Read the book: «Всё начинается с песни»

Глава 1. Осень 2000 года

Ноябрь 2000 года выдался удивительно непохожим на прежние. Москва не замерзала до хруста, а размокала в липкой, грязной каше из тающего снега, соли и реагентов. Небо висело так низко, будто его натянули на город вместо брезентового тента, и из него непрерывно сеяла мелкая изморось — не дождь и не снег, а холодная водяная пыль.

Антон вышел из тяжелых дверей инфекционного стационара и остановился, судорожно втягивая носом промозглый воздух. Легкие горели от въевшегося запаха хлорамина и спирта. Позади остались суточные дежурства, забитые боксы и нескончаемый поток больных — тяжелая осенняя вспышка менингококка вымотала отделение до предела. Он не спал почти тридцать шесть часов. Глаза жгло, будто под веки насыпали песка, а ноги в новых ботинках казались чугунными.

Подняв воротник пальто, Антон направился к станции метро. Вокруг шумела типичная Москва рубежа веков: слякоть под ногами, надрывно рычащие «Икарусы», тёмно-серые силуэты людей, спешащих укрыться от ветра, и пёстрая чехарда торговых палаток у входа в подземку.

Из подсвеченного изнутри коммерческого киоска звукозаписи, где на витринах ровными рядами синели и краснели обложки аудиокассет, пахло растворимым кофе и паленым пластиком. Вынесенный на улицу динамик хрипел знакомым, чуть глуховатым голосом:

На твоих ресницах иней

И часы пробили осень...

Полночь скроет в небе синем

Рейс: 15:48...

Антон замер. Уличный шум — гудение машин, крики зазывал, грохот проезжавшего вдали трамвая — мгновенно потонул в ностальгических аккордах «Позднего вечера в Сорренто». Холодный воздух застрял в горле:

Ты печаль уже не прячешь

Под вуаль улыбки нежной...

Улетает русский мальчик,

Ждёт его ноябрь снежный...

Он стоял посреди людского потока, который огибал его, словно волнорез. Мраморные ступени метрополитена, заляпанные грязевыми разводами, звали вниз, в тепло, но Антон не мог сделать ни шага. Песня выдернула его из промозглого 2000-го и швырнула назад — туда, где остались невысказанные слова, чужие ресницы, сверкающие на солнце, и тот самый рейс, который навсегда врезался в память.

С трудом заставив себя двигаться, он спустился в переход. Турникеты привычно щелкали, проглатывая пластиковые жетоны, внизу тяжело пахло сыростью, металлической стружкой и креозотом.

Сев в углу полупустого вагона, Антон прислонился затылком к прохладному стеклу. Поезд тронулся, набирая ход, а за окном заплясали черные тюбинги тоннеля. Но перед глазами вспыхивали совсем другие картины...

Глава 2. След воспоминаний

Стук колес поезда метро слился в один пульсирующий ритм, и Антон закрыл глаза, проваливаясь сквозь время.

Пять лет назад. Август девяносто пятого.

Ему было двадцать шесть. За плечами остались шесть лет мединститута и интернатура, а сейчас подходила к концу трехлетняя аспирантура в Центральном научно-исследовательском институте эпидемиологии на Новогиреевской. Профессор Воронецкий, которого накануне вылета в Италию на международную конференцию скрутил банальный, но тяжелейший радикулит, вызвал его в свой заваленный папками кабинет и сунул в руки билеты:

— Едешь ты, Тоха. Не посрами. Тебе есть что сказать этим недоверчивым европейцам.

И Антону действительно было что сказать. В разрушенной распадом Союза Москве полыхала страшная токсическая дифтерия — забытая болезнь XIX века, вернувшаяся из-за рухнувшей системы прививок. Антон буквально ночевал в боксах инфекционных больниц. Он видел токсические отеки шеи, смертельные крупы и миокардиты, знал реальную механику выживания в условиях полного дефицита сывороток. Для европейских ученых, видевших дифтерию только на картинках в медицинских учебниках, его статистика из первых рук была настоящим кладом.

Антон летел чартером. Самолет компании «Трансаэро» направлялся прямиком в Неаполь: там только-только открыли Второй терминал аэропорта Каподикино, предназначенный специально для чартерных рейсов. Терминал встретил его смесью запахов свежей эмалевой краски, пластика и настоящего итальянского эспрессо.

Но самым большим потрясением стала сама посадка. В Каподикино взлетно-посадочная полоса была зажата прямо посреди жилых кварталов. Когда Ту-154 начал заходить на снижение, Антон, прижавшись лбом к иллюминатору, оцепенел: казалось, крылья самолета вот-вот сшибут бельевые веревки, протянутые между балконами желто-розовых домов. Он отчетливо видел вывешенные на просушку простыни, горшки с геранью и лица местных жителей — абсолютно спокойных, будто мимо них каждые десять минут не пролетала многотонная железная махина. Для парня, никогда не выезжавшего дальше Подмосковья, это было сродни высадке на другую планету.

Деньги, выделенные НИИ на командировку, были смехотворными. Кожаный кошелек Антона грели всего несколько десятков скромных долларов — «суточные», которых едва хватило бы на пару тарелок пасты. Однако принимающая сторона — прославленный Неаполитанский институт инфекционных болезней имени Доменико Котуньо — проявила истинно южное гостеприимство, полностью оплатив ему проживание в маленьком пансионе и обеспечив пропуск на конференцию.

Глава 3. Неаполитанское пекло

Двери Терминала 2 отъехали в стороны, и Антон сделал шаг наружу, мгновенно замерев от неожиданности. После прохладного московского августа Неаполь обрушился на него плотной, густой волной тепла. Воздух казался сухим и почти осязаемым: он пах разогретой на солнце землей, раскаленным камнем, выхлопами бензина, морской солью и горьковатым ароматом свежесваренного эспрессо из ближайшего бара. Этот температурный контраст и букет запахов буквально ошеломили его.

Как ему сказали позже, август — самый драматичный и нещадный месяц на юге Италии, когда столбик термометра сутками не опускается ниже тридцати пяти градусов.

— Dottore Anton? Dr. Anton! — раздался громкий, жизнерадостный оклик.

Прямо у выхода, активно размахивая самодельной табличкой с криво написанным «Dr. Anton Danilov», стоял молодой кудрявый итальянец в слегка мятом льняном пиджаке. Это был Лоренцо Моретти — аспирант из больницы «Доменико Котуньо», вызвавшийся встретить русского коллегу. Не успел Антон толком поздороваться, как Лоренцо, широко улыбаясь, уже что-то затараторил по-итальянски с примесью английского, заново переспросил фамилию и решительно подхватил из рук Антона потертую дорожную сумку.

Они подошли к парковке, где ютился старенький, выцветший на южном солнце «Фиат». Лоренцо ловко забросил вещи на заднее сиденье, и они помчались прочь из аэропорта. Ни о каких кондиционерах в таких машинах — да и в скромных пансионах — речи и быть не могло. Из открытых окон раскаленного салона на Антона дул настоящий суховей – раскаленный итальянский сирокко, пока «Фиат», отчаянно дребезжа на поворотах, карабкался всё выше и выше, к престижному холмистому району Вомеро.

Из окон машины открывался сумасшедший вид: город спускался к амфитеатру залива, застроенный домами сочных терракотовых, охристых и пастельно-желтых оттенков, с облупившейся от времени и морского ветра штукатуркой. Вомеро оказался единственным спасением. В отличие от душных, раскаленных низин центра, здесь, на высоте, к вечеру хотя бы появлялся слабый, спасительный ветерок с моря.

Но главным потрясением для Антона стало даже не пекло, а «Великое итальянское вымирание». Прилетев аккурат в середину месяца, около пятнадцатого августа, он попал в самый разгар Феррагосто — главного летнего праздника страны. Этот «отдых августа» был учрежден ещё в древности императором Октавианом Августом в восемнадцатом году до нашей эры и знаменовал собой завершение сельскохозяйственных работ. Для москвича девяностых, привыкшего к тому, что в его городе жизнь кипит круглосуточно и без выходных, увиденное казалось чистым сюрреализмом.

Неаполь вымер. Местные жители массово закрыли свои лавки, аптеки, пекарни и маленькие траттории, повесили на металлические жалюзи деревянные таблички «Chiuso per ferie» («Закрыто на отпуск») и всем городом уехали на отдых.

В обычно респектабельном Вомеро закрыто было абсолютно всё. Город казался странно покинутым, будто после эпидемии. Чтобы найти хоть один работающий продуктовый магазин и купить бутылку воды, Антону пришлось немало побегать по раскаленным улицам.

Официальная часть конференции началась на следующий день. Главной темой была заявлена историческая ретроспектива: «Антонов огонь» — так со Средних веков на Западе называли рожистое воспаление, гангрену и эрготизм, связывая эти тяжелые поражения кожи и сосудов с покровительством Святого Антония.

Три дня прошли в бешеном темпе. Институт «Доменико Котуньо» гудел, как улей. Антон честно отсидел все плановые секции: конспектировал доклады итальянских коллег по тропическим инфекциям, спорил в кулуарах о методах профилактики и отвечал на нескончаемые вопросы европейских профессоров, которых до глубины души поразила его статистика по дифтерии и реальный практический опыт работы в кризисной Москве.

Но к исходу третьего дня, когда официальная часть завершилась, а на руках остались лишь приглашения на скучные протокольные банкеты, Антон понял: всё. Хватит.

Впереди оставалось ещё два дня. Суточные, рассчитанные институтом с аптечной точностью, таяли на глазах, но в кармане ещё звенели лиры, а за окнами душного пансиона манил и звал к себе юг. Просиживать штаны на закрытых круглых столах не было сил.

— В городе сейчас невозможно находиться, Тони, это же каменный мешок! — махнул рукой Лоренцо, сочувственно глядя на изнуренного жарой русского коллегу. — Сбега́й отсюда. Поезжай на побережье, в Сорренто. Там море, там дышать можно. И обязательно зайди в базилику Святого Антония — нашего главного защитника от чумы и того самого «Антонова огня». Тебе, как врачу и его тезке, сам Бог велел!

Идее не потребовалось много времени, чтобы созреть. Утром следующего дня Антон уже шагал к порту, чтобы отправиться в Сорренто.

Глава 4. Советская «Комета» на итальянских крыльях

По совету Лоренцо Антон отказался от душной электрички и выбрал морской путь.

Утреннее солнце уже вовсю раскаляло асфальт, когда он спустился к порту и вышел на причал Моло Беверелло. Над пристанью грозно и сурово возвышались массивные башни средневекового замка Кастель-Нуово, а у пирсов, покачиваясь на темной воде, суда ждали пассажиров.

Шурша последними лирами, Антон взял билет на алискафо — скоростной катер на подводных крыльях компании Caremar.

Каково же было его изумление, когда в изящном бело-синем силуэте приближающегося судна он мгновенно узнал знакомые формы советской «Кометы», которые Италия в свое время активно закупала у СССР.

Зайдя внутрь, Антон ощутил густой, до боли знакомый запах дизельного топлива и горячего машинного масла. Морские прогулки на открытом воздухе здесь не предусматривались: из соображений безопасности во время движения на крыльях пассажирские салоны герметично закрывались.

Внутри натужно гудел мощный кондиционер, обдавая ледяным потоком воздуха, а за мутными, покрытыми белесой соляной коркой иллюминаторами завывал ревущий двигатель.

Судно набрало ход, с ощутимым толчком вышло на подводные крылья и стремительно полетело над волнами, вибрируя всем корпусом. Свой первый в жизни заграничный пейзаж Антон разглядывал сквозь сероватое, засоленное стекло: он провожал взглядом смутный, величавый силуэт Везувия, застывшего на противоположном берегу залива.

Спустя сорок минут рев мотора начал утихать. Катер мягко «сел» обратно на воду, гася скорость, и Антон в числе первых выскочил из прохладного салона на открытую корму.

Перед ним во всем величии открылся Сорренто.

Город не просто стоял на берегу — он возвышался на огромном, абсолютно отвесном утесе из темно-рыжего вулканического туфа. На самом краю этого обрыва, словно зависнув в пустоте над морской бездной, выстроились роскошные отели Прекрасной эпохи — Belle Époque. Их белоснежные колонны, просторные террасы и огромные окна слепяще отражали южное солнце.

У самого подножия этой гигантской каменной стены ютился порт Марина Пиккола. Это была узкая, кипящая жизнью полоска суши: бетонные пирсы, теснившиеся на них разноцветные деревянные киоски с билетами, оранжевые и серые таксофоны Telecom Italia на стенах и старые машины, поджидающие сошедших на берег.

Пассажиры суетливо продвигались к выходу, сжимая в руках помятые бумажные билетики с аккуратными дырочками от посадочного компостера.

Антон стоял на палубе, держась за поручень, и жадно вдыхал свежий, соленый морской бриз. Слева остался туманный Везувий, а прямо перед ним стеной вставали величественные скалы Соррентийского полуострова. Свобода наконец-то началась.

Глава 5. Покровитель

Антон ступил на раскаленный бетон пристани и на секунду задумался.

Прямо перед ним, у края пирса, выстроились в ряд старые соррентийские такси — в основном белые «Мерседесы» из восьмидесятых и раритетные кабриолеты со сложенными брезентовыми тентами, ждавшие состоятельных туристов. Водители в белоснежных рубашках с ленивой улыбкой покручивали на пальцах ключи, но Антон лишь вздохнул и отвел взгляд: «Не по чину шапка», — подумал он.

Поднять взгляд наверх было страшно. Центр Сорренто царил на самой вершине отвесного туфового утеса, и вести туда могли лишь два пути. Первый — забиться в плотную толпу внутри оранжевого рейсового автобуса, где из-за отсутствия кондиционеров все окна были распахнуты настежь в надежде поймать хоть один глоток встречного ветра. Второй — взбираться пешком по Scalinatella, крутой каменной лестнице, вырубленной прямо в толще скалы. Но в раскаленном августовском воздухе такой подъем казался изощренной пыткой, тем более что вдоль узкой дороги без перерыва со свистом проносились юркие скутеры Vespa, оставляя за собой стойкий шлейф выхлопных газов.

Взвесив все «за» и «против», Антон решил не штурмовать утес в самый зной. В голове всплыл очередной дельный совет Лоренцо: не тратить деньги в дорогом центре, а пройтись вдоль берега в соседнюю рыбацкую деревушку Марина Гранде. Там можно было дешево, просто и сытно отведать свежей рыбы. Чтобы пройти туда, надо было подняться по старым каменным ступеням и сразу забрать вправо.

Подкрепить силы было жизненно необходимо, ведь впереди его ждала главная цель этого путешествия — прохладные тихие своды древней базилики Святого Антония, покровителя инфекционистов и его небесного тезки.