Read the book: «Союз угля и стали»

Акт I. Тёплый Брод

1. Грузовик, который не приехал. Сокращение, дождь, перекрёсток, рёв мотора. Арсений просыпается в вагонетке с углём.

2. Тёплый Брод. Тая, гильдия Сумика, небо под Пеленой, первые окна Чертёжного Взора. Ночная сирена.

3. Белые волосы и горькие капли. Приступ паники, Старый Маяк, мэтр Альба Ирис и «дыхательная формула».

4. Насос, который плакал. Затопление шахты, знакомство с гномом Пимом, первый ремонт. Болт перепилен нарочно.

5. Эльфийка, собирающая бесполезное. Ильвэ и заклинание закипающего чайника. Следы стальных сапог.

6. Шагающая кузня. Гильдия Хаганэ приходит на ярмарку. Борун, недоразумение и драка, которой Арсений очень старается избежать.

7. Консорциум приходит с улыбкой. Инспектор Гаспар Вельт и договор с мелким шрифтом. Старый Ефим падает без сознания.

8. Чертежи для дома. Арсений обустраивает себе жильё в водонапорной башне. Нелька становится подмастерьем.

9. Кто режет болты. Ловушка, ночная засада, мальчишка из Хаганэ и холодная монета.

10. Сирена над Стеной. Великан у пограничного поста. Первая настоящая опасность. Последние слова Ефима.

Акт II. Союз

11. Наследство в долгах. Гильдия переходит к Тае вместе с долгами. Шестьдесят дней до выкупа.

12. Призрак, который ведёт учёт. Аврелий, старая хартия и вырванная страница.

13. Бизнес-план для конца света. Тёплые камни для бедных кварталов. Бабушка без отопления.

14. Курьерская служба на метле. Тая, её брат и страх высоты. Силуэт острова в Пелене.

15. Гном, который не любит гномов. История Пима. Звёздный чугун.

16. Ярмарка подрядов. Турнир гильдий за городской контракт.

17. Турнир у Стены. Шесть часов, один мост и сговор с врагами.

18. Обвал двадцатилетней давности. Архив, старые отчёты, знакомая подпись.

19. Ильвэ и заклинание для забытых. Время, память и спутник, которого она не может вспомнить.

20. Белые капли кончаются. Мир начинает мерцать. Вопрос Альбы о ровном мире.

21. Брат по оружию, брат по смеху. Борун и его погибший отряд.

22. Великаны из пепла. Из чего сделаны великаны, и кто их делает.

23. Инспектор без цвета. Гаспар приходит тайно. Консорциум захватывает шахту.

24. Ночь, когда погас Тёплый Брод. Город без тепла, кузня на главной площади, почти поцелуй.

25. Девочка, которая рисовала солнце. Нелька пропадает у Стены.

26. Спиральная шахта. Древний бур, нацеленный в небо.

27. Хартия. Сумика и Хаганэ подписывают союз.

28. Председатель. Северин Морр предлагает Арсению стабильную работу и называет его сыном.

Акт III. Небо

29. Трещина в Стене. Уровень тревоги сто процентов. Арсений убегает.

30. Возвращение чертёжника. Не подвиг, а решение. План в трёх частях.

31. Высокий Горн. Проникновение в сердце Консорциума.

32. Сердце, которое боится. Разговор с Северином у Великой Печи.

33. Стена. Последняя оборона и самое длинное заклинание Ильвэ.

34. Бур, пробивающий небо. Искра каждого, прощание Аврелия, солнце.

35. Белая комната. Пробуждение.

36. Без эльфийских ушей. Терапия, отец, принятие.

Эпилог. Зелёный свет.

Акт I. Тёплый Брод

Глава 1. Грузовик, который не приехал

Меня сократили во вторник, в одиннадцать сорок, между планёркой и обедом.

Я запомнил время, потому что смотрел на часы в углу монитора, когда начальник отдела, Геннадий Палыч, постучал костяшкой по стеклу моей перегородки. Он всегда стучал так, будто проверял арбуз на спелость. Обычно после этого звучало «Ковалёв, зайди», и я заходил, и мне выдавали ещё один чертёж узла, который надо было сдать вчера.

В этот раз он сказал: «Ковалёв, зайди. И чаю себе налей».

Вот этот чай меня и добил. Нормальные новости в нашем бюро не сопровождались чаем.

— Ты пойми правильно, — говорил Геннадий Палыч, глядя куда-то мне в ключицу. — Заказчик ушёл. Холдинг сокращает подряды. Ты хороший парень, руки на месте, голова на месте, но ты последний пришёл, понимаешь? Последний пришёл, первый вышел. Как в лифте.

Я кивал. Я очень хорошо кивал, у меня в этом большой опыт. Я кивал, когда в школе говорили, что я «способный, но рассеянный». Кивал, когда отец сказал, что инженер — это не профессия, а диагноз, и что лучше бы я шёл на комбинат, «пока его не закрыли». Кивал на похоронах мамы, когда ко мне подходили люди и говорили, что я теперь мужчина в доме. Мне было тринадцать, я был мужчиной в доме и кивал.

— Выходное пособие по закону, — сказал Геннадий Палыч. — Две недели отработаешь. Или не отработаешь, я подпишу. Ты как?

«Как» — это был хороший вопрос. Я честно попытался на него ответить. Внутри меня было ощущение, которое я никогда не умел описать словами, но умел описать цифрами. Если бы я был балкой, то сейчас нагрузка на меня превышала бы расчётную примерно на сорок процентов. Балка в таком состоянии ещё держит, но уже прогибается, и инженер, увидевший такой прогиб, должен немедленно эвакуировать здание.

— Нормально, — сказал я. — Я понимаю.

Я допил чай. Он был слишком сладкий. Геннадий Палыч всегда клал три ложки, даже если его не просили.

* * *

Две недели я не отрабатывал. Я собрал в коробку из-под бумаги свою кружку с надписью «Не мешайте, я считаю», механический карандаш, который мне подарили на защите диплома, и кактус, который за два года так и не вырос ни на миллиметр. Мы с ним были похожи.

Потом я вышел на улицу, и пошёл дождь.

Не красивый дождь, как в кино, а наш, местный, осенний, который не падает, а висит в воздухе, как мокрая вата. Город у нас небольшой, вырос когда-то вокруг шахт и металлургического комбината. Шахты потом позакрывали, комбинат продали холдингу, холдинг перепродал другому холдингу, и теперь над городом висела невидимая табличка: «Мы ещё здесь, но не уточняйте, надолго ли».

Я шёл к остановке, прижимая коробку к груди, и думал о деньгах. Думать о деньгах было удобно: это конкретная задача с конкретными числами. Квартплата. Кредит за ноутбук. Сколько месяцев я протяну на пособии, если перестану покупать кофе в автомате на первом этаже. Если перейду на гречку. Если сдам комнату. Если...

Числа начали расползаться. Это всегда начинается так: сначала числа, потом края. У предметов появляются слишком чёткие края, как будто кто-то выкрутил резкость на максимум. Потом звук становится плоским. Потом...

Я остановился у перекрёстка. Светофор горел красным. Над ним висел рекламный щит: «Тепло вашего дома — наша энергия», и логотип холдинга, оранжевое пламя в круге. Капли стекали по пламени, и казалось, что оно плачет.

«Всё нормально, — сказал я себе. — Ты просто стоишь на перекрёстке. Ты взрослый человек с высшим образованием. Тебя просто уволили. Людей постоянно увольняют. Никто не умер».

«Пока», — сказал кто-то внутри меня. Этот кто-то всегда говорил «пока».

Сердце ударило так, что я почувствовал его в горле. Потом ещё раз. Потом сразу три удара подряд, без пауз, как будто оно куда-то опаздывало. Руки стали холодными и чужими. Я крепче сжал коробку, и кактус качнулся, задев меня колючкой по подбородку.

Где-то слева, за пеленой дождя, взревел мотор.

Я повернул голову. По мокрому асфальту шёл грузовик, большой, с высокой кабиной, фары размазывались в дожде в два жёлтых пятна. Он ехал не быстро. Он ехал совершенно нормально, по своей полосе, на свой зелёный. Но водитель зачем-то нажал на клаксон, длинно, низко, и этот звук вошёл в меня, как гвоздь в мягкое дерево.

Я не шагнул на дорогу. Я хочу, чтобы это было понятно. Я не прыгал под колёса, не спасал котёнка, не толкал в сторону школьницу. Я вообще не двигался. Я стоял на тротуаре, а мир вокруг меня складывался, как чертёж, который кто-то сминает в кулаке.

Края. Звук. Плоскость. Темнота.

Последнее, что я подумал, было очень глупым: «Кактус жалко».

* * *

Пахло углём.

Не дымом, не гарью, а именно углём: сухим, пыльным, немного сладковатым, так пахнет в старом сарае, где когда-то держали топливо на зиму. Так пахло у деда в деревне. Я не был у деда в деревне с девяти лет.

Подо мной было что-то твёрдое, неровное и очень неудобное. Оно впивалось в лопатки, в поясницу, в затылок. Я пошевелился, и подо мной что-то зашуршало и посыпалось, как галька.

— Живой, — сказал детский голос. — Смотри, живой. А я думала, ты дохлый.

Что-то острое ткнуло меня в бок. Я открыл глаза.

Надо мной было небо. Точнее, то, что здесь, видимо, называлось небом: низкий, клубящийся, серо-бурый потолок, как будто кто-то накрыл мир огромной шерстяной шалью, прокопчённой над печкой. Сквозь эту шаль пробивался рассеянный свет, но солнца не было видно. Вообще. Ни пятнышка.

А на фоне этого неба торчала голова. Голова была маленькая, лохматая, с двумя косичками, перевязанными проволокой, и с очень серьёзным выражением лица. Лицо было чумазым до такой степени, что я сначала не понял, какого цвета у неё кожа. В руке у головы была палка.

— Не тыкай, — сказал я. Голос был хриплый.

— А ты не лежи в чужом угле, — резонно ответила голова. — Это вагонетка номер семь. Её сегодня на сортировку везти. А ты тут лежишь. Ты кто?

Я сел. Это было ошибкой: всё вокруг качнулось, и я схватился за край вагонетки. Край был железный, холодный, в мелких заклёпках. Вагонетка стояла на узких рельсах, которые уходили куда-то вниз, к чёрному провалу в склоне холма. Вокруг громоздились терриконы, тёмные пирамиды пустой породы, а за ними, внизу, в долине, рассыпались крыши. Красные, бурые, зелёные от мха. Над крышами тянулись дымки из труб, и все они уходили вверх, в шаль, и растворялись в ней.

А над всем этим, вдалеке, на самом горизонте, стояла стена.

Я сначала решил, что это горный хребет. Потом понял, что хребты не бывают такими ровными. Это была именно стена, серая, исполинская, уходящая вершиной прямо в бурую пелену неба. Даже отсюда, за много километров, было видно, что её высота не укладывается ни в какие нормальные строительные нормы. Я машинально попытался прикинуть толщину основания при такой высоте, и мне стало нехорошо от одной только цифры.

И тут перед глазами вспыхнуло.

Не в небе. Именно перед глазами, как будто кто-то вывел изображение прямо на изнанку моих век. Полупрозрачное окно с тонкой рамкой, похожей на чертёжную, и аккуратным шрифтом, как в старых советских ГОСТах:

[ЧЕРТЁЖНЫЙ ВЗОР: АКТИВИРОВАН]

Объект: Стена Предела (фрагмент)

Расстояние: ~38 км

Высота: не поддаётся расчёту

Надёжность: 61% (снижается)

Я моргнул. Окно не исчезло. Под ним проступило второе, поменьше:

[ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ]

Имя: Арсений Ковалёв

Состояние: дезориентация

Уровень тревоги: 91%

— Ты чего глаза пучишь? — спросила девочка. — Тебе плохо? Ты пьяный? Дядя Ефим говорит, что пьяных в шахту пускать нельзя, они потом в вагонетках спят.

— Я не пьяный, — сказал я. — Я... подожди. Секунду.

Окна висели в воздухе. Я поднял руку и провёл ладонью сквозь них. Ладонь прошла, окна остались.

«Ладно, — подумал я. — Ладно. Варианты. Первый: я умер, и это загробная жизнь. Загробная жизнь пахнет углём и выдаёт уровень тревоги в процентах. Сомнительно, но не исключено. Второй: я в больнице, у меня галлюцинации. Третий: я сплю. Четвёртый...»

Четвёртый вариант был из тех книжек, которые я читал в электричке. Про парней, которых сбивал грузовик, и которые просыпались в другом мире, с магией и окошками характеристик. В них никто никогда не волновался о квартплате.

Грузовик, кстати, меня не сбивал. Это я помнил точно.

— Где я? — спросил я.

Девочка посмотрела на меня с жалостью, с какой смотрят на взрослых, которые не знают очевидных вещей.

— Ну ты даёшь. В Тёплом Броде. На отвалах шахты «Сумика-три». Это гильдейская шахта, между прочим, тут чужим нельзя. А я Нелька. Я тут работаю.

— Сколько тебе лет?

— Одиннадцать. Почти двенадцать. А ты кто?

— Арсений.

— Арсе... — Нелька наморщила нос. — Длинно. Ты Сеня будешь.

Меня так звала мама. Больше никто.

Я не успел ничего ответить, потому что сверху, из бурой пелены, донёсся звук. Тарахтящий, захлёбывающийся, весёлый, как у старого мопеда, который всё ещё считает себя мотоциклом. Нелька задрала голову и расплылась в чумазой улыбке.

— Тая летит! Ну всё, тебе конец.

— В каком смысле конец? — спросил я, и мой уровень тревоги, судя по мигающему окну, поднялся до девяноста трёх.

Из пелены вынырнула тень. Сначала я подумал, что это птица, большая, тёмная. Потом увидел, что у птицы есть руль. А ещё сиденье, хромированный бак, из которого валил пар, и длинное деревянное древко сзади, обмотанное медной проволокой и оканчивающееся пучком прутьев, между которыми гудела крохотная турбина.

Метла. Моторная метла.

На метле сидела девушка в лётных очках, кожаной куртке, засаленной до зеркального блеска, и с огромной сумкой через плечо. Тёмная коса хлестала по ветру. Метла сделала круг над терриконом, чихнула паром и пошла на снижение, прямо на нас.

— Нелька! — заорала девушка сверху. — Ты опять с отвала не слезла? Я деду всё расскажу!

Она приземлилась в трёх метрах от вагонетки, затормозила, пропахав каблуками борозду в угольной крошке, и подняла очки на лоб. Глаза у неё были серые, злые и очень внимательные. Они остановились на мне.

Я сидел в вагонетке номер семь, в мокром офисном пиджаке, весь в угольной пыли, и, видимо, выглядел именно так, как выглядит человек, у которого уровень тревоги девяносто три процента.

Девушка медленно сняла перчатку. Потом вторую.

— Так, — сказала она. — А ты кто такой и почему лежишь в моём угле?

Глава 2. Тёплый Брод

Есть вопросы, на которые честный ответ хуже любого вранья. «Ты кто такой и почему лежишь в моём угле» оказался как раз из таких.

— Меня зовут Арсений, — сказал я. — Я инженер. Я не знаю, как здесь оказался. Последнее, что помню, — перекрёсток, дождь и грузовик.

— Грузовик, — повторила девушка.

— Такая большая машина. Для перевозки грузов.

— Я знаю, что такое грузовик. — Она прищурилась. — У Консорциума есть паровые тягачи, у Хаганэ есть шагающие платформы. А грузовик — это что, по-твоему, на чём работает?

— На дизеле, — ответил я, прежде чем подумал.

Это было ошибкой. Девушка сделала шаг назад и положила руку на сумку, где, судя по очертаниям, лежало что-то тяжёлое и гаечное.

— Ди-зе-ле, — повторила она по слогам. — Ты из Консорциума?

— Нет.

— Шпион Хаганэ?

— Я не знаю, что такое Хаганэ.

— Сумасшедший?

Я открыл рот и закрыл его. Это был единственный вариант, который я не мог исключить с уверенностью.

— Возможно, — сказал я честно. — Но безобидный. Я умею чертить, считать и чинить. И я очень, очень хочу есть.

Это была правда. Голод навалился внезапно, как будто тело только сейчас вспомнило, что оно у меня есть. Где-то внутри заурчало, громко и неприлично. Нелька хихикнула.

Девушка посмотрела на меня долгим взглядом, в котором явно шла бухгалтерия: расходы на мою поимку, доходы от моей полезности, риск, что я её зарежу. Потом вздохнула.

— Тая, — сказала она. — Тая Сажина. Курьер гильдии Сумика и внучка её главы, так что если ты что-то сопрёшь, я лично сброшу тебя с метлы над Пеленой. Слезай с угля. Пойдёшь к деду. Он решит, что с тобой делать.

* * *

Тёплый Брод оказался городком, который будто собрали из всего, что под руку попалось.

Дома здесь строили из тёмного кирпича, из почерневшего бруса, из листов клёпаного железа, а один, я готов поклясться, был сделан из корпуса старого паровоза: у него сохранились колёса, а из трубы шёл дымок и пахло пирогами. Улицы были мощены булыжником, между которыми текли ручейки чёрной воды. По стенам вились медные трубы, и из стыков с тихим шипением вырывался пар, отчего весь город казался тёплым, влажным и немного сонным, как кот у батареи.

И везде, абсолютно везде, были трубы. Высокие, низкие, кирпичные, жестяные, с флюгерами в виде рыб, петухов и драконов. Дым из них тянулся вверх и уходил в Пелену.

— Пелена, — сказала Тая, заметив, куда я смотрю. — Ты и этого не знаешь?

— Не знаю, — признал я.

— Её всегда так называли. Она над всем Внутренним Кольцом, от Стены до Стены. Говорят, лет триста назад её не было, а было солнце. Но это сказки.

— Солнце — это сказки?

— Я его не видела, — пожала плечами Тая. — И никто из тех, кого я знаю, не видел. Есть газовые фонари, есть угольные печи, есть лампы Консорциума. Зачем ещё какое-то солнце.

Она сказала это легко, но в голосе что-то царапнуло. Я не стал уточнять. У меня был богатый опыт людей, которые говорят что-то легко, а внутри у них в этот момент ломается балка.

Нелька шагала рядом и показывала мне город с энтузиазмом гида, которому впервые достался по-настоящему невежественный турист.

— Это пекарня Клопштоков, у них самые жирные пирожки. Это часовня Огня, туда ходят старушки. Это аптека, но там всё дорого. Это кабак «Сломанная кирка», туда не ходи, там Хаганэ по пятницам дерутся. А это наш дом гильдии!

Дом гильдии Сумика стоял на пригорке над центральной площадью, и он был прекрасен той красотой, какой бывают прекрасны очень старые и очень уставшие вещи. Трёхэтажное здание из тёмно-красного кирпича, с огромными окнами в мелкую раму, с башенкой, увенчанной флюгером в виде совы. Над входом висела вывеска: чёрный круг с пламенем внутри и надпись странными, угловатыми буквами, которые я не мог прочитать, и в то же время откуда-то понимал.

Перед глазами всплыло окно.

[Объект: Дом гильдии Сумика]

Год постройки: ~1720 по местному счёту

Состояние кровли: удовлетворительное

Состояние фундамента: трещины, просадка северо-восточного угла 4 см

Отопление: неэффективно, потери тепла ~60%

«Шестьдесят процентов, — мысленно ахнул я. — Они отапливают улицу».

— Что за буквы? — спросил я, кивнув на вывеску.

— Островное письмо, — сказала Тая. — Древний язык. Им сейчас только в гильдейских хартиях пишут. «Сумика». Дед говорит, это значит «угольный очаг». Или «дом, где горит уголь». Что-то такое.

Сумика. Я покатал слово на языке. Оно было тёплое.

* * *

Ефим Сажин, глава гильдии Сумика, сидел в кресле у камина, укрытый клетчатым пледом, и курил трубку, хотя по его лицу было видно, что курить ему давно нельзя. Это был высокий старик, высохший, как ветка, с белыми усами и с руками, на которых угольная пыль въелась в каждую трещинку кожи и уже не отмывалась ничем. Глаза у него были такие же серые, как у Таи.

Он выслушал внучку, не перебивая. Потом выслушал меня. Я рассказал всё как есть, опустив грузовик и окошки перед глазами. Окошки я опустил из чувства самосохранения: если я и сумасшедший, то пусть хотя бы не все об этом знают сразу.

— Инженер, — сказал Ефим, выпустив дым. — Это хорошо. Инженеры нам нужны. А откуда?

— Издалека.

— Из-за Стены?

— Нет. Дальше.

— Дальше Стены ничего нет, — сказала Тая. — Только Пустоши и великаны.

— Значит, ещё дальше, — сказал я.

Ефим посмотрел на меня пристально. Потом неожиданно усмехнулся в усы.

— Знаешь, парень, за свою жизнь я видел много людей, которые врут. Ты не врёшь. Ты просто сам не знаешь, что говоришь. Это хуже, но честнее. — Он постучал трубкой о подлокотник. — Вот что. Еду и постель дам. Работу тоже. Гильдия у нас маленькая, рук не хватает. Насосы старые, вагонетки скрипят, крыша течёт. А Консорциум дышит в затылок. Разберёшься в чём-нибудь, будешь жить. Не разберёшься, Тая отвезёт тебя в город, к властям, и пусть они сами решают.

Я подумал. Это было, если честно, лучшее предложение, которое я получал за последние полгода. Включая предложение от бюро, где я работал до сегодняшнего утра. Или до какого-то утра, неважно.

С точки зрения моих интересов расчёт был простой. У меня нет денег, нет документов и нет понимания местных правил. Первый приоритет — безопасность и еда. Второй — информация. Гильдия давала и то и другое. И ещё то, чего мне давно никто не давал: работу, которую нужно сделать прямо сейчас, руками.

— Договорились, — сказал я. — Только сначала поесть.

Ефим рассмеялся, и смех перешёл в кашель, долгий, страшный, с хрипом. Тая метнулась к нему со стаканом воды, и я увидел, как у неё дрожат руки. Старик отмахнулся, отдышался и сказал:

— Нелька, своди его на кухню. Пусть тётка Марфа его накормит. И найди ему что-нибудь, кроме этой... — он поморщился на мой пиджак, — этой похоронной тряпки.

* * *

Тётка Марфа оказалась широкой женщиной с руками как у кузнеца и голосом как у паровозного гудка. Она поставила передо мной глиняную миску густой похлёбки с мясом, луком и чем-то похожим на фасоль, отрезала ломоть хлеба толщиной в мою ладонь и села напротив, подперев щёку, смотреть, как я ем.

Похлёбка была горячая. Настолько горячая и настолько вкусная, что у меня защипало в глазах. Я сначала подумал, что от перца. Потом понял, что нет.

Последний раз меня кормил кто-то, кто сидел напротив и смотрел, как я ем, лет одиннадцать назад.

— Ешь, ешь, — сказала Марфа. — Тощий какой. Как жердь. В Сумике тощих не держат, у нас работа тяжёлая.

Я ел. Окошко в углу зрения тихо мигнуло:

[Уровень тревоги: 54%]

Пятьдесят четыре. Я не помнил, когда у меня последний раз было меньше шестидесяти. Я, честно говоря, не знал, что у меня это вообще можно измерить.

Нелька принесла мне одежду: холщовые штаны, рубаху, шерстяную куртку на пуговицах из гнутого гвоздя и тяжёлые ботинки, которые были мне на размер больше, но с двумя парами носков сели как родные. Рядом с ботинками она поставила мою коробку из-под бумаги.

Я уставился на неё.

— Это твоё? — спросила Нелька. — Она с тобой в вагонетке лежала. Там кружка, палочка для писания и колючка в горшке.

Я открыл коробку. Кружка «Не мешайте, я считаю». Механический карандаш. Кактус. Кактус был помятый, но живой.

Значит, я принёс это с собой. Значит, это не совсем сон. Или очень подробный сон. Я поставил кактус на подоконник кухни, поближе к свету, хотя света здесь, под Пеленой, было немного.

— Смешная колючка, — сказала Нелька. — Как её зовут?

— У неё нет имени.

— Так нельзя. — Нелька подумала. — Будет Ёжик.

Хорошо. Будет Ёжик.

* * *

Мне отвели комнату на третьем этаже, под самой крышей. Маленькую, со скошенным потолком, кроватью, тумбочкой и круглым окном, в которое было видно Стену. Ночью она казалась ещё больше: тёмная полоса на тёмном небе, а по её гребню, очень далеко, медленно двигались огоньки.

— Дозорные, — сказала Тая, когда занесла мне свечу. Она стояла в дверях и явно не собиралась заходить. — Консорциум держит гарнизоны на всей Стене. Там щиты. Огненные щиты, их питает Великая Печь в Высоком Горне.

— А что за Стеной?

— Пустоши. — Тая помолчала. — И великаны. Они из пепла, огромные, выше домов. Они идут к Стене, иногда пробуют её на зуб. Пока щиты держат.

— Пока, — повторил я, и что-то во мне неприятно отозвалось на это слово.

Тая посмотрела на меня. Потом сказала, неожиданно мягко:

— Спи, инженер. Утром дед покажет тебе насосы. Если ты в них ничего не понимаешь, лучше признайся сразу. Не люблю, когда люди притворяются.

Она ушла. Я лёг, не раздеваясь, под тяжёлое шерстяное одеяло, которое пахло дымом и лавандой. В окне плыли огоньки. Внизу, на кухне, Марфа гремела кастрюлями и напевала что-то без слов. Где-то в трубах булькала вода.

«Я сплю, — подумал я. — Я сплю, и мне снится очень хороший сон. В этом сне меня накормили и дали работу. Можно я посплю в нём ещё немного?»

Я почти уснул.

А потом над Тёплым Бродом завыла сирена.

Она начиналась низко, где-то в стороне Стены, и поднималась вверх, выше, выше, пока не превратилась в непрерывный, вибрирующий вой, от которого задрожало стекло в круглом окне. Внизу хлопнула дверь, кто-то закричал. На гребне Стены, далеко-далеко, огоньки вдруг сбились в кучу, а потом над ними вспыхнуло что-то оранжевое, похожее на раскрытый веер из огня.

И в этом оранжевом свете, за Стеной, я увидел силуэт.

Он стоял, чуть сутулясь, и был выше Стены на голову.

Глава 3. Белые волосы и горькие капли

Великан не прошёл.

Об этом мне сказала утром Нелька, свесившись вниз головой с перил лестницы, как летучая мышь. Щиты выдержали, великан постоял, потоптался и ушёл обратно в Пустоши, рассыпая за собой пепел, а пепел потом ещё неделю будет оседать на крышах, и тётка Марфа будет ругаться, что не может сушить бельё.

— Это часто бывает? — спросил я.

— Раньше редко, — сказала Нелька. — Теперь часто. Дед Ефим говорит, раньше раз в год, а теперь раз в месяц. А у Стены вообще почти каждую ночь.

Я спал три часа. Остальное время я сидел у круглого окна и смотрел, как гаснет оранжевый веер на гребне Стены. Силуэт исчез почти сразу, но я продолжал его видеть, когда закрывал глаза. Сутулая фигура. Длинные руки. Голова, повёрнутая в нашу сторону.

Он не мог меня видеть. Тридцать восемь километров. Я это понимал. Но всю ночь у меня было ощущение, что видел.

[Уровень тревоги: 78%]

* * *

Утром Ефим показал мне насосную.

Шахта «Сумика-три» уходила в склон холма, и в её нижних горизонтах стояла вода. Чтобы шахта не затонула, вода откачивалась насосами, большими паровыми машинами в каменном зале у входа. Их было три. Работал один.

Насосная напоминала собор, построенный атеистом-механиком. Высокий сводчатый потолок, закопчённый до черноты. Медные трубы толщиной в человека. Огромный маховик, который медленно поворачивался, поскрипывая на каждом обороте, как старик, поднимающийся по лестнице. Пахло горячим маслом, мокрым камнем и угольной пылью. Здесь было жарко и сыро одновременно, и через пять минут моя рубашка прилипла к спине.

Я стоял посреди зала, и Чертёжный Взор сходил с ума.

Окна вспыхивали одно за другим. Насос номер один: износ подшипников семьдесят восемь процентов. Насос номер два: треснул цилиндр, восстановлению не подлежит без замены. Насос номер три: работоспособен, КПД двадцать два процента, вероятность отказа в течение месяца восемьдесят один процент. Трубопровод: утечки в одиннадцати местах. Котёл: накипь, перерасход топлива. Схема разводки, перекрестья линий, стрелочки, цифры, допуски...

Это было слишком. Это было как если бы всю мою жизнь я смотрел на мир через запотевшее стекло, а потом кто-то разбил это стекло прямо у меня перед лицом, и осколки полетели в глаза.

Сердце сделало знакомую штуку: три удара подряд, без пауз.

— Ну? — спросил Ефим. — Что скажешь, инженер?

Я хотел ответить. Я правда хотел. Я открыл рот, и оттуда не вышло ни звука, потому что воздух перестал заходить в лёгкие. Не то чтобы он кончился. Он был везде вокруг, горячий, влажный, но мои лёгкие вдруг превратились в два бумажных пакета, которые кто-то держал закрытыми.

Края предметов стали слишком чёткими. Маховик скрипнул, и скрип вошёл мне в зубы.

[Уровень тревоги: 96%]

[Внимание: критическая нагрузка]

Я помню, что сел прямо на мокрый каменный пол. Я помню, что Ефим что-то кричал, а потом рядом оказалась Тая и трясла меня за плечи. Я помню, что пытался сказать: «Это пройдёт, это всегда проходит», и не мог. Я помню, что был уверен: я сейчас умру. Не в переносном смысле. Буквально, вот прямо здесь, на полу насосной, в чужом мире, в чужой одежде, и никто никогда не узнает, где я.

А потом меня куда-то несли.

* * *

Старый Маяк стоял на самом высоком холме над Тёплым Бродом, и я до сих пор не знаю, зачем в городке, до ближайшего моря от которого было, по словам Таи, «как до солнца», построили маяк. Это была круглая белёная башня, сложенная из светлого камня, единственная светлая постройка во всём городе. Наверху, за стеклом, медленно вращался огонь. Он не освещал никаких кораблей. Он просто горел.

Тая тащила меня вверх по склону, перекинув мою руку себе через плечо. Она была ниже меня на голову и, наверное, легче килограммов на двадцать, но тащила упрямо, ругаясь сквозь зубы.

— Не смей тут помирать, — бормотала она. — Я тебя из угля вытаскивала не для того, чтобы ты у меня на руках помер. Знаешь, сколько бумаг потом заполнять? Дыши, придурок.

Я пытался. Не получалось.

Дверь маяка открылась, прежде чем Тая постучала.

На пороге стояла женщина. Высокая, в длинном светлом платье, поверх которого был накинут простой серый передник с карманами. Её волосы были белыми. Не седыми, не пепельными, а именно белыми, как свежий снег или как лист чертёжной бумаги формата А1, на котором ещё ничего не нарисовано. Лицо было трудно описать. Не молодое, не старое. Спокойное.

— Заносите, — сказала она. — Сюда, на кушетку. Тая, воды. Холодной.

Голос у неё был тоже спокойный. Не мягкий, не сюсюкающий, как у медсестёр, которые говорят «ну-ну, сейчас всё пройдёт». Просто ровный. Как линия, проведённая по линейке.

Меня уложили на узкую кушетку, застеленную белым. Вокруг были белые стены, полки с банками, пучки трав под потолком, большое окно, в котором клубилась Пелена. Пахло мятой и чем-то горьким, аптечным.

Женщина села рядом на табурет и взяла меня за запястье. Её пальцы были прохладными.

— Меня зовут Альба, — сказала она. — Альба Ирис. Я здесь лечу людей. Ты, кажется, считаешь, что умираешь.

Я кивнул. Это я хорошо умел.

— Ты не умираешь. Твоё сердце бьётся быстро, но правильно. Твои лёгкие работают. Ты чувствуешь, что воздуха нет, но воздух есть. Это называется... — она на секунду замолчала, словно подбирая слово из какого-то другого словаря, — паническая волна. Она приходит и уходит. Она не может тебя убить. Она может только убедить тебя, что убьёт.

— Откуда... — выдавил я.

— Ты не первый. Послушай меня. Я научу тебя заклинанию.

Заклинанию. Ну конечно. Я всё-таки в мире с магией.

— Это очень простое заклинание. Самое первое, которому учат всех. Оно называется «Дыхательная формула четырёх, семи и восьми». — Она чуть улыбнулась, и я понял, что название она придумала, возможно, прямо сейчас. — Ты вдыхаешь носом на четыре счёта. Задерживаешь на семь. Выдыхаешь ртом на восемь, медленно, как будто дуешь на горячий чай. Давай вместе. Раз. Два. Три. Четыре.

Я вдохнул. Воздух вошёл неохотно, рывками.

— Держи. Раз. Два... семь. Выдыхай. Медленно. До восьми.

Я выдохнул. Мы сделали это ещё раз. И ещё. На четвёртый раз я почувствовал, что пакеты в груди начали разворачиваться. На шестой края предметов стали чуть мягче. На десятый я заплакал.

Не громко. Просто слёзы потекли сами, по вискам, в уши, щекотно и мокро. Альба не сказала ни слова. Она дала мне платок, белый, жёсткий от крахмала, и продолжала считать.

[Уровень тревоги: 62%]

* * *

Потом она дала мне капли.

Маленький стеклянный пузырёк, в котором переливалась светлая, почти прозрачная жидкость, слегка мерцающая, как будто внутри неё плавали крупинки солнечного света. Альба отмерила десять капель в ложку с водой.

— Это свет маяка, — сказала она. — Не настоящий, конечно. Настой. Я делаю его из трав и из того, что собирается на линзе наверху. Горький. Пей.

Горький — это было мягко сказано. На вкус капли напоминали всё самое невкусное, что я ел в жизни, перемешанное и растворённое в уксусе. Я скривился так, что Тая, стоявшая у стены со стаканом воды, фыркнула.

— Утром и вечером, — сказала Альба. — Каждый день. Не пропускай. Будешь приходить ко мне каждую неделю, я буду смотреть, как ты.

— Сколько это стоит? — спросил я, и это был, наверное, первый нормальный вопрос, который я задал с момента пробуждения в вагонетке.

Альба посмотрела на Таю. Тая посмотрела в потолок.

— Гильдия платит, — буркнула она. — У деда договор с маяком. Не твоё дело.

Мне стало стыдно. Я здесь сутки, а гильдия, у которой, судя по насосной, нет денег даже на подшипники, уже за меня платит. Я тут же начал считать, сколько я должен, сколько мне надо отработать, чтобы вернуть, как быстро я могу починить хотя бы один насос...

— Стоп, — сказала Альба.

Я моргнул.

— Ты опять считаешь. Я вижу. — Она постучала пальцем себе по виску. — Ты считаешь, сколько ты должен, сколько ты стоишь, сколько от тебя пользы. Да?

— Да, — признал я.

— Почему?

Это был очень простой вопрос, и у меня не было на него ответа. Я пожал плечами.

— Потому что, если я бесполезен, меня выгонят.

Я сказал это и сам удивился, как прямо оно прозвучало. Тая у стены перестала улыбаться.

Альба кивнула, как будто это был совершенно обычный ответ, который она слышала каждый день.

— Хорошо, — сказала она. — Это мы с тобой будем разбирать. Не сегодня. Сегодня ты будешь лежать здесь до вечера, потом Тая отведёт тебя обратно. Завтра ты пойдёшь чинить насосы, потому что тебе это интересно, а не потому что ты должен. Понял разницу?

— Не очень.

— Поймёшь.

Она встала, поправила белоснежную прядь, выбившуюся из-под заколки, и повернулась к окну. Пелена за стеклом медленно ворочалась, бурая, тяжёлая. Огонь маяка над нашими головами описывал свой бесконечный круг, и свет от него падал в комнату полосой, проходил по стене, по полкам с банками, по моим рукам, и уходил дальше.

— Скажи, Арсений, — сказала Альба, не оборачиваясь. — От нуля до ста. Насколько тебе сейчас страшно?

Я вздрогнул. В углу зрения висело окошко с цифрой. Я не говорил ей про окошки. Я никому про них не говорил.

— Шестьдесят, — сказал я. — Шестьдесят два.

— Хорошо, — сказала она. — Уже лучше, чем утром.

Она обернулась. Её глаза были очень светлыми, почти бесцветными, и смотрели на меня так, будто видели не только меня, но и что-то за мной, что-то очень далёкое.

— И ещё один вопрос. Ты знаешь, какой сегодня день?

Я открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знаю. Вторник? Нет, вторник был, когда меня сократили. Сколько я пролежал в вагонетке? День? Неделю? Какой здесь вообще календарь, какие месяцы, какой год?

— Нет, — сказал я. — Не знаю.

Альба кивнула и что-то записала в маленькую тетрадь в кожаной обложке.

— Ничего, — сказала она. — Узнаешь.

Глава 4. Насос, который плакал

Насос номер три сломался через два дня, в четыре утра, как и положено всем порядочным насосам.

Меня разбудил Ефим. Он стоял в дверях моей комнаты со свечой, в ночной рубахе, поверх которой был накинут тулуп, и выглядел так, будто ему одновременно восемьдесят лет и восемнадцать: старое тело и очень молодой, очень испуганный взгляд.

— Встал, — сказал он. — Третий насос встал. Вода идёт.

Я сел на кровати. Вчерашний вечер я провёл в насосной с карандашом и стопкой обёрточной бумаги, которую мне выдала Марфа, и к полуночи нарисовал полную схему всей системы, с номерами узлов и пометками красным там, где Чертёжный Взор показывал проценты ниже сорока. Красного было много.

Насос номер три я пометил отдельно: «вероятность отказа в течение месяца 81%». Месяц, видимо, решил не ждать.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

— Нижний горизонт затопит к полудню, — сказал Ефим. — Средний к вечеру. Если затопит средний, шахту можно закрывать. Откачивать будет нечем и не на что.

Я натянул ботинки. Руки чуть дрожали, но в голове, к моему удивлению, было ясно. Я накапал себе десять горьких капель в ложку, выпил, скривился и пошёл.

* * *

Насос плакал.

Я не знаю, как ещё это описать. Из-под крышки главного цилиндра сочилась вода, тонкими струйками стекала по медному боку и капала на пол с тихим, жалобным звуком. Маховик стоял. Котёл ещё был горячим, и в трубах что-то булькало и вздыхало. Казалось, огромная машина пытается встать, как раненый зверь, и не может.

Вокруг толпились шахтёры, человек пятнадцать. Хмурые, в робах, с лампами на касках. Они смотрели на меня с тем вежливым недоверием, с каким смотрят на нового врача, который слишком молод.

[Объект: Насос 3]

Состояние: остановлен

Причина отказа: разрушение подшипника коленвала, смещение вала

Время до затопления нижнего горизонта: ~7 ч 40 мин

— Подшипник, — сказал я вслух. — Коленвал повело. Нужен новый подшипник и выставить вал.

Шахтёры переглянулись. Один из них, широкий бородач с перебитым носом, хмыкнул:

— Это мы и без тебя знаем, умник. Подшипника нет. Последний поставили на первый насос в позапрошлом году. Новые только у Консорциума, а они нам не продадут.

— Почему?

— Потому что хотят, чтобы мы утонули, — просто сказал бородач. — Тогда шахту можно будет купить за медяк.

Я замолчал. Это была информация, которая меняла задачу. Не «как починить насос», а «как починить насос без деталей». Или «где взять деталь, которую нельзя купить».

— А если снять с первого? — спросил я. — Первый тоже еле живой. Два насоса на одном подшипнике не поедут, но...

— Тогда встанет первый, — сказал Ефим. — И будет то же самое.

— А кто-нибудь в городе вообще может сделать подшипник?

Тишина. Шахтёры снова переглянулись, и на этот раз в переглядывании было что-то неловкое.

— Пим может, — наконец сказала Тая. Она стояла у входа, в своей лётной куртке, со скрещёнными на груди руками. — Но Пим с нами не разговаривает.

— Почему?

— Потому что Пим ни с кем не разговаривает, — сказал бородач. — Он гном.

* * *

Мастерская Пима располагалась на окраине Тёплого Брода, в старом котле.

Не в котельной. В котле. Это был гигантский клёпаный паровой котёл, лежащий на боку, размером с небольшой дом. Видимо, когда-то он стоял на какой-то фабрике, которой давно уже не было. Пим прорезал в нём дверь, окна, вывел через верх трубу и устроил внутри жильё. Снаружи котёл был облеплен пристройками, навесами и сараюшками, в которых громоздились горы железа: колёса, шестерни, пружины, обломки каких-то механизмов, о назначении которых я даже не догадывался.

Над дверью висела табличка: «НЕ СТУЧАТЬ. НЕ ЗВОНИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ».

— Ты уверен? — спросила Тая. Она осталась у калитки.

Я не был уверен. Я вообще ни в чём не был уверен. Но у меня было семь часов до затопления нижнего горизонта и никаких других вариантов.

Я постучал.

Ничего. Я постучал ещё. Изнутри раздалось ворчание, потом лязг, потом дверь распахнулась так резко, что я отпрыгнул.

На пороге стоял гном.

Он был ростом мне по грудь и шириной примерно с дверь. Борода у него была рыжая с проседью, заплетённая в две толстые косы, в которые были вплетены гайки и медные кольца. На носу сидели очки с несколькими сменными линзами на шарнирах, как у часовщика. В зубах дымилась короткая трубка. Руки, огромные, как лопаты, были в масле по локоть.

— Я же написал, — сказал гном. — Не дышать.

— Мне нужен подшипник, — сказал я.

— Всем нужен подшипник. — Гном начал закрывать дверь.

— Под коленвал парового насоса «Тяжеловоз-девять», посадочный диаметр сто восемнадцать, роликовый, двухрядный, с бронзовым сепаратором. У вас есть токарный станок с делительной головкой, я видел его через окно. И у вас под навесом лежит вал от локомобиля, из хорошей стали, я могу показать, где на нём можно выточить кольца, не трогая трещину.

Дверь остановилась.

Гном медленно повернулся и посмотрел на меня. Одна из линз на его очках щёлкнула и опустилась, увеличив его левый глаз до размеров блюдца.

— Откуда знаешь про вал?

— Вижу, — сказал я. Это было правдой.

— Сто восемнадцать, говоришь. Двухрядный.

— Да.

— Сепаратор бронзовый — это ты дурак. Бронза под таким валом через месяц сотрётся. Надо латунь с присадкой. Или вообще без сепаратора, на полном комплекте роликов.

— Без сепаратора будет греться.

— Будет греться, если смазку дерьмовую лить. А если нормальную, то не будет. — Гном вынул трубку изо рта. — Ты кто такой?

— Арсений. Инженер. Работаю на Сумику.

— На Сумику, — повторил гном, и что-то в его лице дрогнуло. — На старого Ефима, значит. Ну-ну.

— У нас семь часов, — сказал я. — Потом затопит нижний горизонт.

Гном пожевал трубку. Посмотрел через моё плечо на Таю у калитки. Тая смотрела в сторону. Потом гном фыркнул, сплюнул и отступил от двери.

— Заходи, инженер. Пим Шестерёнкин. Ничего не трогай, если не спрошу. Ни-че-го.

* * *

Следующие пять часов были лучшими в моей жизни.

Я говорю это совершенно серьёзно. Я двадцать четыре года прожил, и у меня бывали хорошие моменты: защита диплома, первая зарплата, тот вечер, когда мама ещё была жива и мы втроём с отцом ездили на озеро. Но то, что происходило в котле Пима, было другим. Это было как музыка, только вместо нот были числа.

Пим работал на станке, я считал. Чертёжный Взор выводил мне допуски, нагрузки, и я диктовал, а Пим ворчал, спорил, иногда соглашался, иногда делал по-своему и оказывался прав. Мы ругались из-за зазоров, из-за марки смазки, из-за того, нужно ли калить ролики в масле или в воде. Пим называл меня «бумажная душа» и «чернильный червяк». Я называл его про себя «упрямый пень», но вслух не решался.

Внутри котёл оказался удивительно уютным. Стены были увешаны инструментами, развешанными в строгом порядке, по размеру, как органные трубы. Под потолком висели гамаки с чертежами. В углу стояла железная печка, на которой булькал чайник с носиком в виде утиного клюва. На полке среди деталей я заметил фотографию в рамке, выцветшую, сепийную: группа людей в одинаковых кителях на фоне какого-то огромного сооружения. В центре стоял Пим, молодой, с короткой бородой, и улыбался.

На кителях был знак: пламя в круге.

Я ничего не спросил. Но Пим, видимо, заметил, куда я смотрю, потому что буркнул:

— Глаза в работу, бумажная душа.

К десяти утра у нас было два кольца, комплект роликов и одна большая проблема: внутреннее кольцо надо было садить на вал с натягом, горячим, а значит, разогреть до определённой температуры и успеть посадить, пока не остыло. Ошибёшься на несколько градусов, и всё насмарку.

— В масляную ванну, — сказал Пим.

— У нас нет термометра, который покажет такую температуру точно.

— У меня есть нос, — сказал Пим. — Масло на нужной температуре пахнет орехом. Пятьдесят лет так сажаю.

Я посмотрел на него. Потом на окошко Взора, которое рассчитало мне нужную температуру с точностью до градуса. Потом снова на Пима.

— Хорошо, — сказал я. — Ваш нос, мои цифры. Если совпадут, сажаем.

Они совпали.

* * *

Мы установили подшипник к половине третьего. Вода в нижнем горизонте стояла уже по колено, шахтёры таскали её вёдрами, чтобы выиграть хоть немного времени. Пим сам, отогнав всех, выставлял вал, кряхтя и ругаясь на гномьем, который звучал как падение ящика с гвоздями по железной лестнице.

Когда маховик сделал первый оборот, в насосной стало тихо. Он повернулся медленно, тяжело, со стоном. Потом второй раз, уже легче. Потом третий. Цилиндр перестал плакать. Где-то глубоко в трубах заурчало, зачавкало, и вода пошла.

Шахтёры заорали. Бородач с перебитым носом хлопнул меня по спине так, что я едва не врезался лицом в насос. Тая стояла у входа и улыбалась, по-настоящему, широко, впервые с того момента, как я её увидел. Ефим сидел на ящике у стены, и по его щеке, по морщинам, через угольную пыль, текла одна-единственная слеза. Он быстро вытер её рукавом и сделал вид, что это от пара.

[Объект: Насос 3]

Состояние: работает

Надёжность: 74%

[Уровень тревоги: 41%]

Сорок один. Я смотрел на эту цифру и не верил.

Пим вытер руки ветошью и подошёл к разобранному старому подшипнику, который мы сняли с вала и бросили в угол. Наклонился, поднял что-то с пола. Покрутил в пальцах, опустил линзу на очках. Его лицо изменилось.

— Инженер, — сказал он тихо. — Иди-ка сюда.

Я подошёл. На его огромной ладони лежал болт. Один из четырёх болтов, которые крепили корпус подшипника к станине. Он был сломан пополам.

Пим повернул его срезом ко мне. Половина среза была неровной, зернистой, как и положено металлу, который лопнул от нагрузки. А вторая половина была гладкой. Ровной. С тонкими параллельными бороздками.

— Пилили, — сказал Пим. — Ножовкой. До половины. Аккуратно, чтобы сам потом доломался, когда вал поведёт.

Я посмотрел на Пима. Пим посмотрел на меня.

За нашими спинами шахтёры смеялись и обнимались, и маховик ровно, уверенно отсчитывал обороты.

Глава 5. Эльфийка, собирающая бесполезное

Ефим велел никому не говорить про болт.

— Если в гильдии крыса, — сказал он вечером, когда мы втроём, он, я и Тая, сидели у камина, — то крыса услышит. Пусть думает, что мы не заметили.

— А мы что будем делать? — спросила Тая.

— Думать, — сказал Ефим и посмотрел на меня. — Инженер у нас думать умеет.

Я умел думать. Я умел думать так много, что иногда не мог остановиться. Всю ночь я перебирал варианты. Кто имел доступ в насосную? Все шахтёры, все пятнадцать. Плюс ночной сторож. Плюс кто угодно, кто знает, что дверь со стороны отвала закрывается на ржавый крючок, который поддевается щепкой. Я проверил. Поддевается. Когда пилили? Судя по ржавчине на распиле, недели две назад, может, три. Значит, задолго до моего появления. Значит, хотя бы меня не будут подозревать. Это была первая хорошая новость.

Вторая хорошая новость пришла утром и звалась Ильвэ.

* * *

Я узнал о ней по визгу тётки Марфы.

Визг был такой силы, что я подумал: великан всё-таки прорвался через Стену и пришёл к нам на кухню. Я скатился по лестнице, схватив по дороге единственное оружие, которое было под рукой, то есть кочергу, и ворвался на кухню.

Великана не было. Была Марфа, прижавшаяся спиной к буфету, с поварёшкой наперевес. И была эльфийка.

Она сидела за кухонным столом, на моём месте, и вежливо держала в руках пустую чашку. На ней был дорожный плащ цвета мха, весь в заплатках, под ним что-то вроде платья из тёмно-синей шерсти и высокие сапоги, покрытые пылью десятка дорог. Волосы у неё были светло-золотыми, длинными, заплетёнными в небрежную косу. А из волос торчали уши. Длинные, острые, слегка розоватые на кончиках. Совершенно настоящие эльфийские уши.

На вид ей было лет двадцать. Может, чуть меньше.

— Доброе утро, — сказала эльфийка, увидев меня. — Вы, должно быть, тоже здесь живёте. Я, кажется, напугала вашу кухарку. Это не входило в мои намерения.

— Она через окно залезла! — завопила Марфа. — Через окно! Как кошка!

— Дверь была заперта, — объяснила эльфийка, — а в окно пахло похлёбкой. Я прошу прощения. Я долго шла.

Я опустил кочергу. Окошко Взора над эльфийкой выглядело странно: вместо привычных характеристик там была пустая рамка и одна строчка, мигающая, как будто система сама не понимала, что видит.

[Объект: ???]

Возраст: >400

Классификация невозможна

— Вы кто? — спросил я.

— Ильвэ, — сказала эльфийка. — Я собираю заклинания.

— Какие заклинания?

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то очень древнее и очень детское одновременно.

— Бесполезные.

* * *

Ефим, к моему удивлению, совсем не удивился. Он спустился к завтраку, увидел эльфийку, кивнул ей, как старой знакомой, и сел напротив.

— Ильвэ, — сказал он. — Сколько лет, сколько зим.

— Тридцать два года, — подсказала Ильвэ. — И, соответственно, тридцать две зимы. Ты постарел, Ефим.

— А ты нет.

— Я никогда не старею. Это скучно.

Тая, вошедшая следом, уставилась на эльфийку, разинув рот. Ефим хмыкнул.

— Познакомься, внучка. Ильвэ. Когда я был мальчишкой, она приходила сюда, к моему деду. Потом ко мне, когда мне было сорок. Приходит раз в тридцать лет, пьёт наш чай и уходит.

— Не только чай, — сказала Ильвэ. — Я прихожу за заклинанием.

— Каким?

Ильвэ повернулась к Марфе, которая всё ещё стояла у буфета с поварёшкой, но уже скорее по инерции.

— Почтенная хозяйка, — сказала эльфийка очень серьёзно. — Тридцать два года назад здесь, на этой кухне, работала женщина по имени Агафья. Она пела, когда ставила чайник. Песенку без слов. И чайник закипал ровно к концу песенки, ни секундой раньше, ни секундой позже. Я попросила её научить меня, но она сказала, что песенку знает только её дочь. А дочь была тогда младенцем. Я решила подождать.

Марфа медленно опустила поварёшку.

— Агафья — это моя мать, — сказала она.

— Я знаю, — сказала Ильвэ. — Вы поёте эту песенку?

Марфа покраснела. Это было невероятное зрелище: огромная женщина с руками кузнеца, покрасневшая, как девочка.

— Это... это же просто так. Мурлыканье. Какое ж это заклинание.

— Самое настоящее, — сказала Ильвэ. — Оно делает так, что чайник закипает вовремя. Это очень полезное свойство, когда ты тысячу раз ждал чайник. Поэтому оно и бесполезно для всех остальных.

Я не понял логику. Но Марфа, видимо, поняла, потому что фыркнула, налила воды в чайник, поставила его на плиту и запела.

Это была простая мелодия. Немного грустная, немного смешная, как будто кто-то вспоминает что-то хорошее, но не может вспомнить до конца. Она шла по кругу, поднималась, опускалась, снова поднималась. Ильвэ слушала, закрыв глаза. Губы у неё беззвучно шевелились.

На последней ноте чайник свистнул.

Я посмотрел на окошко Взора. Окошко сообщало: «Вероятность совпадения: 3,7%». Я подумал, что если это совпадение, то очень красивое.

Ильвэ открыла глаза. В них стояли слёзы.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это двести тринадцатое.

— Двести тринадцатое что? — спросила Тая.

— Заклинание в моей коллекции. — Ильвэ вытащила из-под плаща толстую потрёпанную тетрадь, распухшую от вклеенных листков, засушенных цветов и лент-закладок. — Здесь всё. Заклинание, которое находит потерянные пуговицы. Заклинание, которое делает так, что хлеб не черствеет три дня. Заклинание, от которого ромашки поворачиваются к тебе, когда ты проходишь мимо. Заклинание, которое...

— А боевые? — перебила Тая. — Огненные шары там, молнии?

— Тоже есть, — сказала Ильвэ. — Но с ними скучно. Их все знают.

* * *

Ильвэ осталась на неделю. Сказала, что ей нравится здешний чай. Ефим выделил ей комнату напротив моей, и через два часа комната превратилась в нечто среднее между библиотекой, гербарием и сорочьим гнездом.

А вечером я рассказал ей про болт.

Я не собирался. Ефим сказал никому не говорить. Но когда я спустился за водой, Ильвэ сидела на ступеньках крыльца, смотрела в Пелену и что-то тихонько напевала, и мне вдруг показалось, что из всех людей в этом мире она последняя, кому есть дело до гильдейских интриг. Ей четыреста лет. Что ей наш насос.

Она выслушала меня, не перебивая, глядя на свои сапоги.

— Пилили две-три недели назад, — повторила она. — И никто ничего не видел.

— Никто.

— Тогда давай посмотрим, — сказала Ильвэ и встала.

— Что посмотрим?

— Что уронили.

Мы пошли в насосную. Было уже поздно, ночная смена ушла вниз, у машин дежурил только сторож, сонный старик, который при виде эльфийки снял шапку и так и стоял с ней в руках, пока мы не ушли.

Ильвэ встала посреди зала и раскрыла свою тетрадь. Пролистала. Остановилась на странице, где был нарисован какой-то сложный круг с завитками, и рядом бисерным почерком было написано название.

— «Тихое Воззвание к Пыли Минувших Дней, Дабы Явила Она Следы Того, Что Было Обронено, Пока Никто Не Глядел», — прочитала она торжественно.

— Длинно, — сказал я.

— Это заклинание для поиска оброненных шпилек, — пояснила Ильвэ. — Одна графиня придумала, лет двести назад. Она всё время теряла шпильки. Заклинание показывает, где ты ходил, когда уронил. Но работает только на пыли, поэтому никто им не пользуется. Кому нужно заклинание, которое работает только в пыльных комнатах?

— Нам, — сказал я, оглядев насосную. Пыли здесь было на три графини.

Ильвэ улыбнулась, присела на корточки и положила ладонь на пол. Губы зашевелились, и слова были не на местном языке, а на каком-то другом, певучем, где согласные звучали мягко, как шорох листьев.

Пыль на полу засветилась.

Сначала слабо, потом ярче, бледно-голубым, как светлячки. Пятна света проступали тут и там, сотни, тысячи, и складывались в следы. Отпечатки сапог. Широкие, с гвоздями, шахтёрские, их было больше всего, они шли везде, топтались у насосов, у котла. Узкие, с аккуратным каблуком, это, видимо, Тая. Огромные, разлапистые, это Пим, вчера.

— Двадцать дней, — сказала Ильвэ, вглядываясь. — Это всё, что пыль помнит. Ищи то, что не похоже на других.

Я пошёл вдоль светящихся следов. Взор подхватил их, начал раскладывать по группам, по размеру, по рисунку подошвы. Шахтёрские. Шахтёрские. Сторож. Тая. Пим. Я.

И одни, которые не подходили ни к кому.

Они шли от двери со стороны отвала, той, что на ржавом крючке. Прямо к насосу номер три. Стояли там долго, следы налезали друг на друга, топтались. Потом уходили обратно. Подошва была небольшая, почти детская, но странная: по краю шла сплошная металлическая полоса, а в центре каблука был оттиск.

Я присел и всмотрелся. Ильвэ подошла и встала рядом.

Оттиск был чётким: молот, перекрещённый с языком пламени. А под ним три угловатые буквы островного письма.

Я не умел читать островное письмо. Но Ильвэ умела.

— Хаганэ, — сказала она тихо. — Это сапог гильдии стали.

Глава 6. Шагающая кузня

Хаганэ пришли в пятницу, и пришли они пешком.

Точнее, пришла их кузня. Остальные, кажется, просто ехали внутри.

Я услышал её задолго до того, как увидел. Сначала задрожала вода в кружке на подоконнике, мелкой рябью, кругами. Потом звякнули стёкла. Потом откуда-то с запада донёсся звук, похожий одновременно на удары огромного сердца и на работу парового молота: бум... шшш... бум... шшш. Ритмичный, тяжёлый, неотвратимый.

— Идут, — сказала Нелька, прилипнув к окну. — Сеня, смотри, идут!

Я посмотрел и забыл, как дышать. На этот раз не от паники.

Из-за холмов, раздвигая клочья Пелены, вышло нечто. Это было здание. Огромное, многоэтажное, нелепое, собранное из кирпичных башенок, железных галерей, деревянных пристроек, медных куполов и бессчётного количества труб, из которых валил дым и пар. Здание шло на четырёх механических ногах, суставчатых, клёпаных, похожих на ноги исполинского цыплёнка, и каждый шаг отдавался в земле глухим ударом. Внизу, под брюхом здания, раскачивались цепи, лебёдки, люльки. Из окон торчали флаги, бельё на верёвках, горшки с геранью. На самой высокой башне, на флагштоке, полоскалось знамя: красное, с чёрным молотом, перекрещённым с языком пламени.

[Объект: Шагающая кузня гильдии Хаганэ]

Масса: ~4200 т

Привод: паровой, 4 шагающих опоры

Состояние: удовлетворительное (левая задняя опора — износ шарнира 63%)

Комментарий: не понимаю, как это вообще ходит

Последнюю строчку я перечитал дважды. Раньше Взор не комментировал. Видимо, даже у него были пределы.

— Ярмарка, — объяснила Тая, появившись у меня за спиной. Голос у неё был ледяной. — Раз в год Хаганэ приходят в Тёплый Брод торговать. Сталь, инструмент, оружие. Встают на южном поле, три дня шумят, напиваются в «Сломанной кирке» и уходят.

— И вы с ними...

— Мы с ними не разговариваем, — отрезала Тая. — Двадцать лет. С тех пор, как обвалилась «Сумика-один».

Я хотел спросить, что там случилось. Но лицо у Таи было такое, что я решил подождать.

* * *

Ефим запретил Тае идти на ярмарку. Тая, разумеется, пошла.

Она пошла не одна. Она взяла меня, потому что, как она сказала, «ты видел следы, ты и покажешь». Ильвэ увязалась следом, потому что «на ярмарках всегда бывают интересные заклинания». Нелька увязалась, потому что Нелька увязывалась везде.

Моё мнение никто не спрашивал. Моё мнение было таким: идти к людям, которых ты подозреваешь в диверсии, в их же лагерь, в день, когда они все пьяные и вооружены сталью собственного производства, это плохая идея. Очень плохая. Это примерно как проверять, держит ли перекрытие, прыгая на нём.

Я так и сказал.

— Можешь не идти, — сказала Тая.

Я пошёл. Не из геройства. Из простого расчёта: если Тая натворит глупостей одна, расхлёбывать будет вся гильдия, а значит, и я. Если я буду рядом, у меня хотя бы будет шанс её остановить.

Как выяснилось, шанса не было.

* * *

Ярмарка была шумной, пёстрой и чудесной.

На южном поле, под стальными ногами кузни, раскинулись шатры, прилавки и навесы. Торговали всем: ножами, топорами, подковами, замками, часовыми пружинами, сковородками, медными чайниками с гравировкой, мечами, которые никто не покупал, но все разглядывали. Пахло жареными колбасками, горячим металлом, дёгтем и мёдом. Где-то играла гармошка, где-то бил молот, где-то смеялись. Дети носились между прилавков с леденцами на палочках. Сажевики, крохотные угольные духи, похожие на пушистые чёрные клубки с глазами-бусинками, шныряли под ногами, подбирая упавшие крошки.

Я увидел их впервые и остановился как вкопанный. Один сажевик сидел на краю прилавка с пирожками и сосредоточенно тащил к себе изюминку, которая была больше его самого.

— Это кто? — спросил я шёпотом.

— Сажевики, — сказала Нелька тоном, каким говорят «это воробьи». — Они живут в угле. В шахте их полно. Не наступай, они обижаются и потом прячут ключи.

Сажевик дотащил изюминку до края, посмотрел на меня бусинками глаз, пискнул и исчез в щели между досками.

Мне захотелось остаться на этой ярмарке навсегда.

Тая, однако, шла не за изюминками. Она прошла через всё поле, не глядя по сторонам, и остановилась у входа в «Сломанную кирку». Из распахнутых дверей валил пар, гремел хохот и неслась песня про кузнеца, который выковал себе жену из подковы.

— Тая, — сказал я. — Давай подумаем.

— Ты думай, — сказала Тая. — Я пошла.

И она пошла.

* * *

В кабаке было человек сорок, и все сорок, судя по красным рубахам с чёрными молотами, были из Хаганэ. Шум стоял неимоверный. Когда Тая вошла, шум не затих. Когда она прошла к центральному столу, шум не затих. Когда она стукнула кулаком по столешнице так, что подпрыгнули кружки, шум затих.

За центральным столом сидел человек-гора.

Он был огромным. Не толстым, а именно огромным: широченные плечи, руки толщиной с мою ногу, шея, которая начиналась сразу от ушей. Рыжеватая щетина, короткий ёжик волос, шрам через бровь. Он держал в руке кружку пива, и кружка в его руке выглядела как напёрсток.

— Сажина, — сказал он. Голос был низкий и, к моему удивлению, совсем не злой. Скорее весёлый. — Какая честь. Ты пришла за автографом?

Кто-то хохотнул.

— Кайль, — сказала Тая. — Кто из ваших лазил в мою насосную?

Тишина стала ещё тише. Человек-гора медленно поставил кружку.

— Чего?

— Кто-то из Хаганэ, — сказала Тая, — подпилил болт на нашем насосе. Мы чуть не потеряли шахту. У нас есть след сапога с вашим клеймом. Так что спрашиваю один раз: кто?

Человек-гора посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. Потом медленно встал, и оказалось, что сидя он был ещё маленьким.

Окошко Взора услужливо сообщило:

[Объект: Борун Кайль]

Рост: 211 см

Масса: ~140 кг

Угроза: высокая

Рекомендация: не надо

«Спасибо, — подумал я. — Очень помог».

— Ты обвиняешь Хаганэ, — сказал Борун, — в моём кабаке, в ярмарочный день, при сорока свидетелях. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказала Тая и не отступила ни на шаг. Я видел, как у неё дрожат пальцы.

Вот тут я понял, что сейчас будет драка. И понял, что я в ней проиграю, при любом раскладе. Я понял это, как понимаешь, что в расчёте ошибка: не вычисляя, сразу.

Поэтому я сделал единственное, что мне пришло в голову. Я шагнул вперёд, встал между Таей и Боруном и поднял руки.

— Извините, — сказал я. — Можно я скажу? Я инженер. Я просто посчитаю.

Борун уставился на меня сверху вниз, как на говорящую табуретку.

— Ты кто?

— Арсений. Я нашёл след. Можно спросить: какой у вас размер ноги?

Пауза. Сорок человек смотрели на меня. Борун моргнул.

— Чего?

— Размер ноги. Сапога.

— Сорок девятый, — растерянно сказал Борун.

— Спасибо. А след, который мы нашли, тридцать седьмого размера. Максимум тридцать восьмого. — Я повернулся к залу. — Есть у кого-нибудь здесь тридцать седьмой?

Пауза затянулась. Кто-то фыркнул. Кто-то начал смеяться. Борун оглядел своих людей, огромных, широких, в тяжёлых сапогах, и вдруг расхохотался так, что зазвенели стаканы на полках.

— Тридцать седьмой! — ревел он. — У нас! Да у нас у кота лапа больше!

Хохотал весь кабак. Тая стояла красная, как варёный рак. Я выдохнул. Окошко тревоги показывало семьдесят девять, но это было, честно, лучше, чем я ожидал.

А потом кто-то сзади, из угла, пьяный и обиженный за честь гильдии, швырнул в Таю кружку.

Я видел, как она летит. Я видел это с той замедленной, бесполезной ясностью, с какой видишь падение стакана со стола. Я не геройствовал. Честно. Я просто стоял ближе всех, и моя голова оказалась ровно на траектории.

Кружка была глиняная, полная, и очень тяжёлая.

* * *

Я очнулся на лавке у стены. Надо мной склонялись три лица: Таи, встревоженное, Нельки, восхищённое, и огромное, щетинистое, виноватое лицо Боруна.

— Живой, — сказал Борун с облегчением. — Слушай, ты это, извини. Мирон перебрал. Я его уже в бочку с водой окунул. Два раза.

— Ты как? — спросила Тая.

— Голова, — сказал я. — Болит.

— Это хорошо, — серьёзно сказала Нелька. — Если болит, значит, есть.

Борун присел на корточки, и даже так был выше меня.

— Слушай, инженер, — сказал он, понизив голос. — Про тридцать седьмой. Это ты хорошо придумал. Но я тебе скажу одну вещь, раз уж ты мне за Мирона теперь должен... то есть я тебе должен. Неважно. — Он почесал затылок. — Месяц назад у нас со склада пропала партия подмастерских сапог. Маленьких. С клеймом. Тётка Броня всех на уши поставила, так и не нашли.

Он помолчал.

— И ещё. Тридцать седьмой размер у нас носят только подмастерья. Их всего шестеро. И один из них, Мика, последние недели по ночам куда-то бегает.

За его спиной, в дверях кабака, появилась женщина. Невысокая, плотная, с коротко остриженными седыми волосами и руками, на которых я разглядел старые ожоги. Она не сказала ни слова, но весь кабак разом выпрямился, как ученики перед директором.

Женщина посмотрела на Таю долгим, тяжёлым взглядом.

— Сажина, — сказала она наконец. — Передай деду. Двадцать лет мы молчали. Если ещё раз кто-то из Сумики назовёт Хаганэ вредителями, молчать перестанем.

И ушла, не дожидаясь ответа.

Глава 7. Консорциум приходит с улыбкой

Консорциум приехал через два дня после ярмарки, во вторник, на паровом лимузине.

Я не знаю, как ещё назвать эту машину. Она была длинной, чёрной, лакированной до такой степени, что в её боку отражался весь Тёплый Брод, искажённый и вытянутый, как в кривом зеркале. У неё были колёса со спицами, тонкие, как у велосипеда, хромированная решётка радиатора и труба, из которой шёл не дым, а белый, почти прозрачный пар. Пахло от неё не углём, а чем-то другим, резким, металлическим, похожим на запах после грозы.

На дверце было пламя в круге. Оранжевое на чёрном.

Я узнал этот знак сразу. Я видел его на фотографии у Пима. А ещё, и это было неприятнее, я видел его на рекламном щите над перекрёстком, в дождь, в последнюю минуту перед тем, как всё сложилось и погасло. «Тепло вашего дома — наша энергия».

Наверное, это было совпадение. Пламя в круге — это просто. Его мог нарисовать кто угодно. Я сказал себе это три раза и почти поверил.

[Уровень тревоги: 66%]

* * *

Из лимузина вышел человек в сером.

Серое пальто, серый костюм, серые перчатки, серый цилиндр. Даже волосы у него были пепельные, гладко зачёсанные назад. Лицо было приятное, правильное, гладко выбритое, с вежливой улыбкой, которая, казалось, была пришита к нему аккуратными стежками. Ему могло быть тридцать, а могло быть сорок пять.

Глаза у него были такими светлыми, что казались бесцветными. Как вода в стакане.

— Гаспар Вельт, — представился он, снимая цилиндр. — Старший инспектор по вопросам региональной энергетики Пламенного Консорциума. Я бы хотел поговорить с почтенным Ефимом Сажиным, если он не занят.

Ефим был не занят. Ефим сидел в своём кресле у камина и смотрел на инспектора так, как смотрят на таракана, который вежливо постучал в дверь.

— Садитесь, — сказал он. — Чаю не предлагаю.

— Благодарю, я и не пью чай, — улыбнулся Вельт, усаживаясь на краешек стула, будто боялся испачкать пальто. — Я ненадолго. Слышал, у вас неприятности с насосами.

Тая, стоявшая у окна, дёрнулась. Ильвэ, сидевшая в углу с тетрадкой, подняла голову. Я стоял у двери, потому что меня забыли выгнать, и старался быть мебелью.

— Были, — сказал Ефим. — Починили.

— Рад слышать. Правда, рад. — Вельт сложил руки на колене. — Но, как вы понимаете, починка временная. Ваше оборудование изношено. Ваши горизонты обводнены. Ваша добыча падает третий год подряд. Вы держитесь, Ефим, я восхищаюсь вами. Но держаться вечно нельзя.

— Говори, зачем приехал.

— Консорциум хотел бы помочь, — сказал Вельт. — Мы готовы выкупить шахту «Сумика-три» со всем оборудованием. По справедливой цене. Ваши люди останутся на своих местах и будут получать жалованье Консорциума, оно, к слову, выше вашего на треть. Вы получите пожизненную пенсию. Гильдия будет распущена, но имя сохранится, мы оставим название шахты. Все в выигрыше.

Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист плотной бумаги и положил на стол.

— Подумайте. Я подожду ответа неделю.

Ефим не взял бумагу. Он смотрел на неё, и я видел, как у него ходят желваки под седыми усами.

— Пятнадцать лет назад, — сказал он медленно, — Консорциум купил шахту Бурлаковых в Чёрном Логе. Жалованье выше на треть. Через год половину людей уволили. Через два шахту закрыли. Через три в Чёрном Логе не осталось никого, кроме собак.

— Чёрный Лог был нерентабелен, — мягко сказал Вельт. — Мы не благотворительная организация.

— Вот и я о том.

— Ефим. — Вельт подался вперёд, и в его голосе появилось что-то почти человеческое. — Я не ваш враг. Я понимаю, как это выглядит. Но вы должны понимать: у вас нет выбора. Вы должны Консорциуму. Пять лет назад вы брали ссуду на ремонт первого насоса. Срок погашения через шестьдесят три дня. Если вы не выплатите, мы будем вынуждены взыскать долг через суд. И тогда мы получим шахту без всякой справедливой цены.

Тишина. Тая побелела. Ефим закрыл глаза.

— Сколько, — сказал он, не открывая глаз.

— Сорок тысяч огневиков с процентами.

Я не знал местной валюты, но по тому, как вздрогнула Тая, понял: это очень много. Это примерно бесконечность.

* * *

Вельт уехал, оставив бумагу на столе. Ефим ушёл к себе, сказав, что ему надо подумать. Тая ушла на крышу и не вернулась к обеду.

А я взял бумагу и сел читать.

Ни Ефим, ни Тая её не читали. Они поняли главное: выкуп, долг, конец. Но я восемь лет учился и два года работал в проектном бюро, где каждый договор подряда был похож на минное поле, и Геннадий Палыч любил повторять: «Ковалёв, крупный шрифт — это для заказчика. Мелкий — для юристов. А вот самый мелкий — это для тебя, потому что потом тебе за это отвечать».

Самый мелкий шрифт в бумаге Вельта был очень мелким.

Я читал её три часа, с карандашом, при свечке, на кухне, пока Марфа гремела посудой и косилась на меня. Взор помогал: подсвечивал ключевые слова, выстраивал связи между пунктами, рисовал стрелочки. К концу третьего часа у меня на листе была схема, похожая на паутину, и в центре паутины сидел паук.

Пункт семнадцать, подпункт «в». Мельчайшим шрифтом, на обороте, в разделе «Общие положения о залоговом имуществе».

«В случае остановки добычи на заложенном объекте по причине технической аварии на срок свыше трёх суток залогодержатель вправе потребовать досрочного погашения ссуды в полном объёме в течение семи дней, а при невозможности погашения — обратить взыскание на объект залога без оценки».

Я перечитал это пять раз.

Если бы насос номер три не починили, шахта бы затонула. Добыча остановилась бы больше чем на трое суток. И у Консорциума появилось бы право забрать шахту не через шестьдесят три дня, а через неделю. Без всякой справедливой цены.

Кто-то пилил болт, зная про пункт семнадцать «в».

Я положил карандаш. Руки были холодными, но не от страха. От чего-то другого, незнакомого. Кажется, от злости. Я очень редко злился. Злиться было опасно: на злых людей потом злятся в ответ.

— Нашёл что-то? — спросил голос за спиной.

Ильвэ. Она стояла в дверях кухни в ночной рубашке до пят, со свечой в руке, сонная, лохматая, и уши у неё смешно торчали сквозь растрёпанные волосы.

Я показал ей пункт. Она прочитала, шевеля губами. Потом ещё раз. Потом посмотрела на меня.

— Это значит то, что я думаю?

— Это значит, — сказал я, — что если кто-то из Хаганэ и пилил болт, то этот кто-то знал про договор между Сумикой и Консорциумом. А про договор знали Ефим, Тая и Консорциум.

— И ещё ты, — сказала Ильвэ.

— И ещё я. С сегодняшнего вечера.

Ильвэ села напротив, поставила свечу между нами. Пламя качнулось, и по стенам кухни поплыли тени.

— Ты не похож на людей, которых я встречала, — сказала она вдруг. — За четыреста лет я встречала очень многих. Ты всё время боишься. Но всё равно делаешь.

— Я не делаю, — сказал я. — Я просто читаю бумагу. Это не страшно.

— Ты читаешь бумагу, которая говорит, что у Сумики сильный враг. Тебе выгоднее было бы промолчать. Уйти. Ты здесь чужой. — Ильвэ склонила голову набок. — Почему ты не уходишь?

Хороший вопрос. Я попытался ответить честно.

— Потому что мне некуда, — сказал я. — И потому что тётка Марфа кормит меня похлёбкой. И потому что Пим назвал меня бумажной душой, а мне никто никогда не давал прозвищ, кроме обидных. — Я помолчал. — И потому что я не знаю, как вернуться. А если не знаешь, как вернуться, надо хотя бы где-то жить.

Ильвэ долго смотрела на меня. Потом улыбнулась.

— Это хороший ответ, — сказала она. — Не геройский. Но хороший.

* * *

Утром я пошёл к Ефиму с бумагой.

Я постучал. Он не ответил. Я постучал ещё, громче. Тишина. Я толкнул дверь, и она открылась.

Ефим лежал на полу у камина. Трубка выпала из руки и тлела на ковре, прожигая в нём маленькую чёрную дырочку. Плед сполз. Лицо у него было серым, как пепел на крышах после великана.

Я стоял в дверях и не мог пошевелиться. Мир снова начал складываться по краям. Я видел, как дымится ковёр, и думал совершенно ясно и совершенно бесполезно: «Надо погасить трубку. Надо погасить трубку, а то будет пожар».

Потом я закричал. Громко, так, что в соседней комнате что-то упало.

— Тая! Тая, сюда!

[Уровень тревоги: 94%]

Я рухнул на колени рядом с Ефимом и положил два пальца ему на шею, как нас учили на курсе первой помощи в бюро, который я тогда проспал наполовину. Под пальцами, слабо, неровно, едва-едва, что-то билось.

Глава 8. Чертежи для дома

Ефим выжил.

Альба пришла через полчаса, быстрым шагом спустившись со своего холма, в белом платье, с кожаной сумкой. Она прогнала всех из комнаты, кроме Таи, закрыла дверь и пробыла там до вечера. Мы сидели на лестнице: я, Ильвэ, Нелька, Марфа и бородач с перебитым носом, которого, как выяснилось, звали Степаном. Никто не разговаривал. Иногда Марфа всхлипывала в фартук. Иногда Нелька тихо спрашивала: «А он не умрёт?», и никто ей не отвечал.

Когда Альба вышла, лицо у неё было ровным, как всегда.

— Сердце, — сказала она. — Он будет жить. Но работать не будет. Ему нельзя волноваться, нельзя курить, нельзя подниматься по лестнице. Нужен покой.

— Покой, — горько усмехнулась Марфа. — В Сумике. Сейчас.

Альба посмотрела на меня. Я сидел на ступеньке, сцепив руки на коленях так, что побелели пальцы.

— Ты пьёшь капли? — спросила она.

— Пью.

— Хорошо. Сегодня выпей ещё раз перед сном. Двойную порцию. — Она помолчала. — Арсений, ты не виноват.

Я не говорил, что виноват. Я вообще молчал. Но она, как всегда, видела то, что у меня внутри, будто я был сделан из стекла.

* * *

Через три дня Ефим позвал меня к себе.

Он лежал в кровати, обложенный подушками, бледный, похудевший ещё больше, хотя казалось, что больше уже некуда. Трубки рядом не было. Альба конфисковала все пять, и Ефим жаловался на это Тае каждые полчаса.

— Садись, — сказал он. Голос был слабый, но глаза прежние. — Тая сказала, ты читал бумагу.

Я рассказал про пункт семнадцать «в». Он слушал, закрыв глаза. Когда я закончил, он долго молчал.

— Значит, Консорциум, — сказал он наконец.

— Или кто-то, кто на него работает. Или кто-то, кто хочет, чтобы мы так думали. Я не знаю. Пока нет доказательств.

— Осторожный ты.

— Я трус, — сказал я. — Это то же самое, только честнее.

Ефим открыл глаза и посмотрел на меня с неожиданной теплотой.

— Трус бы сбежал, — сказал он. — Слушай меня, Арсений. Тая упрямая, Тая смелая, Тая умеет летать на этой своей метле так, что у меня волосы дыбом. Но Тая не умеет читать бумаги. И не умеет считать деньги. И не умеет ждать. А гильдии сейчас нужно всё это. Ты понимаешь, о чём я прошу?

— Вы просите меня остаться.

— Я прошу тебя помочь. Остаться ты можешь, а можешь уйти, это твоё дело. Но пока ты здесь, помоги ей.

Я подумал. Я всегда думал, прежде чем отвечать, это бесило всех, кто меня знал. Я перебирал варианты. Уйти: куда? В город, к властям, которые, скорее всего, работают на Консорциум? Без денег, без документов, без языка, без понимания, как всё устроено? Остаться: с гильдией, которая, возможно, через два месяца перестанет существовать, с долгом в сорок тысяч непонятных огневиков, с врагом, который пилит болты?

Остаться было рискованно. Уйти было ещё рискованнее. Но дело было даже не в этом.

Дело было в похлёбке тётки Марфы. В «бумажной душе». В том, что Нелька назвала мой кактус Ёжиком. В том, что впервые за много лет у меня был уровень тревоги ниже пятидесяти, хотя бы на несколько часов в день.

— Я останусь, — сказал я. — Но у меня есть условие.

— Говори.

— Мне нужен свой угол. Не комната в доме гильдии, а свой. Я заплачу работой. Мне нужно место, которое я сам построю.

Ефим удивлённо приподнял брови. Потом усмехнулся.

— Водокачка, — сказал он. — Старая водонапорная башня за шахтным двором. Её лет десять как бросили, когда провели новую трубу. Крыша цела, стены крепкие. Внутри голуби и мусор. Хочешь, бери.

* * *

Водокачка была круглой кирпичной башней высотой этажа в три, с плоской жестяной крышей и огромным пустым баком наверху. Внутри действительно жили голуби. Много голубей. Они смотрели на меня с балок с выражением глубокого неодобрения.

[Объект: Водонапорная башня (заброшенная)]

Состояние стен: хорошее

Состояние кровли: требует ремонта (протечки в 3 местах)

Бак: пустой, ёмкость ~40 м³, коррозия незначительная

Потенциал: высокий

Последнюю строчку Взор, кажется, добавил от себя. Но я был с ним согласен.

Я обошёл башню три раза. Потом сел на порог, достал карандаш и обёрточную бумагу и начал рисовать.

Это было странное чувство. Я рисовал проекты всю свою жизнь, с детства, сначала дома из кубиков, потом дома на клетчатых листах в тетрадях по математике, потом проекты в институте, потом узлы и балки в бюро. Но я никогда не рисовал дом для себя. Не потому, что не мог. Потому что мне было некуда его поставить. Нашу квартиру после маминой смерти отец так и оставил как было, ничего не менял, ни обоев, ни мебели, даже её халат так и висел на крючке в ванной. В общежитии у меня была койка. На съёмной квартире у меня был угол, который хозяйка запрещала трогать.

А тут у меня была башня.

Первый этаж: мастерская. Верстак у окна, стеллажи по стенам, место под печку. Второй этаж: жилая комната. Кровать, стол, полки для книг, которых у меня пока не было. Третий этаж: кабинет с круглым окном, из которого видно Стену. И бак наверху. Бак я долго разглядывал. Потом нарисовал в нём окна, вырезанные по кругу, и пол, и лестницу через люк.

Обсерватория. Комната, где можно сидеть ночью и смотреть в Пелену. Ждать, когда в ней появится просвет.

— Это что? — спросил голос.

Нелька. Она стояла у меня за плечом и смотрела на чертёж, приоткрыв рот.

— Дом, — сказал я.

— Твой?

— Мой.

Нелька смотрела очень долго. Потом сказала тихо, будто признаваясь в чём-то стыдном:

— А можно мне тоже научиться так рисовать?

Я обернулся. Она стояла в своём вечном драном комбинезоне, с косичками на проволоке, с угольными пальцами, и в руке у неё был альбом. Самодельный, сшитый из обрывков обёрточной бумаги суровой ниткой.

— Покажи, — сказал я.

Она покраснела и протянула мне альбом.

Там было солнце. На каждой странице. Солнце над шахтой, солнце над Стеной, солнце над домом гильдии. Оно было нарисовано углём, потому что других красок у неё не было, и поэтому было чёрным. Чёрное солнце с длинными лучами. Но по тому, как старательно были выведены лучи, как они расходились во все стороны, было видно: она знает, что на самом деле оно не чёрное.

— Ты же его не видела, — сказал я.

— Не видела, — согласилась Нелька. — Мне мама рассказывала. Она говорила, что оно жёлтое и тёплое. Как печка, только высоко.

— А где твоя мама?

— Умерла. — Нелька сказала это просто, как говорят про погоду. — Я в гильдии живу, у тётки Марфы. Сортирую уголь.

Я закрыл альбом и вернул ей. У меня внутри что-то повернулось, тяжело, со скрипом, как маховик насоса номер три.

— Хорошо, — сказал я. — Будешь моей подмастерьем. Буду учить тебя чертить. А ты будешь помогать мне строить. Платить буду... — я задумался, — едой. И рисовальными карандашами, когда раздобуду. Договорились?

Нелька взвизгнула так, что с башни вспорхнули все голуби разом.

* * *

Мы строили две недели.

Точнее, я строил по вечерам, после работы в насосной и после того, как разбирался с бумагами гильдии вместе с Таей. Тая оказалась права насчёт себя: она не умела читать бумаги. Она умела их швырять, комкать, рвать и ругаться на них, но читать не умела. Мы сидели вечерами на кухне, и я объяснял ей, что такое дебет, кредит, проценты и почему нельзя платить поставщику соли вперёд за полгода. Она злилась, огрызалась, называла меня занудой и счетоводом. А потом однажды сама нашла ошибку в счёте от торговца лампами и так обрадовалась, что обняла меня. Потом вспомнила, кто я такой, отпрыгнула и покраснела до ушей.

Мы оба потом делали вид, что ничего не было.

Нелька таскала мне кирпичи, гвозди и доски. Пим, проворчав, что «бумажная душа сама себе печку не сложит, руки не оттуда», пришёл и сложил мне печку. Маленькую, круглую, на чугунных лапах, с дверцей в форме совы. Сказал, что это от дырявого паровоза, что ему не жалко, и что если я ещё раз скажу «спасибо», он заберёт её обратно.

Ильвэ наложила на мою крышу заклинание «Шёпот Сухой Черепицы», которое не давало дождю протекать, но только если дождь был тихим. Громкие дожди, по её словам, «упрямые и ни с кем не договариваются».

Марфа принесла шерстяное одеяло, пахнущее лавандой.

Борун пришёл однажды вечером, без предупреждения, с бутылкой и связкой колбасы, посмотрел на мою башню, присвистнул, сказал «вот это я понимаю, берлога» и помог поднять на второй этаж кровать, которую я третий день не мог затащить по лестнице. Мы с ним выпили по стакану, и он рассказал мне четыре анекдота про гномов. Три из них были смешными.

Я поставил Ёжика на подоконник в кабинете на третьем этаже, напротив круглого окна.

Когда всё было готово, я лёг в свою кровать, в своей комнате, в своей башне. Печка тихо потрескивала. За окном ворочалась Пелена, и далеко, на гребне Стены, ползли огоньки дозорных. Внизу, в шахтном дворе, лаяла собака.

[Уровень тревоги: 31%]

Тридцать один. Я смотрел на эту цифру долго, как смотрят на первый подснежник.

Потом я встал, чтобы задуть свечу. И в тёмном стекле круглого окна, на мгновение, вместо своего отражения увидел другое.

Коридор. Длинный, узкий, с гладкими светлыми стенами и с рядом ламп на потолке. Лампы горели ровным, мертвенно-белым светом, какого не бывает ни от газа, ни от угля, ни от свечей. Одна из них мигала. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, и женский голос, усталый, будничный, сказал:

«Ковалёв. Ковалёв, на процедуры».

Я моргнул. В окне было моё отражение. Свеча. Пелена. Огоньки на Стене.

Я задул свечу и долго лежал в темноте, слушая, как бьётся сердце.

Глава 9. Кто режет болты

— Он вернётся, — сказал я.

Мы сидели в моей башне, на первом этаже, вокруг верстака, который временно стал столом для совещаний. Нас было пятеро: я, Тая, Ильвэ, Пим и Борун. Нелька тоже была, но формально её не было: она сидела на лестнице и делала вид, что рисует, а сама слушала, вытянув шею.

Борун пришёл сам. Сказал, что тётка Броня велела ему «разобраться, кто позорит клеймо», и что если Сумика что-то знает, то лучше бы ей поделиться, потому что «вы нас обвинили, вам и доказывать». Тая чуть не выставила его за дверь. Я её остановил. Мне был нужен Борун. Не потому, что он сильный, хотя и поэтому тоже. А потому, что он знал Хаганэ изнутри.

— Почему ты так уверен? — спросил Пим, попыхивая трубкой.

— Потому что первая попытка не удалась, — сказал я. — Насос починили. Шахта работает. До срока по ссуде пятьдесят шесть дней. Если тот, кто платит за диверсию, хочет забрать шахту раньше, ему нужна новая авария. И быстро. Пока мы не накопили денег, пока не поставили охрану.

— Мы и не поставили, — заметила Тая.

— Именно. Мы демонстративно ничего не поставили. Сторож старый, глухой, спит. Дверь со стороны отвала по-прежнему на крючке. — Я развернул на верстаке схему насосной. — Слабые места: насос номер один, его подшипник при последнем издыхании, его даже пилить не надо, достаточно подсыпать песка в маслёнку. Насос номер три, новый подшипник. И котёл: если открутить предохранительный клапан и заклинить, он рванёт.

— Котёл, — сказал Борун. — Котёл бы я выбрал. Чтоб наверняка.

Все посмотрели на него.

— Я бы выбрал, — уточнил он, — если бы был поганой крысой. А я не крыса. Я просто думаю как враг. Нас этому учили на Стене.

Ильвэ, всё это время листавшая свою тетрадь, подняла голову.

— Но если котёл взорвётся, погибнут люди, — сказала она.

— Поэтому, — сказал я, — нам нужно поймать его до котла.

* * *

План был простой, как все хорошие планы, и сложный, как все планы, которые придумываю я.

Пим соорудил ловушку. Не капкан, не сеть, а сигнализацию. Он натянул вдоль пола насосной тончайшую стальную проволоку, почти невидимую в угольной пыли, и соединил её с маленьким медным колокольчиком в каморке сторожа. Если кто-то наступит, колокольчик звякнет. Тихо, не громче, чем ложечка о стакан.

Ильвэ наложила на колокольчик заклинание, которое я до сих пор считаю лучшим в её коллекции. Оно называлось «Песнь Чуткой Бабушки, Что Слышит, Как Внук Крадётся к Варенью», и оно делало так, что тихий звон слышал только тот, для кого он предназначался. Остальные не слышали ничего.

— Я его выменяла у одной старушки на заклинание, которое убирает пятна от вишнёвого сока, — пояснила Ильвэ. — Очень выгодная сделка.

Борун взял на себя людей. Он отобрал двух парней из Хаганэ, которым доверял, и двух шахтёров Сумики, которым доверял Степан. Получилось четверо. Они дежурили по двое в каморке сторожа, по ночам, сменяясь.

Я дежурил каждую ночь. Не потому, что был храбрым. Потому что не мог спать.

* * *

Он пришёл на четвёртую ночь.

Было около трёх. Я сидел в каморке сторожа, на табурете, закутанный в одеяло Марфы, и пытался читать при свете масляной лампы, прикрученной до самого маленького огонька, бухгалтерскую книгу гильдии за прошлый год. Рядом, на ящике, дремал Борун, свернувшись, как медведь в берлоге. Напротив сидел Степан и чинил при свете той же лампы ремешок от каски.

Колокольчик звякнул.

Я услышал его так, будто он прозвенел у меня внутри головы. Тонко, чисто, коротко. Динь.

Я вскочил. Степан поднял голову, ничего не понимая: он не слышал. Борун открыл глаза мгновенно, как будто и не спал.

— Здесь, — шепнул я.

Борун кивнул. Без единого звука, что для человека его размеров было почти чудом, он поднялся, взял тяжёлую дубинку, обмотанную тряпкой, и скользнул к двери. Я пошёл за ним. Не потому, что собирался драться. Я в жизни ни с кем не дрался, если не считать кружки в «Сломанной кирке», которая дралась со мной. Я пошёл потому, что мне нужно было видеть.

В насосной было почти темно. Горела только одна лампа над котлом, и в её тусклом свете медные бока машин тускло блестели, как спины спящих китов. Маховик насоса номер три мерно поворачивался. Шшш. Бум. Шшш.

У котла, на корточках, сидела маленькая фигурка.

Она возилась с предохранительным клапаном. В руках у неё был гаечный ключ, слишком большой для этих рук. Она торопилась, ключ соскальзывал, она шёпотом ругалась. На ней был тёмный плащ с капюшоном и сапоги с металлической окантовкой по краю подошвы.

Борун шагнул вперёд. Под его ногой хрустнул уголёк.

Фигурка обернулась, вскочила и бросилась бежать. Но не к двери, у которой стояли мы, а вглубь насосной, к лестнице, ведущей в шахту. Борун рванул за ней. Я тоже, сам не зная зачем.

Фигурка была быстрой и знала дорогу. Она промчалась мимо насоса номер два, нырнула под трубу, перепрыгнула через ящик. Борун не мог пролезть под трубой и полез через неё, грохоча. Я пролез под трубой, потому что был худым. И оказался ближе всех.

Фигурка добежала до лестницы и споткнулась на первой же ступеньке. Ключ вылетел из её рук и с лязгом поскакал вниз, в темноту. Она упала, капюшон слетел.

Я остановился в двух шагах.

Это был мальчишка. Лет тринадцати, может, четырнадцати. Тощий, вихрастый, с веснушками и с огромными испуганными глазами. Он смотрел на меня снизу вверх, прижимаясь к перилам, и дрожал так, что стучали зубы.

— Не бейте, — сказал он. — Пожалуйста. Не бейте.

[Объект: подросток, ~14 лет]

Состояние: паника

Угроза: отсутствует

Подоспел Борун, тяжело дыша. Увидел мальчишку. Остановился. Лицо его медленно изменилось, будто кто-то провёл по нему рукой и стёр всю ярость.

— Мика, — сказал он. — Мика, ты что, дурак совсем?

* * *

Мы отвели его в мою башню. Не в дом гильдии, не к Ефиму, который всё равно лежал без сил. В башню, где было тепло, где Пим к тому времени тоже уже сидел у печки, разбуженный Ильвэ, и где Нелька, которую никто не будил, уже заварила чай.

Мика сидел на табурете, закутанный в моё одеяло, и держал кружку обеими руками. Он больше не дрожал, но и не говорил. Смотрел в пол.