Read the book: «Становление личности в психоанализе»

Name: Становление личности в психоанализе
Author: Невилл Симингтон
ISBN: 978-5-89353-484-9

Невилл Симингтон

Font::

Original edition published by Karnac Books Ltd, represented by The Cathy Miller Foreign Rights Agency, London

* * *

В память о Джоне Клаубере, за сердечную щедрость и глубину понимания которого я буду благодарен до дня своей смерти

Об авторе

Невилл Симингтон – психоаналитик, имеющий частную практику и работающий вместе с женой (тоже психоаналитиком) в Сиднее, Австралия.

В молодые годы защитил диплом по философии, а затем по теологии. Позднее получил степень по психологии и диплом по клинической психологии. Прошел свой психоаналитический тренинг в Лондоне и стал членом Британского психоаналитического общества. Был ведущим специалистом Взрослого отделения в Тэвистокской клинике в 1977–1985 годы. Также являлся заведующим кафедрой психологии Взрослого и Подросткового отделений Тэвистокской клиники в Лондоне.

В 1986 году переехал в Сидней, где с 1987 по 1993 год был председателем Сиднейского института психоанализа. В 1999–2002 годы являлся президентом Австралийского психоаналитического общества.

Автор книг Аналитический опыт (Free Association Press and St Martins Press); Эмоция и дух (Cassel, переиздан Karnac); Нарциссизм: Новая теория; Формирование психотерапевта; Сущность здоровья; Структура безумия; Как выбрать психотерапевта; Слепой видит; а также Исцеляющая беседа (все эти книги вышли в издательстве Karnac). Вместе с Джоан Симингтон является соавтором книги Клиническое мышление Уилфреда Биона (Routledge). Читал лекции в Великобритании, Норвегии, Дании, Польше, Германии, США, Бразилии, Израиле, Индии, Новой Зеландии и Австралии. Имеет свой сайт www.nevillesymington.com.

Автор выражает благодарность Кэри Дилерниа за его бесценную помощь в подготовке этой рукописи.

Введение

И я спешил к вершинам упований,
Бросался прочь, ступив за грани,
В ущелья тьмы, в глубокий страшный бред
От тех ступней, что гонят дальше всех.
(Thompson, 1913, v. 1, p. 107, «The Hound of Heaven»)

Однажды пациентка мне сказала: «Меня пугает предположение, что вы реально существуете»¹. Когда она произнесла это, у меня появилось смутное ощущение, что ее высказывание имеет огромную важность. Оно так сильно затронуло меня, что в течение 35 лет я пытался понять его смысл. Признание факта моего реального существования разрушало всю структуру, вокруг которой была построена жизнь пациентки. Это означало бы, что ей пришлось бы перестроить свою жизнь вокруг основания, выстроенного из ее собственной реальности, вместо того чтобы скрывать эту реальность в чуждом ей имаго. Нарциссизм является как раз именно таким состоянием ума, при котором не существует ни я, ни другой. Много лет спустя я стал изучать нарциссизм, и это было частью поиска, направленного на решение данной проблемы.

Ее пугало то же самое, что и меня. Несмотря на испуг, я чувствовал также притяжение. Оно было в самом моем страхе. Путешествие, целью которого было открытие себя, началось задолго до моего прихода в психоанализ. Там, откуда я начал, я должен был найти себя. Психоанализ был подходящим средством для этого поиска, потому что в соответствии с его теорией сокровища ищут именно там, где есть страх. На мой взгляд, для этого не подходит невыразительное слово «сопротивление». «Беспредельный мрак ущелий, наполненных страхами», – это больше похоже на истину.

Цель психоанализа – получение знания о том, кто я такой. Кто этот человек, чье имя я слышу каждый день? Эта цель достигается через гармонизацию трех психологических систем координат: эмоционального опыта, личностного общения и саморефлексии. Хотя я разграничиваю три эти области, они не могут рассматриваться в изоляции. Эмоциональный опыт глубинным образом связан с личностным общением и дает материал для саморефлексии. В данной книге я попытался описать свое личное представление об этих трех системах координат. Достижение цели невозможно, если одна из составляющих отсутствует. В моем собственном опыте было пять важных моментов, повлиявших на мое развитие как психоаналитика: прохождение анализа у Джона Клаубера, мой ранний опыт лечения психотического пациента, пациента с ограниченными интеллектуальными способностями, преступников и психопатов и обучение управлению легким самолетом. Были и другие события, однако либо слишком интимные, либо слишком сильно связанные с жизнью других людей. Самые глубокие из них оказали наибольшее воздействие, однако они должны оставаться за занавесом. Такие события могут освещаться только в автобиографии, близкой по духу к эмоциональной исповеди. Тем не менее я считаю, что мы не можем достичь глубин нашего существования, если не испытываем сильных эмоциональных потрясений. На мой взгляд, учебные комиссии в психоаналитических институтах слишком склонны к контролю и чрезмерно осторожны. Я неоднократно слышал о том, что супервизоры не рекомендуют кандидатам брать в анализ психически больных пациентов. Этим они лишают кандидатов возможности проникнуть сознанием на самые глубокие уровни своего существования.

Следующая система координат – личностные отношения. Люди растут и развиваются посредством общения. Но это верно только тогда, когда человек всеми силами своего воображения и ума стремится к преодолению пропасти, отделяющей его от других и от того, что находится в глубине его самого.

Третье измерение – саморефлексия. Сократ говорил, что неизученная жизнь не стоит того, чтобы ее проживать. Понимание собственного опыта и реализация своей индивидуальности с древних времен считались источником мудрости. Психоанализ отличается от других способов достижения этой цели именно своим пристальным вниманием к общению с Другим. Постепенно, с годами, я пришел к выводу, что именно общение, а не интерпретация приводит меня, пациента или аналитика, к пониманию того, кто я такой. Как подчеркивает Мартин Бубер (Buber, 1987), именно отношение Я – Ты создает личность и одновременно дает мне возможность самопознания. Отношение Я – Ты называется в психоанализе переносом. Однако я должен опереться на мнение Бубера, чтобы убедиться в том, что правильно понимаю это отношение и не обманываюсь видом подделки, часто выдаваемой за перенос. Перенос содержится в тех глубоко укорененных представлениях о другом, которые являются ложными. Фантазии, возникающие в отношении анонимного аналитика, редко касаются тех глубоких иллюзий, которые поддерживают психоз на протяжении долгих лет, а порой и всей жизни.

30 лет я являюсь квалифицированным психоаналитиком. Я очень изменился за это время, и тем не менее мои самые глубокие интуитивные представления не изменились. Мое развитие было медленным процессом, основанным на доверии своей интуиции. Это акт доверия собственной душевной интуиции превратил данную мне жизнь в мою собственную жизнь: «Поток, который я осмеливаюсь называть моей жизнью», – писал Тейяр де Шарден (Teilhard de Chardin, 1960, p. 55). Мое психоаналитическое развитие всегда было подчинено такому пониманию жизни и зависело от него.

В этой книге я пытаюсь проследить путь, пройденный мной для того, чтобы стать личностью. Он проходил параллельно моим усилиям, направленным на то, чтобы стать психоаналитиком. Первая задача более глубокая, она заставляет меня выходить за формальные границы психоанализа. Психоанализ является необходимым компонентом, но не единственным. Невозможно обойтись и без онтологической рефлексии. Я сделал знаменательные открытия, читая философскую, социологическую, историческую и художественную литературу. Обучение живописи, управлению самолетом, а также изучение искусства и теории авиации открыли мне новые перспективы. Пытаясь понять, кто я такой, я также пытаюсь стать аналитиком. Я уверен, что никогда не стану им. Я постоянно пребываю в процессе становления, поэтому этот рассказ – всего лишь набросок. Окончательная картина никогда не материализуется. Этот рассказ автобиографичен, но лишь частично. Я ничего не говорю о том плодотворном жизненном опыте, который я получил до того, как я начал свое аналитическое обучение. Вместо этого я пытаюсь проследить, как изменились моя теоретическая позиция с того момента, когда у меня появился первый клиент, и до сегодняшнего дня.

Чтобы стать психоаналитиком, необходимо самому пройти психоанализ. Я начал свой анализ в апреле 1970 года в рамках аналитического тренинга. До этого я проходил психоанализ у другого аналитика в течение трех лет. Вскоре после того, как я занялся анализом с целью аналитического тренинга, я понял, что должен принять решение. Внутри Британского психоаналитического общества существует три школы: фрейдистская группа, члены которой следуют учению и методу Анны Фрейд; кляйнианцы, последователи учения и метода Мелани Кляйн, и группа независимых психоаналитиков, которую я буду называть независимой группой, члены которой не пожелали присоединиться ни к одному из лагерей. Прежде я был священником римско-католической церкви и потому чувствовал фанатизм, исходящий от сторонников и Анны Фрейд, и Мелани Кляйн. В своей жизни я уже насытился таким отношением, поэтому я выбрал независимую группу. Несмотря на проявляемую мною значительную критичность к некоторым установкам, принятым в группе, я рад, что сделал такой выбор.

Это означало, что мне предстояло выбрать аналитика из независимой группы. На собеседовании, состоявшемся после того, как я впервые заявил о желании пройти обучение, Энид Балинт посоветовала мне обратиться к Джону Клауберу. Я последовал ее совету и пошел к нему на первую диагностическую встречу. Вскоре после начала он сказал мне: «Не возражаете, если я буду с вами очень откровенен? Видите ли, мне кажется, вы очень больны».

Я испытал огромное облегчение, когда он сказал это. Я проходил собеседование у трех разных и довольно известных психоаналитиков, и никто из них не увидел за внушающим доверие фасадом больного человека.

Так я начал свой анализ и продолжал его в течение трех с половиной лет до того, как началось программа тренинга. Клаубер настоял на том, чтобы я привел в порядок свое эмоциональное состояние перед тем, как начнется тренинг. В тот момент я воспринял это с недовольством, однако я понимал, что он прав, и до сих пор благодарен ему за это.

Я принял участие в программе тренинга в сентябре 1973 года. Первый год обучения был посвящен наблюдению за детьми. В программе вместе со мной обучалось еще три человека (Патрик Кейсмент, Пол О’Фаррелл и Даниэл Иван-Заде), нашим куратором была Барбара Вудхед. Ее кабинет для приема находился на верхнем этаже дома номер 100 по Харли-стрит, и мы поднимались в ее квартиру на старом лифте производства Хиз Робинсон. Когда мы выходили из лифта на верхнем этаже, каждый раз у нас было ощущение, что дух Фрейда витает где-то рядом и охраняет нас, потому что выйти живым из этого старого разболтанного лифта всегда казалось чудом. В моем еженедельном наблюдении за ребенком лишь один момент показался мне важным. Едва начав ходить, ребенок мог без падения дойти от матери до меня и обратно. Когда же он пробовал дойти от одного неодушевленного предмета до другого, то всегда падал. Это напомнило мне о хождении святого Петра по водам Галилеи. Ему удавалось это, пока он с верой смотрел на Иисуса. Но как только его взор начинал блуждать по волнующемуся морю, он начинал тонуть. Я подумал, что, возможно, данная история отражает раннюю психологическую истину: источник уверенности содержится в акте доверия, направленного на другого человека. Спустя многие годы в моей жизни случился эпизод, подтверждающей данную точку зрения.

Я учился водить самолет и получил частную лицензию, но мне не хватало уверенности в своих силах. Тогда я сменил летную школу. В новой школе преподавали супруги, и знание авиации было у них в крови. Я испытал к ним доверие. Я открыл для себя, что, поднимаясь в небо, мысленно я продолжаю видеть их, и тогда ко мне приходит уверенность, которой не было раньше. Мне кажется, что доверие связано с чем-то намного более глубоким в личности человека, чем любые поверхностные характеристики. Я могу доверять людям, когда они делают или говорят что-то, если это идет от сердца. Если функция анализа клиента или управления самолетом усвоена всем существом человека, я могу испытывать доверие, и этот внутренний акт становится источником моей уверенности. Подозреваю, что малыш, за которым я наблюдал, направляя свой доверчивый взгляд на мать или на меня, получал уверенность в том, что он может идти и не падать. Понимая, сколько внутренних открытий сделали другие за время работы, мне казалось, что я не извлек многого из своих наблюдений за детьми, но со временем пришел к мнению, что тот единственный факт, который я действительно отметил, оказался для меня очень важным и сослужил мне добрую службу.

Во время психоаналитической подготовки у меня было еще два занятия. Я получал высшее образование по психологии и работал психотерапевтом в тюрьме Грендон. Когда первый год моего наблюдения за детьми подошел к концу и начался второй, я уже долгое время читал Фрейда и сделал множество записей о прочитанном. Когда начались академические семинары по Фрейду, у меня уже было основательное представление о предмете. Задолго до того, как я пришел в психоанализ, я убедился в том, что единственным способом получения знаний о предмете является постижение мыслей гения. У меня уже был подобный опыт, когда я занимался теологией. Я прочел «Сумму теологии» Фомы Аквинского с полной концентрацией внимания. Так, входя в ворота психоаналитического знания, я не жалел времени на попытки понять и усвоить взгляды Фрейда. Должен признаться, что изучение его работ было для меня более сложным, чем сочинений Аквинского. Впоследствии я пришел к мнению, что причина заключалась в том, что Аквинский во всех своих работах руководствовался одним основополагающим принципом, в то время как Фрейд опирался на два не связанных друг с другом принципа. На самом деле эти принципы несовместимы. В системе Аквинского была согласованность, которой не было у Фрейда. Дело не в том, что Фрейд не стремился к такой согласованности, но он не достиг ее из-за того, что отказался от обобщений на самом высоком уровне абстракции. Я потратил много лет, чтобы сделать это заключение, но когда я учился, меня преследовало лишь смутное ощущение несоответствия.

Я считаю, что Уилфред Бион достиг этого наивысшего уровня абстракции.

Еще один принцип, который я усвоил в результате предыдущего обучения, состоял в том, чтобы читать лишь то, что имеет смысл лично для меня, и оставлять в стороне остальное вне зависимости от того, насколько высоко его оценивает множество других людей. Я строго придерживался этого правила во время своего академического обучения в Институте психоанализа. Если я извлекал много полезного для себя из чтения определенной книги, то продолжал читать ее, несмотря на то, что по графику следовало переходить к постижению другой литературы.

Всегда подчеркивается, что самая значимая часть психоаналитического образования состоит в опыте прохождения собственного психоанализа. По этой причине я начинаю данную книгу с работы, написанной и представленной мной в Британском психоаналитическом обществе в 1985 году через четыре года после смерти Джона Клаубера и за год до моего отъезда из Англии в Австралию.

Итак, книга открывается этой статьей, но ко времени ее написания направление моего теоретического развития уже во многом определилось. В 1977 году мне предложили прочитать курс из тридцати лекций для специалистов по психическому здоровью Тэвистокской клиники. Я читал эти лекции каждый год вплоть до конца 1984 года. Постепенно я вносил в них значительные изменения. После этого меня попросили собрать их вместе, и в таком виде они были опубликованы в 1986 году в книге «Аналитический опыт». В этой книге представлена моя первая теоретическая позиция. Там излагались теории Фрейда, его ранних последователей, а затем Фейрберна, Мелани Кляйн, Биона, Винникотта и Балинта. В ней выражалось мое личное мнение, а значит, мои собственные представления об этих выдающихся клиницистах, однако я все еще трепетал перед авторитетом первооткрывателей. Несмотря на то, что я критически относился к некоторым их воззрениям, я все еще не открыл свою собственную теоретическую концепцию. Я еще разрывался между двумя несовместимыми теориями. Я пришел к мнению, что этот разрыв существует повсеместно в психоаналитическом мире, надеюсь, что данная книга ясно это показывает.

Я оставил эти работы в первоначальном виде за исключением того, что исключил некоторые повторения и кое-что добавил для разъяснения. Я также присоединил дополнительные комментарии к примечаниям в конце глав там, где мои взгляды ушли вперед или отклонились от тех, которые я выражал ранее.

Часть I
Джон Клаубер: психоаналитик личности

Глава первая
Джон Клаубер, независимый клиницист

Хоть сила подавляет тело, она также приводит к озлоблению ума. Тот, кто использует ее даже во имя защиты правого дела, в час победы может закрыть свое сердце для жалости, чем обречет себя или своих детей на ответственность за ужасную кару, которую рано или поздно боги насылают на гордецов.
(Bryant, 1969, p. 68)

Джон Клаубер умер 11 августа 1981 года во время отпуска, который он проводил во Франции вместе с женой. На мой взгляд, он внес существенный вклад в психоанализ, который, как мне представляется, недооценен, и существует риск, что он останется незамеченным. Отчасти он сам в ответе за это, так как был скромным человеком и не считал себя открывателем нового, как, например, Балинт или Винникотт. Тем не менее он внес вклад в область психоанализа, наиболее ценную для любого клинициста, – в клиническую практику. Он был глубоким мыслителем, и его технические новшества были подкреплены теорией (подробней об этом см. раздел «Мысли спустя тридцать лет»).

Джон Клаубер был моим аналитиком. Я обратился к нему, находясь в состоянии очевидной болезни, пребывая во внутреннем и внешнем смятении, и спустя семь с лишним лет вышел из психоанализа другим человеком. Я знаю, что сам приложил немало усилий для достижения этого, и тем не менее уверен, что его вклад в аналитический процесс был неоценим. Все эти годы я пытался в свободное время вычленить те составляющие процесса, которые оказались решающими в достижении успешного терапевтического результата. Я хотел бы начать с его клинической практики, прежде чем переходить к рассмотрению теории и обнаружению тесной взаимосвязи между ними.

Перечисление общеизвестных или традиционных аспектов клинической практики Клаубера может показаться излишним, однако в последние годы я пришел к выводу, что иногда то, что больше всего обсуждается, никоим образом не совпадает с тем, что происходит в реальности. Так, с самого начала анализа и до его окончания он занимался интерпретацией переноса. Он крайне редко говорил о моем отношении к нему, однако он искал скрытые глубинные иллюзии, которые я питал на его счет, а на ранних стадиях анализа он облекал в словесную форму мои чувства по отношению к нему. Мне кажется очень важным с точки зрения техники то, что он ни словом, ни интонацией не отрицал мои предположения о нем. Он просто интерпретировал мои фантазии переноса. При этом он не давал мне никакого намека на то, что мои предположения неправильны. Долгое время я считал, что все психоаналитики поступают так, что такова интерпретация переноса, но в итоге пришел к пониманию, что обычно аналитики вкладывают в это другой смысл. Я слышал много докладов о поведении пациента и его отношении к аналитику или (в интерпретации Клаубера) о том, как аналитик указывает пациенту на его ошибку, на его искаженное понимание ситуации. Приведу очень простой пример, чтобы показать, что я имею в виду. Один из моих коллег в докладе о своих клинических наблюдениях сообщил, что его пациент сказал, что считает аналитика жестким фрейдистом. Аналитик опроверг это критическое высказывание и привлек внимание пациента к тому, насколько он (аналитик) свободен и гибок в своем подходе. На его месте Клаубер обратил бы внимание на чувства пациента и предложил бы интерпретацию, которая позволила бы пациенту свободно говорить о том, что он считает аналитика жестким фрейдистом. Он не стал бы указывать пациенту на его неправильное восприятие ситуации.

Думаю, что Клаубер верил в то, что если аналитик несет на себе эти иллюзии в течение определенного времени, то порождающие их импульсы постепенно видоизменяются. Таким образом, можно осмыслить метод Клаубера с той точки зрения, что он берет на себя роль контейнера для проекций пациента на ранней стадии анализа, причем в том значении, в котором, по выражению Биона, хорошая мать делает это для своего ребенка. По прошествии определенного времени аналитик будет способствовать разрушению иллюзий пациента так же, как, по Винникотту, мать должна помогать разрушать иллюзии ребенка. Чтобы не быть неправильно понятым, когда я говорю об «определенном времени», считаю нужным привести в качестве примера свой случай, прежде всего в отношении глубинных фантазий. Клаубер постоянно их интерпретировал, однако начал разрушать мои иллюзии только спустя пять или шесть лет после начала анализа. Я считаю его способность удерживать перенос на протяжении нескольких лет глубоко терапевтичной. Я думаю, что это было полезно именно для меня; я не стану утверждать, что это полезно для каждого. Имея опыт деятельности в качестве аналитика, супервизора, супервизируемого, слушая доклады и выступления о клинической практике, я никогда не слышал об аналитике, который удерживал бы перенос так, как это делал Клаубер по отношению ко мне. Я также не слышал ни одного выступления, в котором аналитик говорил бы о своей последовательной, как у Клаубера, интерпретации переноса.

В своих интерпретациях переноса он придавал особенное значение негативному переносу. И вновь он не подчеркивал проявления моего негативного отношения к нему, но целенаправленно интерпретировал отрицательные образы как направленные на него. Часто под интерпретацией негативного переноса подразумевается скрытое обвинение пациента во враждебных или агрессивных импульсах по отношению к аналитику. Существует большая разница между аналитиком, который в ответ на неодобрение, высказанное пациентом по отношению к некому Джону Смиту, говорит: «Вы завуалированным образом насмехаетесь надо мной», – и аналитиком, который говорит: «Мне кажется, что чувства, которые вы выражаете в отношении Джона Смита, на самом деле относятся ко мне». Первое утверждение может значить для пациента: «Вы не должны насмехаться надо мной», – или: «С вашей стороны несправедливо насмехаться надо мной», в то время как во втором случае пациент может почувствовать, что аналитик способен принять эти враждебные побуждения. По отношению к Клауберу меня переполняет чувство, что он полностью принимал меня. В этой связи важно отметить, что я не помню, чтобы он когда-либо делал интерпретацию в стиле «какая-то часть вас». У меня всегда было ощущение собственной целостности и того, что он принимает меня во всей моей целостности. Я никогда не чувствовал, что он отталкивает меня. Я помню лишь один раз, когда он на мгновение занял оборонительную позицию. В понимании Клаубера интерпретация негативного переноса означает, что аналитик принимает ошибочное восприятие пациента. В этом разница с интерпретацией, ясно указывающей на то, что аналитик не принимает такого восприятия. Это основное, что я хотел бы подчеркнуть, говоря об ортодоксальном подходе Клаубера. (Также стоит упомянуть, что Клаубер никогда не нарушал пятидесятиминутной длительности сессии, не сокращал и не превышал ее. Он эпизодически менял время сессии и совсем редко отменял ее. Это создавало ощущение надежности.)

Теперь я обращусь к тем аспектам индивидуального аналитического стиля Клаубера, которые, несмотря на свою нетрадиционность, играли важную роль в достижении терапевтического результата. После того, что я сказал о значительном внимании, которое он уделял интерпретации переноса и контейнированию фантазий переноса, может показаться нелогичным и противоречивым то, что он подчеркивал важность непереносных элементов в аналитическом сеттинге. Он считал, что пациент способен чрезвычайно тщательно исследовать настоящие личностные факторы аналитика. В работе «Психоаналитик как личность» он пишет:

Когда пациент приходит на консультацию к аналитику, не только аналитик оценивает пациента – пациент также стремится оценить аналитика. Несмотря на то, что перенос начинает складываться до консультации и играет важную роль в последующей реакции пациента, в процессе анализа обнаруживается, что способность Эго к оценке не парализована. Так же как психоаналитик начинает сбор информации с описания внешнего вида пациента, его движений и стиля одежды, информация об аналитике таким же образом скапливается у пациента: о его способности реагировать, его вкусах и личных пристрастиях, например, по картинам на стенах. Некоторые аналитики относятся к этому с сожалением и стараются ограничить эффективность оценки, создавая так называемый «нейтральный» сеттинг. Мне кажется, что такое отношение не учитывает в должной степени человеческий интеллект и человеческое бессознательное. Женщина, явно страдающая от параноидных тенденций, объясняет отказ от лечения у конкретного психоаналитика тем, что она никогда не смогла бы проходить анализ у кого-то, кто так безвкусно оформил свою консультационную комнату. Сама пациентка была необычайно восприимчива к изобразительному искусству, что выражалось в особенной разборчивости в приобретении предметов искусства. Один психоаналитик усмотрел в этом решении явное проявление неразумности пациентки. Другой посчитал, что восприимчивость, проявляющаяся в ее характере и, возможно, обостренная параноидными тенденциями, дала ей возможность быстро понять, что для психоаналитика с такими вкусами в живописи было бы чрезвычайно трудно глубоко почувствовать ее индивидуальность и понять ее (Klauber, 1968, р. 129–130).

В этой связи он считал, что иногда для аналитика бывает правильным признать точность восприятия пациента. Однажды я сказал ему, что он, как мне кажется, учился в частной школе, но я никак не мог представить его студентом закрытой школы-интерната. Он добродушно ответил мне, что, видимо, на мой взгляд, он не выглядит достаточно аскетично, чтобы поверить, что он прошел через все лишения школы-интерната. Затем он рассказал, что посещал частную школу Святого Павла, одну из немногочисленных школ дневного посещения, не являющуюся интернатом. Так как он полагал, что в психоаналитическом взаимоотношении существует непереносный элемент, он не считал, что любое общение должно быть проинтерпретировано. В работе «Элементы психоаналитического взаимоотношения и его терапевтические следствия» он задает вопрос: «Не слишком ли высокую цену мы платим за изощренность нашей техники, если наши реакции ограничиваются интерпретациями?» (Klauber, 1981, p. 59).

Часто его ответы на мои высказывания не представляли собой интерпретации, они были трех типов. Отклики первого типа не выглядели вначале как интерпретации, но по существу являлись ими. Ко второму типу принадлежали отклики эмоционального признания, когда я совершал шаг, способствующий моему развитию. Отклики третьего типа представляли собой открытую дискуссию по какой-то теме. Прежде чем перейти к следующим двум, приведу пример отклика первого типа.

Во время одного из этапов моего анализа я на условиях неполной занятости работал в тюрьме Грендон. Тюрьма находилась за Ойлзбери, и я, как правило, один – два раза в неделю ночевал в местной гостинице. Например, в среду утром у меня был анализ после моей учебной работы с пациентом, а затем я ехал в Грендон, ночевал там и возвращался в четверг, чтобы обдумать случаи из своей учебной практики и пройти анализ. В одну из сред Клау бер делал доклад на вечернем заседании Общества, а я не упомянул об этом. Он обратил на это мое внимание. Я объяснил свое молчание тем, что никогда не был в городе в среду вечером и что мне надо было долго ехать, чтобы попасть на это заседание. Он просто сказал: «Кто-то из анализандов проделал бы больший путь, чтобы послушать, как его аналитик читает доклад», – и добродушно рассмеялся. Безусловно, это была интерпретация, однако я понял ее смысл немного позже. Думаю, что он всячески избегал формальных интерпретаций. Я полностью разделяю такой подход. Мне кажется это совершенно очевидным. Однако когда я слушаю некоторые доклады, меня поражает формальность интерпретаций, и, по моему мнению, причиной этого является отсутствие эмоциональной связи. Я хотел бы рассказать об одном эпизоде, случившемся летом с одним пациентом, который собирался закончить свой анализ в конце июля. Он принял решение уйти, не дожидаясь того момента, когда я заканчивал работу со всеми своими пациентами, готовясь к эмиграции. Причиной его ухода до моего отъезда было то, что, как он чувствовал, мне было бы трудно попрощаться одновременно со всеми своими пациентами, его охватывала паника, когда он думал, что ему придется оказывать мне поддержку, подбадривая расстроенного и подавленного аналитика. Незадолго до окончания сессии я сказал: «Но на самом деле мне не нужна ваша поддержка». Я знал из своего предыдущего опыта, что это окажет воздействие. Так и случилось. Когда он пришел на следующий день, то сказал, что осознал, что все это время он, вероятно, был убежден в том, что я действительно нуждаюсь в нем, чтобы подбадривать себя в унынии. Он рассказал и о том, что был уже готов действовать, когда накануне я сказал ему, что не нуждаюсь в его поддержке. Мое высказывание было интерпретацией. Я также уверен в том, что, если бы сказал ему: «Вы чувствуете, что мне нужна ваша поддержка», – это не тронуло бы его. На то, чтобы сделать такой вывод, было две причины. Если бы я выразился в таком традиционном стиле, он бы подумал, что это моя «аналитическая болтовня». Он почувствовал бы, что для меня важнее подчиняться правилам, чем думать о нем. Я также полагаю, что фантазия о том, что я нуждаюсь в его поддержке, была чрезвычайно глубокой, поэтому, если бы я сказал: «Вы чувствуете, что мне нужна ваша поддержка», – он услышал бы только слова, подтверждающие это: «Мне нужна ваша поддержка». Только противопоставив фантазии решительное «нет», стало возможно поднять ее в сознание. В моем собственном случае смех Клаубера ясно передает ощущение того, что он столкнулся с неприятной стороной человеческой природы, но довольно легко мирится с этим и сам он принадлежит к тому же несовершенному людскому роду. Клаубер обладал редкими моральными достоинствами, но он также получал удовольствие, когда обнаруживал коррупцию в высшем свете, что было очень полезно для меня, воспитанного в католической среде.

Коммуникация второго типа представляет собой эмоциональное признание. Когда я выходил из своих ограниченных рамок к новому эмоциональному восприятию окружающего, он неизменно признавал это, что, на мой взгляд, имело терапевтическое воздействие. Это признание было эквивалентом одобрения, с которым мать улыбается ребенку, когда он начинает добиваться успеха в своей новой энергичной попытке. Его признание всегда выражалось в том, что он добавлял к моим высказываниям свои подтверждающие замечания, довольно часто имеющие отношение к социальным установкам. Я отдаю себе отчет в том, что подобное признание может вызвать зависимость от одобрительной улыбки, но не думаю, что это произошло. Оказалось, что я смог отстаивать свой взгляды и принципы перед лицом сопротивления. Мне кажется, что слово «признание» здесь не подходит, было бы правильнее говорить о «согласии». Сейчас я хочу перейти к рассмотрению третьего вида отклика, когда он говорил со мной прямо. Я хочу уделить этому достаточное внимание, так как, по моему мнению, данный отклик представляет собой наиболее противоречивый аспект его техники.

Клаубер часто говорил о разнообразных сторонах жизни: об обсуждении книги, картины, об информации из новостей или о религиозной или общественной установке. Он знал, что делает. Когда я начал критиковать его за это, он ответил, что знает, что говорит на общие темы намного больше, чем большинство серьезных аналитиков. На мой взгляд, этот вопрос заслуживает обсуждения и обдумывания. Беседы на разнообразные темы психологического и социального содержания были в его характере, но вместе с тем он полагал, что они также играют важную роль в психоаналитическом процессе. Совершенно ясно одно: он считал перенос таким мощным процессом, которому не могли помешать подобные обсуждения. Я могу вспомнить только случай, когда отвлеченный комментарий в разговоре показался мне неуместным.

Может показаться, будто подобные отвлечения были совершенно не связаны с интерпретациями, с которыми мы работали в тот момент; если такое впечатление сложилось, оно ошибочно. Они обычно, хотя не всегда, были связаны с обменом интерпретациями. Чтение всегда было для меня богатым источником самопознания, оно также способствовало моему эмоциональному развитию. Я приносил на сессии материал в форме диалогов с авторами книг, которые я читал в тот момент. Однажды я читал роман Сомерсета Моэма «Бремя страстей человеческих», и у меня выкристаллизовалось понимание одной вещи. Возможно, я испытал нарциссическое удовлетворение, обнаружив высказывание Моэма о том, что все слабые люди придают преувеличенное значение постоянству во взглядах. Как бы там ни было, я помню, как Клаубер сказал, что считает «Бремя страстей человеческих» самой значительной книгой Моэма. Кажется, я много говорил о романе «Луна и грош», но, насколько я помню, он думал, что «Бремя страстей человеческих» на голову выше всех остальных произведений Моэма. Несмотря на то, что я высоко ценил это произведение, я считал не менее достойными «Луну и грош», «Пряники и эль», «Подводя итоги» и некоторые короткие рассказы. Я считаю, что эти беседы связывали психоанализ и интерпретации, которые он делал, с паутиной жизни, так что психоанализ и жизнь взаимопроникали друг в друга. После анализа Клаубера я уже не мог без значительного усилия воли отделять мысленно психоанализ от других проявлений жизни. Эти беседы, представляющие собой парное взаимодействие, основанное на свободных ассоциациях, встроили психоаналитический инсайт в мою модель взаимоотношений с людьми и систему ценностей. Я убежден в том, что Клаубер глубоко верил в психоаналитический процесс, и эти беседы были рождены этой верой.

В последние годы своей жизни Клаубер довольно часто повторял на научных заседаниях, что аналитик должен формулировать свои интерпретации, не забывая, что наступит день, когда пациент покинет его консультационную комнату навсегда. К моему сожалению, я так и не спросил у него, как именно данный фактор влиял на структуру его интерпретаций, но я предполагаю следующее. Он считал, что целью психоанализа является содействие развитию собственной индивидуальности пациента, его творческого начала и отношения к жизни. Он также осознавал, что в процессе психоанализа пациент подвергается значительному влиянию и невозможно, чтобы пациент не усвоил некоторые установки аналитика. В частности, он считал это справедливым по отношению к пациентам, являющимся кандидатами в психоаналитики. В таких случаях анализанд продолжает деятельность своего наставника и берет на себя ту же роль по отношению к своим пациентам, которую аналитик брал по отношению к нему. Соответственно, он видел опасность в том, что пациент может отождествлять психоанализ с той конкретной формой, в которой он его проходил. Он считал, что, несмотря на то, что психоанализ не может проходить без участия аналитика, его необходимо отделять от специфической интонации, присущей тому или иному конкретному аналитику. Таким образом, пациенту по мере возможности необходимо помогать видеть разницу между процессом психоанализа, который может проводиться многими аналитиками с разнообразными установками, и индивидуальным стилем, присущим конкретному аналитику. Думаю, именно по этой причине он считал полезным для пациента иметь некоторое представление об аналитике как о человеке со своими предрассудками и установками. Исходя из своего личного опыта, могу сказать, что его открытость оказала на меня благоприятное воздействие. Мне кажется, она в определенной степени помогла мне осознать такую разницу. Возможно, это не вытекает из того, что я написал выше, однако я расходился и до сих пор расхожусь с ним во многих установках, как относящихся к психоаналитической технике (например, неприятие им интерпретации типа «какай-то ваша часть»), так и в более общих установках. Другим важным результатом этих разговоров явилось то, что я смог увидеть области, которые, вероятно, он не мог анализировать хорошо. Мне известна одна область, которую он в действительности совершенно не анализировал, и, насколько я знаю его характер, маловероятно, чтобы он мог успешно делать это. Подобный вывод относится ко всем аналитикам, однако, на мой взгляд, его беседы означали, что он не скрывает этого, следовательно, в этом проявлялась его открытость правде. С точки зрения Клаубера, именно правда исцеляет. Во вступлении к книге «Трудности аналитического взаимодействия» он пишет: «Я думаю, что правда является громадным изменяющим фактором, посредством которого с помощью аналитика пациенты исцеляют себя» (Klauber, 1968, p. xiv).

Полагаю, что у каждого аналитика есть определенные области, которые, как он считает, особенно нуждаются в анализе. Клаубер полагал, что успешный анализ паранойи и параноидного мышления имеет первостепенную важность. Думаю, что он считал параноидные объединения наиболее вредными явлениями в социальной жизни. Он считал, вероятно, что паранойя всегда прячется за маской идеализации, поэтому выявлял тенденции к идеализации в любых проявлениях. Безусловно, он понимал, что в жизни необходима некоторая идеализация, что человеческие иллюзии и мечты являются мощными мотивационными факторами, однако, если он обнаруживал веру в идеализированный образ, он боролся с ним. В частности, он боролся с любым проявлением идеализации себя или психоанализа. Здесь мы вновь встречаемся с парадоксом: сам он очень глубоко верил в психоанализ. Но, как мне кажется, эти «беседы» и его самораскрытие значительно способствовали уменьшению паранойи. Если аналитик вступает с пациентом в сговор относительно представления о нем как о частичном объекте, он тем самым способствует сохранению параноидных фантазий и вступает с ними в сговор. Параноидные фантазии лежат в основе структуры частичных объектных отношений. Если аналитик воспринимается пациентом как частичный объект, параноидные фантазии остаются, и сговор в отношении их сохраняется. По этой причине Клаубер считал, что необходимо интерпретировать реально существующие, но отрицаемые представления об аналитике. В работе «Элементы психоаналитических взаимоотношений и их терапевтическое значение» он пишет:

Для уменьшения разрыва между образом аналитика, существующим в фантазии, и его образом, в деталях воспринимаемым на уровне Эго, необходимо целенаправленно содействовать интеграции этих двух образов путем интерпретации отрицаемых пациентом представлений о реальности, а иногда, на мой взгляд, путем признания аналитиком их верности (ibid, p. 59).

Клаубер считал, что необходимо позволять реальной личности аналитика проявляться во время лечения, особенно ближе к его концу. Он со всей очевидностью показывает это в статье «Особая форма переноса в невротической депрессии»; думаю, имеет смысл привести здесь данное высказывание полностью.

Освобождение агрессии в контексте любви приводит к сокращению расстояния между образами «Я» и объектными образами. Объектные образы перестают быть столь недостижимыми. Это позволяет пациенту чувствовать большую свободу в оценке характера аналитика. В частности, он ищет слабости в его характере и делает попытки тестирования ослабленных образов «Я» на фоне тестирования реальности или нереальности существования всемогущих объектных образов. Так, для обеспечения тестирования реальности и излечения находящегося в подавленном состоянии пациента, необходимо, чтобы этот процесс развивался беспрепятственно. Он должен почувствовать уверенность в том, что способен тестировать реальность, позволить себе убедиться, что у аналитика действительно есть слабые стороны в профессиональном и личном плане и ему удалось их заметить.
Только в том случае, если он видит, что аналитик готов искренне их признать, и в случае неизбежной конфронтации принять их, он может получить уверенность, достаточную для того, чтобы выдержать ослабленные части собственной личности.
В типичном случае пациент открыто проявляет агрессию и предъявляет аналитику огромное количество своих наиболее болезненных проблем. С моей точки зрения, было бы ошибкой интерпретировать эту конфронтацию в терминах переноса без предварительного признания того, что существует возможность реального существования этих проблем. Данный процесс может быть крайне болезненным. Я думаю, что большинство аналитиков имеют подобный опыт.
Пациент открыто обсуждает некоторые слабости аналитика, скрывая при этом другие. Важно, чтобы аналитик внимательно отслеживал скрытые оценки, содержащиеся в переносе пациента, которые могут показаться ему болезненными, и без колебаний их интерпретировал. Это также будет не просто болезненно, а даже отчасти невозможно, причем аналитик также должен избегать риска мазохистических признаний. Однако в той мере, в которой он способен признать скрытые оценки, мужественные интерпретации тайных мыслей пациента позволят пациенту уйти из анализа с достаточной уверенностью, что он способен добиваться поставленных целей, несмотря на свои недостатки (ibid., p. 106–107).

Из данного контекста становится ясно, что Клаубер не верил, что любой аналитик способен проанализировать все; он говорит, что второй анализ всегда открывает что-то, о чем пациент не мог сказать предыдущему аналитику.

Прежде чем оставить тему личного стиля Клаубера и его составляющих, приведу несколько примеров. Я родился и воспитывался в Опорто в Португалии, мой отец, мои дяди и большинство друзей нашей семьи занимались продажей портвейна. Я много говорил о портвейне, особенно на начальном этапе анализа. Однажды я сказал Клауберу, что у меня есть чувство, что он неравнодушен к портвейну. Он с энтузиазмом подтвердил, что это так. В другой раз я рассказал ему, что мой отец всегда любил пикники в португальском стиле, со столами, стульями и т. п., и он немедленно ответил, что настоящий пикник должен быть именно таким. Он также откровенно говорил о своих взглядах на определенные аспекты религиозных верований и т. д. Он много говорил о картине Лота, висевшей у него на стене. У меня есть впечатление, что это не только не ослабляло фантазий переноса, но и по существу позволяло ему интерпретировать еле уловимые различия в отношениях переноса, заметить которые иначе было бы невозможно.

Говоря об этом аспекте его техники, невозможно обойти стороной следующий вопрос. Каким образом аналитик решает, на какие высказывания пациента реагировать интерпретацией, а на какие иначе? На этот вопрос возможен только один ответ: решение полностью зависит от внутреннего суждения аналитика. Это единственное, на что может положиться аналитик. К правилам и принципам прибегают исключительно при отсутствии внутреннего суждения. Разве можно обучить человека искусству суждения? Жесткое Супер-Эго подавляет мышление. С другой стороны, эмоциональный фон, характерный для взаимоотношений в паре, способствует его рождению. По моему мнению, приверженность правилам или теориям является проявлением того, что Бион назвал бета-элементами. Способность рассуждать означает проявление альфа-функции. (Бета-элементы не изменяются под воздействием внутренней творческой силы, названной Бионом альфа-функцией.) На мой взгляд, часто и аналитик, и супервизоры усиливают Супер-Эго и подавляют суждение.

Я хотел бы упомянуть еще три аспекта стиля Клаубера, которые, по моему мнению, оказывали благотворное терапевтическое воздействие. Первым из них была абсолютная честность, и это проявлялось во всем, что он делал. Второй состоит в том, что он никогда не делал «глобальных» интерпретаций, пока не был до конца уверен в том, что он хочет сказать. Внушить ему что-либо было совершенно невозможно. Если у него еще не было абсолютно ясной картины происходящего, слова оказывались потраченными впустую. Третьим моментом было его убеждение в том, что правда представляет собой наивысшую ценность, а психоанализ или является слугой правды, или не является ничем. Психоанализ не содержит в себе правду, а является ее слугой.

* * *

Все изложенное выше касается моего опыта общения с Клаубером, а также того, что определяет, по моему предположению, его метод анализа. Сейчас я хотел бы поместить то, о чем шла речь, в особенности его «беседы», в контекст его теории анализа как процесса оплакивания и детравматизации. На самом деле, Клаубер пишет о том, что процесс вхождения пациента в анализ является травмой. Лежа на кушетке, он отпускает образ аналитика из поля своего зрения, тем самым теряет контакт с лицом и жестами аналитика, возвращается к своим архаическим представлениями о реакциях внутренних объектов и вступает в контакт с аналитиком своих фантазий. Клаубер считает, что важнейшей частью психоаналитической техники должно быть поддержание пациента в наиболее полном выражении своих чувств и мыслей. Клаубер считает, что враждебность может невольно утаиваться пациентом и нередко проявляется в виде острого отвращения по отношению к анализу спустя некоторое время после его окончания. В том случае, когда пациент слишком захвачен фантазиями о своем аналитике, это помешает выражению его чувств и мыслей по отношению к аналитику. По мнению Клаубера, травматичность аналитической ситуации не может смягчаться только лишь в результате интерпретаций. Мне кажется, что тем самым Клаубер пытался настроить аналитиков не на какие-то сверхъестественные способы воздействия, а на наиболее естественное поведение. Проходя по коридору в Тэвистокской клинике и заглядывая в двери консультационных комнат, можно сразу узнать тех аналитиков, которые ожидают прихода пациента. Их поза и осанка явно говорят о напряжении. Это неизбежно приводит к тому, что напряжение передается и пациенту. Клаубер полагал, что последствия травмы пациента можно облегчить с помощью восприимчивости к его состоянию и через интерпретации. Пациент может начать процесс оплакивания потери иллюзий, связанных с образом аналитика, если ему удастся оценить реальные свойства личности аналитика и постепенно научиться отличать фантазии, спроецированные им на аналитика, от реального представления об аналитике. Если пациент имеет опыт того, что аналитик предоставляет ему психический контейнер для направленных на него проекций, то он оказывается в состоянии реинтегрировать их по-новому. Пациент становится способен взглянуть на аналитика как на более или менее обычного человека и справляться со своими фантазиями в будущем. Когда я размышляю о своем анализе у Клаубера и о разнице в состоянии до и после анализа, мне кажется, что наиболее существенным изменением для меня стало ощущение внутри некоего амортизатора, с помощью которого я могу справиться с большим количеством тревоги, чем раньше. На мой взгляд, метод Клаубера предоставляет пациенту возможность оплакать потерю иллюзий и фантазий, находясь в непосредственном контакте с реально существующим «достаточно хорошим» аналитиком. В этом смысле детравматизация и оплакивание являются частями одного и того же процесса. В действительности пациент, как правило, яростно сопротивляется процессу, с помощью которого аналитик пытается отучить пациента от существующих в течение долгого времени иллюзий и фантазий. В начале анализа пациент погружается глубже, чем когда-либо, в нарциссический мир, задача аналитика – вытащить пациента из этого мира посредством восприимчивости к его состоянию и посредством интерпретаций. В этом состоит сходство взглядов Клаубера и Фэйрберна, который в статье 1958 года написал, что одной из задач аналитика является нападение на нарциссический внутренний мир. В более поздние годы жизни Клаубер выражал сомнение в целесообразности использования кушетки. И в этом я вижу желание способствовать процессу детравматизации и побуждать пациента более активно оплакивать свои иллюзии. Он также не одобрял идею очень долгого анализа.

Мне бы хотелось выделить в сказанном три момента. Могло сложиться впечатление, что Клаубер был склонен смягчать болезненный аспект анализа. Это не соответствует действительности. Его главная цель состояла в том, чтобы говорить правду. Правда являлась его основным ориентиром, и сентиментальность никогда не мешала ему говорить о чрезвычайно тяжелых вещах. Думаю, что именно из-за необходимости поднимать крайне болезненные темы он и заботился об обеспечении аналитической атмосферы, в условиях которой пациент смог бы эмоционально принять услышанное. Во-вторых, сосредоточенность на переносе, а также чувствительность к состоянию пациента (проявлением которой были также его «беседы») давали пациенту возможность получить богатейший жизненный опыт, что в конечном итоге приводило к изменениям в процессе анализа. Расширение эмоционального опыта является главным терапевтическим фактором в психоанализе. Последний момент касается тех изменений, которые произошли со мной после окончания анализа. Их было не меньше, а, по всей вероятности, даже больше, чем изменений, случившихся со мной в процессе анализа, что является доказательством эффективности его метода, в котором аналитик ориентируется на день, когда пациент навсегда покидает его кабинет.

Для Клаубера важнее было установить эмоциональный контакт, чем давать интерпретации. Способность устанавливать эмоциональный контакт является производной только одной функции – творческой функции отдельной личности. Исходя из этого, Клаубер придавал большое значение спонтанности. В отличие от импульсивности спонтанность порождается Эго, освобожденным от диктата Супер-Эго. Разумеется, никакая комиссия, ответственная за обучение студентов психоанализу, никогда не согласилась бы с тем, что спонтанность является сопутствующим фактором анализа, поскольку само определение спонтанности не предполагает какого-либо контроля извне. Невозможно регламентировать спонтанность. Какой кошмар для комиссии, чье самоуважение так зависит от возможности устанавливать правила для других!

Он был категорически против того, чтобы навязывать свое мнение пациенту. Он знал, что не располагает универсальным рецептом, как жить лучше. Однажды я начал встречаться с пациентом, который до этого уже несколько раз проходил терапию. История этого пациента свидетельствовала о том, что, по всей вероятности, он не будет долго продолжать свое лечение. Я сказал о нем Клауберу: «Он не относится к своему лечению серьезно». Он ответил: «Возможно, он бросит терапию, затем возобновит ее и снова бросит». Я спросил его: «Вам не кажется, что это неправильное отношение?», – и он ответил: «Это его жизнь, а не ваша». Я никогда не забуду этого замечания.

Именно в атмосфере спонтанности и свободы может произойти глубокий эмоциональный контакт, так как подобная атмосфера способствует достижению аналитиком состояния мечтания. Одновременно пациент поддерживает это состояние своим свободным самовыражением. Для психотической части личности характерна инертность, следовательно, данная часть личности не в состоянии устанавливать связи с пациентом. Фрейд рекомендует аналитику «свободно парящее внимание», Бион говорит о состоянии «мечтания», а Клаубер называет данное состояние «спонтанностью», что почти является синонимом первых двух. Я говорю «почти», потому что слово «спонтанность» несет смысловой оттенок обмена высказываниями, который отсутствует в двух других выражениях. Понятие спонтанности было настолько важным для Клаубера, что он считал, что аналитику лучше выражать свое отношение, чем воздерживаться от этого. На мой взгляд, он слишком расширил понятие спонтанности, однако я убежден в том, что это была меньшая из возможных ошибок в выборе между полной свободой и ригидностью.

Клаубер не был доволен общепринятой классической теорией, и до сих пор остается неясным, занялся ли бы он созданием собственной теории, если бы продолжал жить и читать лекции. Я сомневаюсь в этом. Он критически относился к существующей признанной теории и технике. По его мнению, она страдала склонностью к упрощению. Он считал, что она не уделяет достаточного внимания индивидуальному содержанию взаимодействия между аналитиком и пациентом, а также не обосновывает первостепенного положения эмоционального контакта в этом взаимодействии. Почему же он не создал новой теории? Для ответа на этот вопрос необходимо знать некоторые особенности его характера.

Как подчеркивал Юнг, в каждом человеке происходит борьба между индивидуальным и коллективным. Джон Клаубер чувствовал, что может без опасения проявлять спонтанность только при наличии собственного уважения к обществу, частью которого он является, и к голосу этого общества внутри него самого. Он очень серьезно относился к присутствию этих двух сторон в своей личности, о чем неоднократно высказывался. Он глубоко верил в важность ощущения внутреннего света, и сказал однажды, что люди, получившие квакерское воспитание, могут стать хорошими психотерапевтами; с другой стороны, он с трепетом относился к группе, к коллективу. Это проявлялось в том преувеличенном почтении, с которым он относился к гению Фрейда. Как-то он сказал, что все мы, аналитики, работаем в тени гения. Казалось, что он был против любого вмешательства с целью изменения теории основателя психоанализа. Он полностью осознавал, что со времен Фрейда понимание многих явлений ушло далеко вперед, но считал, что никто не предложил достойную замену его метапсихологии, и негативно относился к попыткам вносить в нее изменения. Так, на одном из научных заседаний Британского общества доктор Деннис Дункан представил свою работу, в которой он сделал попытку переработки теории в свете интерсубъективного подхода, и Клаубер дал его выступлению отрицательную оценку ввиду «поверхностного отношения к теории». Ему не понравилась книга Элленбергера, посвященная бессознательному, так как он считал, что она безосновательно принижает значение Фрейда. Подозреваю, что он считал, что никто из нас, обыкновенных смертных, не был способен почувствовать глубину мыслей и представлений Фрейда, а поэтому подобное «поверхностное» отношение к его теории было обречено на провал. Как будто он чувствовал, что пока не появится фигура, равная по значению Фрейду, для всех было бы лучше пользоваться наследием, завещанным нам Фрейдом. Клаубер хорошо знал себя, свои недостатки. Он не был удовлетворен имеющейся теорией и тесно связанной с ней техникой. Он энергично критиковал ее, однако складывается впечатление, что он с осторожностью относился к попыткам изменить ее. Он был готов применять собственный подход к пациентам и мог обосновать свою точку зрения по этому поводу. Возможно, дело было в его нежелании основывать новую теоретическую школу в психоанализе. В этом отношении он был схож с Ференци, которым он восхищался, а также с Балинтом и Винникоттом. По этому поводу он также разделял убеждения независимой группы аналитиков внутри Британского общества. Члены этой группы выступают против основания новых школ.

Фрейд расценил как предательство несогласие Юнга с одним из центральных положений его теории. То же самое чувствовала Мелани Кляйн по отношению к Пауле Хайманн. Это значит, что они воспринимали теории как свои собственные создания, и критика теории означала для них нападение на личность. Они чувствительны в этом отношении, как когда-то Микеланджело, когда один из кардиналов нелестно отозвался об обнаженных человеческих фигурах на фреске с изображением Страшного Суда в Сикстинской капелле. Помимо этого, у Фрейда чувствуется еще и желание того, чтобы его последователи мыслили в русле его концептуальных представлений, это также характерно для Кляйн. Теперь мы яснее можем увидеть, в чем состоит дилемма Клаубера. Став создателем новой теории, он вступил бы в противоречие с одним из глубочайших собственных принципов, состоящим в том, что человеку важно найти свой индивидуальный свободный способ самовыражения. Как можно с такими взглядами навязывать другим свой образ и подобие? Эта дилемма, встающая перед человеком, глубоко преданным идее свободы. Эта дилемма Клаубера всегда была дилеммой для тех, кто верил в личную свободу. В книге «Против течения» Исайя Берлин приводит примеры тех немногих смелых мыслителей внутри европейской идейной традиции, которые противопоставили себя крупнейшим монокаузальным системам мышления: Вико, Хердер, Монтескье и другие, чьи имена никогда не сравнятся по известности с именами Декарта, Карла Маркса или Фрейда.

Индивидуальный выбор свободы может означать «жизнь в тени гения», для того, чтобы вести собственную внутреннюю и внешнюю жизнь, необходимо быть чьим-то последователем, так как самому быть творцом чужих жизней оказалось бы невыносимым для того, кто предан свободе. С другой стороны, это означает незаживающую рану в самом центре существования подобной личности. Руссо ощущал тяжесть этого выбора, воскликнув в гневе, что людей надо принуждать к свободе. Вместе с тем я считаю, что те, кто ощутил эту рану в центре своего бытия, способны исцелять других. Клаубер был прекрасным целителем. Мне кажется, он был бы доволен такой эпитафией.

Мысли спустя тридцать лет

Размышляя об опыте своего общения с Клаубером и разбирая его бумаги, я изумляюсь тому огромному значению, которое он придает личности. Вклад в индивидуальность как пациента, так и аналитика находится в центре его внимания, и тем не менее эта его сторона во многом остается неизвестной, словно его высказывания, часто ошеломляющие, являются семенами в психологической почве, в которой отвергается все личностное, а первостепенное значение приписывается слепым психическим силам. И вдруг в этой закрытой системе появляется концепция, по сути своей глубоко затрагивающая личность.

Здесь уместно провести аналогию с Юмом, который был глубоко предан идеям веры, являясь при этом бескомпромиссным рационалистом. Эти бриллианты, сияющие в грязи, не остались незамеченными немецкими романтиками, Гаманом и Якоби. Мне пришлось потратить немало времени, прежде чем я смог обнаружить у Клаубера эту концепцию, а затем поместить ее в саду философских идей, родственных ей по духу. Для меня очевидно, что его акцент на индивидуальности идет вразрез с установкой на обезличенность и влияние системы.

Защищая свои «беседы» с пациентом, он исходил из интуитивного понимания их важности для развития личности. Думаю, он пытался посмотреть на эту задачу с нескольких точек зрения. Меня все больше интересует природа личности человека. Что представляет собой личность? Что отличает личность от просто индивида? Отличает ли личность от индивида наличие творческой реакции и спонтанность? Творческая реакция лежит на более глубоком уровне личности, чем речевая. Отклики Клаубера в виде его бесед являются проявлением на уровне языка чего-то значительно более глубокого. Я убежден в том, что именно эмоциональное взаимодействие создает личность. Мне кажется, что, зная об этом, Клаубер не полностью осознавал значение личности. Личностью становиться не хочется, так как именно личность испытывает такие чувства, как печаль, стыд, сожаление, вина. Человек, личность которого не развилась или находится в зачаточном состоянии, не испытывает этих чувств. Часто наблюдается инстинктивное уклонение от личностного развития, и, как мне кажется, метод психоанализа в целом находится под влиянием этого страха. На мой взгляд, со стороны Клаубера было мужественным решением не придерживаться широко распространенной техники, суть которой состояла в отрицании личностного начала.

В этом, по моему мнению, состоит основное достоинство Джона Клаубера. Не осознавая этого полностью, я тем не менее потратил много лет, чтобы найти в психологии то, что поддержало бы его взгляды. В результате я выделил два наиважнейших принципа: его инстинктивное уважение к свободе индивидуальности и его постоянно повторяемое изречение о том, что первой задачей аналитика является установление эмоционального контакта с пациентом. Это две служанки того, что я назвал его «основным достоинством». Не каждый обладает способностью устанавливать эмоциональный контакт с другим. Наверное, эта коммуникационная способность формируется в рамках связи мать – младенец. По причине зависимости от столь непредсказуемого фактора эта способность часто оказывается недостаточно сформированной. Некоторые психоаналитики и психотерапевты страдают от этого раннего нарушения, и «давать интерпретации» становится для них механизмом, компенсирующим неспособность строить отношения. Свобода – обязательный компонент для того, кто хочет строить отношения.

Сегодня, оглядываясь назад, спустя 25 лет после смерти Клаубера и 21 год после написания этой работы, я могу сказать, что он обладал совершенно уникальной способностью создавать отношения. При этом он не вполне отдавал себе отчет в том, какие психологические факторы влияют на этот процесс, отчасти потому что переоценивал систему взглядов Фрейда, не способную поддержать его собственное мировоззрение. Так, я считаю, что его концепция тревоги как импульсивной разрядки является слишком механистической и не соотносится с тем особым значением, которое он сам придает Эго и системе ценностей аналитика. Я думаю об этом с величайшим сожалением, потому что личность аналитика и влияние личности на процесс были для него самыми важными практическими аспектами в психоанализе. По существу, в работе «Психоаналитик как личность» (Klauber, 1968, р. 123–139) он рассматривает именно этот аспект, хотя очевидно: чтобы поддерживать такой взгляд, необходимо обладать философским пониманием, предложенным такими мыслителями, как Джон Макмюррей, Кьеркегор, Мерло-Понти, Ясперс, Беренсон, Макс Шелер и др. Представление проблемы в виде стоящих перед Эго задач по интеграции аспектов, изначально имеющих чуждый ему характер, противоречит утверждению о том, что существуют импульсы, требующие разрядки. В первом варианте Эго представляет собой фактор, структурирующий личность, в то время как во втором подчеркивается безличный характер действующих импульсов. На мой взгляд, Фэйрнберн, понимающий личность как Эго, из схемы которой удалено Ид, и Бион, определивший взаимодействие между контейнером и контейнируемым, в большей степени способствуют первичности личностного по сравнению с более механистической моделью Фрейда. Данное понимание в определенной степени разделял и Коллингвуд, взгляды которого повлияли на Клаубера в процессе изучения истории. Интуитивно Клаубер действовал в соответствии с позицией, противоположной его теоретической ориентации. Поэтому, я думаю, в его замечании по поводу того, что мы всегда работаем в тени гения, звучала нота сожаления, как будто он страстно желал выйти из тени и опробовать теорию, соответствующую его интуитивному пониманию.

Когда-то я считал, что, если Клаубер не является знатоком в области личностного развития на уровне, описываемом как примитивный, доэдипов, довербальный, то кляйнианцы, вероятно, являются такими знатоками. Поэтому после того, как я сдал квалификационный экзамен аналитика, каждые две недели я стал посещать практические семинары под руководством Герберта Розенфельда и узнал от него очень много в этой области. Сами кляйнианцы утверждают, что действительно разбираются в этой области. Однако спустя время я пришел к выводу, что они тоже в ней не разбираются². Среди них были и заметные исключения. Осознав это, я опять почувствовал еще большее расположение по отношению к Джону Клауберу. Можно сказать, что для того, чтобы анализировать пациента, совершенно необходимо уметь: во-первых, устанавливать контакт с пациентом, во-вторых, анализировать эмоциональные модели восприятия, искажающие действительность, которые ассоциируются у нас с душевным расстройством. Джон Клаубер, безусловно, умел делать первое и, по моему убеждению, делал и второе. Акцентирование спонтанности и активность, с которой он поддерживал спонтанность в терапии, были направлены на психотический сектор личности с тем, чтобы предотвратить развитие психоза.

Другими словами, он выращивал сад, в котором психотические ростки будут своевременно искоренены. Психоз, представляющий собой структуру под управлением Супер-Эго, характеризуется жесткостью, догматизмом и склонностью к систематизации. Спонтанность является противоядием этому³. По-видимому, Клаубер знал об этом и знал, как вмешаться в развитие психоза и дать пациенту возможность взрастить на его месте внутреннюю способность к свободному спонтанному поведению, являющуюся отличительной чертой психического здоровья. Установление эмоционального контакта с пациентом – фундамент, на котором строится аналитический процесс. Личность стабилизируется, если фундамент надежно укреплен, после чего можно приступать к аналитической работе.

Клаубер считал, что правда исцеляет, и он был верен этому идеалу. Он дал мне достаточно, чтобы на этом, как на фундаменте, можно было продолжать строить в последующие годы. За прошедшие 30 лет с тех пор, как завершился мой анализ у него, мое эмоциональное развитие и понимание аналитического процесса ушли далеко вперед. Думаю, что должен быть благодарен именно ему за то, что он направил меня по этому пути. С течением лет я испытываю все большую благодарность ему за то, что он был тем, кем был. Возможность разговаривать с ним, пользоваться его мудростью и пониманием была для меня огромной привилегией.

Я испытываю безграничную благодарность за его уважение к моей свободе. Он также очень радовался, когда в моей жизни случалось что-то хорошее и после того, как окончился мой анализ. Помню, как-то раз я встретил его в городской библиотеке Мэнсфилда вскоре после того, как Джоан, моя жена, забеременела нашим вторым ребенком. Он появился неожиданно, и я поделился с ним этой новостью. Он в буквальном смысле этого слова подпрыгнул от радости. Я сказал ему о том, что это снова будет мальчик, а он ответил, что, когда впервые услышал о том, что их вторым ребенком снова будет девочка, он испытал разочарование, а потом сказал мне: «Но когда ребенок родился, я так радовался, что это уже было неважно». Помню, что я уходил тогда с радостью в сердце. Его человеколюбие было очевидно для каждого, кто хорошо его знал.

Часть II
Эмоциональная свобода аналитика

Введение

Не что хотим, сказав, а что должны.
(В. Шекспир. Король Лир, акт 5, сцена 3, строка 324)

Предлагаемые далее работы были написаны прежде, чем я написал главу первую, посвященную Джону Клауберу. Однако с точки зрения моего становления в качестве аналитика они должны следовать именно в таком порядке. В статье о Клаубере я восстановил время, предшествующее периодам, описанным в четырех последующих главах.

Эти четыре работы представляют собой единое целое. В центре внимания – убеждение, что именно эмоциональная свобода позволяет аналитику вступить в контакт с той примитивной сферой личности, которую называют психотической, догенитальной, доэдиповой, областью базисного дефекта или просто примитивной. Несмотря на то, что эти работы были написаны в самом начале моей деятельности в качестве психоаналитика и я ушел далеко вперед с тех времен, они отражают мировоззрение, которое изменилось только лишь в философской концепции, в рамках которой я оцениваю их сейчас. Спустя определенное время они оказались в контексте, который больше им соответствует. Постепенно я осознал, что они не в полной мере отвечают теоретической схеме, изучаемой мною в процессе аналитической подготовки, так что мне пришлось разработать собственную схему, на которую ушло много лет. Сегодня я могу сказать, что эти работы значительно лучше соотносятся с моим новым мировоззрением и сейчас я намного лучше понимаю то, о чем писал тогда. В первой статье под названием «Пациент формирует аналитика» содержится рассказ о лечении, в котором я столкнулся с проблемами, описанными в следующих трех главах: «Акт свободы аналитика как фактор терапевтического изменения», «Фантазия воспроизводит то, что представляет» и «Зрелость и интерпретация как совместные терапевтические факторы». Эти работы стали основополагающими для моего мышления, и я до сих пор руководствуюсь ими в своей практике.

Недавно я вновь размышлял об анализе, положенном в основу статьи «Пациент формирует аналитика», и два года назад издал новую ее редакцию под названием «Пробуждение от догматических снов». Я включил некоторые фрагменты изменений в последней редакции статьи в примечания в конце главы «Пациент формирует аналитика».

Глава вторая
Пациент формирует аналитика⁴

«Хорошо», – сказал Кот, и на этот раз он исчез довольно медленно, начав с кончика хвоста и закончив улыбкой, которая еще некоторое время была видна после того, как все остальное исчезло. «Ну и ну! Я часто видела котов без улыбок, – подумала Алиса. – Но улыбка без кота! Это самое удивительное, что я видела в жизни».
(Carroll, 1974, p. 63–64)

Мой анализ подошел к концу. Мои отчеты о работе с двумя пациентами были приняты моими супервизорами и комиссией по образованию Британского психоаналитического общества. Итак, я стал квалифицированным аналитиком. В процессе психоанализа со мной произошли значительные изменения, поэтому я знал из личного опыта, что психоанализ способен кардинально изменить личность человека. Я пришел к этому заключению в момент, когда переживал эмоциональный подъем. Вскоре, однако, произошла встреча с человеком, показавшим мне, что мой анализ не подготовил меня к подобному испытанию.

Она пришла ко мне в остром состоянии с жалобой на галлюцинации, в которых она, сливаясь с образом матери, душила своего близкого друга. До прихода ко мне она обращалась в две престижные психоаналитические клиники с просьбой о лечении и, получив отказ, наконец, была направлена ко мне. В то время я работал в небольшом малоизвестном центре психотерапии. Она злилась на то, что ее не приняли на лечение ни в одной из предыдущих клиник, и понимала, что я был ее последней надеждой. Она знала, что если не будет работать со мной, то лишится последней возможности получить необходимое лечение. Она была крайне стеснена в средствах, так что вопрос о частном лечении даже не обсуждался. Таким образом, у нее не было другого выбора, кроме меня, показавшегося ей холодным и строгим, но разве были у нее другие варианты? Оливеру Твисту тоже было несладко, когда он просил добавку супа.

Она начала свое лечение в начале января, сразу после Нового года, и в течение трех месяцев до самой Пасхи процесс шел легко и гармонично, так что я – в то время молодой аналитик – был очень доволен собой. Я ожидал, что так оно и пойдет, пока лечение благополучно не завершится. Но после перерыва на Пасху меня ждал удар.

Думаю, что в течение этих трех месяцев она проверяла обстановку, пытаясь понять, сможет ли она предъявить мне сумасшедшую часть своей личности. Я знал, что некоторые пациенты действительно тщательно изучают своих аналитиков в самом начале лечения. Это дает аналитику возможность оценить ситуацию и решить, готов ли он к более серьезному испытанию.

Не имею понятия, почему я прошел этот экзамен, я был совершенно не готов к подобному яростному безумию. Размышляя об этом позднее, я пришел к выводу, что она интуитивно почувствовала во мне потенциал, который еще не был реализован.

После этого первого перерыва в лечении я вдруг очутился в клиническом мире, новом и пугающем. Ни анализ, ни супервизии не подготовили меня к этому страшному испытанию. Постараюсь рассказать, с чем я столкнулся тогда. Она вошла в кабинет и после долгого молчания сказала: «Гном».

После этого она замолчала на десять минут. Потом она стала смотреть в одну точку на полу и сказала: «Игрушка».

Я был ошеломлен такой внезапной сменой направления. Я не чувствовал, что обладаю достаточной квалификацией для такого анализа. Можно ведь обратиться к кому-то еще, кто мог бы посмотреть эту пациентку? Но кто это может быть, спросил я себя. Наверняка этот вопрос задавала себе и пациентка. Я мог бы побежать к супервизору, но внутри меня что-то шевельнулось и приказало мне вступить в бой. В то время я посещал клинические семинары Герберта Розенфельда два раза в неделю. Безусловно, там я и должен был представить случай этой пациентки. Тем не менее, когда подошла моя очередь, я предпочел рассказать о случае другой женщины, чьи навязчивости маскировали скрытый психоз. Кроме того, я находился в плену внутреннего убеждения, что должен прислушиваться к своей интуиции, и в тот момент слишком сомневался в себе, опасаясь, что признанный авторитет сможет сбить меня с курса. В таком случае почему позднее я решился рассказать о ее случае Биону? Думаю, причина в том, что я был способен отличить знание от мудрости. Итак, я решил: буду вести эту пациентку, несмотря ни на что. Вот что я сказал себе: «Что бы она ни говорила, что бы ни делала – я должен оставаться с ней в контакте». Поэтому, когда она сказала «Гном», а потом «Игрушка», я, поразмыслив и с трудом подобрав слова, сказал: «Вы чувствуете себя маленьким ребенком и хотели бы опуститься на пол и поиграть со своими игрушками, и вам хотелось бы, чтобы я поиграл с вами».

Я не получил ни подтверждения, ни отрицания. Сессия за сессией она выражалась подобным образом. У меня не было никакой опоры, кроме собственного воображения, на эту способность я и сделал ставку. Я обрадовался, когда спустя годы узнал, что Кант считал воображение основой понимания. Я на собственном опыте убедился в том, что воображение является инструментом аналитической деятельности. Воображение помогало мне связывать между собой ее «телеграфные сигналы» – название, придуманное мной для создаваемых ею образов, лишенных синтаксической структуры, чтобы поместить их в языковой контекст. Вспоминая, как я соединял их между собой, я стыжусь своей наивности. Я убежден, что 75 % того, что я говорил ей, было неправильно, но я продолжал плести узор или нить повествования из того материала, который она давала. Я думаю, она знала о том, что я новичок, который не может делать свою работу лучше, чем делает. Однако она решила, что я должен делать ее лучше, и верила, что я смогу. Это было правильное суждение. Она получала удовольствие в процессе того, как я плел свой узор. Я знал это, потому что иногда на ее лице мелькала улыбка.

Возможно, вас разочарует то, что я не прилагаю записей тех ранних сессий. Однако они были настолько странные и непоследовательные, что их было невозможно записать. Все они, по сути, напоминали обрывкам телеграфных сообщений. Она пристально вглядывалась в какую-то точку в комнате и потом говорила: «Голубой круг», а десять минут спустя переводила взгляд в другое место и произносила: «Жираф» и т. д. Этот тревожный процесс продолжался примерно месяц, когда я понял по напряженности, с которой она вглядывалась в разные места в комнате, что «телеграфные сигналы» являются объектами, которые она «видит» в моем кабинете. Я понял, что она галлюцинирует (см. п. 1 комментария). Странно, насколько осознание этого успокоило меня. Почему? Я думаю, это объяснил Бион, цитируя Милтона:

Возникший из безвидной пустоты
Безмерной, – мир глубоких, черных вод⁵.

(Bion, 1970, p. 88)

Когда что-то возникает из бесформенности и обретает форму, это очень успокаивает людей, по природе своей стремящихся к оседлости и определенности. Я испытал похожее чувство облегчения, когда позднее в процессе ее анализа меня вдруг осенило, что я был во власти психотического переноса.

Большинство ее галлюцинаторных объектов, появляющихся в моем кабинете, были животными, отчего мой коллега предположил, что моя комната превратилась в пристанище для Ноева ковчега. Я также заметил, что она никогда не смотрит на меня. Потом она стала видеть дьявола над моим столом. Интеллектуально я догадался, что это было смещение того, что она не решалась прямо разглядеть во мне. Когда спустя какое-то время дьявол запрыгнул в меня, наступил тяжелый период.

Я узнал, что то, о чем человек рассказывает при первой консультации относительно кризисов в своей любовной жизни, разыгрывается впоследствии в переносе. У меня уже был подобный опыт, но я не ожидал, что это может оказаться верным по отношению к галлюцинаторному переживанию, в котором она, сливаясь с собственной матерью, душит своего любовника.

Однажды, глядя на нее, меня неожиданно охватил непонятный страх. До этого пару раз у меня мелькала мысль, что она немного похожа на одну мою подругу, с которой у меня когда-то были близкие отношения. Во время этой сессии я вдруг подумал, что это и есть она. Я пытался заставить себя перестать заниматься ерундой, но бредовая мысль не уходила: «Это и есть она».

Я прав или сошел с ума? Голова моя пошла кругом, как в пьяном забытьи. На следующей сессии этот ужас снова охватил меня. Тогда, на ранней стадии анализа, она все еще была вместе со своим другом, Дэвидом (которого она душила в своей галлюцинации), но только спустя время она призналась мне, что в те первые месяцы лечения она считала, что я и есть Дэвид. Более того, она очень живо вспоминала, когда именно она освободилась от этого иллюзорного убеждения, и я осознал, что это случилось именно в ту неделю, когда я поверил, что она и была моей бывшей девушкой. Это был устрашающий опыт. Я почувствовал себя спокойнее, когда мне удалось классифицировать свое состояние как «психотический контрперенос». Из-за того, что это был для меня такой пугающий опыт, я начал понимать, почему все избегают брать психотических пациентов, и задумался о том, что в тех двух клиниках, в которых отказались взять ее на лечение, работали, возможно, более мудрые люди, чем я думал. Я также понял, что вначале она проверяла, смогу ли я выдержать интенсивность ее психотических проекций.

Она продолжала атаковать меня своими «телеграфными сигналами» примерно в течение пяти месяцев. Так, однажды она пришла, пристально посмотрела на стену и после десятиминутного молчания произнесла: «Чеширский кот, его улыбка».

Я сказал: «Тело и лицо кота – наша прошлая сессия – исчезли. Остался только след – что-то приятное для вас».

Я не имел понятия, правильной ли оказалась моя интерпретация. Единственное, что я понимал, – это то, что данная интерпретация родилась из меня самого – из моего собственного безумия. Для того чтобы подготовиться к работе, я обратился к книге «Алиса в Стране чудес». Эта книга стала моим единственным учебником. Как-то мне пришла в голову мысль, что, если бы коллеги могли видеть нас через полупрозрачный экран, нас обоих без промедления отправили бы в ближайшую психиатрическую больницу. В результате этих странных событий я понял о психозе одну вещь: только те сообщения, которые идут изнутри аналитика, из его собственных глубин, из самой его сущности, могут произвести какой-то эффект. В тот самый момент, когда пациент отчаянно нуждается в том, чтобы аналитик выразил свое по-настоящему личное отношение, аналитик, как правило, бежит за помощью к супервизору. Безусловно, нет ничего плохого в обращении к супервизору, если только аналитик способен прислушаться к собственной интуиции и при необходимости сказать себе: «Несмотря на то, что моего супервизора зовут Розенфельд, по-моему, он неправ».

Тогда мне не хватило внутренней силы сказать себе это. Только спустя годы я начал понимать, что психотический пациент страдает от голосов, отдающих ему приказы, которым он не может не повиноваться: «Делай это» – или: «Делай то; скажи это; скажи то». Интуитивная чувствительность психотических пациентов, таких, как женщина, которую я описываю, позволяет им моментально отличить, когда я высказываю свои собственные мысли и когда я говорю то, что мне подсказали.

Когда во время одного из своих отъездов из Калифорнии Бион заехал в Лондон, я пришел к нему на супервизию. Он обладал редким талантом делать комментарии, не нарушая своеобразия чужих интерпретаций. Едва я начал рассказывать о ее случае, он перебил меня: «И она думала, что вы сможете ей помочь?»

Это смутило меня, и я промямлил что-то утвердительное. В его интонации не было ничего осуждающего. Думаю, он действительно хотел привлечь мое внимание к ее фантазии относительно того, что такое экзальтированное существо, как я, могло помочь ей. Фантазия об аналитике как о волшебнике всегда, вероятно, присутствует в психотической части личности. Это проекция на фигуру аналитика всемогущей части личности. Когда я рассказал Биону о ее телеграфных сигналах и о том, что я практически ничего не знал о том, что происходит с ней за стенами консультационной комнаты, он сказал: «Вам надо сказать ей, что для того, чтобы вы смогли анализировать ее, ей необходимо давать вам информацию».

Я же считал своей обязанностью переводить ее зашифрованный язык. Бион заставил меня осознать, что этим я только вступал в сговор с ее фантазией о моих «чудесных» возможностях. Он сказал мне еще нечто, давшее мне возможность вздохнуть с облегчением. Вот уже пять месяцев она общалась со мной при помощи телеграфных сигналов. Мне все это начинало уже надоедать. Где-то я вычитал, возможно, в какой-то философской книге или в одной из работ Биона, что сознание представляет собой результат структурирования не связанных между собой примитивных образов. Внезапно ко мне пришла мысль, что я любезно исполнял для нее функцию сознания, но я устал от этой навязанной ею роли. Это было за два года до того, как я начал ходить на супервизии к Биону, т. е. мне не на что было опереться, кроме как на собственные чувства, подкрепленные мыслью о том, что я стал для нее агентом сознания. В содержании ее сообщений я не мог отыскать ничего, что заставило бы меня задуматься о смене направления в лечении, кроме моего настроения и этой мысли. И я принял решение на свой страх и риск действовать в соответствии с этим чувством. Итак, на следующей сессии, после того как она отправила свой первый телеграфный сигнал, я, сдерживая дыхание, сказал: «Вы хотите, чтобы я сделал связное высказывание из того, что вы сейчас сказали, потому что думаете, что не можете сделать это самостоятельно».

Это означало конец медового месяца. Она всерьез начала проявлять ко мне ненависть и отвращение. Я узнал, что пациент не может освободиться от нарциссизма с его психотическими компонентами без прохождения через долгий период напряженной ненависти к аналитику. Это происходит потому, что ненависть направлена на реальность существования «меня», реальность существования «другого», вторгающуюся в иллюзорный, замкнутый на себя мир. Когда я рассказал об этой интерпретации и о том, что для нее у меня не было других оснований, кроме ощущения усталости, а также мысли о том, что такое сознание, Бион спросил меня, какова была ее реакция. Я поведал ему об ее неразбавленной ярости и ненависти, и он погрузился в раздумья, глядя на меня своими совиными глазами. Прошла вечность, когда, наконец, он произнес своим низким, звучным голосом, как будто извлекая правду из ее древнего хранилища: «Полагаю, это была правильная интерпретация».

Дьявол, до этого надежно обосновавшийся на стене над моим столом, теперь основательно засел внутри меня. От этого я начал внутренне распадаться на части. К этому моменту у меня уже не хватало ресурсов для того, чтобы выдержать атаку психотического бешенства, и я прибегнул к общепринятым интерпретациям. В основном они походили на интерпретации, которые делал мой собственный аналитик. Приведу запись одной сессии, состоявшейся вскоре после того, как я сделал ту самую критическую интерпретацию.

«Единственное, что я хочу сказать: я ненавижу вас. В вас нет ничего человеческого».
Последовала очень длинная пауза, после чего она произнесла: «Только и перемалываете одно и то же. Все равно, что быть вместе с компьютером, который понимает, но ничего не чувствует».
После еще одной паузы она сказала: «Как домашний робот, который все убирает».
Опять молчание, после которого я сказал: «Вы воспринимаете меня как компьютер, и от этого чувствуете себя роботом».
Пауза. «Я не знаю, кто из нас робот».
Опять пауза, и она сказала: «Я всегда поражаюсь, почему обезьянкам так хорошо на этом тряпичном манекене».
Длинная пауза, и затем она произнесла: «И буйство, и разрушение».
Пауза. Она: «И игра, в которой ломались школьные парты»⁶.
Пауза. Я: «Вы ненавидите меня, потому что разочарованы моей бесчувственностью».
Она ответила: «Ну, да-а-а», – усмехнулась и опять замолчала. После паузы: «Неудивительно, что мне приходится развлекать себя галлюцинациями».
На этом сессия закончилась. (См. комментарий, п. 2.)

После этой сессии она часто с горечью жаловалась на то, что должна принимать на себя ответственность за мои реакции. Только спустя время я понял, что она настолько парализовала меня, что я давал исключительно «отзеркаливающие» интерпретации, совершенно неадекватные, если не бесполезные. Когда она говорила о том, что чувствует себя ответственной за мои реакции, она была абсолютно точна. Мои ответы рождались не по моей воле, а из боязливой реакции на ее эмоциональную ярость. Я давал отражающие интерпретации, пример которых я привел здесь, потому что внутри был слишком напуган, чтобы активно реагировать на сказанное ей. В тот момент она находилась в состоянии крайнего отчаяния и ужаса от буйства, которое она испытывала внутри. Она боялась, что может причинить кому-нибудь вред и особенно беспокоилась о своем друге Дэвиде. Я не вступил в контакт с этими чувствами, а просто отражал ее высказывания, как испуганный кролик. Теперь я думаю, что отражающие интерпретации обычно рождаются в состоянии внутреннего паралича. Такого рода интерпретации никогда не продвигают анализ вперед, а для психотического пациента они вредны, потому что вызывают чувство вины. Будучи психотической пациенткой, она чувствовала, что такие отражающие интерпретации исходят от аналитика, которого она разрушила внутри. Успех данного анализа полностью зависел от того, как проходил процесс синтеза в моей собственной психике. Она хотела получать от меня больше, но чем сильнее она ощущала, что оказывает на меня парализующее действие, тем более садистским и паническим становилось ее поведение. Когда я рассказал Биону обо всем этом, он со свойственным ему остроумием заметил: «Садизм имеет смысл, только когда жертва беспомощна».

В процессе этого анализа я пришел к осознанию того, что для психотического пациента или той психотической части, которая есть в любом пациенте, важно не столько то, что говорит аналитик, сколько его глубинный эмоциональный настрой. Эта пациентка, вне всяких сомнений, улавливала мое внутреннее эмоциональное состояние. Мне открылось, что анализ происходит во внутренней жизни пациента и внутренней жизни аналитика, а язык является лишь посредником в общении между ними.

Приведу пример еще одной более поздней сессии, когда она все еще ненавидела меня. Она состоялась незадолго до Рождества. Я начал сессию с напоминания, что это последняя встреча перед перерывом.

Она: «Лицо девушки, оно мне не нравится; аварийный сигнал, противоугонное устройство для мотоциклов».
Я: «Вы о том, что вам не нравится мое лицо, потому что я поглотил вас. Я как аварийный сигнал, когда говорю вам, что это последняя сессия; вам нужно устройство, чтобы я не смог красть у вас сессии».
Она: «Остроумно».
Я: «Но, возможно, правильно».
Она: «Пожалуй, первая часть, насчет лица девушки, действительно так».
Я спросил: «Что вам в ней не нравится?»
Она ответила: «Кто-то поглотил ее и превратил в девушку с лицом сзади».
Я: «То есть из-за того, что я поглотил вас, как мы тут говорили…»
Она: «Да, я давным-давно исчезла в вас».
Потом она сказала: «Просто вязкая бесконечность какая-то».
Последовала длинная пауза, после которой я сказал: «Это значит, что я не смогу освободиться, если не уговорю вас».
Сказав это, я понял, что не могу выносить этот вязкий перенос.
Она: «Я не чувствую вас».
Я: «Как будто есть только я, и нет выхода».
Она сразу ответила: «Я увидела только что какую-то голову»^⁷.
Я: «Из липкого меня выплывают мысли».
Она вопросительно произнесла: «Из меня?»
Я: «Или из липкого «меня-и-вас», слившихся вместе, выплывают мысли».
Она: «Да, это так».
Возникла пауза, в течение которой я изменил свое положение в кресле, и она сказала: «Незачем так дергаться. Вам надо потерпеть только 50 минут».
Меня охватила глубокая печаль, и я сказал: «А вам приходится терпеть все время».
Она ответила с горечью: «И не из-за того, что это моя работа»⁸.

На этом сессия закончилась. Наверное, на материале этой сессии вы можете заметить, что я стал лучше чувствовать ее эмоциональное состояние и лучше общаться с ней. Редко по отношению к кому я испытывал такую печаль. Я начал понимать, что мысленно она была слита со мной и не могла освободиться от этого. Это запутывало ее, но и для меня было неимоверно трудно войти в соприкосновение с тем, что я думаю и чувствую, а она больше всего хотела узнать именно это.

* * *

Поскольку эту работу можно было бы назвать также «Ученичество аналитика», расскажу еще об одном случае, связанном с этой пациенткой. Первые три года лечения я принимал ее в небольшом центре психотерапии, расположенном в центральном Лондоне. Наш штат состоял из четырех аналитиков без медицинского образования. Раз в две недели к нам на клиническое собрание приезжал один из наших коллег-медиков, также аналитик. На этих собраниях я несколько раз представлял случай этой пациентки. Слушая мои доклады, он неоднократно повторял: «Тебе надо откровенно поговорить с ней о ее саморазрушении. С людьми, склонными к саморазрушению, надо разговаривать откровенно».

Возможно, это не точное воспроизведение его слов, однако таков был их смысл. Он несколько раз говорил об этом, и это было уместно, он точно подметил мою скованность. Будучи руководителем клиники, я привлекал его к работе, и мы организовали медицинское сопровождение для наших клиентов, случаи которых мы представляли во время собраний. Его визиты были важны для нас. И вот он стал нарушать свои обязательства: пропускать сессии, опаздывать, звонить в последний момент, чтобы предупредить, что он не придет, а несколько раз появлялся в неопрятном виде. До меня дошли слухи, которые в психотерапевтическом мире распространяются так же быстро, как и везде, о том, что он провокационно ведет себя и на основном месте работы, в клинике, и т. д. Как-то раз, когда он вновь сказал мне: «Тебе надо откровенно поговорить с ней о ее саморазрушении…», я вдруг понял, что он говорит о себе. У меня была идеальная возможность сделать то, о чем он так явно просил, поскольку я являлся директором клиники, по отношению к которой он нарушал свои контрактные обязательства. И все-таки я не сделал это, и горько пожалел об этом, когда несколько месяцев спустя он покончил жизнь самоубийством. Я извлек два урока из этого печального события: 1) надо настраиваться на бессознательный аспект общения не только с пациентами, но в более широком социальном контексте; 2) когда стоит выбор – сказать или не сказать, – как правило, лучше отдать предпочтение первому, как бы трудно это ни было. Приходится добавить, что я часто пренебрегал этими советами, данными самому себе.

* * *

В течение года она наказывала меня за то, что я игнорировал те ее высказывания, на которые сразу же должен был обращать внимание. Если бы я знал, на что обращать внимание! Она произносила обрывки фраз и думала при этом, что я знал все, что у нее на уме. Из того, что сказал мне Бион, я понял, как важно знать, что с ней происходит, но она ненавидела говорить об этом. «О, эти удивительные слова…» – сказала она однажды с презрительной усмешкой. Для нее было мукой открывать мне содержание своих внутренних состояний. Ей это казалось отвратительным.

Она упрекала меня за то, что я не сочувствовал женщинам в их проблемах; она говорила, что ей нужна женщина-аналитик, а я настроен против нее. Она выражала эти жалобы не в связных предложениях, а обрывками, короткими острыми очередями. У меня возникло два соображения касательно этих жалоб: 1) что она была садистична по отношению ко мне, ненавистному самцу; 2) что она была права – я не вступал с ней в контакт.

Оглядываясь на прошлое, я думаю, что верны были оба эти предположения. Она так яростно нападала на меня, что я начал сомневаться в своих силах. То, что я сомневался и колебался, приводило к усилению ее садизма. Наконец я обратился с просьбой к коллеге женского пола, чтобы она посмотрела ее и высказала свое мнение. В своем отчете коллега сообщила мне, что в течение тех двух сессий, которые она провела с моей пациенткой, та говорила гладко и очень связно. Если сейчас меня это не удивляет, то в тот момент я испытал шок. Лишь тогда я по-настоящему понял, что нахожусь в психотическом переносе. Сама коллега сомневалась в такой оценке, однако больше склонялась к тому, что мне стоит продолжить лечение. В то же время меня посетила странная мысль: «Я никогда не говорю себе: „Может, моей жене было бы лучше с кем-то еще“».

Я отругал себя за то, что поддался столь слабовольному импульсу. Я решил, что буду продолжать анализ, и с этого момента перестал сомневаться в своих силах относительно этого случая. К тому моменту я усвоил очень важный урок, но вначале хочу рассказать, как я пришел к этому. Она довольно часто повторяла: «Я не могу двинуться, пока вы не двинетесь первый».

Я спрашивал себя: «Что это значит?»

Она также говорила, что я должен пробовать разные подходы. Мне казалось, что она говорит о том, что я должен пробовать другие виды психотерапии, или о том, что ей нужна интерпретация. Она действительно имела в виду и это, однако не на вербальном уровне. Вдруг с какого-то момента она стала вставать за моим креслом в кабинете, и я приходил в замешательство оттого, что она стоит у меня за спиной во время работы. Однажды я шел домой после очередной сессии и решил, что больше не позволю ей делать это. На следующей сессии, когда она подошла сзади, я пересел в кресло в другом конце комнаты, а она набросилась на меня с негодованием, но после этого успокоилась, и в тот день нам удалось хорошо поработать. В течение этого анализа было принято много таких внутренних решений. Пока я рассказал о двух из них: 1) когда я решил, что не буду больше выполнять функцию ее сознания; 2) когда я решил, что буду сам продолжать ее анализ.

Теперь я принял третье решение: я не буду позволять ей стоять за моим креслом во время работы (см. комментарий, п. 3).

И вот однажды я внезапно осознал, что она имела в виду, когда говорила, что не может продвинуться вперед в своем эмоциональном состоянии, пока я не решусь именно на такой внутренний шаг: «Следите за собой», «Вам нужен анализ», и, наконец, самое главное: «Я не могу двинуться, пока вы не двинетесь первый».

Теперь я понял, что, когда я совершал такое внутреннее движение, она тоже обретала способность продвинуться вперед в своем эмоциональном состоянии (см. комментарий, п. 4). Я сформулировал свое понимание этого положения позже, в работе «Акт свободы аналитика как фактор терапевтического изменения» (Sy m ing ton, 198 3).

Я хочу подчеркнуть, что, как и тогда, имею в виду именно внутренний акт свободы. У внутреннего акта, безусловно, есть и внешние проявления, но именно внутренний эмоциональный акт имеет терапевтическое воздействие. Меня неправильно понимали, думая, что я имею в виду какие-то акты, касающиеся внешних вмешательств, и в этом смысле мои идеи были использованы не по назначению. Много лет я полагал, что достаточно внутреннего акта, что нет необходимости интерпретировать его содержание, но сейчас я соглашусь с Розенфельдом (Rosenfeld, 1952, p. 76), который пишет, что этого недостаточно и пациенту необходимо предоставить интерпретацию данного явления.

Я выбрал случай этой пациентки потому, что занимался ее лечением в самом начале своей психоаналитической карьеры, еще до того (к счастью), как в моем мышлении укоренились догматические установки, а также потому, что в течение ее лечения со мной случались озарения, которые структурировали содержание моего мышления. Другие мои пациенты также расширяли мое понимание, однако данная пациентка произвела радикальные изменения. Она учила меня тому, что аналитическая работа происходит во внутренних решениях, принимаемых аналитиком, я также узнал от нее, что психотические пациенты способны внутренним чутьем улавливать существование этих внутренних состояний; что существуют бессознательное знание и общение, функционирующие на протяжении всего анализа. Вот что такое анализ. Я совершенно не подозревал об этом, пока это не дошло до моего сознания примерно через три года после начала анализа этой пациентки. Я только назывался аналитиком, когда получил статус психоаналитического кандидата. В реальности я стал им четыре года спустя, пройдя очень трудный процесс обучения во время лечения этой пациентки.

* * *

Центральной проблемой были ее яростные садистические атаки по отношению к мужчинам. Это относилось как к мужскому началу внутри нее самой, так и к мужчинам в окружающем мире. Так, она боялась, что, если в будущем родит мальчика, то будет жесточайшим образом издеваться над ним. Я начал осознавать, что я и был для нее этим мальчиком, на которого она жестоко нападала, но тем самым также и провоцировала его взросление, аналитическое и эмоциональное. На более поздней стадии анализа, когда ее ненависть сменилась любовью и стало доминировать чувство вины, когда она стала упрекать себя за то, что плохо обращалась со мной, и за свой страх возможной жестокости по отношению к маленьким мальчикам, я сказал ей: «Вы были очень хорошей матерью этому ребенку», и я действительно думал так. В ее взгляде читалось сомнение, но я думаю, что она уловила эмоциональное содержание моего замечания.

Мне стало легче справляться с ее атаками, когда я понял, кто являлся для нее «мужчиной-ребенком», и когда она говорила, что не может двинуться, пока я не двинусь первым, она также подразумевала, что не сможет отказаться от садистического поведения, пока я не приму свои собственные внутренние решения. Она следила за моим аналитическим развитием, и после каждого моего нового решения обретала возможность для продвижения вперед. То, что является садизмом для человека, страдающего от внутреннего расщепления, становится средством излечения для другого человека, в котором происходит процесс комплексной интеграции. Кьеркегор – насколько я знаю, единственный философ, который рассматривал феномен наказания как обоюдоострое оружие. То, что она наказывала меня, оказывало на меня целительное воздействие. Именно это я имел в виду, когда сказал, что она была очень хорошей матерью этому ребенку.

Теперь я осознаю, что она думала, что я намеренно не делаю чего-то, и поэтому я стал объектом ее интенсивной паранойи. Однако это не совсем так, потому что она знала также, что я не делаю это потому, что не могу, т. е. параноидальное восприятие шло бок о бок, плечом к плечу с депрессивным. Когда с помощью моих интерпретаций она осознала, что ей придется ждать меня, что я не смогу производить эти изменения по своей воле, ее охватила печаль. Оказывается, рядом с ней был обычный человек, а не волшебник. Даже находясь в глубоко параноидном состоянии, она могла каким-то скрытым образом прочувствовать, что мне очень трудно. Однажды во время очередного сурового разноса она упрекнула меня за мою рассеянность на предыдущей сессии, а потом сказала: «Ваши интерпретации били мимо цели. Обычно они довольно точны».

Я внутренне улыбнулся. Человеческое великодушие проявилось даже во время самой ожесточенной битвы. Мне вспомнился эпизод войны на Пиренейском полуострове во время отступления к Корунне. Под шквалом огня, открытого французами по спасающимся бегством английским войскам, вдруг поднялся на ноги храбрый англичанин, превратившись тем самым в прекрасную мишень, чтобы принять на себя как можно больше пуль и позволить большему числу своих соотечественников добраться до лодок. Французы опустили оружие и не стали наносить удар по этой легкой цели. Она же опустила оружие не потому, что столкнулась с бесстрашием, а потому что интуитивно знала, что ее противник и одновременно помощник не справится с ситуацией, если она не сделает этого. Еще раз она опустила оружие, когда ругала меня за то, что я был совсем, как обезьяна Харлоу. На следующий день посреди сессии она сказала мечтательным голосом: «Удивительно, как хорошо этим обезьянкам на проволочных матерях».

Я уверен, что она знала, что я новичок и что без слова поддержки я могу и не потянуть ее лечение.

Она боялась не только того, что будет жестока по отношению к будущему ребенку, но и что она уже жестока по отношению к мужчине внутри ее самой. Я считаю, что построенная Юнгом теоретическая схема Анимуса и Анимы чрезвычайно точно отражает действительность: ведь женщина не может стать женщиной, пока не полюбит Анимус внутри себя, а мужчина не может стать мужчиной, пока не полюбит Аниму внутри себя, и брак между мужчиной и женщиной невозможен, пока не будет торжественно скреплен этот внутренний союз. Когда я взбунтовался и решил, что больше не буду играть роль ее сознания, она почувствовала глубоко внутри ненависть, о существовании которой она раньше не знала. Так мы подошли к процессу, который начинается с бессознательной ненависти, переходит в сознательную ненависть, а заканчивается любовью. Движение от бессознательной ненависти к сознательной было шагом вперед, потому что теперь она была связана с другим и больше не была заперта в своем коконе, как в тюрьме.

Она с горечью жаловалась на то, что я не смог помочь ей наладить общение с людьми за пределами консультационной комнаты. Однако она вновь опустила на секунду оружие и проинформировала, что все-таки я помог ей лучше общаться со мной. Думаю, что, когда она жаловалась на то, что я не помог ей наладить ее общение с внешним миром, она говорила о том, что я не способствовал развитию мужского в ней самой. Тем не менее она сделала первый шаг в этом направлении. Я уже описывал этот эпизод в другой своей работе (Symington, 1990, p. 101), но хочу привести его и здесь.

Она сказала: «Вы совершенно не помогли мне научиться общаться вне стен этой священной комнаты. О да, с вами-то общаться вы мне охотно помогаете, но ни с кем, кроме вашей чудесной персоны».

На следующий день она пришла и начала нервно ходить по комнате туда-сюда (я напряженно следил за тем, как она периодически похлопывала правой рукой по цветочному горшку). Потом она пристально посмотрела на меня и сказала: «Наконец я нашла человека, который действительно сочувствует женщинам. Я говорила с ним вчера, и он понимает, как трудно приходится женщинам и что они чувствуют».

Так же, как и накануне, внутри меня все закипело, ее выпады вызвали во мне сильный гнев. Я был на грани того, чтобы указать ей на разрушительность ее нападок и на то, что этим она очерняет ту работу, которую мы сделали, но сдержался. Мне далось это нелегко; внутри меня боролись два голоса: один говорил мне: «Скажи ей, что она развенчивает наши усилия», – а другой утверждал: «Сдержись». Победил голос, советующий мне сдержаться. После этого я начал постепенно успокаиваться, и в этом успокоенном состоянии ко мне пришла ясная мысль, которую я выразил так: «Вы говорите мне о том, что со вчерашнего дня ситуация изменилась к лучшему; теперь вы можете общаться с людьми и за стенами этой комнаты».

И вновь это было обоюдоострым оружием: ясное послание, выраженное, однако, настолько вызывающим образом, что изначально я не смог его услышать. Правильное материнское отношение, скрытое за стервозным фасадом.

Жесткое отношение к самой себе стало смягчаться и в ее профессиональной жизни. Когда она начала анализ, она работала статистиком; когда же она заканчивала анализ, она стала художницей. Во время анализа с ней происходили сильнейшие эмоциональные изменения. Что-то в ней очень жестко сопротивлялось объединению мужского и женского начал. Она находилась под влиянием двух противоположных импульсов – одного, отталкивающего меня, и другого, настойчиво требующего, чтобы я приблизился. Этот требующий сближения голос становился хорошо слышен, когда я мог отделить его от вызывающей его маскировки. Это похоже на хорошую мать, которая выглядит, как сексуальная красотка.

Когда она пришла ко мне после того, как у нее случился психотический срыв с галлюцинациями, в анализе она регрессировала до состояния расщепления на первичные элементы сознания, из которых впоследствии выстраивается наше мышление. То, что я называл «телеграфными сигналами», представляло собой визуальные образы. За каждым таким образом стоял насыщенный, но неинтегрированный эмоциональный опыт. За те три месяца, когда она говорила об образах, увиденных на стенах моего кабинета, я погрузился в странный и беспокойный мир, бессмысленный мир, который лишал меня покоя. Она проецировала эти образы на стену в моем кабинете, которая была у нас перед глазами. Хотя она была твердой и конкретной – без каких-либо символов, но когда я рассказал об этом Биону, он сказал: «Эта стена разделяет вас».

Это замечание перевернуло мое сознание. Я глубоко осознал смысл его слов. Эта стена была построена из ее провокаций и моего нарциссизма. Из-за этого она была такой твердой.

Вскоре после того, как я решительно отказался от выполнения функции ее сознания, она рассказала о своем первом сновидении:

Она вошла в комнату, в которой находилось тело ее матери. Оно было сделано из пенопласта. Она прикоснулась к телу, и оно взорвалось, рассыпавшись на множество кусочков.

Когда она рассказала мне об этом сновидении, я испытал огромное облегчение. У меня словно гора с плеч упала. В одно мгновение мне стало понятно, что множество кусочков представляло собой галлюцинаторные образы, являвшиеся ей в первые месяцы терапии, которые сейчас объединились в сновидении и вошли в нее. Мне удалось вырваться из бредового кафкианского мира в пространство, где царили свежесть и свет. Я думаю, что это сновидение представляло собой результат синтеза. Этот момент невозможно сравнить ни с каким другим за всю мою клиническую практику. Вскоре после этого состоялась сессия, в которой, как мне кажется, проявилась та ранняя проблема, с которой она пыталась справиться. Она жила с ней внутри; наконец у нее появилась возможность разобраться в ней и облечь ее в слова.

Однажды она сказала: «У меня мысли разбегаются: какая же каша в голове у людей!»
Потом она сказала: «Я думаю об одном рассказе Дорис Лессинг».
Я спросил: «Не могли бы вы рассказать мне о нем?»
Она сказала: «Он о проблеме значений. Чернокожий человек бросает свою культуру и идет в страну белых. Там полно загадок, а у него нет никаких средств и инструментов».

Она виртуозно выразила существо проблемы в этом последнем предложении. Она находилась в плену эмоционально насыщенных образов, не имея средств для их выражения. Она вступала на территорию языка, где мощные внутренние переживания выражаются символами. Наконец ей удалось достучаться до меня, и, мне кажется, в моей голове стало что-то проясняться.

После нее у меня были и другие клиенты, которые испытывали отвращение к словам, идущим вразрез с их внутренним эмоциональным состоянием. В этом состоял еще один важнейший урок, данный мне этой пациенткой: выражаться просто. Любая интерпретация в стиле: «Мне кажется, вы хотите сообщить мне…» – была обречена на провал. Я понял, что должен говорить понятным, простым языком. Я должен интерпретировать то, что зрительно обращено ко мне. Например, во время одной из встреч ближе к окончанию анализа я заметил, что она выглядит не так, как раньше. Она была хорошо одета и сумела подчеркнуть свою красоту. Вместе с тем она говорила о том, как ужасно себя чувствует и как все у нее плохо. К этому моменту я уже научился доверять простым наблюдениям и сказал ей: «Вы выглядите просто потрясающе, но в своих ощущениях отрезаны от себя».

Я использовал то, что она сказала мне, но, кроме этого, использовал и зрительную информацию – свое чувственное восприятие, чтобы выразить ее истинное состояние. Я начал понимать, что слова не должны вводить меня в заблуждение.

Ее крайняя негативность вышла на первый план только в конце анализа. До этого она настолько последовательно обвиняла в негативности меня, что только сейчас я смог ясно увидеть ее в ней самой.

Тогда же произошел еще один эпизод, на который я ссылался в «Аналитическом опыте» (1986):

Она жестоко критиковала меня одну сессию за другой, неделю за неделей, месяц за месяцем, и мне приходилось защищаться от ее нападок и демонстрировать ей ее склонность к деструктивности. Однажды она уехала в какой-то маленький город и пошла там к консультанту. Она доверила человеку, которого видела первый раз, свою тревогу о том, как идет анализ, и рассказала мне потом, что сказала ей эта женщина: «Он не слышит плачущего ребенка». Эти слова задели чувствительные струны в моей душе и пронзили меня насквозь. Внезапно все эти сессии одна за другой, неделя за неделей, месяц за месяцем предстали передо мной в совершенно новом свете. Я услышал отчаянно рыдающего ребенка. Меня словно громом поразило. Я сказал ей: «То, что она сказала вам, абсолютно верно», и она разрыдалась.

Она обратилась ко мне потому, что была в отчаянии. Она была на обеспечении Государственной службы здравоохранения Англии. В больницах и клиниках Англии существует очень мало вакансий аналитиков. У нее не было денег; она получала пособие. Я предложил ей лечение; она приняла мое предложение, потому что у нее не было альтернативы. Ей отказали в двух клиниках. Я был ее последней надеждой. Она также понимала, что я был недостаточно зрел для того, чтобы помочь ей, и профессионально, и эмоционально. Она осознавала, что единственный выход для нее может быть в том, чтобы заставить меня всеми доступными ей силами стать тем аналитиком, который ей нужен. До встречи с ней я не имел представления о том, что такое анализ. Когда ее лечение закончилось, у меня начало складываться об этом смутное представление. Кроме того, со мной произошли эмоциональные изменения, которые благоприятно отразились на тех областях моей жизни, которые не были связаны с работой.

Она захотела завершить терапию. К этому времени я наблюдал ее почти шесть лет. Не знаю, прав ли я был, согласившись на завершение, но подозреваю, что прав. Думаю, что она взяла у меня все возможные ресурсы и знания, доступные на тот момент. На последней сессии она подарила мне свой рисунок, на котором была изображена лежащая на спине женщина. Во время этой сессии она сказала, что теперь она может быть женщиной, поскольку обрела способность признать в себе мужчину.

Однажды я оказался в группе людей, обсуждавших, как наилучшим образом помочь подросткам мужского пола пройти через гомосексуальную фазу и достичь гетеросексуальной зрелости. В группе присутствовала француженка зрелого возраста, которая все еще выглядела молодо. После длительной дискуссии, носящей рафинированно интеллектуальный характер, эта женщина вдруг резко вступила в разговор: «Как-то я была гувернанткой молодого человека по имени Пьер. Когда он достиг четырнадцатилетнего возраста, я объяснила ему все о сексе и занятиях любовью…». Потом она окинула всех нас взглядом, с гордостью распрямилась и сказала: «А когда ему исполнилось шестнадцать, на его шестнадцатый день рождения я сделала его мужчиной».

Я прошел личный анализ, супервизировал случаи из своей практики, а также посещал много клинических семинаров. Мне рассказывали о том, как проводить анализ, но то, что я пережил с этой пациенткой, сделало из меня аналитика.

Комментарий

Спустя много лет я вспоминаю тот анализ, размышляю о нем и ко мне приходят следующие мысли.

1. Бион говорил о том, как внутренние чувственные образы выталкиваются через глаза, уши или поры кожи. Испуг в ее глазах мог бы помочь мне понять, что она галлюцинирует. Я считаю, что в появлении галлюцинаций есть позитивный смысл, состоящий в избавлении от избытка психических образов и создании пространства, необходимого для внутренней переорганизации. Наверное, она имела в виду именно это, когда говорила об игре, в которой ломались школьные парты. Когда она пришла ко мне, она была статистиком. Она смогла найти свободное пространство внутри и стать художницей только после того, как были сломаны парты статистиков.

Для меня также оказалось полезным рассматривать перенос как особую разновидность галлюцинации. После этой пациентки у меня были и другие, которые превращали меня в своего родителя, особенно если в детстве они пережили смерть матери или отца. Теперь, когда я понимаю это, мне стал яснее смысл многих хорошо описанных особенностей в поведении пациента, говорящего то, что ребенок сказал бы своему родителю. В этой ситуации, как мне кажется, пациент галлюцинирует в аналитике мать, объединяющую в себе разрозненные до этого фрагменты опыта. Винникотт так говорит об этом:

Примеры такой внутренней разъединенности встречаются повсеместно, когда пациент чрезвычайно подробно описывает все, что произошло с ним в течение уикенда, и чувствует удовлетворение, если ему удалось ничего не упустить, в то время как аналитик считает, что аналитическая работа в данном случае не состоялась. Иногда следует интерпретировать такое поведение как потребность пациента в том, чтобы один человек – аналитик – знал о нем даже незначительные вещи (Winnicott, 1958, p.150).

Недавно Томас Огден акцентировал внимание на том, какое значение Винникотт придает здесь слову «интерпретировать»:

Винникотт использует слово «интерпретировать» в значении «не давать пациенту вербальные интерпретации», а напротив, просто непрерывно продолжать быть тем человеческим пространством, в котором пациент обретает целостность (Ogden, 2004, р. 1352).

Таким образом, способность воспринимать сама по себе имеет терапевтическую функцию. На мой взгляд, это значит, что аналитик должен быть готов принять на себя проекцию галлюцинаторного образа.

2. Вы, несомненно, отметили, что я произвел две интервенции. Необходимо сказать, что они не являются интерпретациями, так как были сделаны мной в состоянии внутреннего смятения. Ее нападение привело мою психику в полный беспорядок. Когда она говорит: «Как домашний робот, который все убирает», я отвечаю: «Вы воспринимаете меня как компьютер, и от этого чувствуете себя роботом». Это не реакция человека, который в достаточной степени владеет собой, чтобы задуматься о том, что может значить этот домашний робот, который все убирает. Сегодня мне понятно, что таким образом она автоматически расчищает место от грязи и мусора, чтобы подготовиться к новому способу знакомства или общения. Однако вместо того чтобы получить помощь в прояснении своего ощущения, она встречает реакцию испуганного мышонка, пытающегося защититься. Здесь звучит очень самовлюбленная и властная интонация: «Вы воспринимаете меня как компьютер». Во имя всего святого, откуда я мог знать это? И почему я так сосредоточен на самом себе, как будто у нее не было в тот момент более серьезных оснований для переживаний! Тем не менее я продолжаю говорить: «…и от этого чувствуете себя роботом». Какая надменность! Откуда же я могу знать, что она чувствует себя роботом; а если это и так, какой смысл говорить об этом? Когда человек чувствует что-то, он знает об этом. Это – часть сознания. Наша работа состоит в том, чтобы превращать бессознательное в сознательное, а не в том, чтобы говорить человеку то, что ему уже известно, даже если это соответствует действительности. Не лучшим образом получается у меня и вторая интервенция. Она говорит: «…и игра, в которой ломались школьные парты», – а я отвечаю: «Вы ненавидите меня, потому что разочарованы моей бесчувственностью». Это еще один ответ испуганного мышонка. Я защищаюсь от атаки и настолько занят собой, что не способен спросить себя, почему ломаются школьные парты. Если бы я задумался о ней, а не о себе, о том, что она работала статистиком в исследовательской лаборатории и что ей не нравилось это занятие, то, возможно, почувствовал бы начало преобразований, в результате которых были сломаны старые школьные парты, а освободившееся пространство заняла художественная студия с мольбертами.

Однако я не могу быть столь строгим к себе. Я был новичком, начинающим аналитиком, но сегодня я хотел бы использовать свой опыт в качестве наглядного примера. Проблема состояла именно в том, что, когда на меня нападали, моей психической реакцией была самозащита. Называя свои комментарии скорее интервенциями, чем интерпретациями, я имею в виду, что своими словами я отталкиваю ее, чтобы защититься. Я не справляюсь с атакой, я слишком дезинтегрирован внутри, чтобы суметь увидеть, что происходит с ней. Истинная проблема заключается в том, что мои слова отражают мое притворство. Я поступил бы намного лучше, если бы сказал ей: «Я потрясен силой вашего гнева. Мне кажется, я не смогу как следует обдумать сказанное вами, пока чувства внутри меня не успокоятся». Так было бы лучше, потому что в этом случае слова более точно отражали бы реальность того, что происходило между нами. Безусловно, было бы лучше принять ее нападение и затем попробовать прояснить ее высказывания. Это было бы лучше именно потому, что правда лечит и порождает доверие. Итак, она закончила сессию словами «Неудивительно, что мне приходится развлекать себя галлюцинациями», имея в виду, по-видимому, то, что ей лучше тратить время на галлюцинации, чем на получение таких ответов, цель которых – самозащита; во всяком случае она может извлечь большую пользу, расчищая свое внутреннее пространство. В течение многих последующих сессий она с горечью жаловалась на то, что ей приходится чувствовать себя ответственной за мои реакции. Ей казалось, что она провоцирует их, однако невозможно спровоцировать другого человека на какую-либо реакцию, если в его душе ничего не откликается. Лишь значительно позднее я понял, что она чувствовала, что происходит внутри меня. Она видела, что внутренне я был испуган, мои эмоции были дезинтегрированы. Она нуждалась в таких условиях, при которых могла бы выражать ненависть или агрессию и при этом не утешать мальчишку, хныкающего от боли. Сегодня, если я делаю отражающие интерпретации или ловлю себя на том, что говорю пациенту, что он чувствует то или это, маленький супервизор по имени Симингтон хлопает меня по плечу и советует посмотреть на себя в зеркало и следить за собой.

3. Я думаю, что повел себя правильно в данной ситуации. Это было бы предательством психоанализа с моей стороны, если бы я указал ей на то, что ей следует сесть на место, в свое кресло. Еще худшим решением было бы сказать ей о том, что она старается вывести меня из себя. Для танго нужны двое, а выходить из себя – моя работа. Поэтому я и пошел через всю комнату к другому креслу, ведь это было моим правом. Свобода является принципом, лежащим в основе терапевтического контракта, это я усвоил еще во время своего анализа у Клаубера. Однако я стал понимать это значительно глубже, когда познакомился с подходом Биона к эмоциональным процессам.

Кроме того, вместе со свободой приходит уверенность. Так, когда она сказала мне, что я перешел на другое место, чтобы контролировать ее, я был уверен в том, что это не так, и поэтому ответил: «Вам не приходит на ум другая причина, по которой я мог сделать это?» Сегодня этот ответ в целом устраивает меня, хотя в словах «не приходит на ум» можно услышать некоторое пренебрежение: «Вам не приходит на ум другая причина». Сегодня, когда эмоции улеглись и я могу оценить ситуацию спокойно, я думаю, что лучше было бы сказать ей следующее: «Думаю, вы неправы. Я поменял место по другой причине». Тем не менее мой ответ в целом устраивает меня, потому что после него наступило долгое молчание, во время которого атмосфера начала меняться и в комнате воцарилось умиротворение. После этого она сказала: «Не знаю, как вам, но мне стало лучше».

Мне хотелось бы сделать пять взаимосвязанных замечаний, касающихся этих моментов внутренней интеграции:

а) Момент внутренней интеграции передается от аналитика к пациенту. В этом пространстве и происходит общение. Речь является поверхностным проявлением этого общения, а не пространством, в которой она происходит. Общение состоит из внутреннего соединения разрозненных фрагментов. Общение взращивает двух людей.

б) Моменты интеграции отражают создание самостоятельной личности или являются проявлениями ее дальнейшего развития. Создание моей личности приводит к созданию ее личности. Самостоятельная личность не рождается готовой, она создается.

в) Поэтому фокус психического внимания должен находиться на моих собственных процессах интеграции или дезинтеграции.

г) Благоприятное влияние на пациента является не целью, а одним из удачных результатов моего собственного внутреннего созидания.

д) Делать добро другим людям – цель миссионерской деятельности. Эта приводит также к тирании.

Эту работу прослушал Бенин Хедмастер, и сказал мне: «Невилл, называть эту область личности психотической неверно. Это слово имеет отрицательный оттенок, а здесь описывается то, как проходила важнейшая работа по восстановлению, и то, что ты рассказал об этой женщине, говорит о ней как о человеке, у которого хватило мужества коренным образом перестроить всю свою жизнь. Конечно, если смотреть на процесс поверхностно, он может выглядеть деструктивно, но в конечном итоге ты ведь аналитик. Я полагаю, ты должен рассматривать не то, что находится на поверхности, а глубже. В своих галлюцинациях она пыталась избавиться от того, что требовало реорганизации внутри ее психики. За ее ненавистью была боль. Разве ты по-другому относишься к боли? Поэтому, пожалуйста, не надо называть эту часть личности психотической или употреблять еще какой-нибудь термин, взятый, видимо, из учебника психиатрии. Ты стал свидетелем не заболевания, а удивительного превращения, поэтому не следует ли нам договориться и называть данную часть личности областью обновления и восстановления?»

Глава третья
Акт свободы аналитика как фактор терапевтического изменения⁹

Я убежден, что свобода – это бесценное сокровище, за приобретение которого мы, если обладаем мудростью, должны быть готовы отдать все, что имеем. Древнее и повсеместно распространенное представление о том, что счастье является высшим благом человеческой жизни, неверно, несмотря на свою убедительность. Свобода представляет собой большую ценность, чем счастье. Мы признаем это, когда почитаем тех, кто оказался способен пожертвовать счастьем, а порой и жизнью ради свободы.
(Macmurray, 1949, p. 2)

В этой работе я намерен рассмотреть явление, известное всем аналитикам. Вначале я дам описание этому явлению, а затем объясню его значение для теории. Я буду называть его «икс-феноменом». Начну с примеров из практики.

Одна моя пациентка, которую я буду называть Мери, платила мне чуть больше половины моего обычного вознаграждения. Она находилась под клиническим наблюдением, и я со вздохом сожаления говорил себе: «Бедная Мери, она не может платить больше того, чем я беру с нее».

На самом деле я не формулировал эту мысль столь четко. В моем сознании она присутствовала как некий признанный факт, известный каждому, как нестабильность английской погоды. Эта мысль была неотделима от содержимого моего сознания, и я смирился с ней с той же неохотой, с которой я смирился с английской погодой. Итак, это предположение не вызывало сомнений и постоянно присутствовало во время анализа, пока в один прекрасный день меня вдруг не осенило: «Почему Мери не может платить столько же, сколько все остальные пациенты?»

Теперь я вспомнил о том, что она часто с негодованием говорила о своем начальнике, который всегда обращался к ней «малышка Мери». Во мне стала крепнуть уверенность, что я находился в плену иллюзии относительно того, на что способна моя пациентка. Она навязала мне собственное представление о себе и только сейчас я начал освобождаться от его прессинга. После этого я поднял вопрос об оплате, и в процессе обсуждения она сказала: «Если бы мне пришлось платить больше, я знаю, что смогла бы».

Она ясно сообщила мне о том, что у нее имелась возможность платить больше и что она могла согласиться на мои условия в том случае, если бы я изменил свое внутреннее отношение к ней. Спустя несколько сессий я сказал ей: «Я размышлял на тему нашего разговора об оплате. Я беру с большинства своих пациентов такую-то сумму, и в нашем разговоре я не услышал ничего, что заставило бы меня считать, что мне не следует брать с вас те же деньги».

Две следующие сессии она проплакала, сожалея о происходящем, однако после этого твердо решила принять вызов. Вскоре она нашла работу, где стала получать на треть больше, чем на предыдущем месте. Сменив работу, она избавилась от снисходительной опеки своего начальника, который называл ее «малышка Мери». Она нашла силы совершить это, потому что вначале освободилась от снисходительного отношения своего аналитика. В ближайшее время после этого она, наконец, дала отпор паразитирующему на ней бой-френду. Я думаю, что и это получилось у нее благодаря тому, что ей удалось дать отпор паразитирующему аналитику. За этими двумя случаями вскоре последовали другие благоприятные события. Я считаю, что источником этих успехов стал тот момент внутренней свободы, когда мне пришла в голову неожиданная мысль: «Почему мисс Мери не может платить столько же, сколько остальные пациенты?». Я называю этот акт внутренней свободы «икс-феноменом».

Хочу привести еще один пример. Пациентом был обсессивный мужчина, который имел привычку останавливаться в замешательстве посреди своего рассказа, особенно когда собирался сообщить мне о том, что пришло ему в голову после нашей последней сессии. Поскольку он часто выражал опасение, что я сочту его жалким, я, как правило, говорил ему что-нибудь в таком духе: «Мне кажется, что вы опасаетесь, что если расскажете о том, что происходит у вас в голове, я сочту вас жалким».

Безусловно, я подразумевал, что не сочту его жалким. Получив такую поддержку, он с признательностью рассказывал мне о своих мыслях. Однажды я прочел следующий отрывок из «Четырех дискуссий с В. Р. Бионом»:

К.: …Ее бы не остановило ваше предложение. Ваш ответ рассердил бы ее, и она продолжала бы настаивать, чтобы вы называли ее по имени.
Б.: Почему не по фамилии? Почему не шлюхой? Или проституткой? Если она ей не является – то в чем проблема? Она хочет, чтобы ее называли проституткой или шлюхой? Если не хочет, тогда в чем смысл истории? Что заставило ее поверить в то, что ее отец был прав?
К.: Она хочет секса с другими мужчинами, помимо своего мужа. Поэтому она и думает, что она, наверное, шлюха. Она боится, что если бы она развелась с мужем, то шаталась бы по округе и имела секс со всеми мужчинами подряд, т. е. вела бы себя как потаскуха.
Б.: Из того, что вы говорите, я, наверное, постарался бы привлечь ее внимание к тому, как именно она пытается ограничить мою свободу в том, как называть ее. Это такое же ограничение, которое возникает, когда пациент хочет, чтобы вы дали правильную интерпретацию. Почему я не могу быть свободен при составлении собственного мнения о том, шлюха ли она, или о чем-то другом? Зачем нужно сердиться на меня за то, что я делаю собственные выводы?
К.: Она боится именно того, что вы сделаете вывод, что она шлюха.
Б.: Почему она против того, чтобы я сделал такой вывод?
К.: То есть вы считаете, что она шлюха. Это вы имеете в виду?
Б.: Но я не говорил этого. То, что я хочу показать, – это желание ограничить мою свободу мыслей… (Bion, 1978, p. 15–16).

Когда я читал этот фрагмент, меня вдруг, как вспышка, озарила мысль о моем обсессивном пациенте. Я был в плену контролирующих стремлений этого пациента, и в процессе чтения отрывка ко мне пришло новое понимание, которое позволило мне внутренне освободиться (хотя оно сопровождалось и внешними проявлениями). В следующий раз, когда он выразил опасение, что я сочту его жалким, я тихо сказал ему: «Но я могу считать вас таким – это мое право».

Он был потрясен. Теперь можно было увидеть, насколько сильное влияние он оказывал на меня, контролируя как мои мысли, так и мысли других людей. Самым страшным для него было то, что, если он позволит мне думать по-своему, то я могу подумать: «Как здорово было бы избавиться от Теодора».

Это возвращало его к ощущению, что никто и никогда не хотел быть рядом с ним. Это ощущение было связано с его детским опытом, с родителями, которые никогда не хотели близости с ним. Они отдали его на попечение приходящим няням, пока сами занимались делами своего бизнеса по всему свету. Мы смогли распознать его потребность обвиваться вокруг меня, как удав, в попытке использовать мои мысли и чувства вместо своих, как бы превратив меня в свое Эго. Тогда же стало возможно увидеть связь между его неспособностью думать и чувствовать и отсутствием матери или аналитика, которые желали бы находиться рядом с ним. По-видимому, в основе способности мыслить лежит интериоризация этого материнского желания. И вновь источником всех этих интерпретаций и прозрений стал момент моего собственного внутреннего акта свободы. Итак, это был еще один пример «икс-феномена». Оставшиеся примеры, которые я хочу привести, относятся к той моей пациентке, о которой я рассказал в своей работе «Пациент формирует аналитика». Я буду называть ее Аннабель.

Аннабель обратилась за помощью после случившегося с ней эпизода галлюцинаторного психоза. Я принял ее на лечение главным образом из-за ее сильной мотивации выздороветь. Она часто галлюцинировала во время сессии и разговаривала при помощи «телеграфных сигналов», как я их называл (см. вторую главу). Возможно, они представляли собой регрессию на стадию голофрастической речи. После долгого молчания она произносила: «Крокодил», а несколько минут спустя смотрела на какую-то точку в комнате и говорила: «Голубой кружок». Я начал читать «Алису в Стране чудес», чтобы войти в соответствующее состояние. Я с головой ушел в фантазирование и с его помощью начал связывать между собой разрозненные фрагменты ее речи. Эта стадия лечения продолжалась до тех пор, пока, в конце концов, галлюцинации не исчезли, и у нее появилась возможность направить свою энергию на меня, если не как на человека, то, по крайней мере, как на отчетливый объект. Потом я узнал, что до этого времени она не была способна отличить меня от своего друга и на самом деле считала, что я – это он. С того момента, когда она увидела меня как отдельное существо, медовый месяц в лечении для меня закончился.

Я незамедлительно превратился в мишень для ее садизма. Ее садистические нападения были изощренными и безжалостными, и они, разумеется, лишали меня равновесия. Она полностью сосредоточилась на моих уязвимых местах и била по ним с невероятной точностью и беспощадностью. Так, долгое время она говорила, что чувствует, что я не подхожу ей, и начала искать возможность работы с другими терапевтами. Она дважды обращалась за помощью к моей коллеге. Делая все это, она настойчиво повторяла, что своим отношением, интонациями, жестами и манерой одеваться я демонстрировал мужской шовинизм и неспособность понять потребности и трудности, с которыми сталкиваются женщины. Эта мысль не была сформулирована так четко, как здесь. Иногда она говорила намеками, иногда бушевала от ярости, и только со временем я смог расшифровать смысл того, что она имеет в виду. Порой от сильного раздражения она начинала так кричать на меня, что я терял способность думать. Она с исступлением нападала на меня за то, что я не обращал внимания на те вопросы, которые она настойчиво поднимала. Как правило, я совершенно не понимал, о чем идет речь, и считал, что она, вероятно, думает, что рассказывала мне о какой-то своей идее или событии, но на самом деле или вообще ничего об этом не сказала, или сделала это настолько кратко, что от меня ускользнули и само событие, и смысл сказанного.

Итак, в ее постоянном обвинении меня в подавлении на том основании, что она женщина, а я мужчина, я отметил для себя два момента. Во-первых, я понял, что она садистически нападает на меня, во-вторых, что, функционируя на психотическом уровне восприятия, она реагирует на мое бессознательное отношение чувствительнее, чем пациент, демонстрирующий классический невроз переноса. Таким образом, моей задачей стало, с одной стороны, не позволить себе превратиться в мазохистическую жертву ее садизма и в то же время не упустить содержание того, о чем она говорила. Находясь в таком колеблющемся и раздвоенном состоянии, я, безусловно, представлял собой идеальную жертву. В процессе лечения наступила особенно болезненная фаза, которая длилась около года. Я начал думать, что, возможно, не подхожу для нее, что ей действительно нужна женщина-терапевт, что мой мужской шовинизм мешает мне давать ясные интерпретации и т. д. Чем более нерешительным становился я, тем яростней и разрушительней становилась она. В этот период она также постоянно жаловалась на мою нечуткость, на то, что я должен быть более гибким, пробовать другие подходы, или что мне нужно больше анализировать самого себя. Долгое время я колебался в нерешительности, как будто находился на болотистой почве.

Как описано мною в работе «Пациент формирует аналитика», спустя примерно три года после начала лечения у нее появилась новая манера поведения на сессиях. Вместо того чтобы, как обычно, сесть в свое кресло (она не пользовалась кушеткой), она проходила мимо и садилась в кресло за моей спиной. Я намеренно оставался в своем кресле. Порой она пододвигала свое кресло вплотную к моему, а однажды постучала пальцем по моей руке. Затем она предпочла не сидеть, а стоять за моей спиной, я же упорно продолжал сидеть в своем кресле, занимаясь интерпретациями, и длилось это примерно восемь сессий.

И вот настал день, когда я почувствовал неудовлетворение от того, как идет процесс. Я чувствовал себя скованно и не мог спонтанно реагировать. Несмотря на то, что я продолжал интерпретировать, я не чувствовал внутренней свободы для этого, наоборот, я находился в защитной позиции. Я решил, что в следующий раз, когда она пройдет мимо меня и займет место за моей спиной, я пересяду в другой конец комнаты. Я не могу сказать, почему решил сделать это, но я понимал, что не способен свободно интерпретировать, находясь в таком неловком положении. Итак, в следующий раз, когда она начала свой ритуал, стоя за моей спиной, я спокойно поднялся и направился к небольшому дивану, стоящему в другом конце комнаты. Когда она увидела, что я делаю, она повернулась ко мне и выпалила в приступе гнева: «Почему вы пересели?» (ее интонация свидетельствовала о том, что я не имел права делать то, что только что сделал); в то же самое время она переместилась назад в свое кресло, а я вернулся в свое.

«Что вы думаете по поводу того, почему я пересел?» – спросил я.

«Просто чистый мужской шовинизм», – сказала она с вызывающей яростью.

Однако на этот раз я был уверен, что мой поступок обусловлен не этой причиной. У меня появилась внутренняя уверенность, которую я не чувствовал ранее. Я ощущал спокойную уверенность в том, что я действовал не из этих побуждений и что моя реакция на нее не была садистической.

«Вам не приходит на ум какое-нибудь другое объяснение моего поступка?» – спросил я ее.

«Нет, – сказала она, – просто чистый мужской шовинизм».

После этого я сказал, что, похоже, мы зашли в тупик, после чего наступила напряженная тишина, в воздухе повисло ожидание яростной вспышки. Прошло еще около 20 минут, и атмосфера начала разряжаться. Я почувствовал, что кризис остался позади, и мы похожи на двух пловцов, которые только что пересекли бушующий поток и достигли земной тверди. Еще примерно через 10 минут она сказала: «Не знаю как вам, но мне стало лучше» – и еле заметно улыбнулась.

Этот сложный момент, в котором мне удалось действовать, а затем, отвечая ей, почувствовать внутреннюю уверенность, которой я не испытывал раньше, является еще одним примером «икс-феномена». С этого момента начала расти ее способность слушать, наше общение стало проходить легче, в нем появилось больше ясности, хотя оставалось еще много помех, и в целом общение все еще было очень затруднено.

С этой же пациенткой связан еще один пример, который не столь легко описать, однако я попробую это сделать. У меня было очень ясное представление, что моя задача как аналитика состоит в том, чтобы донести до пациентки свое понимание роли бессознательного в манифестных формах ее общения, но наступил момент, когда она перестала выносить подобные интерпретации. Она кричала, что не сможет ни в чем разобраться, когда я не принимаю смысла того, что она говорит, и когда я не принимаю свою ответственность за происходящее. Она не могла разобраться, что собственно шло от нее, не могла понять саму себя, так как не понимала, кто она и кто я. Другими словами, ей необходимо было выделить две фигуры, представляющие ее саму и меня, из той кашеобразной массы, которой они тогда были для нее. На данном этапе для нее существовал лишь один способ достичь этого: в самых разных ситуациях я должен был выражать то, что я чувствую. Для нее было важно понимать, что эти чувства действительно принадлежат мне; несколько раз она спрашивала меня, мои ли это чувства и так ли чувствуют все аналитики; я сказал ей, что это мои чувства. Иногда она спрашивала, чувствуют ли все аналитики что-то похожее, на что я честно отвечал ей, что не знаю.

После целого периода такого общения она обрела способность к некоторой сепаратности, и теперь снова можно было давать обычные интерпретации. Во время переходной фазы я предварял свои интерпретации следующим образом: «Я тут вот подумал…», и затем приступал к содержанию интерпретации.

В результате я уже мог интерпретировать то, что, как я считал, происходило у нее в голове. Я воспринимал этот процесс как переход от существования в качестве слитного объекта в переносе к отдельному существованию, причем способ интерпретаций должен соответствовать психологическому состоянию на каждом из соответствующих этапов. И снова, когда я действовал, исходя из чувства внутренней свободы, не следуя определенным техническим правилам, обязательным для анализа, происходили терапевтические изменения, и, могу добавить, осуществлялось глубокое понимание и познание. (Надеюсь, что отсюда не будет сделан вывод, что я пренебрегаю аналитической техникой; это было бы полной противоположностью тому, что я действительно имею в виду. В конце концов суть аналитической техники состоит именно в том, чтобы освободить аналитика и терапевта от обычных социальных ограничений и за счет этого способствовать развитию их внутреннего мира. Проблема возникает тогда, когда «классическая техника» становится источником новых социальных ограничений.) Надеюсь, что приведенных мной иллюстраций «иск-феномена» достаточно для того, чтобы донести мое понимание¹⁰.

Моя точка зрения состоит в том, что внутренний акт свободы аналитика вызывает терапевтическое изменение у пациента, а также новое понимание, опыт и рост аналитика. Интерпретация является необходимым инструментом, поскольку она дает выражение тем изменениям, которые уже произошли, и делает их доступными для сознания. Основная идея, тем не менее, состоит в том, что в данном процессе именно внутренний акт свободы аналитика является главным фактором, поскольку именно внутренний акт воспринимается пациентом и вызывает изменение. Даже самый глубинный психический процесс сопровождается внешним проявлением, которое может быть воспринято, несмотря на то, что это восприятие может быть бессознательным и вероятнее всего таким и является. Психотик особенно чувствителен к таким тончайшим изменениям. Приведу два примера из анализа пациентки, на клинический материал которой я только что ссылался. Первый пример иллюстрирует влияние внутреннего эмоционального состояния, а второй показывает значение отдельного внутреннего акта мышления. Незадолго перед тем, как принять эту пациентку, я получил известие о самоубийстве другой моей пациентки, что выбило меня из колеи. Первые двадцать минут сессии она молчала, а затем посмотрела на мой стол, и я сделал интерпретацию, которую сейчас не могу вспомнить, но ее ответ я не забыл: «Я не виновата в том, что у вас случилось что-то плохое».

Она была настроена на мое эмоциональное состояние, которое, впрочем, никак не отразилось на моей интерпретации, однако она почувствовала его. Она ощутила его по атмосфере. Я совершенно уверен в том, что она не узнала о том, что случилось, из внешних источников.

Другой случай произошел, когда я пытался определить, в какой день завершить работу перед Рождеством, и думал об этом во время ее молчания. Точно в ту секунду, когда я внутренне решил, что проведу последнюю сессию во вторник, она сказала: «Вы сбили меня с мысли, вы только что что-то украли у меня».

И это была правда. Вместо того чтобы помечтать вместе с ней, я пожертвовал частью нашего совместного осмысливания в пользу принятия административного решения. Что касается ее восприятия, я мог с тем же успехом говорить о своих мыслях вслух, потому что она ощущала мои внутренние действия так, как будто внутренние решения сопровождались заметной внешней реакцией. Мне кажется, что мышление и эмоции не существуют отдельно от сферы ощущений. Самое глубокое умственное действие оказывает влияние на ощущения и восприятие. Психотический пациент настроен на эту внутреннюю сторону существования не так, как невротики или здоровые люди. Психотик не отрезан от действительности, а, скорее, воспринимает ее сиюминутное проявление в столь увеличенном масштабе, что оно вытесняет остальные проявления мыслительной или эмоциональной жизни. Это похоже на то, как объектив телекамеры фокусируется на одном интересном объекте, и тогда этот объект занимает весь телевизионный экран. Таким образом, я настаиваю на том, что внутренний акт аналитика оказывает воздействие на пациента; это особенно справедливо в отношении психотического и пограничного пациента. Тем не менее тема данной работы – влияние внутреннего акта аналитика на терапевтические изменения у пациента. Для того чтобы подкрепить данное утверждение, необходимы некоторые теоретические рассуждения.

Я считаю, что аналитик и пациент образуют единую систему. Вместе они формируют целостность, которую можно назвать совместной личностью. С той минуты, когда пациент и аналитик начинают то, что мы называем анализом, каждый из них является частью иллюзорной системы. Оба захвачены ею. Современная литература подчеркивает, что аналитик играет не просто роль зеркала, считать так было бы явным преуменьшением. Аналитик находится в плену иллюзорного мира пациента. Он вовлечен в него больше, чем другие, и является его жертвой в большей степени, чем участники других социальных контактов. В процессе аналитической работы аналитик постепенно освобождается из этого плена. В этом смысле перенос и контрперенос являются двумя частями единой системы; вместе они образуют целое.

Они представляют собой совместные иллюзии, которые разрушаются в процессе аналитической работы. Психоанализ является процессом, катализирующим контакт Эго-с-Эго: это область личности, которая является неколлективной, личной, индивидуальной. В этом отношении психоанализ работает не так, как религия, чья главная социальная функция состоит в объединении людей в коллективные системы. Нам необходимо рассматривать эту коллективность как принадлежащую той части личности, в которой царит слияние, и подумать, каким образом она может быть освоена психоаналитической теорией.

Все приведенные мной примеры икс-феномена показывают, что личные чувства аналитика скрывались за иллюзорными чувствами, исходящими из бессознательного Супер-Эго пациента. Можно сформулировать это так: чувства, исходящие из Супер-Эго, скрывали чувства, принадлежащие Эго. Впрочем, необходимо уточнить термин Супер-Эго, как, например, сделал это социолог Талкотт Парсонс (Parsons, 1952):

Место Супер-Эго в структуре личности должно быть понято с точки зрения взаимоотношений между личностью и общепринятой культурой, обеспечивающей возможность стабильной системы социальных взаимодействий людей. Фрейд продемонстрировал глубокое понимание этой проблемы, когда сконцентрировал свое внимание на моральных нормах. Безусловно, это центральный и ключевой фактор, хотя точка зрения Фрейда действительно была слишком ограниченной. Неизбежен вывод о том, что не только моральные нормы, но и все составляющие общепринятой культуры усваиваются как части личностной структуры. В этом плане нормы морали действительно нельзя отделить от содержания регулируемых ими поведенческих установок (p. 23).

Эти иллюзорные чувства пациента частично представляют собой интериоризованные ценности семьи, из которой он происходит, класса и национальности, к которым он принадлежит, вместе с исходящими изнутри влечениями, в особенности агрессивными. Влечения, идущие изнутри, поддерживаются и усиливаются культурными ценностями. В начале анализа (и часто в течение долгого времени после этого) пациент и аналитик находятся под гнетом этой личностно-культурной иллюзии. Это становится возможным благодаря тому, что пациент и аналитик становятся частью системы, в которой происходит общение. Выполняя пассивную роль, которая не позволяет аналитику выражать свой собственный взгляд на мир, он погружается в личностно-культурное содержание Супер-Эго пациента и интерпретирует, исходя из данных условий. Аналитик и пациент являются частью одной системы и объединяются посредством принадлежащих Супер-Эго частей их личности. Совместная личность формируется именно за счет их Супер-Эго. Когда пациент впервые приходит в кабинет аналитика, появляется возможность для слияния аналитика и пациента через Супер-Эго каждого из них. Перенос и контрперенос являются эмоциональными проявлениями этого слияния.

Если такая модель принимается, то из этого следует, что внутри совместной личности происходят процессы сопротивления и переноса, относящиеся к целой системе; иными словами как к аналитику, так и к пациенту¹¹. Анализ также происходит в обоих участниках, в общей системе. Процесс анализа является гарантией того, что из данного тупика может появиться выход. Одна моя пациентка однажды спросила меня: «Какие у вас есть гарантии, что ваше бессознательное не помешает моему развитию? Бессознательно вы можете завидовать моему желанию и способности иметь ребенка и поэтому незаметно препятствовать мне».

Я заметил, что, судя по ее словам, ей кажется, что только я обладаю властью в анализе. Она моментально парировала, что она ею не обладает. Я отметил, что, видимо, она чувствует, что если ни она и ни я ею не обладаем, то ее вовсе не существует. Это совпадало с ее представлением о том, что я контролирую процесс. Когда она начала понимать, что это не так, она почувствовала горечь от осознания того, что ни она, ни я не контролируем скорость изменений. Она часто говорила о том, что не может продвинуться вперед, пока я не сделаю первый шаг.

Очень долго я не мог этого понять. Только спустя примерно три года после начала лечения я неожиданно понял, что она имеет в виду, что ей удается продвинуться, только когда во мне происходит внутренний акт свободы. На этом этапе я не осознавал, что она способна «распознать» этот акт. Она зависела от икс-феномена, но долгое время находилась во власти фантазии о том, что я могу вызывать его по своему желанию. Она испытала сожаление, когда начала понимать, что я вынужден ждать в точности так же, как она сама. Итак, в общей системе присутствует совместная иллюзия или заблуждение (перенос – контрперенос) и совместное сопротивление, а также и процесс, называемый нами психоанализом, который ведет медленную, но непрекращающуюся борьбу в обоих участниках против совместного сопротивления и иллюзии. Аналитический процесс катализирует реальность, существующую между двумя индивидами. Икс-феномен рождается в процессе анализа. Последний работает на глубинном, довербальном уровне, на уровне первичных процессов. Его вербальное отражение происходит посредством интерпретаций. Интерпретация отражает глубинные изменения и фиксирует их проявления на сознательном и доступном для наблюдения уровне. Неожиданно открывшиеся личные чувства у аналитика, способные разорвать иллюзорное оцепенение, в котором находятся и пациент, и аналитик, немедленно передаются пациенту, и это происходит еще до того, как он сможет понять, что произошло. Это подразумевает такой вид общения между аналитиком и пациентом, который превосходит человеческие возможности постижения материального мира. Аналитическая процедура использует именно этот особый вид человеческого общения.

Можно возразить, что описываемое здесь является отдельным примером проективной идентификации, но мне кажется, что это несправедливо по отношению к тем психологическим процессам, которые, за неимением лучшего термина, я назвал икс-феноменами. Проективная идентификация означает, что принадлежащие пациенту чувства проецируются в аналитика и оседают там в виде инородного тела. В описываемом мною совместном процессе в результате сопротивления просыпаются настоящие чувства аналитика и пациента. Чувства аналитика действительно являются его чувствами, несмотря на то, что они могли быть вызваны пациентом. Пациент и аналитик ответственны за те чувства, которые возникли в данной ситуации. Часто пациента «винят» за чувства, которые испытывает аналитик, и это называется проективной идентификацией. Сама форма описания подразумевает, что в комнате находятся только два виновных объекта – пациент и аналитик. Есть еще и третье слагаемое: процесс, в который они оба вовлечены.

Казалось бы, все сказанное мной противоречит взгляду Фрейда, что мы получаем знания о внешнем мире исключительно посредством восприятия как инструмента сознания, находящегося на службе у Эго. Практически во всех своих трудах Фрейд следовал научному взгляду того времени, что знания человека о другом человеке формируются посредством чувственного восприятия и принципиально не отличаются от знаний о материальном мире, не включающем в себя человека. Перед тем как сформулировать свою структурную модель, Фрейд приписал этот вид знания сознанию и полагал, что бессознательное не имеет прямого доступа к внешнему миру. Когда он приблизился к описанию своей структурной модели, он считал, что Эго является посредником в связи организма с внешним миром и что ни Супер-Эго, ни Ид, не имеют непосредственного контакта с реальностью. Хотя он не уточняет, считает ли он, что данная посредническая роль Эго ограничена только его сознательной частью, однако два нижеприведенных отрывка противоречат всем остальным его высказываниям на эту тему:

У меня есть все основания утверждать, что каждый человек обладает своим собственным бессознательным инструментом, с помощью которого он может интерпретировать выраженные в словах проявления бессознательного других людей (Freud, 1913i, р. 320).
Замечательно, что бессознательное одного человеческого существа может реагировать на бессознательное другого без участия сознания. Это заслуживает более пристального исследования, особенно в плане изучения того, можно ли исключить из этого процесса участие предсознательной деятельности; однако, говоря описательно, этот факт неоспорим (Freud, 1915е, p. 194).

Он говорит здесь об особом виде знания, существующем у человеческих существ, которое не поступает через обычные органы чувств или через сознательную часть личности, населенную репрезентациями слов. Следственно, данный вид знания предвосхищает любую интерпретацию, которую может дать аналитик¹².

Думаю, что первым человеком, заявившим о существовании особого вида знания, с помощью которого человек познает другого и которое отличается от способов познания остального физического мира, был Джамбаттиста Вико. До Вико все знания были разделены на три типа: метафизические или теологические, дедуктивные и перцептивные. Последняя категория включала в себя эмпирическое наблюдение и эксперимент. К этим трем типам Вико добавил еще одно: знание, имеющееся у нас о самих себе и о других человеческих существах. В случае с другими человеческими существами, говорил он, мы не являемся просто пассивными наблюдателями, потому что у нас есть особое «внутреннее» знание, и у нас есть право спросить, почему люди ведут себя именно так, а не иначе. Этот тип знания активен, а не пассивен, потому что мы можем узнать что-либо изнутри только лишь, если люди сами создали это. Таким образом, по Вико, Бог владеет совершенной информацией, потому что является творцом всего, но в случае особого знания, которое люди могут иметь друг о друге, это такой же тип знания – знание причин (per caussas). Однако у Вико не было последователей среди гуманитарных мыслителей. Его утверждения были восприняты как должное всеми великими мастерами прозы и поэзии, но социальные науки не отнеслись к ним серьезно. Социолог Макс Вебер был, пожалуй, наиболее известным последователем концепции Вико. Он проводил различие между обычным познанием, относящимся к изучению физического мира, которое он назвал «wissen», и познанием особого типа, приложимым лишь к изучению человеческих существ, названным им «verstehen». И хотя этот особый тип познания является основным в клинической работе в рамках психоаналитической практики, не существует метапсихологии, которая могла бы аргументировать его применение. Сама идея о том, что ученый может серьезно рассматривать этот тип познания, не принимается ни одной из школ внутри академической психологии.

Вико утверждал, что войти в мир прошлых культур «изнутри» можно, если изучать порожденные ими поэзию и мифы. Чтобы получить этот особый тип знаний, человеку необходимо вооружиться фантазией. С точки зрения Вико, этот тип знаний является более совершенным по отношению к знанию о материальном мире без людей; объяснение этому состоит в том, что человеческая культура была сотворена людьми и потому может быть изучена изнутри. Таким образом, идея о том, что культура является созданием человека и потому может быть изучена изнутри, на мой взгляд, может быть применена к тому виду знания, которым мы обладаем о пациенте в психоаналитической ситуации. Как только мы открыто признаем, что существует «конституциональный», или биологический, фактор, действующий совместно с врожденными влечениями, тогда все остальное, с чем мы имеем дело, – это произведение, созданное человеком. То, что мы анализируем, представляет собой произведение внутренней фантазийной жизни, вначале вступающей во взаимодействие с матерью, затем с матерью и отцом, братьями и сестрами и, в конце концов, со всем социальным окружением. Теоретически можно проанализировать и понять все эти составляющие. Это особый тип понимания, которое возникает в результате инсайта, запущенного и ставшего возможным в процессе анализа. Мы должны разобраться в том, как возникает этот инсайт.

Допустим, я беру в руки «Критику чистого разума» И. Канта и читаю следующее высказывание: «Если мы имеем утверждение, которое содержит идею о необходимости в самом этом понятии, оно является суждением a priori» (Kant, 1781, p. 26). Я могу понять его сразу же, но, с другой стороны, могу и не понять. Если я не понимаю его, это означает, что я меня есть ложная идея, которая ослепляет мой ум. Я смогу понять его, когда избавлюсь от ложной идеи и позволю своему уму постичь идею, которую предлагает Кант. Я могу достаточно сильно сопротивляться этому, потому что это может означать отказ от многих близких мне идей, которые я предпочитаю в силу своего образа жизни или способа мышления. Для того чтобы понять Канта, мне нужно научиться пассивному отношению к восприятию его идеи, но я должен быть активно настроен к отказу от собственных идей. В момент своего понимания я словно становлюсь Кантом посредством деятельности Эго, но одновременно мне удается отстранить от себя содержание своего Супер-Эго, в результате чего я остаюсь раздвоенным и в то же время становлюсь более целостной личностью. В момент понимания активность и пассивность сходятся вместе и образуют общий психологический акт.

В психоаналитической ситуации происходит что-то очень похожее. Сообщения пациента, а также чувства и мысли аналитика становятся сырьем, из которого появляется понимание. Аналитик должен не только освободиться от ложных идей, которые у него есть, но и быть пассивным в аналитическом процессе и бороться с сопротивлением, сковывающим и его, и пациента. Стремление понять постоянно саботируется параллельным процессом, поощряющим появление и процветание ложных идей. Теоретические взгляды, полученные в процессе обучения, могут быть обращены процессом сопротивления себе на пользу, но могут быть также использованы во благо для психоаналитического процесса. Пациент и аналитик, представляя собой единое целое, включены в оба этих процесса. Доверие к психоаналитическому процессу становится, очевидно, решающим фактором для них обоих. Тем не менее особая роль аналитика состоит в том, чтобы поддерживать это доверие в пациенте, впрочем, как и в себе, особенно на ранних этапах лечения.

Акт понимания происходит на наиболее личностном уровне, в Эго, но ложные идеи находятся в Супер-Эго. В момент инсайта, выраженного в интерпретации, иллюзии или ложные идеи изгоняются как из аналитика, так и из пациента. Устанавливается личностный контакт Эго-с-Эго, вытесняющий иллюзию или ложное представление, которое до этого момента укрепляло их союз. Это соединяющее их представление является связующим элементом в микрокосме, объединяющим многочисленные сообщества и группы в социуме. Этот тип единения сильно отличается от соприкосновения Эго-с-Эго, которое время от времени происходит в течение анализа. Этот тип связи революционен, потому что он открывает новую реальность и новые перспективы для развития. На самом деле это единственное реальное революционное изменение, которое может произойти в отношениях между людьми, так как после того, как состоялось понимание на личностном уровне, Супер-Эго должно наполниться новыми представлениями, чтобы реагировать на то новое, что появилось в Эго.

Для своей сепарации пациент должен получить доступ к самым главным чувствам аналитика. Интерпретации аналитика должны простираться на максимально широкий контекст, если пациент запутывается и усложняет ситуацию. Это особо справедливо по отношению к психотическому пациенту, чье слияние на уровне Супер-Эго происходит наиболее сильно и чья потребность в контакте Эго-с-Эго также очень велика. Один мой пациент чрезвычайно тревожился по поводу того, говорю ли я ему то, что я сам думаю или чувствую, или то, что является данью психоаналитической традиции и, соответственно, лишь содержанием Супер-Эго. Каждый раз, когда преодолевалось сопротивление, я получал возможность снова соприкоснуться с тем, что я действительно думал или чувствовал, и тогда он также получал возможность еще немного отделить себя от аналитика, а внутри своей психики – от материнского объекта. Самой большой проблемой для меня в его анализе было добраться до тех чувств, которые действительно принадлежали именно мне. В случае с тем пациентом данная проблема вставала особенно остро, хотя, по размышлении, могу сказать, что это центральная проблема любого анализа.

Цель психоаналитического сеттинга состоит в том, чтобы поддержать определенный вид общения, который особенно ярко проявляется в те моменты, которые я назвал икс-феноменом. Общение на этом уровне начинается с того момента, когда пациент впервые входит в консультационную комнату, а вместе с ним начинается и формирование бессознательного знания. Задача интерпретаций – сделать его сознательным. Одновременно в аналитике и пациенте продолжает работать другой процесс, направленный на саботирование анализа. Данный процесс происходит в Супер-Эго и использует в качестве инструмента культурные мифы и иллюзии. Этот процесс мы называем сопротивлением, однако я хочу подчеркнуть, что он представляет собой систему, в которую включены как пациент, так и аналитик, а не то, что находится исключительно в пациенте. Понятие икс-феномен означает, что существует довербальное знание, предшествующее речи, а следственно, и интерпретации. На этом уровне пациент бессознательно знает о внутреннем отношении аналитика. Так, например, если аналитик бессознательно завидует пациенту в каком-то отношении, то пациент чувствует это, и только изменение во внутреннем отношении аналитика позволит пациенту физически продвинуться вперед. Пациент ощущает момент, когда аналитик освобождается от такого отношения.

Можно сказать, что он ощущает изменение внутри себя и может заявлять об этой перемене, не подозревая о ее причине. Интерпретации, следующие за икс-феноменом, становятся сознательным выражением этого изменения, которое уже совершилось бессознательно на уровне взаимодействия Эго-с-Эго. Эти интерпретации помогают им перестроить Супер-Эго таким образом, чтобы его мифы и ценности изменились и соответствовали изменениям, произошедшим внутри Эго.

Я считаю, что большинство аналитиков, за исключением Винникотта, исходят из допущения, что люди являются отдельными существами. На мой взгляд, икс-феномен и особая сопутствующая ему форма познания означают, что люди представляют собой отдельных индивидов и одновременно являются частью общности. Поскольку мы составляем общность, то как только аналитик и пациент сходятся вместе в одной комнате, немедленно начинается процесс адаптации и слияния. Сама собой образуется совместная общность. В социуме такое происходит, когда встречаются два человека, но в таких случаях их Эго-с-Эго общение сводится к минимуму. В психоанализе такое общение увеличивается, но только для того, чтобы, так сказать, эмоционально нагрузить и проработать его, чтобы освободить простор для личностных проявлений.

Глава четвертая
Фантазия действует в соответствии с тем, что она репрезентирует¹³

Подозрительность создает себе причину;
Недоверие порождает оправдание недоверия.
(Thompson, 1913, р. 3)

Фантазия порождает отклик в социальном окружении и является его составной частью. Когда социальное окружение перестает вести себя определенным и известным образом, перестает существовать и фантазия. Она уходит в небытие; ее полностью отработали. Она больше не сдерживает здоровый психологический процесс в субъекте. Приведу несколько примеров.

Клинические примеры

У пациентки была фантазия о том, что мужчины только используют женщин как объекты для удовлетворения своих сексуальных влечений. Когда ей был рекомендован курс психоанализа, она решила, что аналитик хочет только удовлетворять свой собственный нарциссизм. У нее были затянувшиеся отношения с человеком, жившим в другой стране и приезжавшим в Лондон по своим делам один раз в месяц или в полтора месяца. Каждый приезд он использовал ее в сексуальном отношении. Она негодовала по этому поводу, но продолжала отношения. Спустя несколько лет после начала лечения она вдруг поняла, что аналитик желает ей блага, а не только удовлетворения собственного нарциссизма. Она порвала отношения со своим гастролирующим любовником, стала чувствовать себя более женственной и спустя некоторое время вступила в полностью удовлетворяющие ее любовные отношения. Фантазия о том, что мужчины только используют женщин в качестве сексуальных объектов, исчезла.

У одной пациентки была фантазия о том, что она не существует или, по меньшей мере, не существует в сознании окружающих ее людей. Она была членом туристического клуба и вместе с несколькими другими его членами собиралась отправиться на одну неделю в Озерный край. Приехав на автобусную станцию, она обнаружила, что организатор забыл о ней и ни одно место в автобусе не было помечено ее именем. Начав писать эту работу, я обнаружил, что забыл ее имя, и мне потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить его, несмотря на то, что я прекрасно его знаю. Фантазия все еще активна, она не умерла, она все еще не проработана полностью.

Из отрывочных биографических данных следует, что еще в раннем детстве мужчина был внезапно эмоционально покинут своей матерью. Это оставило в нем такое чувство, будто он совершенно ничтожный человек, не годный ни для каких стоящих дел. Он работал в банке, и там на него сваливали самую рутинную работу. В течение первого года в анализе он ожидал, что я скажу ему, что лечить его бесполезно, и он согласился бы с этим и лишь пожал бы в ответ плечами. Однажды в банке его попросили выступить с речью после важного официального обеда. Он тщательно подготовил свою речь, но за час до того, как выехать на выступление, ему позвонил организатор и сказал, что надеется, что тот не будет против того, что он попросил выступить вместо него кого-то другого. Разумеется, он невозмутимо согласился. Следует упомянуть, что он пришел в анализ отчасти по причине недовольства, которое его жена выражала в связи с тем, что его постоянно обходили при повышении. Его называли «дружище Том», а он был любезен и предупредителен при любых обстоятельствах. В процессе анализа фантазия о том, что он есть пустое место, начала терять свою силу. На работе люди перестали называть его «дружище Том». Однажды он случайно услышал, как секретарша говорила одному из его коллег: «В этом году я не буду просить Тома организовать рождественскую вечеринку. Последнее время он ужасно вредный». Он получил повышение на работе и перспективу в развитии своей карьеры. Свет фантазии не погас, но стал намного слабее.

Другой мужчина обладает чрезвычайно мощным Супер-Эго. Он очень замкнут в себе. Он чувствует себя убийственно жестоким человеком, который способен приносить только вред. Он борется с этим, стараясь быть очень услужливым, всегда готовым прийти на помощь, и очень боится кого-либо стеснить. В процессе анализа выявилось, что он оказывает очень разрушительное воздействие на окружающих людей. Он подавляет их личные чувства. Чувства других безжалостно исключаются. Около двери в моей консультационной комнате есть овальный столик, на котором лежит несколько предметов искусства. Он ходил ко мне два года, а однажды, войдя в консультационную комнату, я заметил, что он повернул голову в сторону этого столика. Устроившись на кушетке, он спросил: «Он новый? Никогда раньше не видел его». Это символизировало ту силу, с которой он уничтожал меня как человека своими собственными чувствами. Когда его сын достиг возраста двадцати одного года, он сказал отцу, что тот сломал ему жизнь. Фантазия все еще была активна, но не так сильна, как в начале лечения.

Природа и определение фантазии

Фантазии, которые я описал, блокируют развитие; они разрушительны по отношению к субъекту и к другим людям. Они разрушительны по отношению к здоровому развитию как самого субъекта, так и других людей. В первом примере, где женщина имела сексуальные отношения с мужчиной, жившим в другой стране, фантазия была разрушительна по отношению к ее потенциалу в любовной жизни, эмоциональной близости и женской творческой способности. В то же время эта фантазия взращивала в мужчине представление о том, что женщины являются только лишь сексуальными объектами. Во втором примере с девушкой, имевшей фантазию о том, что она не существует, ее обида по отношению к тем, кто не уважал ее (например, по отношению к организатору поездки туристического клуба), мешала устанавливать гармоничные отношения с другими людьми, что является необходимым условием для развития жизненной силы. Можно предположить, что эта фантазия благоприятствовала нарциссическому представлению организатора из клуба о том, что существование сосредоточено только в нем и ни в ком ином. В третьем примере, где у человека была фантазия о своей никудышности, она препятствовала его развитию в той самой области, в которой он прекрасно разбирался, так как значительная часть его энергии была направлена на выполнение массы рутинной работы, которой его заваливали коллеги в офисе. Одновременно эта фантазия внушала его коллегам по работе мысль о том, что они эффективнее остальных и усиливала их садистические влечения. В четвертом случае, где речь шла о человеке с мощным Супер-Эго, его фантазия о том, что он представляет угрозу для других людей, настолько притупляла его собственные чувства, что он лишился основы для уверенности в себе и уже не мог сделать ни шагу вперед, застревая на одном месте. На других людей эта фантазия действовала так, что они отказались от своей ответственности и от своих индивидуальных чувств, что приостановило и их, и его развитие. Таким образом, эти фантазии обладают функцией, препятствующей развитию как самого пациента, так и людей, тесно с ним связанных. Возможно, это вызвано тем, что подобные фантазии были рождены разрушительной силой, направленной против жизни. Итак, мы подошли ко второму свойству этих фантазий, состоящему в их статичности.

Такая фантазия неподвижна. Она похожа на фотографию, висящую над камином и никогда не меняющуюся. В ней нет живой и изменяющейся реальности. У такой фантазии есть сходство с фанатичной верой. Она живет в человеке, но создает себе социальное окружение, соответствующе ее статичности. Принципиальной особенностью данной фантазии является способность превращать социальное окружение в статичный образ или репрезентацию. Потеряв эту способность, фантазия разрушается и исчезает. Эта навязчивая статичная фантазия следит за тем, чтобы в Эго не происходило никаких изменений. Она искореняет весь тот потенциал, который содержится в личности. Говоря о «потенциале», я имею в виду то качество, которое позволяет говорить о существовании дуба еще тогда, когда он является ростком. Чтобы росток пустил корни, он должен иметь доступ к почве, воде и солнечному свету. Фантазия представляет собой преграду, стоящую на пути ростка к солнечному свету и воде.

Она препятствует тому, чтобы жизненная сила добралась до тех компонентов, которые позволят ей расцвести. Следовательно, она включает в свою структуру защиты. Когда аналитик делает интерпретацию, проходящую сквозь защиты и вступающую в соединение с живым ядром, он может наблюдать, как что-то в личности приходит в движение. Локус фантазии находится как в личности, так и в группе.

Фантазия реальна, несмотря на то, что эта реальность странного рода. Данная реальность сходна с реальностью сновидения или галлюцинации. Фрейд дал ей название «психической реальности». Сьюзен Айзекс считает, что фантазию не следует противопоставлять реальности, т. е. считать ее несуществующей:

Также слово «фантазия» часто используется для того, чтобы подчеркнуть разницу с «реальностью», причем последняя понимается в значении «внешних», «материальных» или «объективных» фактов. Но когда внешняя реальность называется «объективной», это неявно подразумевает отрицание того, что физическая реальность обладает объективностью и в качестве психического события. Некоторые аналитики склонны противопоставлять «фантазию» и «реальность» таким образом, чтобы поставить под сомнение динамическую важность фантазии. Подобным же образом «фантазия» используется для обозначения чего-то «просто» или «только лишь» воображаемого, чего-то нереального и противопоставляется действительности и тому, что происходит с человеком. Такое отношение подталкивает к недооценке физической реальности и значимости психических процессов как таковых (Isaacs, 1952, p. 81).

Акцент Сьюзен Айзекс на том, что фантазия существует и является реальной, очень важен, но мне кажется, что определение фантазии как психического факта вступает в противоречие с идеей о том, что ее локус ограничен психикой индивида. При этом подразумевается, что психика отделена от тела.

Проблема соотношения души и тела является предметом яростных споров еще со времен Аристотеля и Платона. Можно допустить, что философская позиция по данному вопросу никоим образом не влияет на клиническую работу, но, на мой взгляд, в данном случае это не так. Например, если в вопросе о соотношении между душой и телом аналитик придерживается мнения Платона, то на определенном уровне он будет склонен к навязчивому сведению всего к телесным функциям и импульсам, таким как дефекация или стремление к удовольствию. Аристотель считал (а в XIII в. этот взгляд получил дальнейшее развитие у Фомы Аквинского), что психика, анима, или душа, является основой, определяющей все качества человека, от цвета волос и запаха фекалий до самого абстрактного мышления и культурных устремлений. Духовное никогда не существует независимо от проявлений телесного. Мой клинический опыт заставляет меня подтвердить правильность этого взгляда. Я считаю, что даже самая абстрактная мысль не может родиться без какого-либо телесного запечатления. Значит, даже самая тайная мысль считывается или может быть считана, пусть даже бессознательно, если настроиться на того, кто совершает так называемый внутренний акт. В психоаналитической ситуации пациент часто настроен на аналитика именно таким образом.

Конрад Лоренц рассказывает о случае, когда его попугай имел именно такой настрой. Каждый раз, когда он выходил из гостиной, чтобы затем покинуть дом, его попугай издавал особый крик. Тогда он притворился, что собирается выйти из дома, но попугай не закричал. Он всячески подкреплял свою игру, надевая плащ и шляпу перед тем, как покинуть комнату, но попугай не кричал. Только когда он действительно уходил из дома, попугай кричал. Он так и не узнал, по какому неуловимому признаку попугай определял, в действительности ли он собирается уйти или жульничает. Я могу привести несколько примеров, когда пациент улавливал мою мысль, которую, как мне казалось, я вполне удачно скрывал. Я также супервизировал кандидатов, которые рассказывали мне о своем намерении предпринять тот или иной шаг и тут же поспешно добавляли: «Но, разумеется, я ничего не сказал об этом своему пациенту». Однако из последующего клинического материала было совершенно понятно, что пациент уловил это. Таким образом, не только психическое не существует как отдельное государство, но и индивидуальные психические действия одного индивида способны пересечь границы, отделяющие его личное пространство от пространства другого.

Итак, в контексте нашего рассуждения, фантазия является реальностью, которая простирается от самых глубоких частей психосоматического единства одного человека до объектной области другого. Психическая реальность отличается от деревянного стола или от бегемота, но она не является только ментальной данностью. Фантазия прорастает в системе общения, существующей между людьми, и ее сила объясняется тем фактом, что она черпает необходимую энергию из источника, расположенного глубоко в структуре личности двух (или большего числа) людей в ситуации общения. Фантазия корнями уходит глубоко в структуру личности, однако именно по этой причине она доходит вплоть до поверхностности личности. Тогда защиты становятся внешними сторонами фантазии. Пациент, ожидающий, что я скажу, что лечить его бесполезно, тот самый, чью речь после официального обеда отменили в последний момент, демонстрировал защитное поведение и скрывал результативную и ценную сторону своей личности. Он невозмутимо пожимал плечами, как бы сообщая следующее: «Если вы скажете мне, что меня бесполезно лечить, мне это все равно», и такое внешнее поведение исходило из его глубинной фантазии о том, что он абсолютно ничего не стоит. Таким образом, фантазия проникает в репрезентацию личности во внешнем мире и пересекает границу между людьми, следовательно, глубинная бессознательная фантазия существует на самых открытых и демонстративных уровнях системы межличностного общения. Фантазия активна и порождает саму себя в виде отклика. Мне хотелось бы обратить на этот момент особое внимание.

Фантазия обладает способностью создавать образ воображения. В первом примере фантазия о том, что мужчины рассматривают женщин только в качестве сексуальных объектов, создавалась внутри и порождала образ наружу. Фантазия создает то, что она воображает. Во втором случае девушка с фантазией о том, что она не существует, сталкивается с тем, что организатор из клуба забыл о ее существовании и не зарезервировал для нее места в автобусе, а ее аналитик обнаружил, что забыл ее имя. В связи с этим встает интересный вопрос: «Каким образом фантазия создает то, что она воображает?» К сожалению, у меня нет ответа на этот вопрос. Единственная формулировка, которую я могу дать, такова: фантазия способна активизировать зоны потенциальной фантазии у обоих партнеров, если использовать социологический термин. Ее активность поддерживается самим фактом существования легкодоступных жертв.

Холера может существовать только тогда, когда имеется постоянный приток непривитых вакциной реципиентов, в которых она может продолжать свою жизнь. На стадии, когда все люди оказываются привитыми, холера стирается с лица земли, что уже почти произошло. Другими словами, фантазия должна иметь доступ к непривитым вакциной людям или к тем их сторонам, которые чувствительны к воздействию. Для того чтобы продолжить свое существование, фантазия должна найти в каждом человеке область, чувствительную к ее воздействию. Эти исходящие от фантазии воздействия, как правило, едва уловимы и не достигают порога чувствительности. Мы вновь вернемся к этому в следующем параграфе, когда будем рассматривать некоторые клинические проявления. Фантазия в человеке, считающем себя ничтожным и никуда не годным, создала сходный отклик в организаторе мероприятия в банке, который отменил его речь после банкета. Мужчина с фантазией о том, что он все разрушает, воспроизвел то, что он вообразил и чего так боялся: его сын сказал ему, что тот сломал его жизнь.

Теперь я хочу попробовать дать определение фантазии: фантазия представляет собой психическую реальность, расположенную во внутрипсихическом пространстве и существующую в системе довербального человеческого общения, цель которой состоит в сокрытии правды и препятствовании развитию. Сейчас я хочу перейти к клиническим проявлениям, иллюстрирующим данное определение понятия «фантазия».

Клинические проявления

Аналитик не находится в положении человека, привитого вакциной от холеры. Он имеет области, чувствительные к незаметному воздействию со стороны фантазии. Я думаю, что каждый раз, когда аналитик «застревает», это происходит из-за того, что он сам и пациент являются жертвами определенной фантазии, воздействующей на обоих. У аналитика есть области, чувствительные к определенному виду воздействия. Стайнер следующим образом описывает свою чувствительность именно к такого рода воздействию.

Мне много раз не удавалось удерживать с ним контакт на приемлемом уровне, чтобы он чувствовал себя понятым, особенно когда я не мог отказаться от остроумных и изящных реплик, которые он, вероятно, воспринимал как мое нежелание замечать его истинные потребности и как попытку использовать наш порочный сговор для удовлетворения своего нарциссизма (Steiner, 1982, p. 248).

Юнг с особым вниманием относился к тому, как именно пациентам удается точно находить в аналитике наиболее незащищенные места:

Эмоции пациента всегда немного заразительны и становятся особо заразительными, когда содержание, которое пациент проецирует в аналитика, совпадает с содержанием собственного бессознательного аналитика. В этом случае они оба проваливаются в черную дыру бессознательного и впадают в состояние участия… У всех вас, вероятно, есть примеры пациентов, обладающих дьявольским умением находить слабое и незащищенное место в психике аналитика. К этому месту они пытаются присоединить проекции своего собственного бессознательного. Обычно можно услышать, что это типично для женщин, но на самом деле это не так: мужчины делают то же самое. Они всегда находят у аналитика слабое место, и он может быть уверен: все, что направлено в его сторону, всегда будет попадать в самое незащищенное место. Это место, где он сам бессознателен и где он склонен делать в точности такие же проекции, как и пациент. Тогда выполняется условие участия или, точнее говоря, условие взаимного заражения через совместное бессознательное (Jung, 1935, p. 140 –141).

Здесь ясно выражено мнение, что фантазия находит реципиента в аналитике. В своей предыдущей работе (Symington, 1983)¹⁴ я писал о том, что интерпретации, сделанные на основе активной фантазии, не приведут к желаемому результату и что аналитик должен освободиться от заразительной фантазии. Это основной способ заражения аналитического сеттинга. Фантазия активизирует часть объектной области в психике аналитика, а затем его установки получают свою окраску в соответствии тем, что лежит в их основе. В конечном итоге это означает, что интерпретации, корни которых уходят в данную структуру, направляют развитие в противоположную сторону. Клаубер подчеркивал, что аналитики не свободны в своих внутренних актах суждения. Он отмечает в своей работе «Психоаналитик как личность»:

На практике психоаналитик начинает испытывать трудности, когда он ощущает неминуемость решающего выбора пациента, тем более что его собственная система ценностей неизбежно принимает в этом участие. Например, женщина, страдающая сексуальной заторможенностью, имела, преуспевающего мужа, который страдал от выраженной неуверенности, проявляющейся как в отношении сексуальной функции, так и во многих аспектах его характера. Результатом ее первого анализа, проведенного за рубежом, явилась большая свобода сексуального самовыражения, однако она не могла получить удовлетворения от своего мужа и вступила в отношения с человеком из более низкого социального класса. Первые интерпретации психоаналитика были направлены на прекращение этой связи, которая была правильно расценена как отыгрывание фантазий переноса. На этом этапе возникла связанная с карьерой мужа необходимость, чтобы пара переехала в Англию. Пациентка начала новый анализ и с самого начала заметила, что взгляд нового аналитика на ее связь сильно отличается от взгляда предыдущего. Хотя он был согласен с тем, что в этой связи проявились фантазии переноса, его интерпретации отмечали также возросшую способность Эго принимать решения. Эта способность проявилась вместе с освобождением ее сексуальности, и аналитик с пониманием отнесся к ее потребности в сексуальной самореализации (Klauber, 1968, p. 131–132).

Интерпретации всегда имеют определенное направление, но я хотел бы добавить к словам Клаубера, что ценности, которые определяют психологическую направленность интерпретаций, сами могут восседать на конструкции, созданной фантазией.

В первом примере с девушкой, имеющей непостоянные отношения с мужчиной из другой страны, я долгое время давал интерпретации ее поведения с точки зрения стремления к саморазрушению. Однажды я сказал себе, что в конечном итоге это ее жизнь, и хотя я считаю ее образ жизни не слишком благополучным, если она хочет жить именно таким образом, то это ее выбор. Другими словами, я освободился от чувства собственности, которое вызывала у меня эта пациентка. Как только это произошло, пациентка прекратила данную связь и спустя некоторое время вступила в отношения, приносящие ей большее удовлетворение. Этой пациентке еще до того, как вступить в более приемлемые для нее любовные отношения, необходимо было знать, что ее аналитик способен позволить ей самой устанавливать эмоциональные связи. Ни она сама, ни ее мать не могли себе это позволить.

В подобных случаях аналитик, видимо, должен взять под контроль область, чувствительную к воздействию со стороны фантазии. Это более ранняя аналитическая задача, чем проведение интерпретаций. Воздействие может быть едва заметным, и в случае с пациенткой, чье имя я забыл, его характер до сих пор не прояснился или прояснился не настолько, чтобы можно было бы сделать точную интерпретацию. В случае с человеком, который постоянно исключал из поля своего восприятия столик в консультационной комнате, я поддерживал существующую фантазию тем, что не заставлял его прямо посмотреть на факты, о которых он знал или, по меньшей мере, думал. Мой сговор с этой фантазией в данном случае подкреплялся аналитическим принципом, что пациент в любом случае не должен знать определенных вещей. Когда однажды я указал пациенту на то, что он отгоняет от себя некоторые факты, о которых он знал, он ответил, что моя манера поведения внушила ему идею о том, что он не обязан знать эти факты, а поэтому отгоняет их прочь. Лишь когда эта фантазия исчезла, пациент стал способен входить в контакт со своими чувствами и обрел некоторую уверенность в своей жизни.

1.Подробнее об этой пациентке рассказывается в двух главах «Пациент формирует аналитика» и «Акт свободы аналитика как фактор терапевтического изменения».

2.Это совершенно не относится к Биону, Розенфельду, Сону и Сегал.

3.Выражаю признательность Доктору Марку Ховарду за то, что он привлек мое внимание к этому важному фактору.

4.Эта работа была написана примерно 15 лет назад, причем к моменту написания прошло около 12 лет с даты окончания этого анализа. До сих пор я уверен, что стал аналитиком именно в результате лечения этой пациентки. Осмысление опыта, полученного в процессе ее лечения, послужило основой для написания работы «Акт свободы аналитика как фактор терапевтического изменения» (глава третья).

5.Перевод Аркадия Штейнберга.

6.Думаю, это пример такого типа реорганизации, которая возникает с санкции галлюцинации, освободившей для нее место. Когда она начинала лечиться у меня, она работала статистиком. Она смогла найти свободное пространство внутри, чтобы стать художницей, только после того, как были сломаны парты статистиков.

7.Мне кажется, этот образ появился у нее после того, как она почувствовала, что я способен думать.

8.Я до сих пор не забыл эту минуту. Я вдруг осознал, насколько сильна ее боль. Психоз – это попытка применить анестезию против боли. Эта идея всегда была моим базовым допущением и установкой, которая побуждает к радикальному изменению характера взаимодействия.

9.Эта работа была опубликована в «International Review of Psychoanalysis» в 1983 году. Я выступил с ней на научном заседании Британского психоаналитического общества 5 мая 1982 года. Перед своим выступлением я спрашивал себя, не сумасшедший ли я, потому что не слышал, чтобы кто-либо ранее поднимал подобную тему, хотя один раз я присутствовал при том, как Герберт Розенфельд сделал анекдотический комментарий, предполагающий подобный стиль мышления. Во мне жило глубокое убеждение в том, что я прав, но в конце концов разве не уверены в своей правоте все сумасшедшие? Какой лакмусовый тест даст мне возможность разобраться в том, сумасшедший я или в своем уме, кислота или щелочь? Мне кажется, здесь идет речь о способности управлять реакцией группы на новое. Новое открытие предъявляет требование к своему изобретателю эмоционально поддержать свое наступившее прозрение. Необходимо, чтобы был использован весь эмоциональный запас, до самых глубин, до свежего источника сияющей влаги, чтобы почва в саду его личности давала новые ростки. Если этого не случается, он сходит с ума. Я работал аналитиком только пять лет. Я был новичком, но получил необычайно насыщенный эмоциональный опыт в лечении пациентки, которая обратилась ко мне после психотического эпизода (см. работу «Пациент формирует аналитика»). Данная работа была написана значительно позже, но содержит много пересечений с клиническим материалом, осмысление которого вдохновило меня на написание предыдущей работы. Этот клинический опыт радикально изменил мое понимание психоаналитического процесса. Итак, я выступил с этой работой в ту среду, и моя уверенность в своих силах окрепла и во время самого выступления, и при последующем обсуждении. Я убежден в том, что эта работа произвела впечатление на присутствующих людей. Кроме того, ее дважды издавали в сборнике, а также ее довольно часто цитируют и ссылаются на нее (например, Kohon, 1986; Scharff, 1996).

10.Хочу заметить, что впоследствии эта работа иногда становилась предметом неправильного истолкования. На Англоязычной конференции в Лондоне в октябре того же года Нина Колтарт представила свою статью под названием «Подкрадываясь к Вифлеему», в которой она следующим образом сослалась на мою работу:
Однажды, не имея четкого представления о том, что я делаю, я неожиданно продемонстрировала пример того, что Невилл Симингтон обозначил как «акт свободы аналитика». Я просто внезапно разъярилась и выгнала его за его бесконечную смертельную агрессию на меня и на анализ. Я не могла выносить это больше ни одной минуты. Я кричала, не имея никакого представления в тот момент о том, какое решение я могла предложить… (Colt art, 1982).
Подобным образом меня цитировали и другие аналитики. В своей работе я ссылался на то, какое влияние внутренний эмоциональный акт оказывает на пациента. То, что описывает здесь Нина Колтарт, отличается от того, что хотел сказать я. Я имел в виду внутренний процесс, который своим появлением действовал как разрядка для напряжения, исходящего от Супер-Эго. Его внутренними характеристиками были спокойствие и уверенность, что также проявлялось во внешнем плане. В приведенном ею примере Нина Колтарт находилась в чрезвычайно напряженном эмоциональном состоянии. Я не делаю комментариев относительно клинической ценности подобной интервенции, но хочу подчеркнуть, что ее эмоциональное состояние сильно отличалась от того, которое я описывал.

11.Сегодня я бы подчеркнул аспект «личностного» и не стал бы говорить об общении на уровне Эго. Я не стал бы опираться на понятие совместной личности, а скорее бы обратился бы к реальности бесконечности, абсолюта или вообще существования, в котором все мы участвуем, и удовлетворился бы тем, что эта реальность является основой личностного. Я ссылаюсь здесь именно на структуру Супер-Эго, сегодня представляющуюся мне как частично галлюцинаторную, призванную защищать нас от боли, в особенности от боли отсутствия. Многие пациенты нуждаются именно в личной жизни, личных отношениях, но личность видит вещи такими, какими они являются, в то время как галлюцинаторный образ другого и себя защищает от боли отсутствия, боли непонимания, от одиночества, стыда, вины и т. д.
Сегодня я рассмотрел бы Супер-Эго в контексте того, о чем я говорю в этой работе, как часть сооружения, созданного в результате ранней инфантильной травмы, а то образование, которое я назвал «совместной личностью», как воплощение Супер-Эго.

12.В тот период я все еще работал в рамках детерминистской модели Фрейда, к которой я и применил теорию Вико. У меня не было теории, которая могла бы объяснить, почему акт свободы аналитика приводит к терапевтическому изменению в пациенте. Я был убежден в том, что это следует из моего клинического опыта, однако это не укладывалось во фрейдовскую эпистемологию. Он считал, что все знание формируется посредством воздействия на органы чувств. В этом смысле он следовал традиции Локка. Тем не менее, как он сам говорит в двух отрывках, приведенных мной в данной работе, существует источник знания, отличный от данного способа получения знаний. Поэтому в этой работе я лишь привожу две цитаты для того, чтобы поддержать свою точку зрения, но не подкрепляю ими какой-либо теории, с которой они бы согласовались. В этой работе я полагаюсь на теорию Вико в том виде, в котором ее излагает Исайа Берлин (Berlin, 1980). Я действительно утверждаю в работе, что считаю теорию Вико более точной в отражении человеческого общения, чем теорию Фрейда, но это утверждение означает необходимость пересмотра теории Фрейда довольно радикальным образом, что в то время было для меня не столь очевидно. С тех пор я предпринял попытку сделать это и надеюсь, что это станет понятно, когда я расскажу о том пути, который я прошел для этого.

13.Эта работа была опубликована в International Journal of Psychoanalysis (66: 349–357) в 1983 году. Я выступил с ней на заседании Британского психоаналитического общества в среду 18 января 1984 года. Выступление состоялось спустя 18 месяцев после того, как я представил там свою работу «Акт свободы». В отличие от «Акта свободы» данная работа никогда не переиздавалась в сборниках. Она также не привлекла к себе внимание и не разбудила воображение других аналитиков или психотерапевтов. Тем не менее я считаю данную работу не менее значимой, хотя, возможно, не столь эффектно изложенной.

14.См. главу третью «Акт свободы аналитика».

The free sample has ended.