чесались руки, и оба желали кинуться в драку, но подошла Бике.

– Не след, в святом месте скандалить, да и пришли мы на место, давайте начнем искать, выяснять отношения вы и дома сможете. Лиён, ты посматривай по сторонам, чтобы нам не помешали, похоже, здесь группа туристов осматривает ханские бани, а мы с Ольгой начнем поиски, хорошо?

Лиён только кивнул головой, выбрал место повыше и стал на страже.

Подруги взялись за руки, став единым целым. Ольга закрыла глаза и настроилась на предмет, который надлежит отыскать, Бике стала осматривать кладку крепости, задерживаясь ненадолго на каждом камне.

– В этом месте есть? – спрашивала Бике.

– Нет, – через время отвечала Ольга.

Так прошло полчаса, работа спорилась и убыстрялась, теперь было слышно только: «Есть? – Нет… Есть? – Нет»…

– «Маннасо пангапсымнида»… Оленька краем уха услышала, что Лиен с кем-то поздоровался. – «Че ирымын Ван Ли Ён имнида»… (меня зовут Ван Ли Ён) «Кенчана» (все хорошо, я в порядке).

Оленька прикоснулась к Бике, прерывая связь.

– Подожди, что происходит, с кем Лиён разговаривает? Рядом никого нет…

Бике тоже повернулась в сторону говорящего охранника.

– «Нэээ, О-Лунь-Каа, Гюль Бике» (да, Оленька и Гюль Бике) « Оди»? (где?) – Оленька шепотом переводила для Бике.

– Хорошо, сказал Лиён на русском языке, и в приказном порядке – девушки, идите за мной.

Странное выражение лица было у Лиёна, до предела удивленное и в тоже время светилось удовольствием, наверное, от того, что разговаривает на своем родном языке.

– Ирыми муосимника? (как вас зовут?) Маннасо пангавоё, Нарын Кала(очень приятно познакомиться, Нарын Кала) Муо? Вэ? Вэ?(Что? Почему? Почему?)

– Лиён, ты в порядке? Что с тобой? С кем ты разговариваешь?

– Я не знаю. Может я сошел с ума? Но он сказал «Подари цветы своим девушкам»…

– Кто? Кто сказал? Здесь никого нет…

– Я вижу, что никого нет, – он раздраженно фыркнул, – это было в моей голове. Он сказал, его зовут Нарын Кала. Или это опять твои фокусы Ольга?

– С тобой разговаривала крепость? Нарын Кала? – Оленька готова была рассмеяться.

– Да, он так сказал, или она, я не знаю, голос был мужской.

– Ты не сошел, с ума, – сказала Бике, прикрывая рот руками, – тогда и я сумасшедшая, я тоже беседовала с ней, в детстве, но это была женщина…

– Успокоились, вы, оба! Что тебе сказал этот голос? Ты можешь толком объяснить? Или сейчас начнется массовый психоз. Прикрикнула на них Оленька.

– Он сказал, «Иди туда, – Лиён вскинул руку вдоль стены,– и подари своим девушкам цветы». Попрощался и ушел, или растворился, или исчез, я не понял.

– Да тут же сплошь камень, какие цветы? Недоумевала Оленька, оглядываясь вокруг.

– Идем, – воскликнула Бике, – это похоже на подсказку! И она бегом рванула вдоль стены.

– Обескураженные, обливаясь потом от быстрого бега по жаре, они смотрели на два красных цветочка, которые каким-то чудесным образом, росли прямо из камня.

– Это маки, сказала Бике, – видно ветром сюда занесло семена, и они проросли. Эти цветы, Лиён?

– Возможно, их всего два, и я должен их вам подарить…

Он протянул к ним руку.

– Стой! Заявила Оленька безапелляционным тоном, и рука Лиёна зависла на полдороге. – Бике, давай проверим сначала. Они обняли друг друга за талию, удвоив физическим контактом свою энергию.

– Ларец! Я вижу ларец! Охнула Ольга, он здесь, в нише, надо вытащить камень! Лиён, давай саблю!

– Успокойся, ж…, то есть, девушка.

Он снял наплечную сумку, положил ее рядом, встал на колени, сложил руки перед грудью и заговорил на своем языке.

– Что он делает? Молится? – спросила Бике.

– Он благодарит Нарын Кала за помощь… И вдруг сама услышала хихикающий женский голос «Рано благодарите, человеки, все только начинается»…– и опять тишина.

– Ты слышала, Бике?

– Да, это она, крепость, это ее голос.

– А ты, Лиен, слышал?

– Да, он сказал: «Все только начинается».

– Вай, Аллах, давайте быстрее сделаем дело, что-то мне это не нравится. Птицы петь перестали, и вообще, на душе тягостно.

Оленька не разрешила срывать цветочки, подковырнув лезвием комочек земли, она перенесла его в почву поблизости, полила водой из бутылки, приговаривая: «Камнем кручу, землю смягчу, чтоб она была плодородной, я цветок посажу благородный».

Когда она подошла, источенный временем камень уже начал двигаться, еще несколько усилий, и крепкие мужские руки, начали постепенно его раскачивать выдвигать. И вот он глухо стукнулся о землю. В открывшийся проем, под слоем пыли и путины они увидели нечто, напоминающее небольшой сундучок.

– Оно? Доставать? – спросил Лиён.

– Доставай, уже, да пора возвращаться. Бике становилась все больше беспокойней, озиралась по сторонам, поторапливала Лиёна. Однако, когда открылась крышечка сундучка, она не смогла сдержать любопытства, и заглянула внутрь.

На припудренном серой пылью, когда-то красном бархате лежали два деревянных колечка.

– Стоять, ни с места, руки вверх! Как гром среди ясного неба разорвал тишину резкий окрик.

Глава 19.

«Зурзалаг» – землетрясение. Дербент. Нарын Кала. 1925 год.

Все трое повернулись на звук.

– Руки, я сказал, быстро!

Оленька и Бике подняли руки, Лиён возмущенно засопел, сжимая клинок.

– Слышь, ты, мужик, ну-ка, отбросил оружие в сторону и руки поднял, второй раз повторять не буду, стреляю на поражение!

– Лиён, у него наган, тот, что пулей стреляет, поднимай руки, не сопротивляйся! – умоляюще прошептала Оленька.

Посмотрев на круглое отверстие, что было направлено прямо ему в грудь, Лиён прикинул расстояние, – в лучшем случае оба будут ранены. А в худшем… Он бросил кинжал под ноги бандиту и поднял руки. Надо выиграть время.

– Ты, разговорчивая, неси сюда находку!

Оленька подняла сундучок, и, не закрывая его, несла к мужчине. На расстоянии двух-трех шагов, ее сердце вдруг стало бешено колотиться.

– Вы???

– Вы???

Оба вопроса слились воедино. Оленька спиной ощутила, как напрягся Лиён, внешне он был абсолютно спокоен и только взгляд его черных глаз цепко ощупывал группу туристов, как бы оценивая ситуацию и просчитывая варианты выхода из нее. Последовал мысленный приказ: «Стоять! Я сама справлюсь!»

– Филипп Кузьмич, какими судьбами?

– Нехорошо, Ольга Семеновна, нехорошо власти обманывать. Так вот где братец Васька наследство припрятал… опускай на землю, два шага назад! – рявкнул он. – Мужик! А ну, доставай все, что там еще спрятано, быстро!

Лиён пожал плечами, запустил в отверстие обе руки, выгреб столетнюю грязь, чихнул два раза, и вопросительно посмотрел на наган.

– Руки, руки вверх подними!

– Фииииля, – промурлыкала Оленька, делая шаг вперед.

– Заткнись, тварь, второй раз со мной этот номер не пройдет! Вернулась, на место, быстро!

Оленька, медленно шла обратно, сосредотачивалась на зоне внимания Филиппа, как вдруг его отчаянный крик огласил древнюю крепость.

– Что?!? Два деревянных колечка? А где золото, сука? Где наследное золото?

Оленька не оборачиваясь, приговаривала – сейчас, сейчас, будет тебе и золото и брильянты… Она не делала резких движений, все-таки огнестрельное оружие, это опасно. Она уже видела, как Филипп начал покачиваться из стороны в сторону, но тут заверещал милицейский свисток, – успел, таки, кладоискатель, всунуть его в свой жирный рот и подать сигнал. С разных сторон послышался топот спешащих ног.

Первые двое, бросились на помощь Филиппу Кузьмичу, он только мычал и показывал то на свои ноги, что не слушались его, то на Оленьку.

Подошли еще четверо.

– Добрый день, товарищи. Что тут происходит? – старший по званию обратился к Лиёну.

– «Маннасо пангапсымнидаааа»… – Лиён отвесил почтительный поклон, открыл было рот чтобы что-то еще сказать, но тут вмешалась Бике, выступая вперед.

– Он не понимает по русски, мы ничего не сделали плохого, это мои гости, мы просто прогуливались тут…

Послышалось мычание, Филипп Кузьмич, пытаясь подняться, указывал на ларец и на отверстие в стене.

– Вижу, вижу, Кузьмич, не волнуйся. Да поднимите его, наконец! -раздраженно крикнул мужчина.

Двое бросились поднимать шкатулку.

– Да Кузьмича, я имел в виду, ну и это тоже, давайте сюда.

Он осмотрел предмет со всех сторон, открыл его, мельком глянул на колечки, и тоном прокурора произнес:

– Так-так, порча исторических памятников, тайное хищение государственного имущества, предъявите документы, товарищи.

– Какие документы, товарищ начальник? Мы на экскурсию пришли, камень сам вывалился, мы его не трогали! Оленька решила, что она лучше справится с переговорами, тем более что к месту события подтягивался народ, и откуда их набралось столько? Толпа зевак жужжала как потревоженный улей, показывали пальцами на дыру в стене, и на старинный предмет, что наверняка хранил в себе драгоценности. – «Золото, золото, золото», витало в воздухе.

– Документов нет, вы задержаны на месте преступления, – Макарыч, обеспечь свидетелей, а вы, трое, арестованы, пройдемте в ближайшее отделение милиции.

– Вы не имеете права! Мы, не сдвинемся с места! Кто ни будь, видел, что это мы портили имущество? Шкатулка была у вашего товарища, это он ее нашел, и обезножил от счастья, а, и еще дар речи потерял, вот!

– Думаешь? – удивленно протянул начальник, окидывая Оленьку с ног до головы, и ему нравилось, то, что он видел перед собой.

– Постоянно! И тебе советую, хотя бы иногда этим заниматься.

– Чтоо? Ах ты, язва! А ну марш за мной! Он схватил Оленьку за плечо, рванул на себя, и почувствовал острую боль в руке. Он не заметил ни единого движения со стороны, и, тем не менее, вместо дерзкой девчонки, перед ним возник этот «узкоглазый».

– Ты, что, ударил меня? Ударил при исполнении?

– Это моя женщина, не смей хватать ее своими грязными лапами!

Едва ли удар кувалдой по голове ошарашил бы его в большей степени, чем этот грозный окрик, по всей видимости, привыкший повелевать.

– О! Желтомордый заговорил, да тут целая банда! – он на всякий случай отскочил назад, выхватил из кобуры наган, выстрелил вверх, крутанул барабаном, затем направил его на Лиёна и отдал приказ:

– Отряд, приступить к задержанию!

От звука выстрела, закричала Бике, повалившись на землю и заткнув уши, толпа зевак охнула, и подалась назад, но никто не разбегался. Оленька тоже испугалась, вжалась в стену крепости, и лихорадочно перебирала варианты: – выход, должен быть выход…

И тут началось светопредставление.

Лиён сделал пассы руками, издал звук «Хо!», единым духом поднялся в воздух, там повернулся вокруг своей оси и с разворота слегка коснулся руки, что держала пистолет, и одновременно шеи одного из попытавшихся их арестовать мужика. Легко приземлился, придерживаясь одной рукой за каменистую почву. Все произошло настолько быстро и неожиданно, что наблюдавшие только увидели зависшего в воздухе человека, ноги которого, словно резиновые вытянулись в шпагат. Наган был отброшен в сторону, милиционер в штатском лежал поверженный и бездыханный черной кучкой. Начальник ошеломленно смотрел на циркача, укачивая свою, по всей видимости, поломанную руку, которая пухла на глазах.

– «Мммм, ммммм», очень выразительно мычал Филипп Кузьмич, которого бросили двое товарищей и, поспешили на помощь начальнику. Все посмотрели в его сторону, он, с положения «лёжа» целился в Лиёна. Трое отпрянули в сторону, и лишь начальник замешкался, боль становилась невыносимой и у него в голове была только одна мысль, – «В больницу, в больницу». Этой секунды было достаточно, чтобы Лиён, оценив обстановку, прикрылся начальником, как щитом. Еще пара секунд, мужчины опомнились, и бросились на подмогу. Первый, что подскочил на опасное расстояние, тут же улегся, его достала нога Лиёна, сделав «бросок змеи».

И тут прогремел выстрел. Оленька ойкнула и присела, над ее головой, где она только что стояла, осыпался камень.

– Айщщщ, – выругался Лиён, бросил свой «щит» на двух растерявшихся милиционеров.

Прогремел еще один выстрел, будто оса ужалила Лиёна в ухо, закапала кровь. Не обращая внимания на рану, качнул головой, так что захрустели позвонки, и рванул в сторону беспрерывно стрелявшего в него Филиппа Кузьмича. Пули жужжали и свистели совсем рядом, не достигая цели. Кувырок, пробежка, кувырок, пробежка и последний раз, словно к его ступням крепились пружины взвился вверх и камнем упал на спину стрелявшего.

– Аааааа, – закричал Кузьмич и ткнулся носом в пыль.

– Граждане, товарищи! – заверещал один из оставшихся невредимым, милиционр, обращаясь к толпе, – помогите задержать вора и преступника!

Несколько мужчин отделились от кучки зевак и двинулись в сторону Лиёна.

– Помогитеее, убивают! – отчаянно кричала в пространство Гюль Бике, – одновременно подползая к открытому ларцу, что валялся никому не нужный, всеми брошенный, взяла колечки и спрятала их за пазуху.

И тут земля заходила ходуном. Послышался страшной силы гул и треск. Никто не удержался на ногах.

– «Зурзалаг, зурзалаг!» Послышались испуганные крики со всех сторон. Люди на четвереньках спешили на открытое пространство, подальше от крепости. Оленька, обхватив голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону сидела под стеной, Бике пробиралась к ней.

Лиён услышал в голове знакомый хихикающий голос: «Император объединивший Силлу, Корё и Пекче, Ван Ли Ён, не пора ли тебе ополоснуться в банях, друг мой»…

Выдержка, холодный расчет и спокойствие, это работает, когда перед тобой враг, или тысяча врагов, но землетрясение, он знал что это такое. В одно мгновение оно может привести к массовой гибели людей. Страх перед стихийными бедствиями, сидит в человеке с допотопных времен. Страх это само большое препятствие на пути к цели. Но у Лиёна были хорошие учителя. «Страх это огонь, мгновенно сжигающий душу человека, парализует сознание, и если отдаться ему, повреждает мозг. Победа над страхом требует огромной силы воли».

А земные пласты двигались, скрежеща камнями. Словно огромный молот бил из недр, пытаясь вылупиться наружу, раз, за разом пробивая мощную скорлупу земли. Люди кричали в панике, мужчины тащили куда-то своих женщин.

Лиён отыскал взглядом Оленьку. Маленькая, хрупкая, она сжалась в комочек, даже не пытаясь бороться или убежать от разбушевавшейся стихии. Сердце сжалось от сострадания. Очевидно, для нее это испытание впервые. Он помнил уроки географии, Гордарики располагаются на жестком кристаллическом массиве, там землетрясения невозможны. А Кавказ, это молодые горы, в процессе становления, вот их и потряхивает. В голове опять зазвучал голос, «Пора в баню, пора в баню»…Лиён понял, что это очередная подсказка крепости, и, преодолевая сопротивление стихии быстро, насколько это было возможным, направился к девушкам.

– О- Лу-нь-каа, душа моя, вставай, надо идти… Оленька мотала головой, отказываясь вставать, она прятала зареванное лицо в коленях, тело было твердое, как сама крепость, к которой она прислонилась спиной.

– Бике, ты как? Сможешь сама идти? – перекрикивая грохот, спросил Лиён.

– Да, смогу, куда только, я не знаю, страшно подниматься.

– Нарын Кала сказал, в баню, мыться надо, что это значит?

– Думаю, нам возвращаться надо туда, где мы приземлились. Ольга, вставай, возвращаемся, слышишь…

Еще один толчок, еще один страшный грохот.

Лиён развел, наконец, сцепленные руки Оленьки, – Бике, помоги! Они вдвоем водрузили ее на спину, и тронулись в путь.

Вдобавок ко всему, поднялся сильный ветер, небо заволокло тучами, стемнело так, словно не день, а самая настоящая ночь. Теперь уже грохотало не только снизу, но и с неба. Молния резала черные тучи вдоль и поперек, непрестанно грохотал гром.

Оленька, обвивая шею Лиёна, что-то говорила, а он понимал только обрывки фраз: «Я не хочу, я не могу, я устала, он вечно будет преследовать меня».

Наверное, надо сказать слова утешения, но он все свои силы тратил на то, чтобы удержаться на ногах, а тут еще дождь заливал и нос и рот и в этом ему помогал ветер, пригоршнями заталкивая воду во все отверстия.

Гюль Бике первая добралась до места, оглядываясь по сторонам, хотя, чего там высматривать, не видно ни зги. Тяжелой поступью подошел Лиён, опустился на колени.

– О-Лу-нь-каа, слезай, приехали, доставай свой ковер-самолет.

Оленька всхлипнула еще пару раз, вздохнула, и вытряхнула из своей руки полупрозрачное нечто, дрожащим голосом сказала: «Бике, смотри на Тимура».

– Стой, стой, Лиёна нет… Лиён! Лиён! – закричала девушка изо всех сил, – Аллах, куда он подевался, ведь только что был с нами.

Мокрая, всклокоченная фигура вынырнула из темноты.

– Я здесь, не надо кричать, – я попрощался с Нарын Кала, и поблагодарил его от нас всех. Он крепко прижал к себе таких же мокрых и грязных девушек, а они, не сговариваясь, обе помахали ручками, посылая последнее «прощай», мудрой, старой, хихикающей цитадели.

Глава 20.

«Прощание». Кавказ. 1925 год

– Вай-вай, вы что, в грязной луже валялись? – всплеснула руками Латифе, когда перед ней предстали трое путешественников.

– Дождь, гроза, землетрясение, – выпалила Гюль Бике, еле сдерживая тошноту.

– Где? – она посмотрела на ясное небо.

– В Дербенте, – опрометчиво ответила Бике, и получила толчок локтем от Оленьки.

– Шутит, она, – вмешалась подруга, – нам пришлось вернуться, в следующий раз посетим ваш славный город Дербент и Нарын Кала. Непредвиденные обстоятельства. Латифе, а где можно помыться? Как Тимур?

– Все в порядке с ним, вы же только утром расстались, – засмеялась девушка – идите за мной, «поросята».

Умытые и причесанные, после плотного обеда, они сидели на улице под огромным деревом. Теплый весенний ветерок обдувал ее запухшие от слез глаза, они закрывались сами собой, но она сопротивлялась этим сладким объятиям. Она вспоминала, как он нес ее на руках и эти два слова «душа моя», так в старину обращался муж к жене, требовали ответа – «свет очей моих». Но, лишь склонив ему голову на плечо, она вполголоса запела:

« Под чинарой густой, мы сидели вдвоем, ветер плыл над рекой, все молчало кругом».

– Какой потрясающий у тебя тембр голоса, и, он льется так свободно, непринужденно, это только твоя уникальность, или в вашей империи все так поют?

Она не стала его поправлять, что империализм, царизм, все кануло в лету, теперь у нас РСФСР, вся власть отдана рабочим и крестьянам, талантливому народу, что и петь горазд, и на поле работать и на заводах и фабриках, и страной управлять, и строить прекрасное будущее. Ей, вдруг, захотелось пококетничать.

– Не все, конечно, а я вообще единственная в своем роде, или ты еще не заметил?

– Заметил. Но песня грустная, – сказал, и осторожно обнял ее за талию.

Подошла Бике и села рядом.

– Ольга, может, расскажешь, зачем вам эти колечки, кстати, ты говорила одно, а их два…

– Так нам бабушка сказала, привезите, мол, кольцо, мне Петруша не успел отдать…

– Твою маму зовут Арина, а бабушку?

– Красава.

– А Петруша это твой дедушка?

– Ну, да. Мама моя Арина Петровна.

– Понятно. С Ариной я встретилась, когда мне было лет двенадцать, в Дербенте, она попросила показать дорогу в Нарын Кала. Я навсегда запомню эту прогулку. От этой удивительной женщины, твоей мамы, веяло утренней свежестью и бутонами нераспустившихся роз, я не слышала звука ее шагов, казалось, она плыла по дороге, и все спрашивала обо мне. Я до сих пор жалею, что говорила и говорила, а сама не задала ни одного вопроса. Когда ты постучала ко мне в дом, в первое мгновение я подумала что это она. Ты похожа на свою маму и не похожа одновременно.

Бике помолчала, вглядываясь в лицо Оленьки, ожидая разъяснений, но та лишь пожала плечами.

– А почему дедушка не смог передать бабушке кольцо?

– Ой, давно это было, еще при «Царе Горохе», – заулыбалась Оленька, – это бабушкина история, но если тебе интересно…

Бике согласно закивала, и вся превратилась вслух, но ей казалось, что это повествование предназначено только для Лиёна.

– Однажды, Петруша, в звании «младшего флагмана», в авангарде флотилии состоявшей более чем, из двухсот судов, а также с десантом, около двадцати тысяч человек, высадились под городом Дербент. Его приняли как дорогого гостя, и предложили расположиться в Нарым Кала, но он отказался, хотел быть ближе к своему войску, и тогда ему построили землянку из двух комнат, накрытую навесом от жары, рядом с крепостью. Кавказцы народ гостеприимный, развлекали гостя, как могли, в том числе песнями и танцами на свадьбе, которая случилась как раз в эти дни. Дедушка был так восхищен обычаем умыкания невесты, что сам лично принимал в этом участие.

Неистового темперамента был человек. А как он скакал на лошади, божественно, просто божественно!

Это бабушка так говорила, самой-то мне лицезреть его не пришлось, конечно. – Сделала оговорку Оленька, искоса и с хитрецой поглядывая на своих слушателей.

Но не только танцами-хороводами да забавами всякими тешили именитого гостя. Принесли однажды старейшины, два колечка, даром, что деревянные, филигранной работы были изделия. И поведали старцы, что сам Александр Македонский сотворил чудо сие, для своей возлюбленной. Да только отвергла она простое дерево. Благородные металлы были у нее в чести. Уложил, обиженный полководец колечки эти в деревянный ларец инкрустированный серебром, да и заложил в стену крепости.

А, намедни, камень возьми да и, вывалился, аккурат к Вашему прибытию, – подытожили старцы.

Долго дедушка рассматривал подарок, примерял себе на палец, тот, что побольше размером. Затем стребовал перо и бумагу и написал бабушке письмо такого содержания.

– «Любезная моя, Красавушка, приготовил я презент, на пальчик твой сахарный. Чаю, скоро паки, Богом изволиши, закончится поход, умыкну я тебя Лебёдушка, к морю Каспийскому, дабы омыла ты в нем ножки свои стройныя, да, облекшися в одежды белоснежныя, пойдем мы с тобой, рука об руку. Понеже всемогущий Господь Бог благоволил, доставил дар бесценный мне на длань. Тысячу раз поцалуй за меня дщерь нашу Аринушку. А тебя, проказница, лобызать буду, при встрече. Колечко, дабы не затерялось, времена нынче тревожныя, замурую обратно до поры, за каменья крепостные».

Вот так спонтанно, дедушка записал свою мечту, идея была замечательная, но только в землянке той, возле крепости, пожил он всего три дня и три ночи, и дальше в поход отправился, со своей армией. Бабушка ждать пождать, да и забыла, а теперь вот вспомнила, и захотелось ей это колечко иметь, как память.

– А сколько же лет твоей бабушке? – словно между делом, спросила Бике.

– Ой, да много, у нас в роду все долгожители…

– А дедушка по отчеству не Алексеевич, случайно?

– Да какая тебе разница, подруга, ты же о другом спрашивала…Что теперь делать, ума не приложу. Возвращаться в крепость нельзя, и как бабушке сказать, что потерялись колечки, просьбу – то не выполнили…

– Почему не выполнили? Выполнили, правда, без ларца…

– Ты хочешь сказать…– Оленька удивленно вскинула брови.

– Да, они у меня, сейчас принесу.

Гюль Бике направилась в дом, а Лиён поинтересовался, почему нельзя просто сказать, что твой дедушка император? А то все как-то на сказку похоже, которую ты только что придумала.

– Ага, а бабушке, четыреста лет от роду, кто же такое озвучивает, скажи честно, ты бы поверил??

– Ну, если глянуть на происходящее – ковер самолет, Нижний Мир, говорящая на моем родном языке каменная крепость, я верю. – Он на мгновение задумался, – и в самом деле, лучше помалкивать. А вот вопросы, задаваемые Бике, говорят о том, что она догадывается.

– Вот и помалкивай, зачем народ нервировать, а ее подозрения пусть с ней и останутся.

Гюль Бике протянула Оленьке красный сафьяновый мешочек.

– Вот, я сюда положила колечки ваши.

– Какая же ты умница! – восторгаясь, Ольга обняла Бике. Просто не верится. Как тебе достало мужества, притом кошмаре, что там творился, ты не только не забыла о них, но еще и нашла, и сохранила.

– Мужчину своего благодари, он такой цирк устроил, что все только на него и смотрели, ты разве не видела?

– Нет, простите меня, я впервые в жизни растерялась, и, потом это землетрясение, а что там происходило? Лиён, расскажи,– она уже не скрывала своей заинтересованности в нем, бездумно поглаживала мешочек с колечками, и нежность, вперемешку с благодарностью, разливалась от сердца по всему телу.

– Да ничего особенного, обычный бой, – он взял у Оленьки мешочек, высыпал на ладонь колечки и стал их рассматривать.

– Ничего себе, «обычная», я однажды на представлении была, так там акробаты такое же сальто крутили. А твой мужчина, еще и под пулями, кстати, вы ухо обработали?

– У тебя рана? Где? – вскинулась Оленька.

– Гюль Бике! Тебя Тимур зовет, иди скорей! – из дома послышался крик Латифе.

– Какое? Правое, левое? – Оленька потянулась, чтобы осмотреть ранение, но Лиён резко отстранился, и перехватил ее руку.

– Не надо, там ничего нет.

– Странная у тебя реакция, отпусти мои руки, я осмотрю, возможно, инфекция…

– Оставь, там ничего нет. Посмотри сюда, это не кольца, в обычном понимании, это специальное приспособление для лучников, чтобы тетива не ранила пальцы.

– Не веди себя, как ребенок, хотя… Арина говорила, что огнестрельное оружие из нашего мира не может причинить тебе вреда, его же в вашем мире еще нет…Но надо осмотреть.

– Скажи, это может быть посланием из моего мира? Возможно, мне пора возвращаться? – он отодвинулся подальше, упорно не желая смотреть ей в глаза.

«Странно, – думала Оленька, – он же только что обнимал меня, и тот поцелуй на опушке леса…Императорская особа настолько священна, что и прикоснуться нельзя?»

Лиён отвернулся и, стиснув зубы, стал пересчитывать деревья вокруг домика Латифе. Он по доброму завидовал Тимуру, похоже, он нашел, ту, единственную, с которой проведет остаток дней своих в любви и согласии. Родят сына, дождутся внуков. А я? Имею ли я право любить в этом странном и чужом мире, ведь я «временный», а что если на этом закончится моя миссия, и завтра меня отправят обратно? Нет, не имею. И пусть она, поразившая меня с первого взгляда, даже не красотой сияющих голубых глаз и белой кожей, а чем-то глубинным, реликтовым, словно встретил, ту, которую всегда знал, тосковал и ждал всю свою жизнь, пусть она спокойно проживает в своем мире, встретит такого же белокожего…

Он приложил руку к груди, стараясь унять волнение, что не собиралось отступать, несмотря на все его усилия.

– Хана, туль, сэт,* – он заново принялся за деревья. Но от прикосновения ее пальчиков закипела и вспенилась кровь в его жилах.

Оленька любовалась его розовым ушком, которое просвечивалось в солнечных лучах, и, не отдавая себе отчета, несмотря на запрет, прикоснулась к нему.

Что дальше произошло? Она плохо соображала, оказавшись в его объятиях, или на небесах? Или в другом мире, где все плыло и качалось, где звучал Божественный благовест, и шепот, – «Давай сбежим?».

И вот, они несутся рука об руку, не разбирая дороги.

Случайные прохожие еще долго рассказывали тем, кому не посчастливилось увидеть это зрелище. Предзакатное солнце раскалилось добела. Редкие облака, разбросанные то тут то там, по небу, совсем не дождевые, а белые, пушистые, вдруг скучилась в одном месте и пролился голубой дождь, и радугами, тысячами радуг осветилось небо, они сияли и переливались яркими красками и, улыбаясь друг другу, танцевали невиданный танец восторга. Это чудо длилось лишь мгновение, поэтому им никто не поверил.

Она гладила своими пальчиками его шрамы на груди и плечах, а он смотрел на нее удивленными, черными, как ночь глазами, и припухшие «шишечки» на губах, вновь и вновь тянулись к ней, чтобы в который раз убедиться, что загадочная женщина, это сокровище из иного мира принадлежит ему одному. Как? Как я мог жить без нее до сих пор?

Она целовала его, и небо слезилось от умиления, и земля принимала капли дождя, орошая семя, подталкивая новый росток к жизни. Если мужчина и женщина достигают вместе блаженства, содрогается земля, так говорили древние.

Брошенный на скамейке сафьяновый мешочек, подобрала Бике, оглядываясь по сторонам.

– И, где эти сумасшедшие? Что им нужно, на самом деле, если бросили добытый с таким трудом артефакт?

Она горестно покачала головой и пошла в дом.

***

– Тимур, брат мой, нам пора возвращаться. – Лиён присел возле постели больного.

– Что так скоро? Погостили бы еще, хотя, я сам в гостях, но, думаю, Латифе не будет против вашего присутствия.

Тимур с удивлением смотрел на брата, друга, которого, обрел случайно, но за это короткое время столько всего произошло, что расставаться с ним не хотелось. Его взгляд изменился, да, взгляд, если раньше это были настороженные, иногда сердитые глаза, то сейчас они излучали какую-то вселенскую доброту и благодать. Он стал похож на влюбленного мужчину.

И у Тимура мелькнула шальная мысль, он вспомнил, как Лиён смотрел на его сестру, как удивлялся ее красоте, и с надеждой в голосе, спросил:

– Брат мой, да ты светишься… Это Гюль Бике?

– Прости, брат, но нет, это Ольга.

– Жаль, а я бы за тебя отдал сестру, без похищения и калыма, думаю, и она не была бы против. Ну, что ж, поздравляю, рад за тебя. Наши места они такие, истинные чувства здесь проявляются очень быстро. Прости, но поначалу вы были как кошка с собакой, и я подумал, а вдруг?

– Не грусти, Тимур, и Бике встретит достойного джигита, а ты, сам то, уже нашел?

Тимур «вспыхнул» до корней волос, – да кому я нужен, медведь такой, боюсь, как бы хромым не остаться…

– Все будет хорошо, верь Ольге, она такая, все видит, все знает.

***

Последний раз, окидывая взглядом окрестности, и гору Шалбуздаг, внимание Оленьки привлекла странная скала.

– Бике, смотри, это похоже на мужской профиль, профиль Пушкина, да?

– О, Великий Будда! Это еще кто такой? Еще один император? – Лиён, по хозяйски, повернул к себе Оленьку, – все, прощайся, нам пора.

– Гюль Бике, подруга, моя, сестра, спасибо за все, прощай… А, нет, подожди, дочку Розой назови, хорошо? Вдруг, еще свидеться придется, я найду ее, согласна?

Бике, кивала головой, и вытирала платочком набежавшую слезу и махала рукой туда, где только что стояли обнявшись, странные люди, что внезапно ворвались в ее жизнь, и так же внезапно исчезли.

Часть 4 Глава 1

«Алешенька». Тамбов 2014 год.

В полном одиночестве, он сидел на лавочке за школьным двором, вытирая рукавом новенькой школьной формы слезы, и все, что с ними вытекает.

– Опять бабка пилить будет, что «замусолил рукава»…

Рыдания все еще сотрясали его. Светка обозвала «соплей», и надавала тумаков под одобрительное хихиканье одноклассников.

– Ну, что я виноват, что у меня там все время булькает и течет? Во дворе дразнятся, и в школе теперь тоже измываться будут. – Обида опять захлестнула его целиком, и под носом снова стало угрожающе мокро.

Он вытащил из кармашка платочек, высморкался, и увидел, что к рукам прилипла кошачья шерсть.

Из-за этой мохнатой твари, Светка с подружками, называли еще и «живодером».

– Подумаешь, раскрутил за хвост эту тварь, что посмела шипеть на меня.

Всем своим маленьким семилетним сердечком, он ненавидел всю кошачью породу, они, впрочем, платили ему тем же.

Когда маманя, впервые приволокла котенка в дом, как я радовался этому серому комочку, гладил его, подсовывал блюдечко с молоком, на ночь забирал к себе в постель, и мы засыпали вместе вполне довольные друг другом, пока однажды, не приехала бабка, и, брызгая слюной, категорически запретила совместные ночевки в кровати. А потом, мне захотелось погладить шершавый котёнкин язычок, а эта «мурчалка», превратился в упирающегося и царапучего монстра, за что и полетел с балкона пятого этажа. Наверное, он разболтал всем окрестным кошакам этот случай, и, теперь, даже самая драная, и голодная кошка не соблазнялась вкуснейшей колбаской, которой пичкает меня мамаша, а, задрав хвост, удирает прочь.

– А эта, «кобра гигиеничная», блин, бегала по всему двору до ночи – «Мурзик, Мурзик, кыс-кыс». Чтоб и ты пропала вместе с Мурзиком своим. Вечно, как приедет, командует всеми, и мамка слова ей сказать не может. «Алевтина Марковна, хотите коооофе, бразильский, натуральный, Алевтина Марковна – присядьте отдохнуть в креслице, тьфу», ненавижу их всех.

Не, ну мамка она ничего, она мне все разрешает, а как «эта», приедет, так хоть из дома сбегай.

– А теперь еще и эта Светка. Да ладно бы пацаны побили, а то ведь девки, – вообще, позорище, не пойду больше в эту дурацкую школу, а я еще хотел на ней жениться, фигушки, тебе, кобыла. И он погрозил кулачком в сторону школы.

– Ну, что, «кучеряш», опять накостыляли? Как всегда, ниоткуда появился Ромка, такой же черненький, кучерявый и лупоглазый подросток, внешне очень походивший на Алешеньку, только постарше. Он криво скалился, в уголке рта неизменная сигарета.

– Я – инопланетянин, – сообщил он по секрету, в их первую встречу, – мне воздух вашей планеты вреден для легких, вот и приходится дымить, хочешь попробовать? На, угощайся.

Но Алешу тошнило от бабкиных папирос, и он отказался, тогда, год назад. Но сейчас, шмурыгнув носом, он сам попросил.

– Ромка, дай закурить, достали все, забери меня на свою планету, и домой не пойду, там бабка со спринцовкой ждет.

– У тебя, что, запор? – заржал Ромка, присаживаясь рядом, щелчком выбил из пачки одну сигаретку, протянул «нуждающемуся».

– Неее, доктор сказала нос промывать, а то гайморит будет.

– Аааа, вот оно как, – клацнув зажигалкой, протянул товарищ.

Алеша набирал в рот противный дым, и, подражая старшему товарищу, выпускал его, вытягивая губки «трубочкой».

– Светка поколотила? Такое нельзя с рук спускать, ты же мужик, врезал бы ей промеж глаз…

–Ага, ты видел, ее, «жирдяйку»? Ненавижу…

– Что толку просто ненавидеть, отомстить надо.

– Ага, а что я могу?

– Ты все можешь… – многозначительно прищурившись сказал Ромка, и запустил пальцы в свои волосы, нервно почесывая макушку, – айда, покажу.

Девочки-первоклашки, играли в классы. Расчерченные мелом на асфальте квадраты, обозначали от первого по восьмой класс. Девятый, или «солнышко» – это табу, туда нельзя попадать ни ногой, ни битой, иначе проиграешь. Света выигрывала. Одернув кружевной фартук, и прицелившись, она метко бросила камушек в квадрат №8. Остался сущий пустяк, попрыгать, развернуться, стоя на одной ножке поднять биту, и вернуться.

Никто из этой «стайки» девчушек и не догадывался, что из-за угла школы за ними пристально наблюдают два мальчика.

– Смотри, – поучал старший товарищ Алешеньку, – просто представь, что Светка на развороте насупит на этот булыжник, и все.

– И чё?

– И ни чё, представляй, говорю, на нее смотри, не на меня.

Алеша послушно выполнил рекомендации. Однако каким-то образом послушалась и Света, неудачно приземлившись на биту, она упала на асфальт, протяжно закричала «Ооооой», схватившись за ногу. Девочки сгрудились вокруг нее, кто-то пытался поднять, но Света так сильно закричала, – «Больно, больно, не трогайте ноооогуууу», – что ее оставили лежать на асфальте.

Когда эти вопли донеслись до Алеши, он в растерянности вышел из-за угла, не веря своим глазам.

– Это не я, это не я. Это же не я? – он повернулся к Ромке, но того уже не было рядом, парнишка исчез так же быстро, как и появился.

– В медпункт, скорее, Светка, наверное, ногу сломала, – пробежали мимо две одноклассницы, не обратив на Алешу никакого внимания.

***

Алешеньку быстрее ветра несло к своему подъезду, задрав голову, он увидел, что бабушка курит в форточку. Теперь она спрячет пепельницу под мойку, и встретит его, как ни в чём, ни бывало. Так он раньше думал, но не сейчас.

– Домой, домой, под одеяло, под кровать, заткнуть уши, закрыть глаза, заснуть и не просыпаться никогда.

Алевтина Марковна, увидев, как ее внук несется со всех ног в подъезд, затушила окурок, спрятала пепельницу, и вооружившись спринцовкой и банкой с отваром ромашки, открыла дверь.

– Бабуляяяя, – закричал перепуганный ребенок, и по инерции, врезался в живот удивленной женщины, – давненько он не обращался к ней так ласково, подумала бабуля, и спросила:

– Что случилось, Алешенька? Кто за тобой гонится? Половина отвара от удара, расплескалась, но она не обратила на это внимания.

– Скоренько в ванну. Умоемся, и ты мне все расскажешь, хорошо?

Она подталкивала Алешу к двери, а он, обхватив ее руками, никак не хотел отрываться, от единственной защиты на этот момент. Он без сопротивления дал себя умыть, но тут, в руках у Алевтины появилась спринцовка.

– Ммммм, – замотал головой Алешенька.

– Надо, надо, внучек, доктор прописал…

Она подумала, что раз дитенок в расстроенных чувствах, он не будет сильно сопротивляться, и действительно, Алеша обреченно наклонился над ванной и позволил вставить себе в нос ненавистную спринцовку.

– Аааааааа! Дура, старая, ты мне весь мозг выжгла!!! – закричал Алеша нечеловеческим голосом, толкнул бабку в только что защищавший его живот, и выскочил из ванны.

Чуть ли не от порога, он сделал прыжок в постель, зарылся в одеяло, и, обхватив голову руками, стонал, прислушиваясь, как от невыносимой боли горят и плавятся мозги.

Алевтина Марковна растерялась.

– Но эту процедуру доктор прописал, запускать болезнь нельзя, иначе в гайморит перерастет…

Опять, мальчишка вредничает, но крик был настоящий, словно ему на самом деле было очень больно. В недоумении она смотрела то на резиновый носик, то на стеклянную банку с остатками отвара. И, вдруг, решившись, набрала полную спринцовку, наклонилась над ванной, и со всей силы выпустила струю себе в ноздрю. Однажды ее ударило током. Но это было ничто, по сравнению с этой болью. На самом деле, было ощущение, что в ничем не защищенный открытый мозг ударила струя из брандспойта.

– Дура, она и есть дура, надо было сначала на себе попробовать… Докторишко чертов, что же ты не сказал, что потихоньку вливать надо. Чтоб тебе пусто было, скотина.

Она, ухватившись за то место, где еще зудела боль, поплелась разыскивать внучика, чтобы попросить прощения.

– Вооон, из моей комнаты, старая пердунья! Вон, пошла, ненавижу вас всех!

Алеша бросался подушками, игрушками и всем что попадало под руку. На него было страшно смотреть, пунцовое лицо полыхало таким гневом, злобой, и такой недетской безысходностью, что у Алевтины от страха затряслись поджилки.

– Алешенька, прости, – она не отворачивалась, пластмассовые игрушки больно жалили ее дородное тело. Ноги, вдруг стали ватными, она упала на колени, выпучила глаза, хватая ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды, затем ткнулась лбом об пол, и затихла.

– Ба, ты чего? – Алеша растерянно смотрел на бабушку, одной рукой придерживая голову, в которой еще сохранялась боль, – ба, ты чё, померла что ли? – он выскочил из кровати и потянул ее за рукав, – ба, вставай, я не сержусь больше, – но рука безвольно приподнялась и упала с негромким стуком.

– Нет, это не я, я не виноват. Я ничего не сделал…

Кровь схлынула с лица Алешеньки.

– Мама, маааааама! Закричал несчастный ребенок, выскочил на лестничную площадку, и, трясущимися кулачками лупил, во все соседские двери.

Глава 2. «Не такой, как все». Тамбов 2014 год.

В одно мгновение, за очками промелькнуло тысяча мыслей. И мольба о помощи, и страх за единственного сына, и попытка оправдаться, что сын не такой как все, и, самое страшное – тайна его рождения.

Наталья Ивановна бросилась в объятия к Оленьке, Чан Ми получила прохладное прикосновение к своей щечке.

– Вот…– Наташа указала на Алешеньку.

Мальчик спал под капельницей. Влажные колечки черных волос обрамляли бледное личико с заостренным носиком. Его лицо не было спокойным. Брови сейчас, были угрожающе сдвинуты, а через мгновение, все личико скривилось, словно он вот-вот заплачет, и вдруг, улыбка ангелочка растянула припухшие губки.

– Что с ним, Оля? Доктор сделал заключение – эмоциональное потрясение, это понятно, ему ввели снотворное, но сон продолжает быть тревожным.

Оленька присела на стульчик от детского набора мебели «Принц», это был подарок первокласснику Алешеньке. На семейных сборах часто вспоминали, как будучи совсем малышом, он воображал себя императором и, чтобы, непременно была у него корона с алмазами. Тогда, готовя подарок, они много смеялись, оформляя его комнату, а сейчас, в своей кроватке, украшенной двумя коронами у изголовья, лежал бледный, худенький мальчик, который нуждался в помощи.

Она взяла его тощенькие ручки в свои, они были холодны, однако, от них, по рукам Оленьки побежали горячие «мурашки». Она сидела так до тех пор, пока Алешенька перестал гримасничать, на щеках появился небольшой румянец, он задышал ровно и спокойно, как обычный, спящий ребенок.

– Дочурик, побудь здесь, а мы, с тетей Наташей пойдем, чайку приготовим, хорошо?

– Наташ, а где Игорь? – прозвучал обычный вопрос подруги, среди обычного шелеста пакетов и коробочек со сладостями, извлекаемые из дорожной сумки.

Однако Наталья Ивановна вздрогнула, как от удара. Блюдечко задрожало в ее руке.

– Он в больнице, Алевтина Марковна еще не пришла в себя. А что, все так плохо? Вызвать его? Я сейчас позвоню…

– Ты мне сейчас напоминаешь одну дамочку, что ходила к колдунье в лес за советами. Такая же испуганная и заполошная, неуверенная в себе тридцатилетняя девочка. Ну, что произошло? Что тебя тревожит?

– У меня сил больше нет никаких…

Ручки навесного шкафчика были связаны красной лентой, Наташа пыталась развязать туго затянутый узелок.

– А для чего этот бантик? Украшение? – улыбнулась Оленька.

Наталья Ивановна сняла очки и тихонько заплакала.

– Дверцы… Дверцы стучат по ночам, сами по себе…

– Понятно, – она подошла и обняла подругу, – почему раньше не позвонила? Зачем довела себя до такого состояния?

– Оля, мне страшно, я боюсь за Алешеньку, с ним что-то не так.

– Это, смотря с какой стороны посмотреть.

– Что ты имеешь в виду?

– Со стороны обычного человека, может и так, но с другой стороны…

– Что? – она закончила тереть линзы своих очков полотенцем, одела их на нос и с испугом повторила – Что?

– У тебя уникальный ребенок, со способностями, но мы, мы не будем кричать об этом на каждом углу, правда?

Наташа что-то промычала и отрицательно закачала головой.

– А что же делать?

– Для начала, исходя из того, что тут произошло, и происходит, – она посмотрела на шкафчик с бантиком, Алешеньке надо сменить обстановку, желательно на природу. А то, давай махнем к нам, в Москву?

– Нет, Алевтина Марковна, и Игорь…

– Тогда предлагай варианты.

– На дачу?

– Отлично! И Чан Ми отдохнет от своей учебы. Все будет хорошо, подружка моя ненаглядная, все будет хо-ро-шо!

Кого она успокаивала, себя или Наташу? Скорее себя. Почему, держа за ручку мальчика, она увидела «Нижний Мир»? Что это было, предупреждение? Для кого?

Глава 3.

«Лаборатория ненависти». Нижний мир. 214 год.

Меж кронами деревьев, что стволами уходили вверх так высоко, что казалось им, нет конца, статично висели, нервно метались и скользко плавали, дрались и любились, тысячи серых полупрозрачных нечистей. Смотреть на эту слизь было неприятно, и Оленька перевела взгляд на деревья. Откуда они растут кронами вниз ну, не из неба же, в самом деле.

Она выбрала самый мощный ствол, и плавно стала перемещаться по нему вверх. Облачный туман сгущался, уплотнялся, превратился в сумерки, затем в непроглядную темень. Глаза застилали «черные чернила», но она различала основной корень и множественные ответвления в разные стороны она скользила вверх, вот оно самое страшное для человека – тишина, одиночество и темень. Её исследовательский порыв иссяк, мелькнула мысль

– Ой, да ну, его. Мерзкие ощущения, надо возвращаться.

И тут она «вынырнула». В глаза ударил яркий солнечный свет.

Корни деревьев, если они были, остались там, внизу. По инерции, а может и от страха, она поднималась все выше и выше, и вдруг, как на ладони, увидела – озеро. Черное озеро. Так вот откуда растут эти деревья, из Поганого озера, вниз, в нижний мир.

Она слышала, что недалеко от «Пьяного леса», приютилось и «Поганое озеро».

– «А у нас в Рязани ядять грыбы с глазами», вспомнился потешный голос Катерины, из прошлого. Очевидно, это был намек на аномальную зону.

Поднявшись еще выше, разглядела «Пьяный лес», и местечко Тырново, и опушку, на которой когда-то прощалась с Лиёном, отправляя его спасать дядю Севу, и даже нашла поляну, и родную избу, которую плотно стерегут вековые ели.

Она поднималась, все выше и выше, дух захватило от такой красоты.

Озера, озера, озера, словно доисторическое огромное и прекрасное животное смотрело на нее своими разноцветными глазами. Голубая нива, желтая, изумрудная, золотистая, да сколько же их? Двадцать, тридцать? А это Ласковое озеро, была на нем однажды, дальше – Ореховое, Светлое и все они купают в своих чистых водах благодатное солнышко.

Улетучилась тревога, ведь куда ни глянь, простирались величественные леса. А лес для нее, дом родной.

Осень, красная, желтая, зеленая манит и дразнится, окутывает тайной, зовет в дубравы. Там отдохновенье для души, среди лесов, мягкой зелени полей и полноводных рек, совсем другое состояние, там безмятежность, там покой.

По истине, дитя природы, она так и не привыкла к городской суете.

Смертельная усталость от этого вечного напряжения. От этих видений. Постоянный контроль, над своими эмоциями, удерживать в своем поле ближний круг, зондировать внешний, и теперь этот постоянный страх потерять вновь обретенную дочь.

Однако, созерцание родной природы, этого материального мира, такого сказочного и такого хрупкого, успокаивало, вселяло надежду, что не очерствеют души людские и эта вечная борьба, когда то закончится победой светлых сил, над темными, и наступит благодать.

Потом пришло осознание, что это ее судьба, это ее миссия, она неразрывно связана с этой волшебной планетой, и она не имеет права прятаться в глуши, когда «погане» будут переворачивать мир с ног на голову. Так, что? Отдать на попрание врагам рода человеческого, этот рай земной? Нет. «Покой нам только снится». Значит, опять – бой?

– Но зачем мне это все показывают? Скопление нечисти в одном месте, и в таком количестве, говорит о том, что там что-то затевается.

Она вытянула руки и с головой «нырнула» в черную муть озера.

***

Внизу, на огромной площади, шумела, бряцала оружием и доспехами коричневая масса. Когда-то и они были людьми, теперь они назывались «погане» с налитыми кровью глазами и осатанелой ненавистью, к верхнему миру. Чувствовалось, что в этой неуправляемой толпе, идет брожение. Накручивая себя рычанием, хриплыми возгласами, они готовы к мятежу – стихийному, жестокому, кровопролитному.

– Так уж и стихийному?

Оленька присмотрелась. В толпе, то там, то здесь появлялись «рогачи». Одежда на них была не коричневая, а темно-красного цвета, без головных уборов, но с небольшими рожками. Видно было, что это «заводилы». Они периодически подскакивали, выкрикивали угрозы, показывали непристойные жесты.

А та часть коричневой толпы, вокруг одного рогатого, единым духом подхватывала призыв к действию – кто – ревом, кто – бранью, кто вытьем. И так по всему периметру.

– Похоже, их готовят к сражению. Но у нас, же с ними перемирие…

Она невидимо «затесалась» между протестующими и услышала слова «портал», «предательство», «измена», «Москва». И, вдруг, она похолодела от ужаса.

– Неужели Чан Ми опять ходила ванну и открыла портал?

– Так, стоп, погане и рогачи исполнители, а кто варит эту мерзкую кашу? Она отошла подальше от толпы, и, прислонившись к фонарному столбу, что злобно щерился разбитым плафоном, прикрыла глаза.

Деревенская изба ярко освещалась открытым огнем из черных и коричневых толстых свечей. Они, словно букет из экзотических, чуждых нашему миру цветов в вазоне, пылали головками, плавили свои стебли и черная кровь из них каплями падала на деревянный стол.

Возле печи, спиной к Оленьке, стояла сгорбленная старушка, в опрятном синем платье в белый горошек. Когда-то тонкую талию опоясывал накрахмаленный белоснежный фартук, завязанный огромным кокетливым бантом на спине. Она помешивала черпаком с длинной ручкой, содержимое закопченного казана в печи, периодически пробуя варево на вкус.

Распахнулась дверь, и на пороге появился молодой человек лет тридцати. На фоне серой майки без рукавов, его татуировки, что сплошь покрывали руки и шею, отливали синевой. Узкий черный галстук на голой шее. Черные бриджи с высокими, до колен сапогами, в одной руке плетка, которой он похлопывал по ладони второй руки.

Старушка, видать, глуховата, она никак не отреагировала на шум у двери. Да, и мужчина, похоже, был у себя дома, он и не оглянулся по сторонам, а сразу направился к старушке. И тут, Оленька сдвинула брови. Мужчина хлопнул своей плеткой по тому месту у женщины, что ниже спины, та вздрогнула, но не повернулась. И тогда он просунул свои руки ей подмышки, и, видимо стал тискать грудь, а бабулька, озорно захихикала, и повернула к нему свой открытый беззубый рот.

Люди преклонного возраста, редко смотрятся в зеркало. Что там можно увидеть интересного? Бывает, взглянешь, иногда, мимоходом, вздрогнешь, и все, не нужное это приспособление в старости. Вот и колдунья Опера в свои сто семь лет не разглядывала свои морщины и обвисшую кожу. Но как она выглядела со стороны, она знала. И, сейчас у нее «побежал мороз по спине». Эта бабушка выглядела точь-в-точь она, столетняя Опера, до того, как повернула время вспять, и стала молодой женщиной. Потрясенная она наблюдала затылок мужчины, который, по-видимому, целовался с этой, с этой, с этим, ее двойником.

– Ну, все, все, хватит, Траян, а то половником огрею, у меня уже все готово.

– Так это дядя Траян?!? Ничего себе, комедия, сцена первая, акт первый, пролог – ее заледенелая спина взялась испариной, из-за затылка мужчины выглядывала Оленька, в точности такая, как сейчас, все в том же кокетливом платьице в горошек и в еще более кокетливом фартучке.

– Щи свои, сама хлебай, Ада, я не за этим пришел.

– Ада, Ада, не помню я такого имени, кто это? – растерялась Оленька.

Девушка закрыла печь заслонкой, повесила половник на гвоздик, и проворковала:

– Тогда пройдемте сюда, мой повелитель, – и она открыла тяжелую, крепко сбитую из досок дверь.

***

Ровные, чисто выбеленные стены, высотой под три метра, от пола до потолка, были заставлены клетками с белыми мышами, поделенные на секции. Шум стоял неимоверный. В первом отсеке, бедные мышки, с выпученными красными глазками постоянно подскакивали, ударялись головой о клетку, Оленька вначале подумала, что на них надеты красные шапочки, но нет, это была их собственная кровь, которая, после каждого скачка, капелькой появлялась на голове. Но они продолжали скакать, пока обессиленные, или мертвые, не падали на пол.

Во втором, они в неистовстве, окровавленными пастями, грызли прутья своих клеток, теряя зубы и куски плоти.

В третьем просто кружились, как собака гоняется за своим хвостом, пытаясь отгрызть его в необъяснимой злобе.

Траян и Ада шли вдоль клеток, наблюдая за животными, и видно было, что это зрелище доставляло им удовольствие.

Она не чувствовала запахов, но ей казалось, что она вдыхает пары ненависти, что клубились в этой комнате, которой не было конца. Она увидела и этот ядовитый источник, оцинкованный длинный стол был заставлен подносами, с кусочками мяса. Рядом с ними лежали шприцы, наполненные какой-то зеленой массой, что как живая субстанция, меняла цвет, и пузырилась, словно пытаясь выпрыснуться из стеклянной тюрьмы, освободить свое нутро, что разъедало ее изнутри.

И, вот этот продукт, накачанный лютой злобой, они скармливали своим рогуль-чилимам, что бы в один момент направить, ее эту злобу в нужном направлении. Да, собственно говоря, путь уже озвучен, и он уже витает на майдане, растекается, ползет, по улочкам нижнего мира, отравляя своими испарениями, всех, кто попадается на пути.

– Так, что, конец перемирию? Опять война? – от этой мысли на нее нашло какое-то безразличное оцепенение, она все смотрела и смотрела застывшим взглядом в одну точку, где только что стояли две легковесно болтающие, удовлетворенные друг другом бледные поганки.

Траян, тем временем переходил от одного подноса к другому, рассматривал блюда, причмокивал языком, нюхал, закатывая глаза, как законченный наркоман, от обилия высококачественного товара.

– Ну, что я скажу тебе, Ада, молодец! А эта, как ее…япошка, что ли?

Оленька вздрогнула и сбросила с себя оцепенение.

– Та, что появилась в верхнем мире? Чан Ми? – Ада блеснула чужой ослепительно-белозубой улыбкой, – она кореянка. Очень сильная ведьма, но, все под контролем, с ней уже работают. В нужное время она окажется в нужном месте, и тогда…

Глава 4

«Сбор». Избушка в тамбовском лесу. 2014 год.

Оленька низко, до земли поклонилась, приложив правую руку к сердцу.

– Слава Роду! Благодарствую, что откликнулись на мой зов.

– Мир вашему дому!

– Будем здравы!

– Приветствую! – послышалось со всех сторон.

– Здравствуйте же многие лета! – пробасил Всевладий, принимая в свои широкие объятия вошедшую, и целуя ее троекратно.

Арина и Ксана обняли Оленьку с двух сторон, и так стояли они, но тут Гриня стал протискиваться меж юбок.

– А ну ка, будя девку слезами омывать, дайте и мне облобызать красавицу нашу!

Оленьке пришлось опять наклониться, подставляя щечки для поцелуя.

– А где же Розочка наша? Почему не взяла с собой? Восемьдесят восемь годков пролетело, как приняли мы ее из твоего лона, сколько же ей сейчас-то?

–Ч…Четырнадцать, – умоляющий взгляд на дядю Севу, и она понуро опустила голову.

– Гриня, исчезни – устало буркнул Всевладий, – Лека, иди, ко мне, присядь рядышком. Кто старое помянет, тому глаз вон.

– А чё, сразу глаз – то? Исчезни… Чуть что, сразу исчезни… Я просто, поинтересовался. Дана, рыбка моя, скажи им, я ведь так, спросту, – усаживаясь рядом с русалкой, проворчал обиженный домовик. – Я, что ли развеял жемчужинку нашу, во вселенной? А теперь «созывает» она…Дите ещё опыта не набралось, а тут такая канитель…Данка, че молчишь? – он толкнул ее локтем в бок.

– Утомляешь, дедуля, не приставай. Лиёна надо возвращать, почему о нем никто не вспоминает? – прошипела в ответ девушка, не разжимая губ.

– Кто о чем, а вшивый о бане, тьфу на вас. Он подтянул свои ножки к подбородку, и, откинувшись на спинку стула, заскулил – ой, ёёй, у меня сейчас начнется дэпрэээссия.

Оленька с отчаянной надеждой вглядывалась в бровастое и бородатое лицо своего дяди. Кто как ни он защитит, ободрит, восстановит сложившийся веками мировой порядок, а впрочем, знает ли он, вообще, что происходит? Прочитать его мысли было невозможно, разглядеть что-то на улыбающимся лице, тоже. Однако, она заметила легкие тени, что появились у него под глазами, и не почувствовала, а скорее поняла какое бремя ответственности лежит на нем.

Да, ее любовь эгоистична, как у любой матери, она готова разорвать на кусочки, любого, кто только вознамерится причинить вред ее чаду. Там, в своих видениях, у нее уже чесались руки, уничтожить, раздавить, взорвать эту лабораторию ненависти, и дядю Траяна, и эту Аду, что посмела напялить на себя чужой образ. Зачем, кстати, она это делала? Всему должна быть причина, что-то здесь не так, надо будет посмотреть, что за этим кроется. Но она сдержала себя, все должно идти своим чередом, по закону вселенной.

И, сейчас, вглядываясь в лицо Всевладия, владеющего всем, она поняла, конечно, он знает, что лютая пучина в нижнем мире уже льется через край, и уже не слова, а действия ждет от него его народ, хлебнувший горя не в одной войне.

– Мы слушаем тебя, Ольга, – торжественно провозгласил Всевладеющий, – мы явились по первому твоему зову, говори.

Оленька растерялась, настолько мелкими ей теперь казались ее личные проблемы. Но отступать было нельзя, и, она, собравшись с духом, выпалила:

– Я была, там, в нижнем мире, и содрогнулась от увиденного, вы, вообще, в курсе, что происходит? Грядет година страшная, что повергнет в хаос наш мир. Доколе будем мы сидеть сложа руки? Искушением, запугиванием, лестью, черной магией, овладевают они телами нашего народа. Накачивают мерзкими шприцами неокрепшие души, и мы позволим им творить это бесчинство с нами? Не сегодня-завтра польются реки крови, брат пойдет на брата, сын на отца!

Она стояла окутанная синевой, задыхаясь от праведного гнева, пытаясь сдержать предательскую дрожь, что сотрясала ее изнутри.

– А чего ты боишься, девочка моя? Смерти? У каждого свой срок, ты знаешь.

– Я не за себя, они, они там, говорили о Чан Ми, ей готовят ловушку, боюсь, что одна не справлюсь.

Она тихо заплакала, уткнувшись в плечо всемогущего дяди Севы, который всегда был для нее вместо отца. И, вдруг, она подняла свое залитое слезами лицо, ее голосочек стал тоненьким, дрожащим.

– Мама, а кто мой отец? И где он? Я вот подумала, раз уж на то пошло, надо всех собирать.

– Ээээ… Растерявшись, от неожиданного вопроса, протянула мама, и вместо ответа прикрыла глаза, давая понять, что она ушла, ее не беспокоить.

– Отец! Конечно! Правильно! Надо срочно искать Лиёна!

– Дана, дорогая моя, все эти годы я не прекращала поиски, поверь мне, я знаю, что виновата, но пока нет результата! В отчаянии, она сомкнула ладони, умоляюще оглядывая всех присутствующих.

–Ааааа, – отозвалась Ариадна, очнувшись ото сна – серебряная нить разорвана, не найдет она его, нет смысла искать.

– Не от той печки пляшете, девочки, не с того угла искать надобно, – оживилась Красава, до этого времени, она лишь вытирала платочком влагу, что беспрестанно скапливалась у нее на глазах, с жалостью глядя то на дочь Арину то на внучку Оленьку.

– Что ты хочешь сказать, бабуля? То есть, ты знала способ и молчала до сих пор???

– Удивлена?

– Нет, я разгневана, и разгневана в высшей степени! Как ты могла молчать? Кому, как не тебе, больше всех известно, как мне дорог папа Чан Ми! Сколько бессонных ночей мы провели вместе, пытаясь найти способ, как отыскать его! Ну, бабушка, не ожидала я от тебя такого…

– Сама ты, бабушка, а я Красава, – засмеялась молодая женщина, легко поднялась со своего места, вышла на средину комнаты, и, растянув платок, в разные стороны запела:

Говорят, что я старуха,

Только мне не верится.

Посмотрите на меня,

У меня все шевелится.

Всевладий заулыбался, пощипывая бороду, Арина умоляюще произнесла: «Ну, мама, не начинай», Дана начала подергивать плечиком, намереваясь присоединиться.

С неба звездочка упала,

Прямо милому в штаны.

Хоть бы все там оторвалось,

Лишь бы не было войны!

– Ха-ха-ха! – загоготал Всевладий, хлопая в ладоши, его раскатисто утробный смех сотрясал бревенчатую избу.

Гриня, проснувшись, с перепугу закричал: «Пожар? Горим? Спасайся, кто может!» В мгновение ока он исчез из поля зрения и тут же материализовался на печке.

Всевладий вдруг нахмурился, пристально посмотрел на домового, вскинул перст свой указующий в тот угол, напротив которого сидел домовик, и выпустил горящую стрелу, она с шипением взорвалась, опалив лишь паутину.

– Ты, что, сбрендил, изверг, ты ж в меня чуть не попал, ты же меня чуть не сжег! – завопил Гриня, сжимая свои маленькие кулачки.

Все недоуменно посмотрели в дымящийся угол.

– Дядя, там кто-то был? – шепотом спросила Оленька.

– Показалось…– Гринька-то наш, от пожара на печке спрятался! – пуще прежнего захохотал Всевладий.

– Тьфу, на вас, и ничего вы не понимаете, после пожара от дома одна печь и остается, самое безопасное место, чтоб вы знали.

– Прекратите, прекратите! Что вы устроили балаган! Мама, я тебе задала вопрос, хватит отмалчиваться, кто мой отец? Бабушка, не время веселиться, знаешь, как найти Лиёна, говори, или ты, как и мама будешь мне голову морочить? Пришло время всех собирать, кто способен держать оружие в руках!

– То-то я смотрю Севка нынче во всеоружии, – не унимался обиженный домовик.

Всевладеющий снова нахмурил брови, и откашлялся, это был сигнал, что шутки кончились. – Арина, девочка права. Рассказывай.

Бабушка Красава хмыкнула, демонстративно улеглась на лежанку, всем своим видом показывая, как ей неинтересен рассказ дочери.

Однако и Ариадна медлила с рассказом.

Глава 5

«Саймон Эллерстоун». Избушка в лесу. 2013 год

– Мужайся, Лёка, папка твой в нашем деле не помощник, – послышался удрученный голос от печки.

–Что? Умер? – ахнула Оленька.

– Смотря, что ты вкладываешь в это понятие, – продолжил Гриня.

– Дожил горемычный в Англии своей слякотной, до ста лет, ну, а дальше как все, – и, обернувшись к Оленькиной маме – «Аринка, будя дрыхнуть, вызови Сеньку, пусть дочура полюбуется».

– Чтооо? Этого идиота? Чтоб и духу его здесь не было! – вскричала Красава, размахивая руками для пущей убедительности.

– Мама, я тебя умоляю, кто не со странностями, на себя посмотри. Зато ДНК у него пела такую мелодию… Ни до ни после него я не встречала такого звучания.

– Генрих V, Эдуард I, Ричард Львиное Сердце, – Оленька лихорадочно соображала, кто из английских монархов ее отец. Семен? Симеон? Саймон? Никак не вспоминалось такое имя.

– Да, уж, красота неописуемая, ты мне вот, скажи, когда вы наедине оставались, у него так же на голове камень лежал? – от презрения к зятю, у Красавы свело скулы и уголки рта сползали книзу.

– Мама, я знаю, что в основном тещи зятьями недовольны, но что я, тебе плохого сделала? Что ж ты, мня до сих пор, поедом ешь? Посмотри на Лёку, какая девонька замечательная у нас получилась.

Все посмотрели на «девоньку» и некоторые даже зааплодировали. Оленька, слегка зардевшись, решилась, на этот раз не отступать, и точно узнать, кто ее отец. Все эти годы мама отмалчивалась, Красава отшучивалась, Гриня говорил: «У матери спрашивай».

– Вы можете хотя бы имя его назвать? Впрочем, я давно догадывалась, это Ричард I, Львиное Сердце, да? По описанию подходит. Хорошо образован, привлекателен, голубоглазый, волосы светлые до плеч, рост 1 метр 93 сантиметра. Оленька с затаенной надеждой смотрела на маму.

– Саймон Эллерстоун его звали, – прожурчала с грустной улыбкой Дана, все остальные молчали.

Оленька опять начала мозговой штурм.

– Не ищи его среди монархов, Лёка, – вздыхая, сказала Ариадна. – Твой отец, обычный человек, из XVIII века, британец, из семьи разорившихся аристократов. Старший сын, Оливер, унаследовал полуразрушенный замок и долги отца, сэра Джулиуса Эллерстоуна, а младший, Саймон, твой папа, крохотную пожизненную ренту. Одна из ветвей его генеалогического древа восходит, к Королю Артуру, да, но наш ген проявился только у Саймона.

– Так может проще вызвать самого Артура? – нерешительно спросила Оленька. Ей, как любому ребенку рисовался героический образ отца, ну или пра-пра-прадеда.

– Нет, не проще, легендарный вождь бриттов, на самом деле, слаб по мужской части.

– А-а-а-а! – закричала Дана.

Все вскочили на ноги, уставившись в чистый от паутины угол, слегка попахивающий гарью.

– Что? Кто? Где? – послышалось со всех сторон.

– Артууууур, слабак по мужской части? Какая жалость… – запричитала Дана, роняя жемчужные слезы.

– Хи-хи-хи – послышалось от печки, – давай, Данка, жги!

– Сумасшедший дом, какой-то! – Оленька с грохотом поставила огромный, пузатый чайник на плиту.

– Успокойся, Дана, я имела в виду в плане рождения девочек. А его слабый ген, за тринадцать веков, трансформировался в изумительную по своей красоте и звучанию мелодию. У Саймона прекрасная родословная, его род, один из старейших родов Англии. Высокий, красивый молодой человек, со светлыми волосами, и светло-голубыми глазами.

– Ага, как две льдинки, – не преминула вставить слово тёща.

Ариадна никак не отреагировала, она доставала чайный набор из буфета и расставляла его на столе, продолжила рассказ.

– Умнейший человек, с аналитическим складом ума, он не стал сетовать на судьбу, что фактически оставила его без крыши над головой. Он решил сам построить себе дом. Саймон с детства полюбил пешие прогулки…

– Задышливый зятек оказался, – не выдержала теща выказывая тем самым свое презрительное «фи».

– Да, у него были проблемы с легкими, но уже нет.

– А он хотя бы поблагодарил тебя за это?

– Какая тебе разница, мама успокойся, наконец. Так вот, прогуливаясь, в свое удовольствие, он попутно доставлял письма, посылочки, если его просили, а потом стал носить камни. Удобнее всего это делать на голове. Укрепляется позвоночник, выпрямляется осанка. Он, как все высокие худощавые люди, был слегка сутуловат. В любые времена постройка дома обходилась недешево, вот он и построил себе дом, можно, сказать за даром, из каждой прогулки приносил по камушку. Вот, ведь, прелесть человек.

– Лёка, ты расстроена? – заглядывая в глаза дочери, спросила Ариадна.

– Отнюдь нет. Мама, а ты любила его?

– Да.

– А он?

– Сложно сказать…Думаю, он просто принимал правила игры, вспомни, как Лиён был дезоорентирован вначале и это естественно в положении человека, которого похитили без спроса.

– Лиён был рядом с Чан Ми еще шесть лет, тогда как папу я и в глаза не видела.

– Тосковал он сильно по своим холмам и равнинам, лес давил на него, угнетал, ему не хватало воздуха, простора.

– Ага, так угнетал, что смотрел на нас свысока, обниматься брезговал, Гриню, вообще за человека не считал, – перечисляла обиженная теща.

– Дык, я и не человек, поэтому и не серчал вовсе, ты, Лёка ничего такого не подумай.

– Пусть и не человек, но, мог бы умываться, хотя бы раз в месяц, тут я Сёмку, англицкого лорда, понимаю, облобызать такое чучело, это не каждый сможет. А вот ты, дочурь, три раза в день водицу ему таскала, не надорвалась?

– У него позвоночник слабый был.

– Ведь ты же и его подправила.

– Подправила.

– Вот пусть сам бы себе и таскал для омовения.

– Так, все, хватит, я поняла, папа слаб здоровьем и нам не в помощь. Присаживайтесь, чай будем пить. – Оленька водрузила чайник на стол – Бабушка!

– Сама ты бабушка!

– О, мой Создатель… – Оленька становилась все более раздражительной, от недобрых предчувствий, – Красава, – правилась она, – теперь твоя очередь, вставай с кровати, присаживайся к столу и рассказывай, где искать Лиёна.

– Не где, а кто, проворчала бабушка, придвигая к себе блюдо с ватрушками.

Дана бросила в вазу жемчужное ожерелье, что все это время нанизывала на серебряную нить, и оно жалобно дзенькнуло.

Гриня, не дожидаясь особого приглашения, материализовался на стуле, глянул с опаской в угол, но ничего не нашел там интересного, одной рукой, ухватил тарелку с блинами, а второй накладывал малиновое варенье в дымящуюся кружку с чаем.

Всевладий, сбросил дрему, размял плечи, посмотрел по всем углам, также ничего там не обнаружив, провозгласил:

– Темные силы сильны весной. У нас еще есть время. Итак, задача номер один – Лиён.

Глава 6.

«Как найти Лиёна» Избушка в лесу. Осень 2013 год.

– Как, вы все уже, наверное, догадались, неспроста, пространственно временной континуум, так сейчас называют это чудо, созданное Всевышним, появился именно в Москве и именно в доме, где проживает Чан Ми. Именно наша маленькая красавица, является причиной появления этой двери между миром физическим, и зыбкими параллельными мирами.

На самом деле, Вселенная это не только параллели, Лёка, ты слишком плоско мыслила на тот момент, расширять сознание нужно было.

– Я расширяла, насколько могла, дядя! – пыталась оправдаться Оленька.

– Верю, верю, моя девонька, не надо злиться, возможно тебя осознанно не пустили по пути Чан Ми, в эту дыру… Розочка наша, как она напоминает мне Радомира…

Вевладеющий опустил голову, пытаясь сдержать рыдания.

– Сева, ну, зачем, не надо рвать душу – забеспокоилась Ариадна.

– Ничего, – он выпрямился и глубоко вздохнул, – Лады сейчас нет с нами, ей больнее всего, мы договорились, при ней не упоминать имя нашего сына, не потому, что забыли, но чтобы дать возможность зарубцеваться ране, которая кровоточит до сих пор. Основной задачей Радомира было сохранять высшие духовные знания, посредством слова. Думаю, пришло время действия, и, именно эта непосильная ноша возложена на плечики нашей малышки. Мир стремительно меняется, с невероятной скоростью происходят события, а она еще слишком мала, поэтому надо помогать, иначе нельзя, – затуманенными от слез глазами он посмотрел на Красаву, передавая ей слово.

– Вопрос заключается не в том, что Лёка не сразу нашла нужный путь, – присоединилась к разговору Красава, – в принципе, методом «тыка», она отыскала бы ту дверь, которая нужна, но результат был бы нулевой. Отыскать Лиёна может только его дочь, с которой она от рождения связана пуповиной, как ни странно это звучит. Не огорчайся, «мамочка Чан Ми», и такое бывает.

Оленька почувствовала, что и к ней подкатывают слезы, но не от того, что ее дочь привязана больше к папе, а от того, что Красава нажала на ту кнопку воспоминаний, когда она стала для любимого «мамочкой Чан Ми», так принято называть жену, у него на родине, после рождения девочки.

– Нет, не позволю, не отпущу, я сама его найду. Вы только что сами подтвердили, что она еще ребенок – упрямо твердила Оленька.

– Это неоспоримая истина, и, тем не менее, этот ребенок уже самостоятельно путешествовал во времени, – настаивала на своем Красава.

– Ты знала об этом, и ничего мне не сказала, как ты могла, бабушка?!? Да я чуть с ума не сошла, обнаружив, что она вытворяет по ночам…

– Сама то, что по ночам вытворяла? Почему не была рядом со своей малышкой, а? – вскричала, Дана и с каким-то особым ожесточением поставила чашечку с чаем на стол, да так, что она развалилась на две половинки, – вот, видишь? – она указала на разбитую посудину, – ты сама во всем виновата!

– Дана, рыбка моя, успокойся, никто ни в чем не виноват, что сделано, то сделано, опыт накапливается годами, все на пользу, все впрок, как говориться. Лёка уже осознала свои ошибки, и больше их повторять не собирается, – засуетился Гриня, лихорадочно выискивая по своим многочисленным карманам тряпицу, чтобы промокнуть лужицу, что угрожающе ползла в его сторону.

– Вот-вот. Опыт. Вы только это и делаете, ставите опыты над своими детьми, а потом плачете! – и она метнула свирепый взгляд на Всевладия.

Носовик так и не нашелся, и Ариадна поднялась с кухонным полотенцем, вытерла стол и убрала разбитую чашечку.

– Лёка, девочка моя, в одиночку, в данной ситуации, ты ничего не добьешься. Наоборот, есть опасения, что из-за своего страха, от эмоционального перенапряжения, ты снова натворишь дел. Позволь напомнить, что есть МЫ, Сила Единого МЫ. Сила Рода, – Красава поднялась следом за Ариадной, подошла к Оленьке сзади и обняла ее за плечи.

Оленька, у которой настроение менялось каждую минуту, она, то гневалась, изумляясь, как могут родные люди не понимать ее, то кривлась от обиды на острый, словно мельчайшая рыбная косточка вдруг вонзилась в десну, укол Даны. То принимала категорическое для себя решение не отпускать дочь в опасное путешествие, но после тирады бабушки, смотрели на Всевладеющего.

– Дядя, о чем она говорит?

– Как всегда Красава глаголит правильные, мудрые речи, ну, частушечница наша, что наш славный народ поет в таких случаях? – почесывая бороду, пробасил дядя Сева.

Красава не заставила просить себя дважды, выскочила на середину комнаты и запела -

Стели, мать, постелюшку

Последнюю неделюшку.

А на той неделюшке,

Я буду спать в шинелюшке…

На этот раз никто не засмеялся, да и Красава, последние строки пропела с грустинкой в голосе.

Отвратительное слово война, как и смерть, является антиподом миру, жизни. Человек это такая редкость во вселенной, что никто не имеет права отбирать ее насильно, таков закон мироздания.

Но, зачем-то есть Война и ее омерзительная сестра – Старуха, что в один миг сметает своей безжалостной косой миллионы человеческих жизней и, ненасытная, бродит меж трупов. И вглядывается в их лица, дабы, ухватить последнюю, сокровенную мысль о маме, о сыне, о возлюбленной, запихнуть их в свой прогорклый мешок, и в своем аду, на десерт, насладиться этими последними эмоциями человека.

Все, включая Гриню, казалось, самого беззаботного и легковесного члена этой семьи, увидели одну и ту же картину. Боль, насилие, страх и ненависть, потеря близких, и самое мучительное, это выбор, быть убитым или убить самому.

Настенные ходики столетней давности, равнодушно отсчитывали минуты в полной тишине.

Но вот, Гриня-домовой заёрзал на своем стуле, щелчком пальца сбивая что-то со своего плеча.

– Прочь, прочь, пошла…

– Ты, чего, деда? Кто там у тебя? – испуганно прошептала Дана.

– Мерехлюндия прицепилась, а это вредно для здоровья.

– Это еще кто на нашу голову? – простонала Оленька, в который раз ей пришла в голову мысль, – за что ей такая судьба? Как хорошо быть простым человеком, без видений и предвидений, любить обычного мужчину, пусть даже и с камнем на голове, но из своего времени. Просто жить с ним в любви и согласии, родить детей, много детей, сыновей и дочерей, состариться вместе…

Она обратила внимание, что всё семейство смотрит на нее с жалостью, вот еще, противная ситуация, когда все читают мысли друг друга. Она не нуждается в жалости, которая унижает, вонзается острым жалом, делает ее слабой. И при этом эти беспокойно-ищущие взгляды «Бедняжечка, чем помочь? Что еще можно сделать»? Невыносимо.

– Не бери в голову, красавица, мерехлюндия это просто слово такое, – тоска, меланхолия. Пошутил я, чтобы разрядить обстановку. Но сбросить ее надобно обязательно, а то, перерастет в дэпрэссию. Чего молчишь, Ксанка, рассказывай, пришла пора искать всем скопом, императора нашего, Ван Ли Ёна, – он радостно хихикал, потирал свои пухлые ладошки, пришёптывая – «Вместе и чёрта бить не страшно».

Вот и Красава наконец, стала серьёзной. Она оперлась двумя руками о столешницу и как бравый генерал перед картой боевых действий начала свой рассказ.

– Итак, мы выдвигаемся не сегодня, не завтра, а, 25 февраля, чтоб вы знали! Именно в этот день, а не в какой либо другой. Кто дрейфит, может отказаться прямо сейчас! – она обвела взглядом присутствующих, – вопросы, возражения имеются?

– Холодновато будет, – подал голос Гриня, – а почему не сегодня?

– Не корректный вопрос. Для перехода, нашему отряду в составе семи добровольцев, необходима дополнительная энергия, откуда мы ее можем взять? Вот это правильный вопрос. И я на него отвечу – солнце. В этот день на нем произойдут мощнейшие вспышки, кои вытолкнут нас, благополучно, я надеюсь, в означенное место.

– Надо бы подготовиться, хотя бы приблизительно, можешь сказать, куда нас занесет, где Лиёнушка находится?

– Дурацкий вопрос, вернее вторая его часть, даже Чан Ми не знает этого, она поведет нас интуитивно. А вот, по поводу подготовиться, это, ты Дана молодец. Естественно пойдем налегке, однако минимум оружия взять необходимо. Итак, взвешивайте, думайте, готовьтесь.

– У меня только чешуйки, как думаешь, сколько их понадобиться?

– Если окажемся в пустыне, сама подумай, а также не будем преуменьшать твою способность исторгать жемчуг, подойдет для подкупа, если что, ну а обольщалки, они всегда при тебе.

– Оленька, что у тебя? – Красава вдохновенно руководила процессом. Наконец, ей представилась возможность проявить свой жесткий характер, отодвинув в сторону балагурство, дурачество и излишнюю болтливость. Она четко формулировала вопросы и требовала таких же четких ответов, это, несомненно, качество харизматичного лидера, легко идущего на контакт с собеседником, умеющий ясно сформулировать свою идею, и в беседе находить единственно правильное решение. Оленька опять залюбовалась бабушкой, она с самого детства обожала ее рассказы про «старину», но сейчас она видела перед собой совсем другую женщину – стратега, который сконцентрировался на достижении цели.

– Что? А, у меня лучше всего получатся защита, но я попробую…

– Отлично! Ничего не надо пробовать. Концентрируйся на защите, это очень важно, в бою иметь надежную защиту. Гриня, у тебя что есть?

Гриня вскочил на стул, чтобы казаться выше.

– Дык, у меня все есть! Ковер-самолет, сапоги скороходы, скатерть самобранка, игла Костькина, если, что можно его вызвать на подмогу, огниво, гусли-самогуды, что еще? – Он почесал свою нечесаную макушку. Зеркальце, опять же, Че надо-то?

– Так, понятно, с Костиком будем связываться, или ну, его? – Красава решила посоветоваться со всеми.

– Фииии, – протянула Дана, и без него справимся.

– Если только как самый последний вариант, сойдет, если понадобиться газовая атака, но только и мы все задохнемся, – поджала губы Ариадна.

– Да, нормальный мужик, ну, пованивает, маленько, зато у него одного, убойная сила, как у целой роты, – веско изрек Всевладий.

– Оленька, что ты, скажешь?

– На самом деле, нехорошо получается, мы всегда его забываем приглашать на наши посиделки.

– Тогда посиделки превратятся в душегубку, – захихикал Гриня.

– Сам – то, кудель нечесаная, – вскинулась Дана.

– Все, прекращаем базар, Гриня, на твое усмотрение. Предупреждать Костика не будем, может, обойдемся и без него. Итак, ковер самолет. Кстати, он нас всех выдержит, включая Лиёна?

– Настройки поменяю, выдержит, – важно оттопырив губу, сообщил Гриня.

– Да, уж, и постарайся хорошенько, чтобы не получилось, как на Кавказе, мы тогда с Лиёном на краю утеса посадку совершили.

– Не волнуйся, Оленька, все сделаю, как надо, – огрызнулся Гриня, усаживаясь обратно на стул.

– Сева, ну, ты свое дело знаешь, подзарядку только не забудь. Арина пространство сканирует вместо зеркала, я руковожу. Итак, решено, перемещаемся налегке, 25 февраля.

Глава 7.

«Еще один приступ у Алешеньки». Дача Натальи Ивановны 2013 г

Алешенька проснулся в своей комнате на даче, и пытался вспомнить, когда они с мамой сюда приехали. Не вспоминалось. Подниматься с постели не хотелось, голова впечаталась в подушку. Наверное, я заболел, у меня температура и гайморит. Он шмурыгнул носом, так, чисто автоматически, потому, что если их не вытирать или не подтягивать постоянно, «они дотянутся до колен», это бабка так всегда говорит. Но произошло чудо, нос был абсолютно чист, он дышал легко и свободно. Это было странное ощущение, непривычное, но очень приятное, дышать, просто дышать носом, а не ртом. Неужели помогло? Он слегка скривился, вспомнив, как струя теплой ромашки вонзилась ему в мозг, но при этом никакой злости или обиды у него не возникло. А бабушка? Наверное, умерла, равнодушно подумал Алешенька, и его отяжелевшие веки прикрылись. Но тут, в носу неприятно защипало.

– Опять бабка дымит на кухне, – в полудреме подумалось ему, и глаза сами собой открылись от удивления, сон как рукой сняло. Кто-то курит в его комнате, совсем рядом, он повел глазами в сторону. – Ромка? Это ты? Как ты меня нашел на даче?

– Да, фигня, проще простого, проследил за машиной твоей мамаши. Угостить сигареткой?

– Неее, я заболел, не видишь, разве? Разговаривать и то тяжело. А Светка, как в порядке? – на самом деле ему было безразлично, и спросил только чтобы поддержать разговор.

– В порядке, скачет на костылях, классно ты ей вмазал.

– Я? Я не виноват, она сама, – засыпая, пробормотал Алешенька.

– Слышь, чувак, конфетку хочешь? – Ромка потряс за плечо своего друга.

– У меня аллергия на шоколад…

– А это ириска, мягкая, сладенькая, с кислинкой, хочешь? К тебе друг пришел, а ты спишь. Съешь конфетку, сразу полегчает.

Он равнодушно открыл рот, позволил Ромке положить туда конфетку, и вяло стал жевать нечто, вовсе и не похоже на ириску.

– Алешка, ты проснулся? – в комнату вошла Чан Ми с тарелкой горячего бульона на подносе.

– Чанька, а ты откуда здесь взялась? – проглотив противную бурду, радостно спросил Алешенька.

– Родаки к тебе в сиделки записали, вот, супчик, покушай. Слушай, а что за запах? Ты, что курил?

– Не, это Ромка, познакомься, это друг мой, пришел проведать.

– Где? Нет тут никого, ты, что прикалываешься? – она засмеялась, и положила ладошку ему на лоб.

Глазки, только что сонного Алешеньки превратились в две острые колючки, он искал Ромку, но, тот исчез, как обычно, без предупреждения.

– Кобыла! Чего ты входишь без стука? Видишь, он сбежал из-за тебя, – он резко отбросил руку, что пыталась измерить ему температуру, выпрыгнул из постели, и начал метаться по комнате, заглядывая и в шкаф и под кровать и под кресло.

– Алеша, тебе надо лежать, выпей бульону, тетя Наташа сказала…

Но Алешенька уже бегал по всем комнатам, с каким-то исступлением переворачивая все, что попадалось под руки. Вазы, тарелки, подсвечники, все летело на пол, все грохотало и крушилось, когда больше нечего было сбрасывать, он стал открывать шкафы, выдвигать ящики, и содержимое также летело на пол.

Чан Ми в растерянности, поначалу ходила за ним, подбирая вещи, потом остановилась, раздумывая, как ей поступить, ждать Наташу? Она должна в скорости подъехать. Но тут Алеша бросился на выход, а там лес, как она его ловить там будет? Приняв решение, она в три прыжка догнала его, со спины, согнутой в локте рукой придавила шею, и прошептала на ухо: «Сыночек, мой маленький, пора в постельку, баиньки». Он еще какое-то время брыкался, но потом послушно пошел за ней в спальню.

– Опять мама будет недовольна, – мальчик спал в своей кроватке тяжелым гипнотическим сном, а Чан Ми пыталась справиться с угрызениями совести, – а как поступил бы в данной ситуации обычный подросток? Надо было гоняться за ним до вечера, пока не появятся родители? Конечно, не очень красиво получилось, даже грубо, но он вряд ли вспомнит, что с ним случилось. А если и вспомнит, я объясню ему, мы всегда ладили, его легко убедить, милый, ласковый мальчик…

Друга какого-то придумал себе… Ромка… Но ведь в комнате явственно присутствовал запах сигаретного дыма, и не от Алеши, он не курил, это точно, я бы почувствовала. Странно. Куда он смотрел, когда я вошла? Да, точно, на кресло, в котором я сейчас сижу. Но я не чувствую чужой энергетики, все как обычно. И все же, как-то тревожно, надо маму попросить, пусть посмотрит, если у него появились видения на фоне нервного потрясения, пусть почистит. Почистит, вычистит… Ой, Наташа скоро приедет, а в доме бардак, еще и с ней надо будет объясняться, она точно в ужас придет, и скорую начнет вызывать.

Чан Ми уже заканчивала прибираться, когда услышала, как заскрипели, поднимаясь, гаражные ворота.

– Чан Ми! Я пришла! Как у вас дела? С Алешенькой все в порядке? – Водружая пакеты с продуктами на стол, спрашивала Наташа.

– Да, все хорошо, мы проснулись один раз, покушали пару ложек бульона, и опять заснули, – это говорилось затылку, а Наташины пятки уже мелькали по лестнице, к сыну,– как же она вела машину в таком состоянии? Руки дрожат, глаза лихорадочно блестят, и вообще, кажется, она все время ждет, что рядом с ней вот-вот, взорвется атомная бомба.

– Сыночек, мой маленький! – она бросилась на колени перед кроватью.

– Упс…– Чан Ми прикусила губу, – это же ключевое слово, он сейчас проснется.

– Мама? Мама! У меня нос дышит! Меня бабушка вылечила! Смотри, смотри, видишь, ничего, чисто! Я выздоровел, да?

– Конечно, мой маленький, солнышко мое ясное!

«Обнимашечки, поцелуйчики, кажется я тут лишняя». – Чан Ми потихоньку ретировалась, тем более пакеты надо разобрать, не ровен час потечет, что ни будь, а то и вовсе испортится, надо все срочно, в холодильник перенести.

– Похоже, с ребенком все будет в порядке, – думала Чан Ми, сортируя овощи в целлофановые пакеты, – сейчас он возле мамы успокоится, положительные эмоции пойдут ему на пользу, и эта вспышка гнева останется незамеченной. Но почему я чувствую себя виноватой? Потому, что опять пришлось что-то скрывать? Ну, хорошо, если отбросить внешнюю форму, в конце концов, это лишь моральные устои, навязанные нам обществом. Как там, в умных книгах пишут: – «гипноз это насилие над личностью», и это плохо. Но, с другой точки зрения, я же пресекла, возможно, более драматические события, которые уже нарастали как снежный ком, и вырвись он на свободу, он мог бы навредить себе физически. Поэтому, я поступила правильно, остановив его. И никто не узнает, кроме мамы, конечно, но она должна понять, или на крайняк… Тьфу, ты… В крайнем случае пусть предложит альтернативные варианты, как надо было поступить.

И в этот момент, она почувствовала, что кт-то пристально смотрит ей в спину, – Наташа? – подумала Чан Ми и ее щечки заалели, хорошо, что она не умеет читать мысли. Обернувшись, обнаружила, что дверной проем пуст. Никого. – Странно, там точно была чужая энергетика. Она повела плечами, отгоняя это неприятное ощущение, когда в спину кто-то пялится. Показалось. Скорей бы уже мама закончила свои дела и возвратилась. Возможно, Алешка и пойдет на поправку на этой даче, но мне почему-то здесь некомфортно.

Глава 8

Срочный отъезд. Дача Натальи Ивановны. 2013 год.

Оленька спешила на дачу к Наташе, как обычно, одной рукой поддерживая руль, другую протянула в открытое окно, ей всегда доставляло удовольствие ловить ветер растопыренными пальцами. Но не сегодня. Она нажала на кнопку, и окно плавно вошло в резиновые пазы.

Два часа и она обнимет Чан Ми. «Зеленый свет» она выстроила себе, не выходя из избушки. Просмотрела весь путь, отметила опасные участки, освободила дорогу, скоординировала ее со скоростью 90 км в час.

Обидные уколы Даны, до сих пор саднили. Но она понимала ее, быть приживалкой в доме, нянчить чужих детей, не имея своих, тяжелая доля, для русалки, да, собственно как и для любой женщины. Ее заботливые руки были первыми, кто принял рожденную в воду Чан Ми, и подтолкнули малышку наверх, к солнцу, свету, она учила ее дышать, и снимала болезненные ощущения в легких от первого вдоха, и не спешила перегрызать пуповину, чтобы ценный, привычный кислород для младенца, как можно дольше поступал от матери. И, она же положила этот бесценный дар Создателя на руки Лиёну.

Ревность? Да, скорее всего. Она заулыбалась, вспоминая. Как ей приходилось с боем и скандалом отбирать у русалки свою дочь, чтобы вместе с Лиёном, покормить ее и уложить в люльку.

– Баю- баюшки баю. Баю Чанечку мою.

Приди котик ночевать, мою детоньку качать.

Прибаукивать, примяукивать.

Баю-баюшки баю, не ложися на краю, – пела тоненьким, гнусавым голосом Дана, и, похоже, Чанечка была счастлива, она смялась беззубым ротиком, дрыгала ножками, и приводила в умиление всех мамок, бабок и нянек своими глазками, которые в этот момент превращались в узкие щелочки, сквозь которые струился зеленый свет. А рядом стоял ее улыбающийся «портрет», раздутый от гордости с такими же глазками щелочками, только коричневыми.

Лиён. Во время родов, он вместе с бабушкой и мамой, стоял по пояс в воде, и поддерживал ей спину, и шептал ласковые, успокаивающие слова на своем родном языке, и она его понимала и была благодарна. Эти шесть лет промелькнули, как мгновение. Шесть лет безмерного счастья обладания друг другом, когда два сердца бьются рядом в унисон, когда одна душа поет, а другая отзывается, и дикий восторг от агукания и пускания пузырей твоей и его частички души, и споры о том, что означает ее первое слово – омма, оппа, мама? И первый зубик, и первые шажочки, и прогулки по лесу, ладошка папе, ладошка маме.

Лиён, любовь моя единственная, где бы ты ни был, мы разыщем тебя, тебя найдет Чан Ми, твоя красавица доченька, подожди еще немного, еще чуть-чуть.

***

Две кошки, потревоженные скрипом гаражных ворот, бросились наутек в разные стороны.

– Надо сказать Игорю, чтобы смазал механизм.

Поставив свою машину рядом с Наташиной, Оленька поспешила в дом, однако, уже открывая двери, она прикрыла её обратно.

– Две кошки выскочили из гаража, странно, Алешенька не любит кошек, да и хвостатые пушистики обходят его стороной, как они попали туда?

Она прикрыла глаза, в доме все спокойно. Наташа кормит сыночка с ложечки, – в конец избалует ребенка, – Чан Ми на кухне, по обыкновению, уткнулась в книгу, слегка фонит беспокойством, что-то произошло? Она прощупала окрестности дачи. Чисто. Еще раз окинув взглядом видимую территорию дачи, она посмотрела наверх. Над крышей засветилась маленькая точка. Оленька пристально смотрела на нее, точка стала увеличиваться, сползая вниз окутывая дом, гараж, хозяйственные постройки по периметру до земли прозрачным светом.

– Защитный купол, как же я забыла…Надо было до поездки его поставить, – она взялась за ручку двери, но снова передумала. Взглядом пробежалась по линии соприкосновения купола с землей, мысленно опустила светящиеся края вниз, сквозь землю метров на пять глубиной, там сомкнула его,– если есть опасность, то она придет из Нижнего Мира, – и вошла в дом.

– Мамочка! Ты приехала? Как там все? Обо мне спрашивали?

– Дана скучает по тебе.

– В следующий раз и меня возьми обязательно, хорошо?

– Конечно, в феврале они все будут у нас в Москве.

– Да? А дядя Всевладий?

– Обязательно, и даже Гриня.

– Ух, ты, домовой?

– Представь себе, Он тоже скучает. Как Алшенька?

– Нормально, он сейчас с Наташей в своей комнате. А что за вселенский сбор в феврале? Мамочка, ты голодна?

– Нет.

Оленька надеялась, что дочь сама расскажет, ей не хотелось вызывать видения, шпионить и подглядывать, это в любом случае некрасиво и недостойно в отношении близких тебе людей. Конечно, как всякому родителю, ей хотелось все знать о дочери, что кушала, с кем встречалась, о чем разговаривала с друзьями или недругами. Но, она прекрасно понимала, что такое личное пространство и как это неприятно, когда в него вторгаются, пусть даже и любящая мама, которая, естественно, хочет только добра.

– Тогда, чай, кофе или горячий шоколад?

– Давай чайку попьем. Доставай три чашки, Наташа скоро спустится.

– Я знаю.

– А что ты читала, когда я пришла?

– Троцкого.

– Кого?!?

– Льва Давидовича Троцкого. Он считал, что насилие допустимо. Революция – это насильственное принуждение пролетариата, к светлому будущему, ему же во благо.

– Насилие во благо? Это что-то новенькое.

– Как оказалось, старенькое. Мам?

– Да, слушаю тебя.

– Я тут, снасильничала над Алешей…

– Что?!?

– Ну, немножечко, ему же во благо, прости, я не видела другого выхода.

После рассказа Чан Ми о происшедшем, Оленька с облегчением выдохнула, глотнула горячий чай, схватилась за горло, метнулась к холодильнику, влила в себя полбутылки минеральной, да так и осталась стоять спиной к дочери.

– Мам?

– Сейчас, одну минуточку, – холодильник принял в себя початую бутылку и мягко шлепнул дверью, – во первых, как ты сформулировала фразу? Бог знает, что можно подумать…

– А как надо было?

– Да хоть так, – мне пришлось применить к Алешеньке запрещенное воздействие гипнозом.

– Фи, казенно.

– По крайней мере, все понятно. Дальше. Я не поняла, Алеша курил сигареты?

– В том то и дело, что запаха не было от него, вернее был но совсем другой, толи гнилостный, я не поняла, но не сигаретный, это точно.

– Протранслируй мне его, давай.

Чан Ми скривилась, вспоминая жвачку которую жевал Алешка.

– Достаточно, я поняла. И эту «конфетку» ему дал друг Ромка, который исчез, при твоем появлении?

– Ой, какой там друг, никого не было в комнате, я посмотрела, я же тебе говорю, у Алешки случился рецидив, на фоне психического расстройства, вот он и буянил, и мне пришлось его загипнотизировать, ему же во благо.

– Наташа спускается. Ты права, давай пощадим ее нервы пока.

– Олюшка! Ты вернулась! Как хорошо! Алешенька заснул, у него исчез насморк, представляешь? Алевтина Марковна ему промывание делала с травами, похоже, он больше ничего не помнит.

Вот как, сколько мы его лечили, ничего не помогало, а тут, с одного раза, правда метод варварский, бабушка плохо слушала доктора, надо было потихонечку, осторожно вливать. Это мне чай? Спасибо, девочки, вы же еще останетесь у нас? Алешенька такой слабенький, покушал и сразу заснул, видно лесной воздух так на него действует.

Наташа могла часами рассказывать о сыне, и Оленька всегда ее выслушивала, но сегодня она ее остановила.

– Как самочувствие Алевтины Марковны?

– Спасибо, что спросила, ничего, прогнозы утешительные, пришла в себя, но еще не разговаривает. Чанечка, бери конфетки, не стесняйся, Олюшка, а ты почему ничего не кушаешь?

Оленька взяла из вазочки две конфетки.

– Где покупала? Когда? – Вопрос прозвучал слишком строго, и Наталья Ивановна удивленно вскинув брови, посмотрела на подругу.

– В супермаркете, сегодня, да ты не волнуйся, они свежайшие, я уже пробовала. За стекляшками очков заблестел испуг, обида, отчаяние.

– Наташ, прости, я об Алеше беспокоюсь, кстати, конфет ему категорически нельзя, и вообще, корми его лично, и пробуй на вкус, даже если тобой приготовленное, хорошо? При любом изменении цвета, запаха, срочно мне сообщай, поняла?

– Ты мня пугаешь…

– Прости, за жаргонизм, но в нашем случае лучше перебдеть, чем недобдеть, правда? – подруги засмеялись, и инцидент был исчерпан.

– Я, пожалуй, проведаю Алешу. И, еще, лучше его одного не оставлять, пока, даже спящего.

Оленька проверила комнату, на всякий случай? глянула на Алешу, мальчик спал спокойным, глубоким сном.

Чисто. Красивая конфетная обертка на прикроватной тумбочке, тихонько зашелестела.

Любимое детское лакомство плывет по конвейеру, заливается шоколадом, ловкие руки автомата подхватывают его, заворачивают в разноцветные фантики, упаковка, машина доставки в магазин, руки продавца, руки покупателя. Все чисто. Она понюхала конфетку. Вкусно, безопасно, можно попробовать, но руки сами по себе потянулись к обертке.

– Батюшки-светы! – воскликнув про себя, не поверив своим глазам, еще и еще раз перечитывала название конфеты – «Слеза мужчины», да не могут так конфеты называться. Фантик был синего цвета, она взяла красную, – «Укус женщины». Час от часу не легче. Что это? Знаки? Пред глазами возник образ рогуль-чилимки Ады, перевертыша, что с легкостью может превратиться в кого угодно. По спине поползли морозные мурашки, она резко обернулась.

В первое мгновение, когда душа, как говориться, «ушла в пятки», она подумала, что кто-то пошутил, поставив ей за спину зеркало во весь пост. Но ее «отражение», спокойно стояло и мило улыбалось, тогда, как сама Оленька, побледнев от неожиданности, сделала шаг назад. Так и стояли они, молча изучая друг друга.

– Это Ада, – догадался «оригинал» придирчиво разглядывая собственноручно связанное платье с большим отложным воротником. На носке сапога такая же свежая царапина, отметина из леса. Она подняла взгляд. Гладко зачесанные волосы с тугим узлом на затылке.

«Копия» улыбнулась шире, положила руку на бедро, слегка оттопырив его.

– Нууу, скажи, что ни будь, оцени мои старания – глазки «копии» прищурились и лучились издёвкой.

От звука собственного голоса, издаваемым этим существом, Оленька окончательно пришла в себя.

– Как ты прошла сквозь защиту?

– Никак. Я уже была здесь, когда ты ее возводила, а ты меня и не учуяла, красавица, – и она опять ехидно захихикала.

– Убирайся! – сквозь зубы процедил «оригинал».

– Запросто! Но, во-первых, разрушая твою защиту, все услышат большой «Бум», то есть, будет много шума, а нам это ни к чему, правда? А во-вторых, раз уж так случилось, давай знакомиться…

– Исчадие ада, убирайся прочь! – Оленька тянула время, соображая, что ей делать, устраивать потасовку, и вправду было нельзя, однако, есть возможность выяснить причину такого наглого вторжения, тем более, эта тварь, похоже, не догадывалась, что побывав в лаборатории она знает об их планах.

– О! Прямо в точку! Меня зовут Ада, это верно, а ты? Давай подскажу. Опера, Оленька, Ольга Семеновна, Лёка. Вот это последнее твое имечко говорит о многом, да, сестричка?

Оленьку передернуло от одного только предположения, что этот перевертыш может на самом деле оказаться членом их семьи из нижнего мира.

– Удивлена? Чертовски офигительное известие, да? Моя маленькая сестренка, что с тобой? Откуда такая брезгливость, аж, до тошноты, смотри, не испачкай Наташины белые коврики.

Ее напускное благодушие сменилось гневом, лицо исказилось. Они все еще стояли лицом к лицу и сверлили друг друга взглядом.

– Ты лжешь, перевертыш, – Оленька старалась сдерживаться, насколько это было возможно, – дядя Каргач, единственный, кто обитает в нижнем мире, это мне доподлинно известно.

– Ха-ха-ха, – зазвенел в комнате карикатурный смех, – скудна, очень скудна твоя информация, деточка! – она резко выбросила руку вперед, и больно ущипнула Оленьку за щеку, – бабульку свою любимую расспроси, как она проказничала в молодости, как ублюдков новорожденных расшвыривала направо и налево, что, не верится? А ты поинтересуйся.

Оленька отшатнулась от своего двойника, потирая щеку, наткнулась на Алешину кровать, и, потеряв равновесие, плюхнулась прямо на ноги спящего мальчика.

–Аааа, Ромка, не бей меня, я больше не будууу! – сонно прокричал Алеша, но не проснулся.

– Твоя работа? – указывая на кровать, проворковала Ада, – обожаю маленьких мальчиков, злющих, несчастненьких, ни в чем не виноватеньких, не понимающих, каким образом они оказались в этом мире, угости их конфеткой, и они твои с потрохами. Другое дело девочки – добренькие красавицы, рожденные по всем правилам, от подходящего папеньки, и все-то их любят, оберегают, налюбоваться не могут. Все семейство собирается на помощь, ути-пуси Чануси.

Оленька убрала защитный кокон. Ей было все понятно, не было смысла ввязываться в дискуссию, выяснять причины появления подобного антагонизма у этого ядовитого существа. Наверняка это правда и тайна рождения и тяжелое детство, все по старику Фрейду, она тяжело вздохнула и пробормотала, – прощай, Ада, путь свободен.

– До встречи, сестренка, до скорой встречи! – двойник растворился в воздухе.

Прикоснувшись к щеке, та опухла и болела, она отодвинула ладонь на небольшое расстояние. Сконцентрировалась на середине, и вскоре из центра полился голубоватый свет, который полился на вспухшую щеку, прохладный, успокаивающий. Боль постепенно проходила. Так сидела она задумавшись. «Укус женщины», да, это был знак, предупреждающий об опасности, а конфеты такие, есть на самом деле, изготавливают их на Вологодской кондитерской фабрике. Надо было не фабрику рассматривать, а кто кусать будет на самом деле. Ну, ничего, хорошо, что просто щипком отделалась. Купол надо восстановить. Она прикрыла глаза, мысленно восстановила защиту. Все в порядке. И вдруг, подскочила как ужаленная. Чан Ми! И, забыв о своих болячках понеслась вниз, в столовую.

Девочки уже помыли посуду, прибрались и рассматривали картинки в книге «Корейская кухня». Чан Ми переводила, Наташа внимательно вникала в премудрости восточных национальных блюд.

По деревянной лестнице загрохотали каблуки, на последней ступеньке Оленька таки, споткнулась, наделав еще больше шума, но не упала, благодаря тому, что держалась за поручни, и, повиснув на них, в немыслимом пируэте прокричала:

– Чан Ми! Где Чан Ми?

Наконец выпутавшись из своих ног и рук, увидела Чан Ми живую и невредимую, и Наташу, у которой волосы стали дыбом и она шептала побелевшими губами:

– Алешенька? Что с ним?

Оленька молчала, когда ее отпаивали холодной водой, а она вцепившись в Чан Ми, сосредоточенно думала, и когда Наташа спустилась со второго этажа, проверив Алешеньку, наконец, изрекла:

– Собирайтесь, девочки, завтра раненько отправляемся в Москву.

– Ты можешь толком объяснить, что случилось? Алешеньке плохо? С ним что-то не так? – у Наташи от страха еще дрожали губы, но она пыталась взять себя в руки, постоянно приглаживая волосы, что топорщились в разные стороны.

– Нет, с ним все в порядке. Но будет лучше, если мы отсюда уедем, у меня нехорошие предчувствия.

– Ну, по крайней мере, мы дождемся Игоря? Я ему сейчас позвоню, очевидно, он после больницы заехал в офис…

– Да, до утра у нас еще есть время. Пакуйте все необходимое, думаю, это надолго. Дочурик, спать будем сегодня вместе, Наташа, а ты с Алешей, поняла?

Наташа уже носилась по комнатам, возбужденно бросая в открытые пасти чемоданов одежду, свою и Алешеньки.

Чан Ми, все еще пребывая в маминых объятиях, спросила:

– Мама, у тебя гости были? Я слышала твой смех.

– Это не я, и мне было не до смеха.

– А кто?

– Дочурик, – она взяла за плечи девочку и пристально посмотрела ей в глаза, – слушай, как поет моя душа, мой личный код, он у каждого индивидуальный, ни с кем не спутаешь, слышишь?

– Кажется…да, слышу. Так вот что это была за мелодия, там, в Корее, я всегда ее слышала, это был папин код, что же ты мне раньше не сказала? Я бы уже давно нашла папу…

– Вот поэтому и не сказала, мы вместе найдем его. Я сейчас не об этом. При любом, малейшем подозрении, даже если я буду перед тобой во плоти, проверяй код, хорошо?

– Хорошо, а конкретнее можешь сказать?

– В нижнем мире есть рагуль-чилимки, перевертыши называются, они могут принимать любое обличие, вот одна такая особь ко мне и явилась сегодня. Это ее смех ты слышала.

– Ух, ты, как интересно!

– Чан Ми! – голос Оленьки стал жестким и одновременно умоляющим, – это не шутки, это очень опасно для жизни, пообещай мне, сто раз проверить, прежде чем один раз отрезать, особенно, если я тебя буду звать, видимая или невидимая, хорошо? Обещаешь?

– Что значит «видимая» или «невидимая»?!?

В дверях стояла Наташа. Два чемодана вдруг стали тяжелеть и медленно опускаться на пол.

Глава 9.

«Игра в прятки». Москва. Приусадебный участок Оленьки. Январь 2014 год.

Алеша стоял с закрытыми глазами и вытянутой вперед правой рукой, пытаясь на ощупь, не сходя с места обнаружить Чаньку.

Единственная подруга, которая не насмехалась над ним, и принимала его таким, какой он есть, была Чан Ми. С тех пор, как он начал осознавать себя, она всегда была рядом, и, похоже, любила его, так же как и мама, но не навязчивой любовью и заботой, а как равного партнера по всяческим забавам, которые роились у нее в мозгах в бесчисленном количестве. Она была старше его на семь лет, и, сколько он себя помнил, вела с ним взрослые беседы. Они вместе разбиралась в его фантазиях, она не делала испуганные глаза, как мама, и не отмахивалась, как бабушка, и не хохотала, над ним, как папа.

Однажды он сообщил ей, под страшным секретом, что его родители и не его вовсе. Они нашли его в лесу в инопланетном корабле, а настоящие его родители погибли в космической катастрофе. Никто не знает об этом, и только бабка догадывается и поэтому его недолюбает. Чан Ми, как всегда серьезно выслушала его, достала влажные салфетки, ими, всегда у нее были забиты карманы, почистила ему нос, это было задолго до того, как Алевтина Марковна вылечила его от гайморита, и тоже, по секрету, рассказала странную историю.

Оказывается, что планета Земля, не родная для человека. Когда-то давным давно, наши прародители прилетели на Землю, из-за того, что их родная планета Сириус, стала непригодной для жизни. Они были огромного роста, общались посредством телепатии и между собой, и с деревьями, и с цветами, и с животными. Земное притяжение слишком давило на них, и постепенно от поколения к поколению, их рост уменьшался, пока не стал таким, как сейчас, у обычного человека. Много времени прошло с тех пор, умения наших предков забылись, но иногда некоторые люди, глядя на звезды, вдруг ощущают неземную тоску, их тянет куда-то далеко-далеко, словно в давно забытый, родной дом.

Алеша немного разочаровался. Ему казалось, что он один такой уникальный, но он поверил своей подруге. Это многое объясняло, как и то, например, что ему казалось, что он понимает, о чем щебечут птицы. И, когда рыба, вытащенная из воды, открывала и закрывала свой рот, он понимал, что ей нечем дышать, и она жалуется, и просит о помощи.

Сегодня, взрослые выставили их в сад, погулять после обеда, а ему очень хотелось остаться. Гости, что приехали к тете Оле, были такие интересные, особенно дедушка Григорий. Этот старичок, как магнитом тянул к себе Алешу, и не из-за того, что вытаскивал из своих карманов подарки для него – говорящий робот, летающий вертолет с пультом управления. Он не смотрел, чем дедушка одаривал Чаньку но, похоже, и она была довольна. У него появилось ощущение, что это его родной дедушка, и ему хотелось забраться к нему на колени, хотя ростом он был гораздо ниже Алеши. А еще дедушка тоже постоянно шмыгал носом, наверное, в детстве не лечил насморк, и теперь эта беда у него, навсегда. И еще, ему казалось, что он обязательно знает множество интересных сказок.

Территория сада была огромной, по тому, что «Олюшка, прикупила рядом стоящие дома с земельными участками», так говорила бабушка Алевтина, поджимая губы. И где-то там, между молоденькими яблонями, щедро усыпанными снегом, спряталась Чаня. Она предложила игру в прятки, но не совсем обычные. Сначала она сама закрыла глаза и скомандовала ему спрятаться. Буквально через минуту, не открывая глаз, указала пальцем направление, крикнула:

– За теплицей! Причем, сидишь на снегу! Вставай, заболеешь еще!

Алеша предположил, что она подглядывала.

– Зачем затевать такие игры, если подглядывать? Это неинтересно.

–А как ты меня нашла тогда?

– Элементарно, Ватсон, – улыбнулась Чан Ми, – как ты понимаешь птичек?

– Ну, сначала это просто щебетанье, а потом я вслушиваюсь, вслушиваюсь, и начинаю понимать.

– То же самое. Только, закрыв глаза, ты еще и отсекаешь лишнюю информацию, зрительную, понимаешь? Ты концентрируешься только на своих ощущениях. Например, стоят два самовара рядом один холодный, другой с кипятком, ты можешь с закрытыми глазами, не дотрагиваясь, а на расстоянии определить температуру?

– Горячий-то легко, а вот холодный?

– Холодный тоже имеет свою температуру, если внимательно прислушаться, он холоднее деревянной вазочки, например, что стоит рядом. Горячий предмет излучает тепловые волны, у холодного тоже свои волны, но они слабее, и мы не привыкли их воспринимать, легче просто попробовать рукой, не напрягаясь, правда?

– Так я должен тебя найти по температуре?

– Ну, как получится, и, по ходу, можешь на расстоянии ощупывать деревья, теплицу, дом, у каждого предмета свои волны и своя температура, понятно?

Алеша прикрыл глаза. Чан Ми шла, под ее сапожками поскрипывал снег.

– Чань, а на фик мне это надо?

– А вот, представь, что ты очутился на чужой планете, а там не видно ни зги.

– Чего не видно? – переспросил мальчик, «навострив» ушки на звук ее голоса.

– Ну, темень сплошная, ничего не видно, а тебе нужно найти летающую тарелку, чтобы улететь обратно на Землю. Сколько времени ты будешь блуждать по планете, ощупывая каждый предмет?

– Долго, наверное, всю жизнь…

– Воот, а если представишь себе предмет, который ищешь, во всех деталях, и размер, и вес и структуру.

– Чего?

– Какая она на ощупь – гладкая, шероховатая, побитая метеоритами, или облепленная морскими полипами, вдруг, это под водой случится.

Чан Ми замолчала. Его уловка, найти ее по голосу не сработала, и он стал рисовать образ. Белый заячий беретик, пальтишко цвета бирюзы, белые сапожки, белые рукавички, и вдруг, отчетливо почувствовал запах своей подружки, не открывая глаз, он увидел на земле ее следы, что слегка светились, и издавали аромат, который, он точно знал, принадлежат Чан Ми. И, несмотря на договоренность, стоять на одном месте, пошел по этим следам, ему представилось, что он волк, что опустив морду к земле, выслеживает добычу. Вот следы резко повернули в сторону, пошли по кругу…

Его настолько захватила эта «охота», что наткнувшись на Чаню, он вздрогнул от неожиданности, и открыл глаза.

– Ну, как ощущения?

– Какие?

– Ты меня по ощущениям нашел? Я смотрела, ты не подглядывал.

– Нет, я видел твои следы и запах.

– Чего?

– Слушай, вот это класс! Давай еще раз попробуем?

Глава 10

«Пространственные врата». Москва, дом Оленьки 25 февраля 2014 год.

– Непогода просится в дом, – беспокойно поглядывая на окно, думала Ариадна. Не на шутку разыгравшийся ветер свирепо стучался костяшками в недавно отреставрированные рамы, грозясь разнести их вдребезги.

– Надеюсь, выдержат, строители надежные ребята, уже не один год Лёка пользовалась их услугами, и всегда оставалась довольна выполненной работой. Но, сегодня такой день, может это вспышки на солнце спровоцировали ураган? Хотя бы это не помешало нашему путешествию.

Она вполуха слушала свою маму, Красаву. Все, что она говорила, было давно известно не только ей, но и всем членам семьи, что стояли напротив открывшегося портала, готовые нырнуть в неизвестность, чтобы разыскать папу Чан Ми.

Вместе с порывами ветра нарастала тревога. Она встала и вышла в комнаты, надеясь отыскать Лёку, которая уже давненько ушла на поиски Чан Ми и Алеши. Наверняка заболталась с подругой Наташей, переодевая детей в сухую одежду. Евгения Александровна дремлет в своем кресле-качалке. Никто не знает, что творится в ванной, да и не узнают. Через полчаса они исчезнут, и вновь появятся через пару минут, как ни в чем ни бывало. Если с ними прибудет Лиён, и это не трудно будет объяснить. Только бы его отыскать.

Евгения Александровна действительно дремала возле камина, укутанная теплым пледом. На коленях сиротливо лежал недовязанный красный шарфик для любимого мужа. Уж лет пять тому, как она научила бабушку вывязывать лицевые петли на спицах, но работа продвигалась с огромным трудом, ну, ничего, еще лет пять и закончит. В доме было тихо и пустынно, она обошла все комнаты. Никого. Нахмурившись, она вернулась в ванную, и ничего не сказав, прикрыла глаза.

– Итак, каждый по отдельности и все вместе, воссоздаем образ Лиёна, таким, как он запомнился нам с последней встречи.

Красава повернулась спиной к зыбкому мареву, что дрожало и переливалось всеми цветами радуги на стене ванной комнаты. Посмотрев на ручные часики, сказала:

– Еще двадцать минут. Давайте порепетируем. Кстати Арина, ты позвала Леку и Чан Ми? – она посмотрела на дочь, та, сидела отрешенная, с закрытыми глазами – ну, конечно, нашла время!

– Итак, Сева, ты станешь за Чан Ми, она поведет нас, да смотри, держи ее покрепче. Я за тобой. Пояс у тебя хороший? Выдержит, если что?

– Не сомневайся, выдержит.

– Итак, Арина справа, Лека слева. Гриня, ты за Ариной, Дана за Лекой. Так баланс будет выдержан.

Гриня что-то недовольно бурчал себе под нос.

– Вспоминаем момент, когда были ближе всего к нашему объекту. Интим – нельзя, ссоры, скандалы, тоже. Только спокойное взаимопонимание, всем понятно? – продолжала наставлять Красава.

– А в кустах можно?– не замедлил с вопросом Гриня.

– Можно, если вам обоим комфортно было в тот момент, – и кивок головой подтвердил ее согласие, – прислушайтесь к ощущениям в физическом теле, должна появиться связующая серебряная нить с каждым по отдельности, если нет вовсе, или слабые ощущения, не страшно, тогда все внимание на Чан Ми, пойдем за ней.

– Нет, так не пойдет! – категорически заявил Гриня.

Вздрогнув, все ослабили объятия и уставились на домового, который надув губы, отошел в сторону.

– Ну, что еще? Достал уже! То собирался три часа, набивая карманы, пять раз мотался в свою хибару! Время поджимает, пора перемещаться! Упустим момент, еще полстолетия ждать придется! – возмутился всегда благодушный Всевладий.

– Не хочу позади всех! А если турбулентность? Отшвырнет в сторону, небось, меня-то разыскивать не станете!

– О, Всевышний! – воскликнули все разом. Сказалось эмоциональное напряжение, и со всех сторон послышались упреки, ругань.

– Хорошо! – выкрикнул Всевладий, – станешь за Чан Ми, я вас обоих держать буду! Так баланс не нарушится? – вопрос адресовался Красаве.

– «Der Alte peppermann!» – в сердцах выпалила «командирша», иди уже!

– Иду, иду, еще и обзываются…

– «Старый перечник» это не обзывалка для тебя, ты и есть такой на самом деле.

Внезапно Ариадна открыла глаза и вскочила с места.

– Аринаааа, мамаааа! – где-то в доме истошно кричала Оленька. Звук ее голоса прокатился по всему дому, и испуганно замер в ванной.

Уже глядя на Арину, все поняли, что случилось что-то страшное, и немедленно бросились на отчаянный призыв.

Растрепанная и обезумевшая, Оленька сидела на полу гостиной, перед пылающим камином, одной рукой прижимая к своей груди безжизненное тело дочери, а другую, окутанную красным сиянием, она держала над головкой девочки.

– Она замерзла? Она просто замерзла, да, мама? Ее просто нужно согреть, срочно нужно согреть…

Всевладий опустился на колени и взял синюшную ручку в свои теплые ладони.

– Ну, что, Сева, не молчи, жива? – Ариадна обнимала со спины Оленьку и Чан Ми.

– Аааапчхи! – внезапно чихнул Всевладий и бросил свирепый взгляд на домового.

Гриня, стряхнув истертый, побитый молью огромный, когда-то узорчатый шерстяной платок, укутывал им насквозь промокших мать и дочь.

– Где ты ее нашла, Лёка?

– Сейчас, сейчас согреешься моя маленькая, потерпи еще немного, вот, смотри, и шубка уже высохла. Она отбросила шаль в сторону и принялась стаскивать шубку, которая на самом деле мгновенно стала сухой.

– Осторожно, это грелка, между прочим, и она согрела вас, – обиженно протянул домовой, отходя в сторону.

– Спасибо, Гриня, и не сердись, – шикнула на него Ариадна, – Сева, скажи хоть что ни будь…

– Лека, ты меня слышишь? Где ты нашла ее, далеко от дома?

– Примерно в двух кварталах, она лежала на спине, раскинув руки в какой-то мерзкой, грязной луже и дождь со снегом…

– Хорошо, достаточно, Арина, ты что-то увидела?

– Да, – видела Леку, но это не она, она целует дочь, и та падает на землю, а за ее спиной темнота, вернее движущиеся черные тени, не разобрала, – Ариадна растерянно обводила взглядом присутствующих.

– Адаааа! – опять закричала Оленька, – Ада, эта женщина! Поцелуй женщины, дядя Траян! Не успела! Не уберегла! Я знала, я вам говорила! – она стала раскачиваться из стороны в сторону, затем снова затрясла Чан Ми – доченька моя, открой глаза, не оставляй меня! Доченька, Чанушик! Розочка!

– Достаточно! – рявкнул Всевладий, да так, что все вздрогнули, – кто такая Ада? И почему Арина видела тебя? Отвечай. Нет времени для истерики!

– Через 10 минут закроется портал, – напомнила Красава.

– Ада, это женщина дяди Траяна, я вам рассказывала, она принимает мой облик, доченька, ведь я же предупреждала тебя… – скороговоркой сообщила Оленька и опять склонилась над Чан Ми, пытаясь поцелуями вернуть ей румянец на щеках.

– Где мальчик Алеша, ты видела его, Лека? Они же вместе были на прогулке, да? Аринка, ты его тоже видела?

– Шшшш, – оттаскивая в сторону домового, зашептала Арина, – Алёшенька со своей мамой, с ним все в порядке понятно? И не забивай голову Оленьки еще и этой проблемой, понял?

– А с кем Чаня – то гуляла?

– Сначала с Алешей, а как вышли из сада, это уже был не он, это была Ада, понял?

– Понял, руку отпусти, больно щиплешься…

– Девять минут, путешествие откладывается, я правильно понимаю? – Красава прошептала на ухо Всвладию.

– Все не так просто. Они сгустили ее кровь до максимума, но она жива благодаря тому, что мама Чан Ми, практически сразу же оказалась рядом. Сейчас только близость родной крови удерживает малышку. Но этого недостаточно, ей нужен отец. Траян знал, что без Лиёна, она обречена.

– Тогда срочно надо перемещаться! Ксана, сколько осталось? – Дана очнулась от шока в котором пребывала все это время. Для нее Чан Ми, как впрочем и Оленька были родными детьми. Она нянчилась с ними с младенчества, и ту боль что испытывала сейчас Оленька, тупой болью окутала и Дану, ее голубоватое прохладное сердечко леденело от мысли, что ее девочка уже находится в царстве вечного сна и никогда не обнимет ее своими теплыми ручками и не назовет «на-на».

– Восемь минут! Вперед! Успеем!

Всевладий попытался взять у Оленьки Чан Ми.

– Нет! Она не перенесет перемещения! – закричала она, – нет, не отдам!

– Она не перенесет пребывания здесь, без Лиёна, ты понимаешь это, или нет? – он повысил голос, и тот завибрировал, сотрясая воздух в гостиной, который и так был наэлектризован до предела. От неожиданности Оленька ослабила руки, и вот уже все цепочкой зашагали за Всевладием, бережно прижимающим к себе Чан Ми.

– Так, меняем дислокацию! – опять скомандовала Ксана, – Лека, держись за пояс Севы, ближе к Чан Ми, Гриня, за Лёку, а мы девочки, друг за друга и за Севу. Понятно?

– Понятно…

Внезапно, окно, под страшным напором то ли ветра, толи еще какой неведомой силы, затрещало, вздулось и распахнулось, мгновенно залепив снегом глаза всех, кто находился в помещении. Оленька, вытянула руки и, преодолевая сопротивления ветра, двинулась закрывать окно. Буря, что обрела для себя новую территорию, колко хлестала остолбеневших от неожиданности людей.

Закрыть оконный проем оказалось еще сложнее, чем добраться до него.

– Помогите, сама не управлюсь! – прокричала задыхаясь Оленька.

– Лёка, держись! Нас затягивает в ворота!

Оленька, уцепившись за распахнутое окно, в ужасе оглянулась.

Всевладий с Чан Ми на руках отчаянно тормозил пятками, на нем гроздьями висели, Гриня, Дана, Красава и Ариадна, и все они упирались, но ветер, сквозняком влетавший в окно, уносился в зыбкое пространство на стене, и медленно, но верно увлекал за собой, изо всех сил упирающихся людей.

– Тудыт, растудыт, – закричал Гриня, и Оленька увидела, как его ножки поднялись перпендикулярно телу, по направлению к центру воронки. Еще немного, и случится непоправимое, страх опять потерять дочь, заставил принять мгновенное решение.

1.Ом-ма – корейск – мама
2.Омо-мо – корейск. -крайняя степень удивления
3.Тталь – корейск. – доченька
4.Чан Ми – корейское имя девочки
5.Припечек – место перед устьем русской печи
  Ханбок – национальное корейское платье
6.Сени – В деревенских избах и в старину в городских домах: помещение между жилой частью дома и крыльцом.
7.Cito – латинское – скоро, быстро
8.Коджа – корейск. – заткнись
9.Не ссаель аги – корейск – доченька моя, крошка
10.Иппун – корейск. – красавица
11.Рогуль-чилим – нечисть из нижнего мира
12.Забубённая – отчаянная, пропащая, способная на все
13.Кесарево сечение – операция, при которой плод извлекается чрез разрез на матке.
14.Кат – тип мужской, корейской традиционной шляпы.
15.Омма!!!! Омо-мо!!!! Эноци̒, дэба̒к, омма!!!! Дэба̒к!!!! Боу-кьёо – корейск – Мама! О Бже мой! Ванна, мама! Полный восторг, Ванная комната!
16.Ван – корейск. – император.
17.Гой еси добро молодец – приветствие славянину
18.아니, 이건 좋지 않아- корейск – нет это нехорошо
19.Айгу – корейск. – О, боже
20.Аджумма – корейск – тетушка.
21.Нэ, омма – корейск- Да, мама.
22.Сорхва – корейск – Мифы. Сказания легенды
23.Провалиться в тартарары – куда ни будь, например в преисподнюю.
24.Аджосси – корейск – обращение к мужчине старше по возрвсту.
25.Торана – В буддийской архитектуре Индии – каменные ворота, украшенные рельефами, которые ведут через ограду к святилищу/
Никита Некрасова
Text
4,5
4 ratings
0
Leave a review
Age restriction:
16+
Release date on Litres:
31 May 2021
Writing date:
2021
Volume:
600 p. 1 illustration
Copyright Holder::
Автор
Download format:

People read this with this book

Similar books

Other books by the author