Go to audiobook
11 января тринадцатилетний школьник из Торонто по имени Леонард Томпсон вошел в историю медицины. Он стал первым пациентом, страдающим от диабета, которому сделали укол инсулина. Леонард весил тогда лишь 30 килограммов, лежа в коме в больнице общего профиля Торонто, он находился между жизнью и смертью. Наконец его отец дал согласие на то, чтобы ребенку вкололи инсулин. Никогда прежде его не вводили человеку. Первая доза никак не повлияла на состояние мальчика – напротив, она вызвала аллергическую реакцию. Но через двенадцать дней ему ввели более очищенный инсулин – и на сей раз сработало. Глюкоза в крови мальчика вернулась на нормальный уровень, и самые опасные симптомы начали проходить.
На целебный потенциал инсулина указывал канадский ученый и врач Фредерик Бантинг. Над этим вопросом он работал совместно со своим молодым коллегой Чарльзом Бестом. В прошлом году они продемонстрировали свои идеи Джону Маклеоду, профессору физиологии из университета Торонто. Маклеод поддержал их, дал им гранты, предоставил лабораторию и сам поучаствовал в разработке инсулина, способного помогать диабетикам. Маклеод и Бантинг, которому было тогда немногим больше тридцати, в 1923 году удостоились Нобелевской премии.
Леонард Томпсон прожил еще тринадцать лет и умер в двадцать шесть, в апреле 1935 года, от пневмонии – осложнения диабета.
Эрнест Шеклтон умер в первую неделю 1922 года – умер одним из самых прославленных героев Британской империи того времени. Шеклтон родился в Ирландии, учился в Лондоне, в Далидж-колледже, и сделал офицерскую карьеру в торговом флоте. Все это было до того, как он поступил на «Дискавери», корабль капитана Скотта. Это решение сделало Шеклтона одним из самых знаменитых полярных исследователей. Скотт и Эдвард Уилсон прошли так далеко на юг, как никто до них. Освобожденный от службы после изнурительного путешествия, Шеклтон вернулся на родину, а вскоре вновь повел свою собственную экспедицию в Антарктику. В январе 1909 года его группа оказалась в ста милях от Южного полюса и была вынуждена повернуть назад. В 1914–1917 годах Шеклтон возглавлял Имперскую трансатлантическую экспедицию. Тогда ему довелось участвовать в героическом плавании на утлой шлюпке к Южной Георгии в попытке спасти людей, заброшенных на необитаемый остров в Южной Атлантике.
Последнее путешествие Шеклтона сопровождалось бурным общественным вниманием. Норвежский китобоец «Квест» отплыл из Лондона 17 сентября 1921 года. Корабль оказался не слишком удачным выбором, и на пути к югу Шеклтону пришлось несколько раз менять планы: двигатели барахлили. К концу ноября, когда «Квест» достиг Рио-де-Жанейро, Шеклтон был мрачен. Цели экспедиции становились туманными. Член экипажа писал в дневнике: «Хозяин говорил, мол, если честно, не знаю, что и делать нам». Изначальный план был прост – дойти до Антарктических островов, а там рассмотреть разные возможности. Истина же состояла в том, что Шеклтон был болен. 5 января 1922 года он умер от сердечного приступа в Южной Георгии в возрасте всего сорока семи лет. Думали привезти тело в Англию, но от его жены пришло распоряжение похоронить Шеклтона в Южной Георгии. Теперь его могилу в Грютвикене часто посещают туристы, которых привозят на остров антарктические круизные суда.
Со смертью Эрнеста Шеклтона закончилось и то, что часто именовали «Героической эпохой полярных исследований». Если говорить о другой выдающейся фигуре этой эпохи, капитане Скотте, то он скончался уже десять лет назад, а его провальная попытка первым достичь Южного полюса обрастала легендами. Сам Скотт немало тому поспособствовал тем, что писал в дневнике перед кончиной. В 1922 году Эпсли Черри-Гаррард, который был одним из нашедших тела Скотта и его спутников, рассказал куда более достоверную историю о своих похождениях в книге «Путешествие – хуже некуда». Черри-Гаррард откровенно поведал об опасностях и невзгодах, которые пережил. «Полярная экспедиция, – пишет он, – это самый верный и самый прямой способ нажить неприятности, какие только изобрело человечество». Надо сказать, что злосчастное путешествие, которое описывает Черри-Гаррард, – это не обреченная гонка к полюсу, а более ранняя экспедиция, в которой он сопровождал Эдварда Уилсона и Берди Бауэрса. Они отправились со своей базы на мысе Эванс к мысу Крозье. Шли антарктической зимой, в кромешной темноте, при температуре ниже 70°. Шли за пингвиньими яйцами. Рассказ Черри-Гаррарда о последней экспедиции Скотта стал классикой литературы путешествий и спустя сто лет по-прежнему переиздается.
Руаль Амундсен, норвежец, что раньше Скотта добрался до Южного полюса, искал славы. В 1922 году он отверг планы морской экспедиции к Северному полюсу и вместо этого решил добраться до вершины мира по воздуху. Амундсен действительно совершил успешный перелет над Северным полюсом. В 1928 году он пропал без вести, пытаясь найти следы дирижабля «Италия». Несмотря на его триумфы, представление о героизме претерпело изменения в 1920-х годах. Люди пережили ужасы Первой мировой войны, и прежние идеалы, превозносящие мужчин-авантюристов, теперь все больше казались неуместными.
Сашеверелл Ситуэлл – младший в семье литераторов, сделал неожиданное открытие в Оксфорде. Он «открыл» молодого композитора Уильяма Уолтона, недавно вставшего на крыло. Уолтон учился в Оксфорде, получая стипендию за то, что пел в местном хоре. Уверенный, что обнаружил музыкального гения, Сашеверелл заручился поддержкой брата Осберта и сестры Эдит и взял молодого человека под свою опеку. И вот в начале 1922 года Уильям жил в Лондоне, в чердачной комнате дома Ситуэллов под номером два на Карлит-сквер. Они полностью обеспечивали молодого человека. «Я приехал в гости на несколько недель, – напишет он позже, – а остался на пятнадцать лет». Живя в доме своих благодетелей, Уильям написал музыку на несколько стихотворений Эдит. Сочинение под названием «Фасад», в шутку названное «дивертисмент», стало вехой в английской музыке XX столетия. Всю оставшуюся жизнь Уолтон развивал и дорабатывал свое произведение.
Первое частное исполнение «Фасада» состоялось 24 января на Карлит-сквер в присутствии нескольких гостей. Эдит Ситуэлл продекламировала в мегафон целых восемнадцать своих стихотворений. Мегафон этот назывался «Зенгерфон», и на фотографиях он выглядит как дорожный конус, открытый с узкой стороны таким образом, чтобы в него можно было кричать. Изобрел это устройство швейцарский певец Александр Зенгер – будто бы для того, чтобы добавлять звука исполнителям Вагнера. Эдит декламировала, а Уолтон, тогда еще совсем юный, дирижировал маленьким оркестром.
Первой публичное исполнение «Фасада», уже в расширенной его версии, состоялось в июне будущего года в Эолиан-холл на Нью-Бонд-стрит. Позже одна газета пренебрежительно написала, что в зале сидели «патлатые мужчины и стриженые женщины» лондонского авангарда. Иные газеты еще меньше стеснялись в выражениях. Один заголовок, как утверждается, гласил: «Они выбросили деньги на чепуху». Даже некоторые музыканты в оркестре были недовольны. Кларнетист будто бы спросил композитора: «Мистер Уолтон, вас что, обидел какой-то игрок на кларнете?» Как бы то ни было, «Фасад» снискал скандальный успех, которого Ситуэллы и искали. Теперь публика знала и их, и юного Уолтона.
Два дня и две ночи Вашингтон терзала жестокая пурга. Хуже снежной бури в XX веке город уже не узнает. Началась метель к вечеру 27 января, и через двадцать четыре часа большая часть Вашингтона оказалась погребена под несколькими метрами снега. Ночью его стало еще больше. Никербокерская метель, как ее впоследствии назвали, получила свое наименование в честь Никербокерского театра, где показывали кино. Во время непогоды он понес наибольшие потери. Вечером 28 января давали «Проныру Уоллингфорда», немую экранизацию тогдашнего бестселлера. Зрители с удовольствием посмотрели короткие виньетки и мультфильмы, но около девяти часов, стоило начаться фильму, кто-то в зале услышал «странный шипящий звук» над головой. Крышу заваливал снег, и она начинала трещать под его тяжестью. На зрителей посыпались куски штукатурки. Многие, поняв опасность, бросились к выходам или попытались укрыться под сиденьями. Но поздно. Не прошло и нескольких минут, как крыша рухнула. Вместе с ней обрушился и балкон. И люди, пришедшие посмеяться над пронырой Уоллингфордом, оказались погребены под обломками.
После девяти вечера телефонистка местной компании получил отчаянный вызов: «Только что обвалилась крыша Никербокерского театра. Пошлите за ближайшим врачом». Позже ее хвалили за скорость и сообразительность, но увы: любые попытки спасти людей усложняли чудовищные погодные условия. Скорая помощь и другие чрезвычайные службы не могли пробиться к людям. Но уже к полуночи завал разбирали двести человек: полицейские, пожарные, солдаты – все искали выживших. Еще через два часа число спасателей утроилось, и поиски продолжались на следующий день. Многих удалось спасти, но уже констатировали десятки смертей. Пострадавшие наводнили местные больницы, в конторах по соседству устроили пункты первой помощи – один был даже в кондитерской. В подвале церкви Христа-Ученого учредили временный морг, который немедленно осадили люди, ищущие пропавших близких. The Washington Post писала: «Душераздирающие сцены: мужчины и женщины опознают своих мертвых сыновей, дочерей, матерей, жен и возлюбленных».
По городу уже ходили истории об ужасных смертях и почти чудесных спасениях. Выжившая Мэри Форсайт долгое время пролежала под обломками не в силах пошевелиться. Поблизости, такие же беспомощные, как она, лежали двое влюбленных, пришедших в кино на свидание. И Мэри вспоминала, как среди криков боли молодой человек принялся петь своей девушке, а та стала ему вторить. Какое-то время оба пели, пока голоса их не утихли, и они не лишились сознания. Тела их извлекли из-под обломков на следующий день.
Агнес Меллон тоже пришла в кинотеатр со своим молодым человеком. Когда рухнула крыша, поднялся неожиданный порыв ветра. Спутника Агнес выбросило в фойе, и он выжил, сама же Агнес оказалась погребена под бетонными плитами и погибла. А еще в предрассветные часы спасатели обнаружили под обломками большой воздушный карман: внутри, прямой как стрела, сидел человек в театральном кресле. Он был мертв. Обвал он пережил – убил его сердечный приступ, вызванный шоком. Окончательное число жертв Никербокерской метели составило 98 человек, и еще 130 были ранены. Эта снежная буря и поныне считается самым страшным стихийным бедствием в истории американской столицы.
В Париже опубликовано одно из важнейших литературных произведений XX века: дата публикации совпала с днем рождения автора. – В Риме католики встречают нового папу. – Во Франции казнят современного Синюю Бороду. – Крушение дирижабля в Норфолке, Вирджиния, решает судьбу воздушных кораблей. – Загадочное убийство знаменитого режиссера вызывает новый скандал в Голливуде. – Демонстрация в индийской деревушке приводит к трагедии. – В Финляндии, которая недавно обрела независимость, люди шокированы политическим убийством. – Египет получает номинальную независимость от Великобритании.
Ирландский писатель-романист Джеймс Джойс был человеком до суеверия одержимым значимыми датами. Широко известно, что события «Улисса», наиболее популярного его романа, и, пожалуй, самого значительного произведения XX века, происходят 16 июня 1904 года. В этот день состоялось первое свидание Джеймса Джойса и Норы Барнакл, женщины, которая станет его спутницей жизни. Также Джойс настаивал, чтобы роман вышел непременно 2 февраля 1922 года. И дело не только в том, что в этот день ему исполнялось сорок лет: Джойсу еще и очень по душе было нумерологическое совпадение – 02.02.22.
Подготовить рукопись к благоприятной дате было той еще задачей. Каждый читатель «Улисса» может подтвердить: получив в работу такой манускрипт, любой наборщик наверняка ударился бы в панику. Мало того, что проза Джойса была необычна со стилистической точки зрения, – еще и почерк его был зачастую неразборчив, а страницы полны зачеркиваний и стрелочек, призванных указать, куда вставлять дополнительный текст на полях. Один наборщик даже пригрозил удавиться, если его заставят довести работу до конца. Другой просто позвонил в дверь Джойса как-то утром, швырнул рукопись Джойсу под ноги и бросился наутек.
Наконец книга увидела свет: тиражом в тысячу экземпляров ее издала Сильвия Бич, экспатриантка из Америки, владелица парижского книжного магазина «Шекспир и Компания». До этого, с мая 1918 года по декабрь 1920 года, обширные отрывки из романа выходили в журнале The Little Review. Второе издание в две тысячи экземпляров вышло позже в 1922 году, на сей раз – в импринте «Эгоист-пресс», который специально для этого основала покровительница и поклонница Джойса Гарриет Шоу Уивер.
Джойс праздновал одновременно сороковой день рождения и публикацию своего шедевра. Вместе с семьей и избранным кругом друзей он обедал в «Феррари», одном из своих любимых парижских ресторанов. Между тем в Париже доставили два экземпляра «Улисса», остальные 998 еще печатались в типографии в Дижоне. Одна книга красовалась на витрине «Шекспира и Компании», другую автор принес с собой в «Феррари». Ричард Эллман, биограф Джойса, пишет об этом так: «Джойс упрятал сверток с книгой под стул. Все просили открыть и показать, но он как будто избегал этого. Наконец, после десерта, он развернул упаковку и положил книгу на стол». Предложили тост – и Джойса, до того удивительно хмурого, наконец тронуло происходящее.
Через некоторое время роман попал в руки прессы, и отзывы критиков были предсказуемо негативны. Ни Джойс, ни кто-либо другой этому не удивлялся: сложно было ожидать, что Daily Express похвалила бы книгу и С.П.Б. Мейз остался бы в восторге. «Первое наше впечатление, – писал этот критик, – глубокое отвращение. Читать господина Джойса – это все равно что гулять по большевистской России: все правила – коту под хвост». По какой-то непостижимой причине Sporting Times, куда более известная своими репортажами со скачек, нежели вниманием к современной литературе, тоже принялась обозревать шедевр Джойса. Справедливости ради, автору отзыва роман тоже не понравился. «От этого произведения даже готтентота стошнит», – утверждал он и далее уверял читателя, что «книга, видимо, написана чокнутым извращенцем, который умеет разве что писать на стенах уборной». Поэт Альфред Нойес, которого теперь помнят разве что за легкомысленную балладу «Разбойник», если помнят вообще, чуть не слег с ударом, открыв «Улисса». «Если говорить прямо, это самая гадкая книга, когда-либо выходившая из печати», – писал он.
Даже те читатели, кто был способен понять, что попытался создать Джойс, отнеслись к книге с пренебрежением. Вирджиния Вульф, сама – путеводный свет модернизма, и та предпочла литературной точке зрения общественный снобизм. «Я вижу перед собой безграмотную, грубую книгу, – записала она в свой дневник в августе. – Это роман рабочего-самоучки, а мы все знаем, какие неприятные это люди, насколько они эгоистичны, назойливы, вульгарны, упрямы… Они вызывают только дурноту». Также известен следующий отзыв Вульф: «Это роман больного прыщавого недоучки».
Конечно, находились читатели, которые уловили и поняли гениальность Джойса. Американец Гилберт Селдс, литературный критик и пионер академического подхода к популярной культуре, писал: «Это эпическое повествование о поражении, где нет ни одной пустой страницы, ни мгновения слабости, где целые главы – памятник, прославляющий могущество письменной речи, – уже само по себе победа, торжество творящего разума над хаосом несотворенного».
Долгие годы «простой читатель» – этот неизвестный науке зверь – будет испытывать те или иные трудности в знакомстве с «Улиссом». Роман запретили печатать в Великобритании, Соединенных Штатах и во многих других странах – как утверждали, из-за его непристойности. «Улисс» Джойса превратился в литературную контрабанду и попадал в руки читателя либо в виде подпольного издания, либо книги из первого тиража, которую тайком проносили через таможню.
Первые месяцы 1922 года оказались чрезвычайно важны для десятков миллионов католиков: смерть папы и избрание другого. Бенедикт XV принял папский престол в том же самом месяце, когда началась Первая мировая война, и чудовищный конфликт, который он однажды назвал «самоубийством цивилизованной Европы», определил его правление. В последний год на престоле папу больше всего заботило, что католиков все чаще преследуют по всему миру, особенно в Советской России. В начале января 1922 года Бенедикт заболел пневмонией. Состояние его быстро ухудшалось, и в конце концов он умер 22 января. Конклав, призванный избрать следующего папу, собрался 2 февраля. Предстоящее решение было непростым. Кардиналы разделились на два лагеря: консерваторы поддерживали испанца Рафаэля Мерри дель Валя, а более либерально настроенные кардиналы – Пьетро Гаспарри, который при Бенедикте занимал пост государственного секретаря Ватикана. Два тура, четыре дня – и ни одному кандидату не достались необходимые две трети голосов. В качестве компромисса предложили третьего кандидата – Акилле Ратти, архиепископа Миланского, которого это шокировало: он всего полгода как стал кардиналом. На пятый день выборов, однако, он получил тридцать восемь голосов, достаточно для того, чтобы взойти на папский престол. Небольшой делегацией кардиналы подошли к нему и спросили, согласен ли он взять на себя ответственность. Ратти ответил, по-прежнему не проявляя энтузиазма: «Нельзя противиться воле Божьей. Поскольку это – воля Божья, я должен подчиниться ей». Это все, что он мог сказать, но большего было и не надо.
Из трубы на крыше Сикстинской капеллы повалил белый дым. Это означало, что конклав пришел к единому мнению: Ратти избрали новым папой под именем Пий XI.