Read the book: «До последней строки»

Глава 1

14 августа, 1349 год

Колёса выбивают дробь – раз, два, три… пауза. Раз, два… будто сбившийся пульс, а где-то под днищем что-то дребезжит — будто карета жалуется на дорогу. Она подбрасывает нас на ухабах – вверх, вниз, вверх, вниз – монотонно и безжалостно, и перо в очередной раз небрежно царапает страницу этого дневника. Ума не приложу, что писать и зачем это нужно — но он писал, а значит, должен и я. Кто знает, не станут ли эти строки уликой, когда придёт время отвечать?

В дороге мы уже десятый день, и неизвестно, сколько ещё предстоит ехать. В этой карете слишком мало воздуха. И слишком много взглядов. На последней остановке я случайно услышал, как возчик шептал другому: «В Лондоне уже тысячи лежат. На улицах, говорят, трупы неделями не убирают». Картина сама начала вырисовываться в моём сознании – тела вдоль дороги, как дорожные указатели, отмечающие путь в ад. Часть пейзажа. Мы едем туда. Выбора нет.

Недавно мы проезжали мимо деревни. На многих воротах домов — красные кресты, знак чумы. Поля пустые, будто кто-то стёр с земли всё живое. И мне кажется, что следующим сотрут меня. Трава рассыпается в пыль от малейшего ветра. Деревья согнулись, их ветви свисают, касаясь сухой земли, царапая её, будто сами отчаялись. В воздухе висит тяжесть. Ни птиц, ни мух, ни запаха цветов – только тишина, которая пугает сильнее крика. Небо опустилось так низко, что вот-вот коснётся крыши кареты — то ли тучи, то ли смрад, не разобрать – тяжёлое, свинцовое, безнадёжное. В ноздри проникает едкий запах — запах дыма, горелого и удушливого. Не костра, а чего-то другого: тяжёлого, сладковатого. И крик – короткий, пронзительный, полный первобытного ужаса. Он разорвал тишину, как зверь.

Меня пронзает холод, хотя воздух душен и неподвижен. Зажмуриваюсь, пытаюсь сосчитать до десяти. В ушах всё равно стоит этот крик.

Под маской совсем не видно глаз, но я чувствую скользящий по мне взгляд моего попутчика — мистера Освальда. Всё утро он с восторгом рассказывал о своём визите во Францию и сокрушался тем, что творится сейчас. Он говорит о балах и винах, а я думаю о том, сколько людей умерло за время нашего пути. Киваю ему в ответ, делаю вид, что слушаю, а про себя повторяю: «Замолчи хоть на минуту!»

Наконец он умолкает — и я снова берусь за перо. Черкаю строку – пусть чернила сохранят то, что память норовит стереть.

Я — Пьер, француз, доктор, прибывший сюда, чтобы помогать людям. Вышел на корабле из порта Кан в Портсмут, оттуда прямиком в Лондон. Звучит благородно. Но правда куда сложнее.

Может ли Освальд что-то подозревать? Его взгляд порой слишком внимателен, словно он пытается меня разгадать. Десять дней в пути с этим болтуном — испытание не из лёгких. И сбежать некуда.

Англия, моя Англия разорвана на части, а Лондон — моё спасение. Большой город – лабиринт улиц, где можно исчезнуть, стать тенью среди теней. Костюм сидит слишком идеально. Это тревожит. И всё же я часто ловлю себя на мысли: это не моё. Порой мне кажется, будто я забыл что-то важное. Или, может, намеренно стёр из памяти? Но стоит задать себе прямой вопрос, как мысли путаются, разбегаются, как крысы при виде света. Освальд, напротив, кажется мне слишком собранным. Его собранность пугает. В нём столько уверенности – а во мне её нет ни капли. Как только подвернётся удачный случай – я сбегу дальше. Я буду придерживаться плана.

Взгляд Освальда задерживается на мне. Дольше, чем нужно. Маска скрывает моё лицо, но я чувствую, как он изучает линии моего силуэта, запоминает движения, будто ищет несоответствия. Будто знает о моих планах.

15 августа, 1349 год

В этих краях темнеет быстро, хоть и лето на дворе. Сумерки наваливаются внезапно, будто кто-то задул свечу. Мы остановились на ночлег в какой-то придорожной гостинице — если это заведение вообще можно так назвать. Стены покрыты пятнами, похожими на высохшую кровь, воздух густой от запаха прелости, плесени и чего-то кислого. Спал урывками, то и дело просыпаясь от собственных мыслей, скрипа кровати, чьих-то тяжёлых шагов за стеной.

Утром Освальд, как ни в чём не бывало, принялся рассказывать о каком-то парижском театре. Мне оставалось лишь кивать и поддакивать. Его голос звучит слишком бодро для этих мест, для этого времени. Кто знает, быть может, он привык вечно кочевать с места на место и ничто не беспокоит его сон.

Мы снова уселись в карету, слышу хлыст возчика и ржание лошади — снова в путь. Освальд сидит напротив меня. Длинный чёрный плащ, маска, кожаные перчатки — ухоженные, но с едва заметными пятнами от зелий. Руки человека, который видел смерть, но старается её не замечать.

По дороге встретили похоронную повозку. Четыре тела, небрежно накиданные друг на друга, прикрыты мешковиной, но из-под неё торчат голые ноги — одна в старом башмаке, другая босая. Возчик перекрестился и прибавил ходу. Освальд на мгновение замер, его голова чуть повернулась в сторону повозки, но он тут же отвёл взгляд и продолжил прерванную фразу о французских винах. Его голос слегка дрогнул, будто скрывая скорбь, а я не мог оторвать взгляда. Сколько их уже так провезли по этим дорогам? Тысячи? Десятки тысяч? Я уже видел, как смерть наступает на пятки. Она не разбирает, кто перед ней. И теперь она снова рядом, только в другом обличье.

Пейзажи почти не меняются: всё те же пустые поля, редкие деревни с красными крестами на воротах. Но сегодня вдалеке показались клубы дыма. Не от крестьянских очагов — слишком густые, слишком чёрные. Когда подъехали ближе, стало ясно: горят дома. Несколько хижин уже превратились в обугленные остовы, вокруг суетятся люди с факелами. Один из них, в грубой рясе, яростно выкрикивал что-то, тыча пальцем в нашу сторону. Сквозь треск горящих брёвен и гул толпы до меня донеслись слова: «Ересь! Кара за грехи!» Освальд вымолвил лишь тихое: «Суеверия, невежество, которое убивает больше, чем чума». Затем поморщился, будто от запаха горящей плоти. Его левая рука дрогнула, и я заметил чётки, выглядывающие из-под рукава. Странно, но креста на них нет. Или мне только кажется?

Дождь начался внезапно. Капли стучали по крыше кареты, как чьи-то торопливые шаги. Дождь смыл пыль с дороги и разнёс запах по округе, сделав его ещё более ощутимым. Теперь даже вода пахнет дымом.

Мы всё ближе к Лондону. Город уже маячит на горизонте, окутанный туманом. Освальд уснул, откинувшись на спинку сиденья. Его маска отбрасывает причудливую тень в свете фонаря.

Интересно, он уже догадался? Или он тоже носит маску, как и я? В этой игре кто-то должен быть настоящим…

Я должен быть осторожнее. Маска не должна дрогнуть. Даже если под ней не будет лица. Пьер, доктор из Франции. Только Пьер. Перо дрожит, царапая бумагу. Линии прыгают – выдают меня. Дождь стучит по крыше кареты — раз за разом, монотонно. Этот звук напоминает мне что-то из прошлого… Детство? Голос матери? Отца? Или… чей-то крик? Я пытаюсь ухватить воспоминание, но оно тает, растворяется в сознании, оставляя лишь смутное ощущение чего-то потерянного.

Нужно поспать. Хотя бы попытаться. Воздух душит. Скоро Лондон. А там – что будет, то будет.

Глава 2

16 августа, 1349 год

Мы подъехали к Лондонскому мосту. Он тянулся вперёд, теряясь в дымке – бесконечная череда домов, сросшихся в единое целое. Он перегораживал Темзу, как гигантская цепь. Я невольно сжал край плаща: что ждёт меня там, за этой границей? По нему шли и ехали: повозки, всадники, пешие — все, кто пытался попасть в город или выбраться из него.

Возчик хлестнул лошадь, и мы медленно двинулись вперёд, втиснувшись в поток. Под колёсами хрустели щепки и мусор. Темза внизу текла тёмной, маслянистой лентой. На воде покачивались лодки, некоторые — с накрытыми телами.

Возчик бросил взгляд на реку и кивнул — мол, не успевают хоронить, сбрасывают прямо так. Я отвернулся. В горле встал ком. Эти ужасы я уже видел, только там выглядят по-другому: обгоревшие, даже обугленные, часто не полные… Вновь мысль о побеге – пробежала холодной каплей по спине.

На середине моста нас остановили. Карантинный страж в маске чумного доктора поднял руку. Его плащ был заляпан грязью, а в руке — длинный шест с железным крюком. Он проверил бумаги, сверил печати. Я сидел, стараясь дышать ровно, но сердце сбивалось с ритма: то замирало на миг, то срывалось галопом, казалось, что оно вот‑вот пробьёт рёбра. Стражник попросил показать нас лица, шею, руки – пытался найти бубоны, видимо. Пришлось доказывать ему, что мы – чумные доктора, знаем о болезни всё, умеем с ней бороться и уж точно не заразны. Он поверил на слово.

Мы двинулись дальше. За мостом начинался сам город.

Воздух обжёг ноздри смесью запахов, даже сквозь маску. Не просто дым, как на дороге, а смесь гари, тления и чего‑то сладковатого, тошнотворного. Даже сквозь маску он был отчётлив. Освальд пояснил, что жгут вещи умерших, а иногда и тела — чтобы зараза не расползалась. Освальд молчал дольше обычного. Его рассказы про вина и балы улетучились, как надежды многих, снующих на мосту. Возможно, дорога не тяготила его так, как меня. Однако, заехав в город, он ощутил на себе весь кошмар происходящего и наше дело в его глазах приняло более серьёзный оборот.

Лондон казался чужим. Вместо весёлого гомона торговцев и звона кузнечных молотов — давящая, как тяжёлый камень, тишина, нарушаемая лишь скрипом колёс да далёкими криками. Витрины лавок заколочены досками. На стенах домов — красные кресты, кое‑где обведённые углём. У некоторых дверей — свежие следы сажи: знак, что здесь уже побывали с погребальной телегой. Вижу шпиль церкви Святого Магнуса – туда мы и держим путь. Здание по правую руку, но проехать прямо не получится – стража не даст. Придётся в объезд, по Уотлинг-стрит.

Узкие улочки, зажатые между покосившимися домами, сжимались вокруг нас, словно стены темницы, готовые сомкнуться. Над головой нависали верхние этажи, почти смыкаясь над улицей. В канавах валялись отбросы, и мухи роились над ними гудящей тучей, чёрной и живой.

У стены дома сидела женщина с тремя детьми. Младенец на руках был бледен, глаза запали. Она протянула руку, но, увидев наши маски, отдёрнула её и перекрестилась. Младенец на руках зашевелился, захныкал. Женщина прижала его крепче, будто хотела спрятать от всего мира — и от нас в том числе. Дети таращились на нас, их глаза – большие и круглые, как монеты, - выдавали смесь страха и любопытства. Освальд открыл свою сумку, достал хлеб с сыром и отдал ей.

Дальше дорогу нам преградил глашатай. Он стоял на бочке и выкрикивал что‑то о каре небесной, грешниках и ведьмах. Толпа вокруг него гудела, кто‑то кивал, кто‑то спорил. Вдруг двое мужчин сцепились — один обвинил другого в том, что тот «навёл мор». Началась потасовка. Стража с дубинками бросилась разнимать дерущихся. Я замер, наблюдая за этим действом. Страх в толпе пропитал всё вокруг — он был гуще дыма, осязаемее тумана, смешивался с криками. Нас пропустили стороной — чумные доктора вызывали страх, но и уважение: мы были частью новой, страшной реальности города.

Освальд усмехнулся: люди боятся нас больше, чем болезни. Мы для них были напоминанием: смерть рядом, она дышит в затылок.

Я оглянулся на мост, через который мы только что прошли. Он всё так же кишел людьми — кто‑то входил в город, кто‑то бежал прочь. А я вошёл. И пути назад нет.

Повозка свернула. Переулки петляли, как кротовые ходы, — узкие, тёмные, ведущие в никуда. Мы миновали площадь, где ещё недавно шумел рынок: теперь здесь стояли пустые прилавки, а на земле чернели пятна от костров. Дальше — узкая улица с вывеской «Аптекарь», но дверь была забита досками, а окно выбито. Вдоль стены лежали несколько тел, накрытых мешковиной. Рядом сновали крысы — толстые, бесстрашные, хозяева нового мира.

Картина возле ворот какого-то старого собора заставила меня содрогнуться: одежда, скомканная, в тёмных пятнах, валялась, будто кто-то сбросил её, оставив тело внутри. Сверху сидела стая ворон. Одна из птиц наклонила голову, посмотрела на меня чёрным глазом — и каркнула. Прохожие обходили это место стороной, крестясь и бормоча молитвы. Я вспомнил слова погибшего товарища: «Если видишь брошенную одежду — не трогай. В ней уже живёт смерть». Видимо, все это понимали. Даже мародёры обходили это место стороной. Освальд поправил маску, прошептал что-то, похожее на молитву, и задёрнул шторку.

Наконец мы выехали к церкви, в которой находился один из карантинных пунктов. Именно это здание нас и приютит. Его высокая крыша упиралась в серое небо, будто пыталась оттолкнуть его, чтобы пробиться к свету. Узкие окна, напротив, мешали солнцу пройти, будто намекая на то, что надежды мало.

Нас встретили неожиданно тепло. Священник, седой мужчина с потухшими глазами, вышел навстречу, приветствовал нас, обещал найти место для каждого. С ним и сёстры – усталые, но улыбчивые, со взглядом, в котором теплилось что-то – не жалость, а понимание. Нас провели внутрь, показали комнаты. Одна из монахинь в грубом фартуке провела меня наверх, в небольшую комнату на чердаке. Всю дорогу наверх я думал о том, как сильно она пропахла уксусом.

Комната оказалась тесной: едва хватало места для кровати, стола и сундука. Стены — голые камни, покрытые пятнами сырости. Единственное окно выходило на задний двор — туда, где за высоким забором виднелись сараи, кучи золы от сожжённых вещей и кладбище.

Я подошёл к окну. Внизу во дворе суетились фигуры в масках — слуги, добровольцы, могильщики. Один из них — самый старый и опытный — раздавал указания другим. Где‑то вдалеке зазвонил колокол — медленно, размеренно, будто отсчитывая время.

Когда стемнело, всё та же монашка принесла мне миску похлёбки и кусок хлеба. Я закрыл дверь на засов и сел за стол. Есть на людях я не решался — боялся выдать себя. Ел я быстро, почти не чувствуя вкуса. Похлёбка была пресной, хлеб — чёрствым, но я ел, чтобы сохранить силы.

В дверь постучали. Я вздрогнул. По голосу я узнал Освальда. Я успел быстро надеть маску. Он вошёл. Его взгляд, холодный и изучающий, скользил по комнате, по мне, по столу с недоеденной едой, словно пытался сложить какую-то общую картину из деталей.

Он почти ничего не сказал, но его вопросы повисли в воздухе, как болотный туман, обволакивая меня со всех сторон. Он отметил, что я слишком осторожен, слишком замкнут. Упомянул, что мой акцент местами звучит «слишком по‑английски» для человека из Кале. Я попытался оправдаться — сказал, что часто общался с английскими солдатами во Франции и перенял их манеру речи.

Освальд не стал спорить, лишь кивнул и ушёл, оставив дверь приоткрытой. Но его молчание словно кричало: я знаю, я вижу. Я почувствовал, как внутри всё сжалось: он заметил. Он всё замечает. И теперь я должен быть вдвое осторожнее и внимательнее. Нельзя упустить возможность скрыться ото всех…

Я закрыл дверь, снял маску и положил её на стол. Она лежала на столе, пустая и безжизненная – отражение меня самого. Я провёл пальцем по её поверхности. Холодная. Гладкая. Безликая. Она должна была спрятать меня. Спрятать Пьера, который был до этого. Пьера, который ошибался, терял, бежал. Маска обещала новую жизнь — без прошлого, без вины, без имени. Но когда я смотрел в её прорези, я видел не Лондон, а тени, которые шли за мной из темноты.

Я сел на кровать и закрыл глаза. Пальцы всё ещё дрожали. Перед глазами стояли картины дня: дети у стены, глашатай с его безумными речами, драка на улице, тела у аптеки, крысы, снующие в тени.

Война была проще. Там смерть – клинок в сердце. Здесь она – туман, что разъедает изнутри, капля за каплей. Хаос, страх, отчаяние идут с ней рука об руку.

Запишу позже. Когда успокоюсь. Если успокоюсь. А пока — только стук сердца, тени за окном, да маска на столе, которая смотрит на меня пустыми глазницами, будто ждёт, когда я ошибусь.

Глава 3

17 августа, 1349 год

Утро встретило меня промозглой дымкой, сквозь которую едва пробивался свет. Оно пропитано запахом, от которого першит в горле – смесь влажной земли и гнили. Решил сделать пару записей, пока мы трясемся в карете, под мерный скрип колёс и топот копыт по булыжникам, отдающийся эхом в пустых улицах.

Проснулся от стука – кто-то колотил в дверь внизу. Сердце будто кто-то сжал ледяной рукой: на мгновение показалось, что пришли за мной. Но это всего лишь монашка принесла воду для умывания в медном тазу.

Маска прилипла ко мне, как вторая кожа, давящая, удушающая. Сегодня это ощущение особенно острое. Освальд рядом – он носит этот наряд так естественно, будто родился в нём. Его взгляд сегодня, впрочем, как и всегда, весьма цепок. Важно не подавать виду, схватывать всё на лету, стараться копировать его. Записей будет много.

Начинаем отъезжать от церкви. Вновь телега, полная тел, прикрытых рогожей, скрипит под грузом; могильщик в кожаном фартуке поправляет груз, глухо стуча деревянными вилами о борта. Повезет несчастных куда-нибудь, где еще есть для них место, где сможет найти им последнее пристанище. Где-то вдали раздаётся карканье ворон, режущее тишину, будто напоминая о неизбежном, и я невольно ловлю себя на мысли: скоро ли они последуют за этой телегой?

Карета катится неспешно, мы движемся по улицам Сити. Мостовая вымощена неровными булыжниками – колёса то и дело проваливаются в выбоины, и нас подбрасывает вверх. Дома нависают над улицей, их верхние этажи почти смыкаются над головой, образуя тёмный каменный коридор. На первых этажах лавки, но окна и двери забиты досками: аптекари, торговцы пряностями, золотых дел мастера, все пострадали. Даже тут, среди богатеев, не мог не заметить хоть и редкие, но все те же красные кресты на дверях. А на стенах надписи мелом, сложно разглядеть доподлинно сквозь эти мрачные глазницы, и всё же различаю «Господи, помилуй!», а рядом – даты: «1349», «август».

Люди скользят вдоль стен, пряча лица под капюшонами или кусками ткани, пропитанной уксусом. Слышно, как кто-то кашляет за углом так, будто лёгкие разрываются на части изнутри – хриплый, прерывистый, от него сжимается что-то внутри.

Дом, куда нас везут, стоит на улице, ведущей к Темзе – здесь дома просторнее, фасады богаче украшены. У ворот – небольшая площадь, раньше здесь шла торговля, мелькнуло что-то из детства, но теперь только следы от повозок да брошенный лоток с гнилыми яблоками. Сам дом в четыре этажа, с черепичной крышей, отделан светлым камнем. Над входом герб семьи: олень на красном поле. Если мне не изменяет память, олень – символ чистоты, а красный цвет всегда принадлежал знати. Окна первого этажа заколочены досками крест-накрест. На двери уже знакомый, свежий красный крест.

Вошел внутрь, сижу у потухшего камина. Освальд готовится. Попросил меня сегодня не лезть, хочет, чтобы я просто наблюдал. Надеюсь, это ни о чем не говорит. Прямо спросить его я не могу, да и он наверняка просто отмолчится.

Внутри понуро, хотя, чего я ожидал, учитывая обстоятельства. Я будто оказался в крепости, находящейся в осаде не одну неделю, неприятные воспоминания накатывают волной. Мебель стоит, закутанная в белые саваны, как покойники, ожидающие погребения, на подоконниках чаши с уксусом и травами, по запаху уже могу различить полынь и лаванду, от этой смеси идет резкий запах. Еще сразу узнаю запах, сладковато-гнилостный, он витает в воздухе, оседая на языке. Слуги ходят бесшумно, на цыпочках, говорят шёпотом, будто боятся потревожить что-то, скрывающееся в углах. Слышу, как скрипят половицы под их шагами, как звякает посуда в соседней комнате.

Бубоны на шее – тёмные шишки, похожие на гнилые плоды, готовые лопнуть… один, второй, третий чуть ближе к правому уху. Освальд действует уверенно: задаёт вопросы, проверяет пульс, осматривает язык. Мои пальцы дрожат, и я чувствую, как по спине стекает капля пота, оставляя холодный след. Освальд спросил, что я думаю об этом. Я не нашел ничего лучше, чем ответить с шероховатым французским акцентом: «Дело стандартное, тут всё ясно!».

Начал быстро листать записи, к сожалению, все предыдущие на французском. Помог лишь рисунок: железная палка в разожжённом камине. Сделал также, что не вызвало вопросов у Освальда. Постараюсь сделать вид, что очень занят дневником и посмотрю, что он будет с ней делать.

Девушка, которую мы осматриваем, весьма красива, даже сейчас, даже в таком состоянии. Льняная рубаха на ней белая, но руки… Мелкие порезы, мозоли. Да и лежит она в гостевой спальне, а не в хозяйской. Странно. Не похожа на купца старших гильдий, не похожа на жену, дочь, сестру. Больше походит на служанку.

Освальд взял прижигатель, попросил меня держать девушку крепко. Я в деталях запомнил всё, что он делал с ней, запомнил запах, от него скрутило желудок – горелая плоть и раскалённый металл. Огонь. Резкие взмахи. Крики звучали так пронзительно, что я невольно провалился в лабиринты своей памяти. Шипение раскалённого железа – и я снова там, в дыму. Сталь свистит у виска, крики тонут в лязге мечей. Обрывки разных ужасных событий: крики людей, случайно попавших под удары заточенных мечей, которые не могло перебить лязганье стали и звук тетивы, только что выпущенной из рук. Я снова там – в гуще битвы. Вижу, как падают юноши, девушки, дети. Их лица искажены болью. Не замечаю страданий, лишь изредка красные, горячие капли попадают на лицо через забрало. Дети жмутся к стенам домов, их глаза расширены, в них застыл немой крик, будто душа уже покинула тело. От этих видений дрожь в руках усиливается, прокатывается по телу ледяной волной. Я сжимаю кулаки, пытаясь вернуться в реальность, но прошлое не отпускает. Трясу головой, пытаясь отогнать видения. На мгновение я не понимаю, где нахожусь — в дыму битвы или в этом мрачном доме. Освальд окликает меня, и я возвращаюсь в реальность.

Он закончил. Девочка жива, пока. Истязания были необходимы, я понимаю это, но не могу не испытывать отвращения. Я виноват. Это чувство въелось в меня, стало частью моей плоти и крови. И нет искупления – нет способа стереть то, что я совершил.

Трясущимися руками помогал ему делать мазь, эта дрожь чуть не выдала меня: я чуть не подменил полынь на руту. Освальд на мгновение замер, его маска повернулась ко мне. В прорези для глаз я уловил пристальный взгляд — слишком пристальный. Но он промолчал и продолжил смешивать воск, ладан и воду.

Прижигатель, или кочерга, огонь, прижигать быстро и безжалостно. Воск, ладан, алоэ, полынь – смешать в равных пропорциях, залить теплой водой, толочь до однородности.

Я всё записал и теперь почти уверен, что Освальд не справится с ролью разоблачителя.

Раны от бубонов, прижжённых Освальдом, обрабатывал я сам. Как мне хотелось облегчить страдания этой девушки, укрыть от ужасов прогнившего мира. Я ли это, или же чувство вины за прошлые деяния кричит всё громче? Окружавшие нас слуги молились, трясли амулетами. В такие времена люди хватались за любую надежду.

Перчатки, перепачканные мазью, что мы с Освальдом приготовили, нужно отмыть, иначе перо и бумага пропитаются этим запахом. Нашел комнату для омовений: простой каменный таз, железный кувшин, льняные тряпицы. Уксус очень хорошо помог отмыть кожу — его резкий запах на мгновение перебил все остальные. Выйдя, я выдохнул с облегчением. Статный мужчина поздоровался, поинтересовался состоянием девушки. Я видел его портрет в гостиной: строгий взгляд, на груди цепь гильдии, по виду золотая. Видимо, владелец дома. Заметил, что и на его шее постепенно проступают наросты — бледные, с багровым ободком. Рядом супруга. Розовые щёки, грустный взгляд. Он был таким глубоким, этот взгляд, что казалось, в нём отразилась вся боль этого города: и чума, и предательство, и одиночество. Она чуть качнула головой, будто отвечая на невысказанный вопрос, и опустила глаза.

Он спросил также насчёт остальных. Мы с Освальдом спустились в подвал. В полутьме, разбавленной дрожащим светом двух свечей у входа, на соломенных подстилках лежали еще шесть девушек. Их прерывистое дыхание смешивалось с запахом сырости и плесени. Одна из них тихо стонала, сжимая в руке маленький деревянный крестик, другая шептала молитву – слова срывались с её губ едва слышно, почти беззвучно, третья смотрела в потолок невидящими глазами, лицо её было бледным, как мел. Кто-то уже не двигался и не дышал… Я почувствовал, как к горлу подкатила тошнота, но заставил себя сделать шаг вперёд, вдыхая этот тяжёлый воздух. Подойдя ближе, я слышу, как одна из девушек тихо всхлипывает, а другая шепчет: «Матерь Божия, спаси…»

Её голос дрожит, срывается на хрип.

Осматриваю их внимательнее. На лицах — следы слёз, застывшие дорожки на бледных щеках. У одной на руке свежий ожог — видимо, пыталась прижечь бубон сама, в страхе и отчаянии. Другая сжимает в ладони маленький мешочек с сухими травами — вероятно, последний оберег, в который она верит.

Освальд молча изучает больных. Я чувствую, как по спине стекает капля пота — несмотря на прохладу подвала, мне жарко от напряжения. Он подходит к первой девушке, берёт её за запястье, проверяет пульс. Движения чёткие, отточенные. Я стараюсь запомнить каждое — как он наклоняет голову, как прищуривается, оценивая состояние.

Шесть девушек в подвале, еще одна наверху, видимо та, что удостоилась особой милости хозяина. Семь судеб, пожертвованных во имя чужой похоти. На месте его супруги, я бы тоже был раздосадован. Во время жесточайшего бедствия, кровопролитной войны, люди находят в себе силы нарушать ещё и обеты Господа, словно забыв, что чума — это и есть кара за грехи. Как бубон гниёт у больного чумой, так и некоторые слои общества, отдельные индивиды гниют душой, медленно превращаясь в ходячий труп. Но разве не сказано: «Что посеешь, то и пожнёшь»? И вот они сеют разврат и насилие — а пожинают страх, одиночество и вечную тьму. И не только они: их грех прорастает в других, как споры плесени, утаскивая за собой всё новые души.

Супруга в порядке, полностью здорова. Её кожа гладкая, без пятен, дыхание ровное. Но вокруг неё — невидимая аура страха. Слуги обходят её стороной, словно опасаясь заразы, хотя болезнь пока не коснулась её тела. Пальцы перебирают чётки, губы беззвучно шепчут молитвы. Она держится прямо, гордо, но я замечаю, как дрожат её руки, когда она поправляет вуаль. В этом доме все носят маски — кто‑то из ткани и воска, кто‑то из приличий и молчания. И чума — лишь самая страшная из них.

Вышли на улицу. Солнце светит ярко, но не греет – его свет кажется мне холодным, бесплодным. Ветер доносит запахи города: дым костров, где сжигают заражённые вещи, смрад сточных канав, еле уловимую зелень. Богачи, бедняки, больные, здоровые – все мы дышим одним воздухом, все мы чувствуем.

Петли ворот протяжно скрипнули на ветру. Где-то вдалеке бьют часы – глухой, размеренный звон, отсчитывающий мгновения. Я глубоко вдыхаю, пытаясь очистить лёгкие от запаха болезни и отчаяния. Воздух всё равно кажется тяжёлым, пропитанным страхом. Маска давит на лицо, но теперь я почти не замечаю этого — она стала частью меня.

Я добрался до Лондона. Я здесь. Это уже победа – но какой ценой? Маска скрывает моё лицо, но не может скрыть страх. Сколько еще я смогу продержаться, пока не подвернётся шанса убежать ещё дальше? И что будет, если моё везение закончится?

Оглядываюсь на дом. Его стены, украшенные резьбой, кажутся теперь не символом богатства, а клеткой — мрачной, тесной, полной тайн. Где‑то внутри, за закрытыми дверями, остаются те девушки, их боль, их страх. Из окна второго этажа — бледное лицо жены владельца. Провожает. Её взгляд тяжёлый, как камень, будто хочет что‑то сказать, но не решается. Освальд шагает вперёд, не оборачиваясь. Его плащ развевается на ветру, скрывая очертания фигуры. Я иду следом, но мысленно всё ещё там, в подвале, среди стонов и молитв. Кто знает, вернёмся ли мы в этот дом снова… И если вернёмся — кто из нас выйдет отсюда живым?