Read the book: «Пирожки с подвохом»

Глава 1. Прямо с поезда на ярмарку, или Тревога у Никольской колокольни

Ровно в шесть ноль-ноль утра Зинаида Павловна Воронцова проснулась в купе скорого поезда, подходившего к родному Луговску.

Дома на комоде её ждал сломанный одиннадцать лет назад зелёный будильник «Слава», застывший на отметке без четверти семь с того памятного дня, когда покойный муж Коля пытался починить его паяльной лампой. Но и в поезде, и в Кисловодске, откуда они возвращались после истории с манной кашей и коварным доктором-самозванцем, внутренние часы участкового терапевта с сорокалетним стажем работали безотказно.

В шесть пятнадцать она сделала осторожную гимнастику для поясницы, договариваясь со своей старой грыжей, в шесть тридцать приняла таблетку от гипертонии и запила тёплой водой без сахара. Сахар ей было нельзя, а после кисловодских хрустальных сахарниц с глибенкламидом даже Людмила Ивановна Пряхина косилась на рафинад с подозрением.

На перроне вокзала Луговска их встречала примчавшаяся из Москвы дочь Ирина. Едва Зинаида Павловна с сумкой (где лежали механический тонометр, мамины часы «Чайка» и клеёнчатая тетрадь), двенадцатилетний внук Тёма, рыжая такса Пуговица и капитан Сергей Ветров с кульком лимонных леденцов ступили на асфальт, как в сумке Воронцовой зазвонил телефон.

Звонила казначейша и старшая пекарша Никольской церкви матушка Серафима: на большой благотворительной ярмарке у храма пропала вся собранная на ремонт колокольни выручка, а церковного старосту Кузьму Фомича Лопатина нашли без признаков жизни за палаткой возле двухведерного самовара с надкусанным монастырским пирожком в руке!

— Мама, не лезь! — взмолилась Ирина прямо у привокзальной клумбы. — Ты ещё чемодан после Кисловодска не открыла! Там полиция разберётся!

— Слышу, Ирочка, — спокойно ответила Зинаида Павловна, никогда не дававшая пустых обещаний. — Езжайте пока домой, разгружайте вещи, а мы с Серёжей Ветровым заглянем к Никольской церкви на полчаса. Кузьма Фомич пятнадцать лет ходил ко мне на третий участок в поликлинику номер два, я его амбулаторную карту наизусть помню.

* * *

Площадь перед старинной белокаменной Никольской церковью гудела, как растревоженный улей. Разноцветные полотняные шатры благотворительной ярмарки ломились от банок с соленьями, тульских пряников, резных ложек и знаменитых монастырских пирожков с капустой, грибами и вязигой, аромат которых плыл на три квартала вокруг.

Среди толпы уже мелькали знакомые лица из СНТ «Рябинка»: ворчун Дятлов в своей неизменной соломенной шляпе привёз продавать плетёные корзины и тыквы, Эльвира Марковна Штерн в лиловом тюрбане выбирала нотные сборники у букинистического лотка, супруги Тихоновы с внучкой Сонечкой покупали леденцовых петушков, а восьмидесятичетырёхлетняя Тамара Ивановна в шляпке с вуалеткой пробовала медовый сбитень у крайней палатки и умилённо приговаривала на всю площадь:

— Ох, ну чисто как у мамы!

А за главным расписным шатром, где дымил трубой начищенный до солнечного блеска двухведерный медный самовар, уже была натянута полосатая полицейская лента.

Убийство, как и во всех расследованиях Зинаиды Павловны, осталось за кадром, без малейшей жестокости и натуралистичных подробностей: старый церковный староста Кузьма Фомич Лопатин сидел в плетёном кресле за пологом палатки, уронив седую голову на грудь, словно задремал после ранних хлопот. На столе перед ним стоял распахнутый настежь кованый железный сундучок с сорванной сургучной печатью, опрокинутая глиняная кружка с остатками тёмного травяного сбитня, а в правой руке старика был зажат румяный, ещё тёплый пирожок с капустой, от которого был откушен один большой полукруглый кусок.

* * *

Привокзальная площадь города Луговска в то последнее августовское утро встречала путешественников ласковым среднерусским солнцем, криками голубей на карнизах сталинского здания вокзала и знакомым до последней трещинки асфальтом, по которому Зинаида Павловна сорок лет спешила на утренние вызовы.

Дочь Ирина, приехавшая из Москвы на утреннем экспрессе за час до их прибытия, стояла у первой платформы в строгом бежевом тренче, с кожаным портфелем и выражением лица банковского ревизора, обнаружившего недостачу в кассе.

— Мама, я просто глазам своим не верю! — начала Ирина ещё до того, как проводник опустил подножку вагона. — Вы уезжали в Кисловодск на две недели пить нарзан, а возвращаетесь в сопровождении капитана уголовного розыска Ветрова, с двумя папками следственных копий и собакой, у которой на ошейнике висит медаль от отставного полковника!

— Доброе утро, Ирина Николаевна, — вежливо улыбнулся капитан Сергей Ветров, ставя на перрон тяжёлые чемоданы дам и протягивая Зинаиде Павловне руку на ступеньках. — Вы напрасно волнуетесь: Зинаида Павловна в Кисловодске спасла государственный санаторий от рейдерского захвата и помогла задержать опасного преступника. Нам из Главного управления МВД по Ставропольскому краю уже благодарственное письмо на имя начальника УВД Луговска пришло!

— Мне не нужны благодарственные письма из МВД, Серёжа, мне нужна спокойная мама на пенсии! — отрезала Ирина, но Тёму обняла крепко и расцеловала в обе щёки. — Господи, Тёмка, как ты загорел и вытянулся за лето! Ну всё, сейчас садимся в такси, едем на Тихую улицу, а завтра утром я увожу тебя в Москву готовиться к школе!

Людмила Ивановна Пряхина, спустившаяся с подножки следом с корзинкой, полной кисловодских гостинцев, тут же внесла коррективы:

— Ирочка, деточка, вы езжайте на Тихую, а меня шофёр сперва до «Рябинки» подбросит! У меня там кот Маркиз девять килограммов весом две недели без материнской ласки на руках у Эльвиры Марковны сидел, и скутер мой розовый «Ласточка» в сарае застоялся! Я минтай коту проверю, переоденусь и к обеду буду у вас с пирогами!

И именно в эту секунду в кармане тёмно-синего кардигана Зинаиды Павловны зазвенел мобильный телефон, и плачущий голос матушки Серафимы из Никольской церкви возвестил, что спокойный август в Луговске откладывается на неопределённый срок.

* * *

В тихой угловой комнате приходского дома при Никольской церкви, куда настоятель отец Николай проводил Зинаиду Павловну и её верных спутников, чтобы они могли спокойно работать вдали от ярмарочного шума, на дубовом столе рядом с механическим тонометром и коробочкой лимонных леденцов лежала раскрытая клеёнчатая тетрадь.

Мамины позолоченные часики «Чайка» на запястье Зинаиды Павловны отсчитывали минуты этого длинного августовского дня, начавшегося ещё на рассвете в купе кисловодского поезда и так стремительно переросшего в новое расследование вокруг того, что уже обсуждал весь Луговск (возвращение из Кисловодска на вокзал Луговска).

— Давайте разложим клиническую и следственную картину по полочкам, — негромко сказала Зинаида Павловна, поправляя очки и обводя внимательным взглядом капитана Сергея Ветрова, Людмилу Ивановну Пряхину и двенадцатилетнего Тёму. — Сорок лет практики на третьем терапевтическом участке приучили меня не верить первому впечатлению. Когда нам пытаются навязать готовую картинку (строгий наказ дочери Ирины «Мама, не лезь!» и ответ «Слышу»), нужно прежде всего задать вопрос: кому выгодно, чтобы мы смотрели на следствие, а не на причину?

Людмила Ивановна, сидевшая на венском стуле в своём парадном розовом платке и то и дело проверявшая в окно, не поцарапали ли мальчишки крыло её розового скутера «Ласточка», решительно стукнула ладонью по стопке приходских ведомостей:

— А я тебе как главный бухгалтер молокозавода с тридцатилетним стажем и председатель СНТ «Рябинка» скажу прямо, Зина: любую дыру в балансе всегда прикрывают самым громким отвлекающим манёвром! Посмотри, как ловко сплелись обстоятельства: сначала строгий наказ дочери Ирины «Мама, не лезь!» и ответ «Слышу», а следом всплывает звонок плачущей матушки Серафимы с ярмарки у Никольского храма! Если бы не твоя врачебная привычка проверять каждый зрачок и каждую царапину на руке, да не мой бухгалтерский глаз, тут бы до Рождества искали ветра в поле!

— И фотографии с метаданными подтверждают каждую минуту, — добавил Тёма, поворачивая экран своего ноутбука к капитану Ветрову и указывая курсором на выстроенную схему двора Никольской церкви. — Дядя Серёжа, бабушка, если сопоставить звонок плачущей матушки Серафимы с ярмарки у Никольского храма и обнаружение старосты Кузьмы Фомича у самовара с пирожком в руке по посекундной привязке кадров, то видно, что преступник действовал в жёстком цейтноте, буквально в окне между восемью восемнадцатью и восемью двадцатью шестью утра!

Капитан Сергей Ветров задумчиво покачал головой, сделал запись в своём блокноте и с неизменной теплотой посмотрел на свою бывшую участковую докторшу:

— Зинаида Павловна, я в который раз убеждаюсь: ваша клеёнчатая тетрадь работает точнее любого полиграфа. Только прошу вас об одном — на ярмарке ничего не ешьте из чужих рук и без меня в тёмные сараи не заходите!

* * *

А за резными воротами приходского дома шумела, переливалась красками и благоухала сдобой большая Успенская благотворительная ярмарка города Луговска, на которую съехались горожане и дачники со всех окрестных посёлков.

Над белокаменной шатровой колокольней Никольского храма кружили стаи сизых голубей, на деревянных помостах гармонисты растягивали меха, а вдоль торговых рядов прогуливались хорошо знакомые по первому июльскому расследованию обитатели СНТ «Рябинка», живо обсуждая возвращение из Кисловодска на вокзал Луговска и строгий наказ дочери Ирины «Мама, не лезь!» и ответ «Слышу».

У крайнего прилавка с плетёными ивовыми корзинами и пузатыми жёлтыми тыквами стоял сосед Василий Игнатьевич Дятлов в своей знаменитой соломенной шляпе. Завидев вышедшую на крыльцо Зинаиду Павловну с рыжей таксой Пуговицей на поводке, старый ворчун почтительно приподнял шляпу:

— Ну что, Павловна, опять за свои анализы взялась? Я тут мужикам в ряду сразу сказал: раз наша дачная докторша с таксой и тетрадкой приехала, значит, душегубу теперь хоть в колодец прячься — всё одно за ухо вытащит! Ты мне лучше скажи: правда ли говорят, что звонок плачущей матушки Серафимы с ярмарки у Никольского храма?

— Правда одно, Василий Игнатьевич: меньше надо слухи по рядам собирать и больше за давлением на солнцепёке следить, — сухо, но беззлобно ответила Зинаида Павловна. — Покажи-ка язык! Так, пил квас холодный кружками, а про таблетку утреннюю опять забыл?

Рядом у прилавка с монастырской выпечкой и старинными нотами стояли Эльвира Марковна Штерн в своём величественном лиловом тюрбане, супруги Тихоновы с маленькой внучкой Сонечкой и восьмидесятичетырёхлетняя Тамара Ивановна в кружевной шляпке с вуалеткой, которая бережно держала в бумажной салфетке тёплый пирожок матушки Серафимы.

— Ах, Зинаида Павловна, дорогая! — пропела Эльвира Марковна, поправляя брошь на тюрбане. — Мы с Тамарой Ивановной только что вспоминали наш июльский конкурс варенья в «Рябинке» и молились, чтобы вы скорее разобрались с этой ужасной историей (обнаружение старосты Кузьмы Фомича у самовара с пирожком в руке)! Ведь я вчера вечером, пока вы с Люсей ехали в поезде из Кисловодска, кормила Люсиного кота Маркиза размороженным минтаем строго по графику — девять килограммов чистого достоинства, ни одного грамма не потерял!

— А пирожки у матушки Серафимы сегодня — воздушные, тают во рту, ну чисто как у мамы! — добавила Тамара Ивановна, ласково глядя из-под вуалетки. — Вы уж, Зинаида Павловна, защитите нашу пекаршу, не могли её святые руки никому зла причинить!

* * *

Обходя ярмарочные палатки, ризницу и притвор храма, Зинаида Павловна снова и снова мысленно возвращалась к главной особенности своего метода, который выручал её все сорок лет работы в поликлинике № 2 и теперь помогал распутывать самые хитроумные преступления.

Полицейский следователь ищет на месте преступления отпечатки пальцев, следы взлома и мотив обогащения. Главный бухгалтер Людмила Ивановна ищет поддельные подписи, завышенные сметы и спрятанные накладные. А участковый терапевт смотрит на человека как на живую открытую книгу, где каждая болезнь, каждая старая травма и каждое принятое лекарство оставляют неизгладимую запись.

Невозможно обмануть врача, который пятнадцать лет лечил потерпевшего и помнит, какая рука у него не сгибается в запястье и на какой стороне челюсти он жуёт. Невозможно обмануть врача рассказом про закапанные утром капли от глаукомы, если твои зрачки под дымчатыми очками предательски расширяются в полумраке и сужаются на луч карманного фонарика.

— Ты только посмотри, ба, как он занервничал, когда мы начали проверять звонок плачущей матушки Серафимы с ярмарки у Никольского храма, — тихо сказал Тёма, идя рядом с бабушкой и придерживая на плече ремень сумки с ноутбуком. — У него даже шаг сбился, а Пуговица глаз с его ботинок не сводит!

Такса Пуговица и в самом деле вела себя как настоящий оперативный работник при исполнении: на добрых людей — матушку Серафиму, звонаря Родиона, старенькую Тамару Ивановну — она смотрела ласково и охотно виляла хвостиком, а стоило в воздухе потянуть запахом скипидарного лака, старой олифы и глазных капель, связанных с обнаружение старосты Кузьмы Фомича у самовара с пирожком в руке, как шерсть на её рыжем загривке вставала дыбом.

Зинаида Павловна остановилась у резного крыльца трапезной, посмотрела на золочёный крест высокой Никольской колокольни, сиявший в ясном предосеннем небе, и твёрдо сказала:

— Я собираю анализы, Артём. И когда последний результат ляжет на эту страницу клеёнчатой тетради, ни один подлец не сможет спрятаться за чужой спиной. Пойдёмте — нам осталось проверить самое главное звено.

* * *

К середине часа, когда стали известны новые подробности вокруг возвращение из Кисловодска на вокзал Луговска и строгий наказ дочери Ирины «Мама, не лезь!» и ответ «Слышу», Людмила Ивановна Пряхина устроила небольшую передышку у самовара в трапезной, строго следя за тем, чтобы чай заваривали только из проверенной пачки и на свежей ключевой воде.

— Вот что я тебе скажу, Воронцова, — говорила Люся, раскладывая на тарелке сушки и поглядывая на Ирину, которая уже трижды звонила из дома с требованием немедленно возвращаться на Тихую улицу. — Твоя Ирочка, конечно, большой начальник в московском банке, но характер у неё весь в тебя: если уж вбила себе в голову «мама, не лезь», то будет звонить каждые полчаса, как налоговая перед квартальным отчётом!

— Ирина за нас переживает, Люся, — мягко ответила Зинаида Павловна, делая глоток горячего несладкого чая. — Она ведь после того, как шесть лет назад не стало нашего Коли, всё боится, что я без работы на участке зачахну или, наоборот, надорвусь. Ей из Москвы кажется, что пенсия — это когда сидишь на лавочке в платочке и сериалы обсуждаешь. А как я могу сидеть на лавочке, когда на моих глазах происходит звонок плачущей матушки Серафимы с ярмарки у Никольского храма и честных людей пытаются выставить ворами?

— Да Боже упаси тебя на лавочку сажать! — всплеснула руками Пряхина. — Если мы с тобой на лавочку сядем, в Луговске преступность от безнаказанности втрое вырастет, а капитан наш Серёжа Ветров без твоих консультаций и лимонных леденцов совсем загрустит! Ты лучше скажи: что нам даёт для общего собрания обнаружение старосты Кузьмы Фомича у самовара с пирожком в руке?

— Это даёт нам неопровержимую связку между мотивом, орудием и личностью преступника, — Зинаида Павловна аккуратно подчеркнула строчку в клеёнчатой тетради двумя прямыми линиями. — В медицине это называется патогномоничный синдром — такой набор признаков, который встречается только при одном-единственном заболевании и исключает все остальные версии. Теперь у нас на руках есть и мотив, и почерк, и вещественные доказательства.

* * *

На скамейке под старой раскидистой яблоней у церковной ограды Зинаида Павловна перелистывала страницы своей клеёнчатой тетради, сверяя утренние показания свидетелей по эпизоду № 1 с тем, что подсказывал ей сорокалетний опыт участкового терапевта.

Рядом с ней, важно расправив на плечах ярко-розовый шёлковый платок, сидела Людмила Ивановна Пряхина с толстой амбарной книгой приходской бухгалтерии на коленях, а у их ног рыжая такса Пуговица деловито обнюхивала каждую травинку, то и дело поглядывая в сторону свечного сарая.

— Ты посмотри на эти цифры, Зина! — возмущённо гудела Люся, постукивая карандашом по графе расходов попечительского совета. — Я ведь сорок лет балансы сводила, от меня на молокозаводе ни одна недостача по сметане не уходила, а как стала председателем СНТ «Рябинка», так и подавно глаз наметала! Покойный Кузьма Фомич Лопатин вёл приходскую кассу как швейцарский хронометр: каждая копеечка от продажи свечей, каждая сторублёвка за пирожки матушки Серафимы записана его левой рукой с точностью до минуты!

— Кузьма Фомич всю жизнь часовым мастером и гравёром проработал, Люся, — тихо ответила Зинаида Павловна, проверяя ремешок маминых часов «Чайка». — Помню, как семь лет назад мой Коля, царствие ему небесное, носил к нему чинить старые командирские часы. Так Фомич тогда через лупу сразу определил, в каком году заводскую пружину меняли. Такого человека обмануть фальшивым клеймом на серебряном окладе иконы было невозможно.

— Вот за эту зоркость и честность он и поплатился, — вздохнула подошедшая к скамейке Эльвира Марковна Штерн в своём парадном лиловом тюрбане, за которой чинно следовала восьмидесятичетырёхлетняя Тамара Ивановна в кружевной шляпке с вуалеткой. — Мы сейчас в трапезной помогали Серафиме Петровне противни протирать, так сердце кровью обливается! Тамара Ивановна попробовала кусочек капустной кулебяки из утреннего замеса и говорит: «Эльвира, ну чисто как у мамы, разве ж можно на такую стряпуху грешить?!»

— Никто на Серафиму Петровну грешить не позволит, — твёрдо сказала Зинаида Павловна. — В её пирожках нет ни грана отравы, кроме доброй муки, молодой капусты и белых грибов. А вот тому, кто вложил надкусанный пирожок со следом собственных зубов в неработающую правую руку старика, скоро придётся держать ответ перед всем приходом.

* * *

Двенадцатилетний Тёма тем временем подошёл к бабушке от колокольни вместе с капитаном Сергеем Ветровым, держа в руках раскрытый планшет с увеличенными кадрами ярмарочной съёмки и схемой перемещения подозреваемых.

— Бабушка, дядя Серёжа, я ещё раз проверил углы падения теней на фотографиях у самовара и сопоставил их с положением солнца над куполом храма, — доложил Артём, поправляя очки точь-в-точь дедушкиным жестом. — Смотрите: вся сцена инсценировки у железного сундучка заняла не больше трёх с половиной минут! Преступник заранее знал, в какой момент матушка Серафима отойдёт к печи за новой партией пирожков, а звонарь Родион поднимется на верхний ярус звонницы!

— Значит, это человек из самого узкого круга попечительского совета, который знал внутренний распорядок ярмарки поминутно, — резюмировал капитан Сергей Ветров, доставая из кармана кулёк с жёлтыми лимонными леденцами и протягивая один Зинаиде Павловне. — Держите, Зинаида Павловна, для горла и тонуса. И ещё раз напоминаю моё главное правило: на ярмарке ничего не ешьте из чужих рук и не пейте из открытых кружек!

— Серёжа, ты мне это правило с июля месяца твердишь, будто я первоклассница, — с тёплой усмешкой покачала головой Воронцова, но леденец взяла. — Лучше покажи горло сам: с утра на сквозняке у ворот протоколы пишешь, голос опять осип. А заодно посмотри на запись в моей клеёнчатой тетради: когда человек имитирует глазную болезнь и прячет глаза за дымчатыми стёклами, а сам в восемь двадцать утра покупает пирожок только для того, чтобы оставить его в руке жертвы, это уже не просто улика — это подпись под обвинительным заключением.

В этот момент в кармане кардигана Зинаиды Павловны снова зажужжал телефон — дочь Ирина звонила с Тихой улицы узнать, скоро ли мама и Тёма вернутся с ярмарки обедать.

— Мама, я уже суп разогрела! — строго звучал в трубке голос Ирины. — Мне соседка Тихонова позвонила и сказала, что Люся там на своём розовом скутере по ярмарке за каким-то подрядчиком гоняется, а ты людям зрачки фонариком проверяешь! Мама, не лезь в полицейские дела, у тебя давление и грыжа в пояснице!

— Слышу, Ирочка, слышу, — невозмутимо ответила Зинаида Павловна, поглаживая рыжую макушку Пуговицы. — Ты суп крышкой накрой и укроп свежий порежь, мы скоро будем. Только доведём консилиум до конца.

* * *

Пока такси везло Зинаиду Павловну, Тёму, таксу Пуговицу и капитана Сергея Ветрова от привокзальной площади к Никольскому храму, город за окном просыпался в своём неспешном субботнем ритме.

Миновали старое кирпичное здание поликлиники № 2 на Садовой улице, где на втором этаже за угловым окном с геранью Зинаида Павловна проработала сорок лет участковым терапевтом. У крыльца регистратуры уже стояли две знакомые старушки с направлениями на анализы, и Воронцова машинально отметила про себя, что у одной из них походка стала бодрее после июньского курса витаминов группы B.

— Даже из окна машины приём ведёте, Зинаида Павловна? — с улыбкой заметил сидевший на переднем сиденье капитан Сергей Ветров, поворачиваясь к ней. — Смотрите, как бы вас главврач обратно на полставки не вытребовал!

— На полставки я не пойду, Серёжа, там теперь электронные карты ввели, полдня надо в монитор смотреть вместо того, чтобы больному живот пропальпировать и язык проверить, — сухо ответила Зинаида Павловна. — А вот Кузьму Фомича Лопатина мне бесконечно жаль. Ведь он ко мне на приём в последний раз заходил в июле, как раз за два дня до нашего конкурса варенья в «Рябинке». Принёс показать старинную серебряную лупу в роговой оправе и радовался, что к осени колокольню Никольской церкви новой медью покроют.

Тёма, сидевший рядом с бабушкой и уже открывший на смартфоне интерактивную карту церковного подворья, тихо сказал:

— Бабушка, а ведь Кузьма Фомич тогда ещё говорил дедушке Коле, когда был жив, что у Никольской церкви старинные подвалы и склады ещё с восемнадцатого века остались. Если кто-то задумал кражу на ярмарке, он должен был знать каждый вход и выход.

Ярмарочный день у стен древней Никольской церкви продолжал открывать перед Зинаидой Павловной всё новые грани человеческих характеров. За сорок лет работы на участке в поликлинике № 2 она знала почти каждую семью в этом старом районе Луговска: помнила, у кого дед вернулся с фронта с осколком под лопаткой, у кого внучка переболела скарлатиной в девяносто шестом году, а кто всю жизнь копил копейку к копейке, чтобы помочь родному храму поднять шатровую колокольню.

— Ты знаешь, Зина, — задумчиво сказала Людмила Ивановна, когда они остановились у каменного крыльца ризницы после проверки очередного звена в главе 1, — ведь весь город собирал эти деньги на колокольню по рублю, по сотне! Пенсионерки с пенсии откладывали, матушка Серафима с четырёх утра у горячей печи стояла, тесто заварное месила, Тамара Ивановна в своей шляпке с вуалеткой три баночки домашнего желе на благотворительный лоток принесла… И каково же это — среди бела дня руку на такое дело и на старого человека поднять?!

— Жадность, Люся, как злокачественная опухоль: если человек дал ей прорасти в душу, она не щадит ни чужого труда, ни чужой жизни, — негромко ответила Зинаида Павловна, поглядывая на рыжую таксу Пуговицу, которая неутомимо вела свою службу рядом с Тёмой и капитаном Ветровым. — Но против любой болезни есть средство, если вовремя поставить точный диагноз. А мы с тобой сегодня диагноз поставили безошибочный.

Подошедший капитан Сергей Ветров сверил записи в своём оперативном блокноте со строчками клеёнчатой тетради Воронцовой и уважительно кивнул:

— Каждая деталь ложится в доказательную базу как влитая, Зинаида Павловна. Эксперты в отделе говорят, что с вашими медицинскими выкладками по миозу зрачков, контрактуре правой кисти и блокаде бета-рецепторов тимололом у защиты на суде не останется ни одной лазейки!

Глава 2. Чашка сбитня, пирожок в правой руке и зрачки с булавочную головку

Молодой дежурный фельдшер скорой помощи, переминаясь с ноги на ногу перед капитаном Сергеем Ветровым, торопливо докладывал:

— Да тут всё ясно, товарищ капитан! Дедушке семьдесят лет, жара с утра, суета на ярмарке. Схватил горячий пирожок всухомятку, кусок застрял в дыхательных путях или спровоцировал вагусный рефлекс и острую коронарную смерть! Ну или в пирожках грибы попались несъедобные!

Матушка Серафима, полная румяная старушка в белом апостольнике и мучном фартуке, при этих словах зарыдала в голос:

— Господь с вами! Какие несъедобные грибы?! Мы белые боровики сами перебирали, из одного противня двести человек с шести утра пирожки ели — и хоть бы кто икнул!

Зинаида Павловна, надев смотровые перчатки и достав из сумки фонарик и клеёнчатую тетрадь, подошла к креслу старосты.

— Не ставь диагноз по одному симптому, коллега, — сухо заметила она молодому фельдшеру. — Тем более если поленился заглянуть человеку в глаза и в полость рта. Я собираю анализы. Серёжа, посвети-ка мне.

Воронцова осторожно приподняла веко покойного Кузьмы Фомича и нахмурилась:

— Посмотрите на зрачки, Серёжа. Они сужены до размера макового зёрнышка, меньше одного миллиметра! Стойкий, резчайший миоз! При обычной асфиксии от куска пищи или при внезапной коронарной смерти от гипоксии зрачки, наоборот, широкие! А здесь — точечные зрачки, повышенная влажность слизистой губ, следы бронхоспазма и цианоз кончиков пальцев.

— Что это значит по-русски, Зинаида Павловна? — спросил капитан Ветров, доставая блокнот и машинально протягивая ей жёлтый лимонный леденец («И помните: на ярмарке ничего не ешьте из чужих рук!»).

— По-русски это значит, Серёжа, что Кузьма Фомич не подавился. Ему дали вещество, вызывающее резкое возбуждение парасимпатической нервной системы и смертельный спазм бронхов!

* * *

Но главную странность Зинаида Павловна обнаружила секундой позже, когда внимательно осмотрела полость рта старика и зажатый в его правой руке надкусанный пирожок с капустой.

— А теперь смотрите сюда, — тихо сказала Воронцова, указывая пинцетом на румяный пирожок в правой кисти Кузьмы Фомича. — Во-первых, во рту у покойного нет ни единой крошки теста или капустной начинки. Слизистая совершенно чистая, пахнет только медовым сбитнем и горечью аптечных капель. То есть кусок, откушенный от этого пирожка, Кузьма Фомич не жевал и не глотал!

— А куда же делся откушенный кусок? — удивился Ветров.

— Его съел или выплюнул кто-то другой, — твёрдо ответила Зинаида Павловна. — А сам надкусанный пирожок вложили в остывающую правую руку старосты уже после того, как он потерял сознание, причём сжали его пальцы снаружи чужой ладонью! И знаете, почему я в этом уверена на сто процентов?

Она раскрыла свою клеёнчатую тетрадь и записала первый пункт:

— Потому что сорок лет практики на участке не сотрёшь ластиком! Кузьма Фомич Лопатин с две тысячи одиннадцатого года наблюдался у меня в поликлинике номер два по поводу тяжёлой посттравматической контрактуры правого лучезапястного сустава и невралгии правой ветви тройничного нерва. Правой рукой он не мог удержать даже чашку, не то что сжать пирожок, и был переученным левшой! Этот пирожок — бутафория, Серёжа. Преступник хотел, чтобы мы искали яд в пекарне матушки Серафимы, пока он сам уносит ноги с тем, что лежало в железном сундучке!

* * *

Осмотр места происшествия за расписным шатром Никольской ярмарки требовал от Зинаиды Павловны всей её выдержки: она знала покойного старосту Кузьму Фомича Лопатина больше двадцати лет.

Он приходил к ней на приём в поликлинику № 2 всегда за десять минут до назначенного времени, в аккуратно отутюженном старом костюме с часовой цепочкой в жилетном кармане, садился на краешек стула и первым делом говорил: «Зинаида Павловна, вы уж на меня, старика, не сердитесь, я таблетки от давления пью по часам, только вот правая рука после того перелома на заводе к непогоде ноет и челюсть справа стреляет, когда холодного попью».

И теперь, глядя на то, как неведомый преступник грубо, для дешёвой театральной инсценировки втиснул в скрюченные контрактурой пальцы его правой руки надкусанный пирожок с капустой, Воронцова испытывала то холодное, сосредоточенное негодование, которое делало её ум острым как хирургический ланцет.

— Посмотри на угол наклона головы и положение тела в кресле, Серёжа, — негромко говорила она капитану Ветрову, пока дежурный фельдшер виновато переминался у входа в палатку. — Когда человек действительно подавился куском твёрдой пищи, у него развивается острая механическая асфиксия: он рефлекторно вскакивает со стула, хватается обеими руками за горло, опрокидывает стол, лицо становится багрово-синюшным, вены на шее набухают.

— А здесь? — Ветров внимательно записывал каждое слово в следственный блокнот.

— А здесь Кузьма Фомич спокойно сидит, откинувшись на спинку плетёного кресла. Левая рука — его единственная рабочая рука! — лежит на баллончике астматического ингалятора сальбутамола, которым он пытался воспользоваться в последнюю минуту, когда начался медикаментозный спазм бронхов и резкое падение сердечного ритма. А зрачки сужены в точку от холиномиметика! Пирожок тут — такой же фальшивый реквизит, как шприц-ручка на тумбочке профессора Огарёва в Кисловодске.

* * *

В тихой угловой комнате приходского дома при Никольской церкви, куда настоятель отец Николай проводил Зинаиду Павловну и её верных спутников, чтобы они могли спокойно работать вдали от ярмарочного шума, на дубовом столе рядом с механическим тонометром и коробочкой лимонных леденцов лежала раскрытая клеёнчатая тетрадь.

Мамины позолоченные часики «Чайка» на запястье Зинаиды Павловны отсчитывали минуты этого длинного августовского дня, начавшегося ещё на рассвете в купе кисловодского поезда и так стремительно переросшего в новое расследование вокруг того, что уже обсуждал весь Луговск (поспешная версия молодого фельдшера про подавившегося пирожком старика).

— Давайте разложим клиническую и следственную картину по полочкам, — негромко сказала Зинаида Павловна, поправляя очки и обводя внимательным взглядом капитана Сергея Ветрова, Людмилу Ивановну Пряхину и двенадцатилетнего Тёму. — Сорок лет практики на третьем терапевтическом участке приучили меня не верить первому впечатлению. Когда нам пытаются навязать готовую картинку (суженные в булавочную головку зрачки (стойкий миоз) и спазм бронхов), нужно прежде всего задать вопрос: кому выгодно, чтобы мы смотрели на следствие, а не на причину?

Людмила Ивановна, сидевшая на венском стуле в своём парадном розовом платке и то и дело проверявшая в окно, не поцарапали ли мальчишки крыло её розового скутера «Ласточка», решительно стукнула ладонью по стопке приходских ведомостей:

— А я тебе как главный бухгалтер молокозавода с тридцатилетним стажем и председатель СНТ «Рябинка» скажу прямо, Зина: любую дыру в балансе всегда прикрывают самым громким отвлекающим манёвром! Посмотри, как ловко сплелись обстоятельства: сначала суженные в булавочную головку зрачки (стойкий миоз) и спазм бронхов, а следом всплывает отсутствие крошек теста во рту покойного старосты! Если бы не твоя врачебная привычка проверять каждый зрачок и каждую царапину на руке, да не мой бухгалтерский глаз, тут бы до Рождества искали ветра в поле!

— И фотографии с метаданными подтверждают каждую минуту, — добавил Тёма, поворачивая экран своего ноутбука к капитану Ветрову и указывая курсором на выстроенную схему двора Никольской церкви. — Дядя Серёжа, бабушка, если сопоставить отсутствие крошек теста во рту покойного старосты и почему переученный левша с контрактурой не мог сжать пирожок правой рукой по посекундной привязке кадров, то видно, что преступник действовал в жёстком цейтноте, буквально в окне между восемью восемнадцатью и восемью двадцатью шестью утра!

Капитан Сергей Ветров задумчиво покачал головой, сделал запись в своём блокноте и с неизменной теплотой посмотрел на свою бывшую участковую докторшу:

— Зинаида Павловна, я в который раз убеждаюсь: ваша клеёнчатая тетрадь работает точнее любого полиграфа. Только прошу вас об одном — на ярмарке ничего не ешьте из чужих рук и без меня в тёмные сараи не заходите!

* * *

А за резными воротами приходского дома шумела, переливалась красками и благоухала сдобой большая Успенская благотворительная ярмарка города Луговска, на которую съехались горожане и дачники со всех окрестных посёлков.

Над белокаменной шатровой колокольней Никольского храма кружили стаи сизых голубей, на деревянных помостах гармонисты растягивали меха, а вдоль торговых рядов прогуливались хорошо знакомые по первому июльскому расследованию обитатели СНТ «Рябинка», живо обсуждая поспешная версия молодого фельдшера про подавившегося пирожком старика и суженные в булавочную головку зрачки (стойкий миоз) и спазм бронхов.

У крайнего прилавка с плетёными ивовыми корзинами и пузатыми жёлтыми тыквами стоял сосед Василий Игнатьевич Дятлов в своей знаменитой соломенной шляпе. Завидев вышедшую на крыльцо Зинаиду Павловну с рыжей таксой Пуговицей на поводке, старый ворчун почтительно приподнял шляпу:

— Ну что, Павловна, опять за свои анализы взялась? Я тут мужикам в ряду сразу сказал: раз наша дачная докторша с таксой и тетрадкой приехала, значит, душегубу теперь хоть в колодец прячься — всё одно за ухо вытащит! Ты мне лучше скажи: правда ли говорят, что отсутствие крошек теста во рту покойного старосты?

— Правда одно, Василий Игнатьевич: меньше надо слухи по рядам собирать и больше за давлением на солнцепёке следить, — сухо, но беззлобно ответила Зинаида Павловна. — Покажи-ка язык! Так, пил квас холодный кружками, а про таблетку утреннюю опять забыл?

Рядом у прилавка с монастырской выпечкой и старинными нотами стояли Эльвира Марковна Штерн в своём величественном лиловом тюрбане, супруги Тихоновы с маленькой внучкой Сонечкой и восьмидесятичетырёхлетняя Тамара Ивановна в кружевной шляпке с вуалеткой, которая бережно держала в бумажной салфетке тёплый пирожок матушки Серафимы.

— Ах, Зинаида Павловна, дорогая! — пропела Эльвира Марковна, поправляя брошь на тюрбане. — Мы с Тамарой Ивановной только что вспоминали наш июльский конкурс варенья в «Рябинке» и молились, чтобы вы скорее разобрались с этой ужасной историей (почему переученный левша с контрактурой не мог сжать пирожок правой рукой)! Ведь я вчера вечером, пока вы с Люсей ехали в поезде из Кисловодска, кормила Люсиного кота Маркиза размороженным минтаем строго по графику — девять килограммов чистого достоинства, ни одного грамма не потерял!

— А пирожки у матушки Серафимы сегодня — воздушные, тают во рту, ну чисто как у мамы! — добавила Тамара Ивановна, ласково глядя из-под вуалетки. — Вы уж, Зинаида Павловна, защитите нашу пекаршу, не могли её святые руки никому зла причинить!

* * *

Обходя ярмарочные палатки, ризницу и притвор храма, Зинаида Павловна снова и снова мысленно возвращалась к главной особенности своего метода, который выручал её все сорок лет работы в поликлинике № 2 и теперь помогал распутывать самые хитроумные преступления.

Полицейский следователь ищет на месте преступления отпечатки пальцев, следы взлома и мотив обогащения. Главный бухгалтер Людмила Ивановна ищет поддельные подписи, завышенные сметы и спрятанные накладные. А участковый терапевт смотрит на человека как на живую открытую книгу, где каждая болезнь, каждая старая травма и каждое принятое лекарство оставляют неизгладимую запись.

Невозможно обмануть врача, который пятнадцать лет лечил потерпевшего и помнит, какая рука у него не сгибается в запястье и на какой стороне челюсти он жуёт. Невозможно обмануть врача рассказом про закапанные утром капли от глаукомы, если твои зрачки под дымчатыми очками предательски расширяются в полумраке и сужаются на луч карманного фонарика.

— Ты только посмотри, ба, как он занервничал, когда мы начали проверять отсутствие крошек теста во рту покойного старосты, — тихо сказал Тёма, идя рядом с бабушкой и придерживая на плече ремень сумки с ноутбуком. — У него даже шаг сбился, а Пуговица глаз с его ботинок не сводит!

Такса Пуговица и в самом деле вела себя как настоящий оперативный работник при исполнении: на добрых людей — матушку Серафиму, звонаря Родиона, старенькую Тамару Ивановну — она смотрела ласково и охотно виляла хвостиком, а стоило в воздухе потянуть запахом скипидарного лака, старой олифы и глазных капель, связанных с почему переученный левша с контрактурой не мог сжать пирожок правой рукой, как шерсть на её рыжем загривке вставала дыбом.

Зинаида Павловна остановилась у резного крыльца трапезной, посмотрела на золочёный крест высокой Никольской колокольни, сиявший в ясном предосеннем небе, и твёрдо сказала:

— Я собираю анализы, Артём. И когда последний результат ляжет на эту страницу клеёнчатой тетради, ни один подлец не сможет спрятаться за чужой спиной. Пойдёмте — нам осталось проверить самое главное звено.

* * *

К середине часа, когда стали известны новые подробности вокруг поспешная версия молодого фельдшера про подавившегося пирожком старика и суженные в булавочную головку зрачки (стойкий миоз) и спазм бронхов, Людмила Ивановна Пряхина устроила небольшую передышку у самовара в трапезной, строго следя за тем, чтобы чай заваривали только из проверенной пачки и на свежей ключевой воде.

— Вот что я тебе скажу, Воронцова, — говорила Люся, раскладывая на тарелке сушки и поглядывая на Ирину, которая уже трижды звонила из дома с требованием немедленно возвращаться на Тихую улицу. — Твоя Ирочка, конечно, большой начальник в московском банке, но характер у неё весь в тебя: если уж вбила себе в голову «мама, не лезь», то будет звонить каждые полчаса, как налоговая перед квартальным отчётом!

— Ирина за нас переживает, Люся, — мягко ответила Зинаида Павловна, делая глоток горячего несладкого чая. — Она ведь после того, как шесть лет назад не стало нашего Коли, всё боится, что я без работы на участке зачахну или, наоборот, надорвусь. Ей из Москвы кажется, что пенсия — это когда сидишь на лавочке в платочке и сериалы обсуждаешь. А как я могу сидеть на лавочке, когда на моих глазах происходит отсутствие крошек теста во рту покойного старосты и честных людей пытаются выставить ворами?

— Да Боже упаси тебя на лавочку сажать! — всплеснула руками Пряхина. — Если мы с тобой на лавочку сядем, в Луговске преступность от безнаказанности втрое вырастет, а капитан наш Серёжа Ветров без твоих консультаций и лимонных леденцов совсем загрустит! Ты лучше скажи: что нам даёт для общего собрания почему переученный левша с контрактурой не мог сжать пирожок правой рукой?

— Это даёт нам неопровержимую связку между мотивом, орудием и личностью преступника, — Зинаида Павловна аккуратно подчеркнула строчку в клеёнчатой тетради двумя прямыми линиями. — В медицине это называется патогномоничный синдром — такой набор признаков, который встречается только при одном-единственном заболевании и исключает все остальные версии. Теперь у нас на руках есть и мотив, и почерк, и вещественные доказательства.

* * *

На скамейке под старой раскидистой яблоней у церковной ограды Зинаида Павловна перелистывала страницы своей клеёнчатой тетради, сверяя утренние показания свидетелей по эпизоду № 2 с тем, что подсказывал ей сорокалетний опыт участкового терапевта.

Рядом с ней, важно расправив на плечах ярко-розовый шёлковый платок, сидела Людмила Ивановна Пряхина с толстой амбарной книгой приходской бухгалтерии на коленях, а у их ног рыжая такса Пуговица деловито обнюхивала каждую травинку, то и дело поглядывая в сторону свечного сарая.

— Ты посмотри на эти цифры, Зина! — возмущённо гудела Люся, постукивая карандашом по графе расходов попечительского совета. — Я ведь сорок лет балансы сводила, от меня на молокозаводе ни одна недостача по сметане не уходила, а как стала председателем СНТ «Рябинка», так и подавно глаз наметала! Покойный Кузьма Фомич Лопатин вёл приходскую кассу как швейцарский хронометр: каждая копеечка от продажи свечей, каждая сторублёвка за пирожки матушки Серафимы записана его левой рукой с точностью до минуты!

— Кузьма Фомич всю жизнь часовым мастером и гравёром проработал, Люся, — тихо ответила Зинаида Павловна, проверяя ремешок маминых часов «Чайка». — Помню, как семь лет назад мой Коля, царствие ему небесное, носил к нему чинить старые командирские часы. Так Фомич тогда через лупу сразу определил, в каком году заводскую пружину меняли. Такого человека обмануть фальшивым клеймом на серебряном окладе иконы было невозможно.

— Вот за эту зоркость и честность он и поплатился, — вздохнула подошедшая к скамейке Эльвира Марковна Штерн в своём парадном лиловом тюрбане, за которой чинно следовала восьмидесятичетырёхлетняя Тамара Ивановна в кружевной шляпке с вуалеткой. — Мы сейчас в трапезной помогали Серафиме Петровне противни протирать, так сердце кровью обливается! Тамара Ивановна попробовала кусочек капустной кулебяки из утреннего замеса и говорит: «Эльвира, ну чисто как у мамы, разве ж можно на такую стряпуху грешить?!»

— Никто на Серафиму Петровну грешить не позволит, — твёрдо сказала Зинаида Павловна. — В её пирожках нет ни грана отравы, кроме доброй муки, молодой капусты и белых грибов. А вот тому, кто вложил надкусанный пирожок со следом собственных зубов в неработающую правую руку старика, скоро придётся держать ответ перед всем приходом.

* * *

Двенадцатилетний Тёма тем временем подошёл к бабушке от колокольни вместе с капитаном Сергеем Ветровым, держа в руках раскрытый планшет с увеличенными кадрами ярмарочной съёмки и схемой перемещения подозреваемых.

— Бабушка, дядя Серёжа, я ещё раз проверил углы падения теней на фотографиях у самовара и сопоставил их с положением солнца над куполом храма, — доложил Артём, поправляя очки точь-в-точь дедушкиным жестом. — Смотрите: вся сцена инсценировки у железного сундучка заняла не больше трёх с половиной минут! Преступник заранее знал, в какой момент матушка Серафима отойдёт к печи за новой партией пирожков, а звонарь Родион поднимется на верхний ярус звонницы!

— Значит, это человек из самого узкого круга попечительского совета, который знал внутренний распорядок ярмарки поминутно, — резюмировал капитан Сергей Ветров, доставая из кармана кулёк с жёлтыми лимонными леденцами и протягивая один Зинаиде Павловне. — Держите, Зинаида Павловна, для горла и тонуса. И ещё раз напоминаю моё главное правило: на ярмарке ничего не ешьте из чужих рук и не пейте из открытых кружек!

— Серёжа, ты мне это правило с июля месяца твердишь, будто я первоклассница, — с тёплой усмешкой покачала головой Воронцова, но леденец взяла. — Лучше покажи горло сам: с утра на сквозняке у ворот протоколы пишешь, голос опять осип. А заодно посмотри на запись в моей клеёнчатой тетради: когда человек имитирует глазную болезнь и прячет глаза за дымчатыми стёклами, а сам в восемь двадцать утра покупает пирожок только для того, чтобы оставить его в руке жертвы, это уже не просто улика — это подпись под обвинительным заключением.

В этот момент в кармане кардигана Зинаиды Павловны снова зажужжал телефон — дочь Ирина звонила с Тихой улицы узнать, скоро ли мама и Тёма вернутся с ярмарки обедать.

— Мама, я уже суп разогрела! — строго звучал в трубке голос Ирины. — Мне соседка Тихонова позвонила и сказала, что Люся там на своём розовом скутере по ярмарке за каким-то подрядчиком гоняется, а ты людям зрачки фонариком проверяешь! Мама, не лезь в полицейские дела, у тебя давление и грыжа в пояснице!

— Слышу, Ирочка, слышу, — невозмутимо ответила Зинаида Павловна, поглаживая рыжую макушку Пуговицы. — Ты суп крышкой накрой и укроп свежий порежь, мы скоро будем. Только доведём консилиум до конца.

* * *

Разбирая первые минуты после обнаружения тела старосты за ярмарочным шатром, Зинаида Павловна обратила особое внимание на температуру медного самовара и кружки со сбитнем.

— Потрогай стенку глиняной кружки через салфетку, Серёжа, — показала она капитану Ветрову. — Кружка толстостенная, обливная, а сбитень на дне ещё чуть тёплый, градусов тридцать пять. На воздухе в тени шатра такая кружка остывает с восьмидесяти градусов до тридцати пяти ровно за двадцать пять — тридцать минут.

— Значит, Кузьма Фомич сделал глоток из этой кружки не раньше восьми часов двадцати минут утра! — быстро прикинул следователь.

— Именно так, — кивнула Воронцова. — Причём сделал всего два больших глотка: видишь, на внутренней стенке кружки осталась тёмная полоска от медовой пенки, а дальше он выронил кружку на стол, потому что во рту сразу почувствовал резкую аптечную горечь пилокарпина с тимололом и почувствовал, как перехватывает дыхание!

Молодой фельдшер скорой помощи, слушавший эти рассуждения с открытым ртом, виновато пробормотал:

— Простите меня, Зинаида Павловна… Я ведь только в прошлом году медучилище окончил, увидел пирожок в руке и синие губы — сразу подумал про механическую асфиксию…

— Ничего, коллега, на ошибках учатся, главное — чтобы от наших ошибок живые люди не страдали, — смягчилась Зинаида Павловна. — Запомни на всю жизнь: когда приезжаешь на вызов, сперва посмотри на зрачки, понюхай, чем пахнет изо рта и от посуды на столе, и проверь, какой рукой человек ложку держал. Не ставь диагноз по одному симптому!

Ярмарочный день у стен древней Никольской церкви продолжал открывать перед Зинаидой Павловной всё новые грани человеческих характеров. За сорок лет работы на участке в поликлинике № 2 она знала почти каждую семью в этом старом районе Луговска: помнила, у кого дед вернулся с фронта с осколком под лопаткой, у кого внучка переболела скарлатиной в девяносто шестом году, а кто всю жизнь копил копейку к копейке, чтобы помочь родному храму поднять шатровую колокольню.

— Ты знаешь, Зина, — задумчиво сказала Людмила Ивановна, когда они остановились у каменного крыльца ризницы после проверки очередного звена в главе 2, — ведь весь город собирал эти деньги на колокольню по рублю, по сотне! Пенсионерки с пенсии откладывали, матушка Серафима с четырёх утра у горячей печи стояла, тесто заварное месила, Тамара Ивановна в своей шляпке с вуалеткой три баночки домашнего желе на благотворительный лоток принесла… И каково же это — среди бела дня руку на такое дело и на старого человека поднять?!

— Жадность, Люся, как злокачественная опухоль: если человек дал ей прорасти в душу, она не щадит ни чужого труда, ни чужой жизни, — негромко ответила Зинаида Павловна, поглядывая на рыжую таксу Пуговицу, которая неутомимо вела свою службу рядом с Тёмой и капитаном Ветровым. — Но против любой болезни есть средство, если вовремя поставить точный диагноз. А мы с тобой сегодня диагноз поставили безошибочный.

Подошедший капитан Сергей Ветров сверил записи в своём оперативном блокноте со строчками клеёнчатой тетради Воронцовой и уважительно кивнул:

— Каждая деталь ложится в доказательную базу как влитая, Зинаида Павловна. Эксперты в отделе говорят, что с вашими медицинскими выкладками по миозу зрачков, контрактуре правой кисти и блокаде бета-рецепторов тимололом у защиты на суде не останется ни одной лазейки!

Глава 3. Людмила Ивановна на розовой «Ласточке» и ревизия церковной кружки

Не успел капитан Ветров вызвать следственно-оперативную группу и эксперта-криминалиста, как со стороны главной липовой аллеи раздался заливистый сигнал клаксона и бодрое тарахтение двухтактного моторчика.

На площадь перед Никольской церковью, эффектно закладывая вираж мимо лотков с яблоками и вызывая восторженный свист мальчишек, вырулил знаменитый ярко-розовый скутер «Ласточка».

За рулём в шлеме цвета фуксии, из-под которого развевался шёлковый розовый платок, восседала Людмила Ивановна Пряхина собственной персоной! Сзади к багажнику скутера была приторочена плетёная корзинка с надписью «Председатель СНТ „Рябинка“», а следом за ней с фотоаппаратом и рюкзаком гаджетов бежал двенадцатилетний Тёма с рыжей таксой Пуговицей на поводке.

— Зина! Я как услышала от Тёмы, что ты прямо с вокзала укатила на ярмарку, только заехала в «Рябинку» поцеловать кота Маркиза и проверить, как Эльвира разморозила ему утренний минтай, оседлала свою «Ласточку» — и к вам! — громогласно возвестила Люся, глуша мотор и снимая шлем. — Где тут казначейша? Где расхитители церковного имущества?! Сейчас главный бухгалтер молокозавода проведёт им инвентаризацию по первое число!

* * *

Появление Людмилы Ивановны и Пуговицы мгновенно сдвинуло следствие с мёртвой точки.

Пока Зинаида Павловна утешала плачущую матушку Серафиму и проверяла ей давление («Сто шестьдесят на девяносто пять, голубушка, ну-ка покажите язык и примите каптоприл под язык!»), Люся надела очки и взялась за приходскую книгу учёта пожертвований, лежавшую рядом с пустым железным сундучком.

— Так, смотрим ведомость сбора средств на ремонт шатровой колокольни Никольского храма, — деловито комментировала Пряхина, листая прошнурованную тетрадь. — По состоянию на вчерашний вечер в сундучке числилось восемьсот пятьдесят тысяч рублей наличными: пятьсот тысяч — целевой взнос благотворителей и триста пятьдесят тысяч — сбор за первые два дня ярмарки. Купюры пятитысячные и тысячные, перетянутые банковскими бандеролями… Постой-ка, Зина!

Люся подняла на подругу округлённые глаза:

— В сундучке два отделения! Верхний съёмный лоток для мелкой разменной монеты и сторублёвок — он пустой, мелочь выгребли! А нижнее глубокое отделение с двойной крышкой… Зина, посмотри на пыль от сургуча внутри нижнего отделения! Там вчера вечером лежал не пакет с деньгами, а плоская деревянная доска размером тридцать на сорок сантиметров, завёрнутая в бархатную ткань!

В этот самый миг рыжая такса Пуговица, обнюхивавшая траву вокруг медного самовара и распахнутого сундучка, вдруг чихнула от резкого запаха глазных капель и старой льняной олифы, подняла голову в сторону стоявших у церковного крыльца членов попечительского совета и глухо, утробно зарычала!

* * *

Прибытие Людмилы Ивановны Пряхиной на площадь у Никольской церкви на её легендарном ярко-розовом скутере «Ласточка» произвело среди ярмарочного люда настоящий фурор.

Сосед по даче Василий Дятлов, торговавший у ограды плетёными лукошками и пучками сушёного зверобоя в своей неизменной соломенной шляпе, даже крякнул от восхищения:

— Гляньте-ка, православные! Председательша наша из Кисловодска вернулась, да прямо на розовом коне! Ну держись теперь, ворьё ярмарочное, раз Пряхина с Воронцовой за дело взялись!

Рядом с лотком Дятлова стояла Эльвира Марковна Штерн в высоком шёлковом тюрбане цвета спелой сливы и прижимала к груди старинный сборник романсов Глинки, купленный у букиниста.

— Люся, дорогая! — величественно помахала ей рукой бывшая учительница музыки. — Я только что доложила Зинаиде Павловне: твой Маркиз встретил тебя сегодня утром как король, съел полуторную порцию размороженного минтая и даже позволил мне почесать ему за правым ухом! А какая ужасная трагедия здесь у храма… Бедный Кузьма Фомич! Мы с Тамарой Ивановной за двадцать минут до беды проходили мимо его палатки, он нас сбитнем угощал!

Восьмидесятичетырёхлетняя Тамара Ивановна в кружевной шляпке с вуалеткой, стоявшая тут же с бумажным кульком пряников, энергично закивала:

— Угощал, царствие ему небесное, добрейшей души человек! И пирожки у матушки Серафимы сегодня — ну чисто как у мамы! Кто же это мог на такую святыню и на старого человека руку поднять?!

* * *

В тихой угловой комнате приходского дома при Никольской церкви, куда настоятель отец Николай проводил Зинаиду Павловну и её верных спутников, чтобы они могли спокойно работать вдали от ярмарочного шума, на дубовом столе рядом с механическим тонометром и коробочкой лимонных леденцов лежала раскрытая клеёнчатая тетрадь.

Мамины позолоченные часики «Чайка» на запястье Зинаиды Павловны отсчитывали минуты этого длинного августовского дня, начавшегося ещё на рассвете в купе кисловодского поезда и так стремительно переросшего в новое расследование вокруг того, что уже обсуждал весь Луговск (триумфальный въезд Люси на площадь и доклад о коте Маркизе с размороженным минтаем).

— Давайте разложим клиническую и следственную картину по полочкам, — негромко сказала Зинаида Павловна, поправляя очки и обводя внимательным взглядом капитана Сергея Ветрова, Людмилу Ивановну Пряхину и двенадцатилетнего Тёму. — Сорок лет практики на третьем терапевтическом участке приучили меня не верить первому впечатлению. Когда нам пытаются навязать готовую картинку (встреча с соседями по «Рябинке» — Дятловым, Эльвирой Марковной, Тихоновыми и Тамарой Ивановной), нужно прежде всего задать вопрос: кому выгодно, чтобы мы смотрели на следствие, а не на причину?

Людмила Ивановна, сидевшая на венском стуле в своём парадном розовом платке и то и дело проверявшая в окно, не поцарапали ли мальчишки крыло её розового скутера «Ласточка», решительно стукнула ладонью по стопке приходских ведомостей:

— А я тебе как главный бухгалтер молокозавода с тридцатилетним стажем и председатель СНТ «Рябинка» скажу прямо, Зина: любую дыру в балансе всегда прикрывают самым громким отвлекающим манёвром! Посмотри, как ловко сплелись обстоятельства: сначала встреча с соседями по «Рябинке» — Дятловым, Эльвирой Марковной, Тихоновыми и Тамарой Ивановной, а следом всплывает ревизия приходской книги и двух отделений кованого сундучка! Если бы не твоя врачебная привычка проверять каждый зрачок и каждую царапину на руке, да не мой бухгалтерский глаз, тут бы до Рождества искали ветра в поле!

— И фотографии с метаданными подтверждают каждую минуту, — добавил Тёма, поворачивая экран своего ноутбука к капитану Ветрову и указывая курсором на выстроенную схему двора Никольской церкви. — Дядя Серёжа, бабушка, если сопоставить ревизия приходской книги и двух отделений кованого сундучка и рычание таксы Пуговицы на оценщика Коврова в дымчатых очках по посекундной привязке кадров, то видно, что преступник действовал в жёстком цейтноте, буквально в окне между восемью восемнадцатью и восемью двадцатью шестью утра!

Капитан Сергей Ветров задумчиво покачал головой, сделал запись в своём блокноте и с неизменной теплотой посмотрел на свою бывшую участковую докторшу:

— Зинаида Павловна, я в который раз убеждаюсь: ваша клеёнчатая тетрадь работает точнее любого полиграфа. Только прошу вас об одном — на ярмарке ничего не ешьте из чужих рук и без меня в тёмные сараи не заходите!

* * *

А за резными воротами приходского дома шумела, переливалась красками и благоухала сдобой большая Успенская благотворительная ярмарка города Луговска, на которую съехались горожане и дачники со всех окрестных посёлков.

Над белокаменной шатровой колокольней Никольского храма кружили стаи сизых голубей, на деревянных помостах гармонисты растягивали меха, а вдоль торговых рядов прогуливались хорошо знакомые по первому июльскому расследованию обитатели СНТ «Рябинка», живо обсуждая триумфальный въезд Люси на площадь и доклад о коте Маркизе с размороженным минтаем и встреча с соседями по «Рябинке» — Дятловым, Эльвирой Марковной, Тихоновыми и Тамарой Ивановной.

У крайнего прилавка с плетёными ивовыми корзинами и пузатыми жёлтыми тыквами стоял сосед Василий Игнатьевич Дятлов в своей знаменитой соломенной шляпе. Завидев вышедшую на крыльцо Зинаиду Павловну с рыжей таксой Пуговицей на поводке, старый ворчун почтительно приподнял шляпу:

— Ну что, Павловна, опять за свои анализы взялась? Я тут мужикам в ряду сразу сказал: раз наша дачная докторша с таксой и тетрадкой приехала, значит, душегубу теперь хоть в колодец прячься — всё одно за ухо вытащит! Ты мне лучше скажи: правда ли говорят, что ревизия приходской книги и двух отделений кованого сундучка?

— Правда одно, Василий Игнатьевич: меньше надо слухи по рядам собирать и больше за давлением на солнцепёке следить, — сухо, но беззлобно ответила Зинаида Павловна. — Покажи-ка язык! Так, пил квас холодный кружками, а про таблетку утреннюю опять забыл?

Рядом у прилавка с монастырской выпечкой и старинными нотами стояли Эльвира Марковна Штерн в своём величественном лиловом тюрбане, супруги Тихоновы с маленькой внучкой Сонечкой и восьмидесятичетырёхлетняя Тамара Ивановна в кружевной шляпке с вуалеткой, которая бережно держала в бумажной салфетке тёплый пирожок матушки Серафимы.

— Ах, Зинаида Павловна, дорогая! — пропела Эльвира Марковна, поправляя брошь на тюрбане. — Мы с Тамарой Ивановной только что вспоминали наш июльский конкурс варенья в «Рябинке» и молились, чтобы вы скорее разобрались с этой ужасной историей (рычание таксы Пуговицы на оценщика Коврова в дымчатых очках)! Ведь я вчера вечером, пока вы с Люсей ехали в поезде из Кисловодска, кормила Люсиного кота Маркиза размороженным минтаем строго по графику — девять килограммов чистого достоинства, ни одного грамма не потерял!