Read the book: «Город, похожий на Алис»

Печатается с разрешения United Agents Ltd

и The Van Lear Agency LLC.

© The Trustees of the Estate

of the late N S Norway, 1950

© Перевод. П. Сильянова, 2025

© Издание на русском языке

AST Publishers, 2026

* * *

За красоту свою ты слышала немало

Любовных клятв – кто искренне, кто лгал, —

Но лишь один души твоей бродячей

Тоску с любовью принимал.

У. Б. Йейтс

1

Джеймс Макфадден умер сорока семи лет, в марте 1905 года, на пути в Дриффилд. Бо́льшую часть денег он оставил своему сыну Дугласу. Макфаддены и Далузи жили тогда в Перте; Дуглас и Джок Далузи дружили. Потом они выросли, Джок уехал в Лондон и стал младшим партнером в юридической конторе «Оуэн, Далузи и Питерс» на Чансери-лейн. В этой фирме я сейчас – старший партнер; Оуэн, Далузи и Питерс давно померли, но названия я менять не стал. Понятно, что все свои дела Дуглас Макфадден доверял Джоку Далузи, который и вел их лично до самой своей смерти в 1928 году. Потом уже я внес Макфаддена в список своих клиентов, да за прочими делами и забыл о нем.

Только в 1935 году я получил из Эйра его письмо. Он сообщил, что его зять, Артур Паджет, погиб в автомобильной аварии в Малайе; поэтому ему хотелось бы переписать завещание в пользу сестры Джин и двух ее детей. Должен признаться, я совсем ничего не помнил ни о нем самом, ни о его имуществе. Не знал даже, женат ли он. В письме Макфадден ссылался на свое нездоровье и просил направить к нему младшего партнера фирмы, чтобы тот занялся его делами.

Это совпало с моими планами – я как раз собирался порыбачить пару недель на Лох-Шиле. Я написал, что встречусь с ним после отпуска, и положил папку с его делом на дно чемодана, чтобы как-нибудь вечером поизучать ее.

Мы не договорились насчет точного места встречи, и, приехав в Эйр, я снял номер в привокзальном отеле. Сменил брюки гольф на темный деловой костюм и пошагал к своему клиенту.

Увидел я совсем не то, что ожидал. Обладателю двух тысяч фунтов, казалось мне, подобает жить в собственном доме с одним-двумя слугами. Макфадден же вместо этого занимал двухкомнатную квартирку на первом этаже маленького частного пансиона прямо позади набережной. Ему едва ли перевалило за пятьдесят – я на десять лет старше, – но выглядел он неважно, да и со своим унылым взглядом больше походил на старую даму. Окна в гостиной были наглухо закупорены, и после свежего воздуха озер и вересковых лугов я просто задыхался; к тому же противно пахло из клеток с волнистыми попугайчиками. Мебель – и та знавала лучшие времена.

Мы заговорили о делах, он немного рассказал о себе и был очень рад, что я смог приехать. Несмотря на шотландский выговор, он казался образованным человеком.

– Я живу очень тихо, мистер Стрэхен, – сказал он, – с моим здоровьем за границу не поедешь. В хорошую погоду сижу на набережной, а потом Мэгги – это дочка миссис Дойл, хозяйки пансиона, – катит меня обратно. Они обе очень добры ко мне.

Когда речь снова зашла о завещании, он сказал, что из близких родственников у него только сестра, Джин Паджет.

– У отца в Австралии, может, и остались какие-нибудь последствия приключений, но я лично ничего об этом не знаю. Джин поведала мне как-то, что маму все это очень огорчало – женщины любят поговорить о всяком таком; ну, в общем, отец мой был большой жизнелюб.

Во время Первой мировой его сестра Джин служила в Женском корпусе; а весной 1917 года вышла замуж за капитана Паджета.

– Необычный это брак, – сказал Макфадден задумчиво. – До службы в армии сестра ни разу не покидала Шотландии; в основном жила в Перте. Артур Паджет был родом из Саутгемптона, из Гемпшира. Я ничего не имел против него, но мы, конечно, думали, что Джин выйдет за шотландца. Тем не менее они жили счастливо, ну, по большей части.

После войны Артур Паджет нашел место на каучуковой плантации в Малайе, где-то около Тайпинга, и Джин, конечно, уехала с ним. С тех пор Дуглас Макфадден редко видел сестру; она навещала родину пару раз, в 1926-м и в 1932-м. У нее родились дети, в 1918-м – Дональд, а в 1921-м – Джин; матери хотелось, чтобы сын и дочь учились в Саутгемптоне, поэтому в 1932-м она отвезла их в Англию к бабушке и деду, а сама вернулась в Малайю. Макфадден встречался с племянниками лишь однажды – когда они впервые приехали в Шотландию.

Артур Паджет погиб в автомобильной аварии около Ипоха; ночью он возвращался домой из Куала-Лумпура, на высокой скорости потерял управление и врезался в дерево. А может, просто заснул за рулем. Вдова его Джин находилась в Англии, уехала туда примерно за год до его смерти. Она купила небольшой дом в Бассетте, почти рядом с Саутгемптоном; ей хотелось жить рядом со школами сына и дочки. Все это казалось разумным, но я не понял, почему ее дети должны были жить отдельно. Мой клиент, скорее всего, тоже этому удивлялся, потому что не раз упомянул об этом.

Словом, он хотел переписать свое завещание. Прежнее гласило, что единственной наследницей становится его сестра Джин.

– Вы должны меня понять, – продолжал Макфадден. – Я бы не стал менять завещания, но ведь, когда я его составлял, Артур Паджет был жив, и я рассчитывал, что после моей смерти он поможет Джин вести дела. Я ведь не так уж много еще проживу.

Ясно было, что он считал женщин наивными безответственными существами, не способными распорядиться капиталом и сдающимися на милость первого же авантюриста; вот и получилось, что, отписав все деньги сестре, он хотел, чтобы ее сын Дональд, теперешний школьник, получил бы после смерти матери все состояние целым и невредимым. Что ж, никакой трудности это не представляло. Я рассказал обо всех за и против этого решения и посоветовал ему, если он хочет жить в этом пансионе до конца своих дней, оставить небольшое наследство миссис Дойл. Он согласился; а потом попросил меня стать его душеприказчиком и единственным опекуном его имущества. Такие дела семейный юрист часто берет на себя; но я уже был не молод и предложил поэтому в качестве второго опекуна Лестера Робинсона, младшего партнера нашей фирмы. Макфадден согласился. Не возразил он и против внесения пункта о профессиональном обслуживании опеки. Оставалось только оформить это не очень сложное завещание. Я спросил: как быть, если ни он, ни его сестра не доживут до совершеннолетия Дональда, и предложил в этом случае считать опеку законченной, а имущество – полностью унаследованным по достижении юношей двадцати одного года. Макфадден не возразил, и я сделал еще одну пометку в своем блокноте.

– Теперь предположим, – сказал я, – что Дональд умрет раньше матери или они оба умрут раньше вас. Тогда наследство переходит к девочке, Джин, и мы продлеваем опеку до ее совершеннолетия?

– То есть до двадцати одного года?

– Да, – кивнул я, – точно так же, как мы решили с ее братом.

– Нет-нет, мистер Стрэхен. – Макфадден замотал головой. – Это совсем неблагоразумно, если можно так сказать. Ни одна девушка в двадцать один год не может управлять деньгами. У нее в голове только женихи, одни женихи. Я бы хотел в этом случае значительно продлить опеку. По меньшей мере, до ее сорока лет.

По своему опыту я знал, что двадцать один год – действительно слишком мало для девушки, чтобы дать ей полную власть над всем состоянием, но сорок лет – это уже чересчур. Я предложил продлить опеку до двадцати пяти лет; Макфадден неохотно подвинулся до тридцати пяти. С этой точки сдвинуть его я уже не смог; он устал и начал раздражаться, и я не стал с ним спорить. Словом, если бы каким-то невероятным образом девушка стала наследницей имущества сию минуту, опека над ней длилась бы еще двадцать один год, так как сейчас Джин минуло только четырнадцать. На этом работа наша была завершена, и я уехал в Лондон, чтобы составить черновик завещания и выслать его Макфаддену на подпись.

Больше мне не довелось с ним встретиться, и это моя вина. По многолетней традиции я каждую весну уходил в отпуск, чтобы на четыре дня съездить с женой в Шотландию порыбачить на Лох-Шиле. Вот как раз, думал я, на обратном-то пути я ему и позвоню, да узнаю, не нужны ли мои услуги. Но иногда жизнь идет совсем не так, как мы того ожидаем. Той же зимой Люси умерла. Не хочется долго говорить об этом, но мы прожили вместе двадцать семь лет – ох и тяжело мне было потерять ее. Ребята наши оба находились за границей: Гарри – на подводной лодке около базы в Китае, а Мартин – в своей нефтяной компании в Басре. Горестно одному ездить на Лох-Шил; и больше уж я никогда в Шотландию не наведывался. Я продал всю мебель, да и сам дом в Уимблдон-Коммоне. Каждому на моем месте пришлось бы нелегко: жил счастливо столько лет, и вдруг все рухнуло.

Я снял квартиру на Бекингем-гейт, напротив дворцовых конюшен; стоит пересечь парк – и окажешься в нашем клубе на Пэлл-Мэлл. Перевез туда всё, что сохранилось из дома в Уимблдоне, да нанял женщину, чтобы готовила мне завтрак, а по понедельникам – делала уборку. И поселился там, надеясь наладить жизнь по образцу своих товарищей из клуба. Ходил через парк вверх по Стрэнду до нашей конторы на Чансери-лейн. Весь день трудился, с перерывом на ланч прямо на рабочем месте. В шесть часов в клубе меня ждали газеты, разговоры, обед, а после обеда – партия в бридж. Таков был обычный распорядок дня с весны 1936 года, и я привык к нему.

Словом, забыл я про Дугласа Макфаддена. Кроме собственных мыслей я занимался только самыми важными клиентами конторы. Но скоро меня стали интересовать и другие вещи. Началась война, и я – да и все мои товарищи по клубу, кто был слишком стар для призыва, – стали дежурить во время воздушных налетов. Короче говоря, гражданская оборона, как ее теперь называли, заняла мое свободное время на следующие несколько лет. С первой бомбежки Лондона до самого конца войны я дежурил в районе Вестминстера. Почти все мои работники ушли на фронт, и мне пришлось вести дела практически в одиночку. За все это время я ни разу не брал отпуска и едва ли когда спал дольше пяти часов. Конец войны я встретил с седой головой и трясущимися руками; и хотя потом жить стало легче, я все равно уже прочно занял свое место в ряду стариков.

Однажды утром в январе 1948 года я получил телеграмму из Эйра. «Прошлой ночью скончался мистер Дуглас Макфадден, – говорилось в ней. – Скорбим; ждем распоряжений о похоронах. Дойл, отель Балморал, Эйр». Я стал вспоминать, кто же такой мистер Дуглас Макфадден, но, пока не нашел папку тринадцатилетней давности с его бумагами, так и не смог этого сделать. Мне показалось странным, что в Эйре некому распорядиться похоронами. Я заказал междугородний звонок и вскоре уже говорил с миссис Дойл. Было плохо слышно, но я понял, что она не знает никого из родни покойного; судя по всему, Макфаддена давно никто не навещал. Словом, мне требовалось или послать кого-то в Эйр, или ехать самому. Важных дел в ближайшие два дня у меня не намечалось, да и поездка эта казалась мне несложной. Я переговорил со своим компаньоном Лестером Робинсоном (он вернулся с войны в чине бригадира), прибрал на своем столе и купил билет на вечерний поезд до Глазго. А утром уже ехал в Эйр.

Хозяин отеля «Балморал» и его жена надели траур, совершенно искренне печалясь; они привыкли к своему жильцу, да он и не протянул бы так долго без их заботы. Я узнал у доктора, от чего умер Макфадден. Доктор был с ним до конца – они жили по соседству в гостинице – и уже подписал свидетельство о смерти. Я взглянул на покойного, чтобы подтвердить его личность, и на этом формальности закончились. Все шло совершенно как полагается, не считая того, что не приехал никто из родственников умершего.

– У него, по-моему, никого не осталось, – сказал мистер Дойл. – Сестра раньше писала ему и даже как-то приезжала, году в тридцать восьмом. Она жила в Саутгемптоне. Но за последние два года он не получил по почте ничего, кроме пары счетов.

– Да она точно померла, – добавила жена. – Не помнишь разве, он сам нам говорил, уже где-то под конец войны.

– Я уж и не помню, – ответил он. – Столько всего произошло. Может, и померла.

С родственниками или без них, но похороны должны были состояться, и наутро я обо всем распорядился. После этого уселся просмотреть бумаги на его столе. Одна-две цифры в гроссбухе и на обороте корешков чековой книжки – и картина сложилась; первое, что мне требовалось сделать на следующее утро, – это поговорить с управляющим банком. Еще я нашел письмо его сестры, датированное 1941 годом, о том, что она сдает свой дом в аренду. По-прежнему непонятно было, жива ли она, а если умерла, то при каких обстоятельствах, но зато стало ясно кое-что важное насчет ее детей. Оказывается, в то время они находились в Малайе. 23-летний Дональд работал на каучуковой плантации около Куала-Селангора. Его сестра Джин приехала к нему зимой 1939-го и служила в одной из контор Куала-Лумпура.

В пять часов вечера из тесного гостиничного номера я позвонил в лондонский офис и поговорил со своим компаньоном.

– Слушайте, Лестер, – начал я, – помните, я говорил вам, что тут какие-то проблемы с родней? Так вот, ничего не прояснилось. Похороны пройдут послезавтра, в два часа дня, на кладбище Святого Еноха, но это пока предварительно. По идее, его родные должны жить в Саутгемптоне. Сестра покойного, миссис Артур Паджет, в тысяча девятьсот сорок первом году жила в Бассете, это там рядом, Сент-Ронанс-роуд, дом номер семнадцать. Где-то поблизости жили и родители Артура Паджета. У миссис Артур Паджет, ее зовут Джин – да-да, это и есть его сестра, – было двое детей: Дональд и Джин. Они оба в 1941 году жили в Малайе; бог знает, что там с ними дальше произошло. Мне самому сейчас не до поисков, но, возможно, вы попросите Харриса попытаться найти кого-нибудь из них в Саутгемптоне, чтобы сообщить о похоронах? Лучше всего взять телефонную книгу и обзванивать всех Паджетов по очереди. Их, наверное, не очень много.

Лестер позвонил мне наутро, вскоре после того, как я вернулся из банка.

– Похоже, Ноэл, что я никого не нашел, – сказал он. – Ясно одно: в тысяча девятьсот сорок втором году миссис Паджет умерла, так что на нее рассчитывать не приходится. Воспаление легких, это Харрису в больнице сказали. Что же до остальных Паджетов, их там семь человек в телефонной книге, и мы им дозвонились, но они все просто однофамильцы. Мисс Юстас Паджет вспомнила из их семьи некоего Эдварда Паджета, так тот после первой бомбежки Саутгемптона переехал в Северный Уэльс.

– Известно, куда именно? – спросил я.

– Нет, – ответил он, – ни одной зацепки. Сдается мне, единственное, что вы можете сделать для них, – это похоронить покойного.

– Вот и мне так кажется, – сказал я. – Все равно скажите Харрису, чтобы продолжал поиски – нам еще нужно найти наследников. Я только что из банка, наследство вполне приличное. Оно под нашей опекой, вы же помните.

Остаток дня я паковал личные вещи покойного, а также его бумаги и письма, чтобы взять с собой в офис. На мебель тогда был огромный спрос, и я попросил сдвинуть ее в две комнаты, на случай, если наследники захотят ее забрать. Одежду отдал миссис Дойл – пусть раздаст нуждающимся. Попугайчиков осталось только два – Дойлы захотели оставить их себе.

На следующее утро я еще раз переговорил с управляющим банком и заказал по телефону билет в спальном вагоне на ночной поезд до Лондона. А в полдень мы похоронили Дугласа Макфаддена. Промозглым, серым и унылым казалось кладбище в тот январский день. Только и было народу, что Дойлы – отец, мать и дочь – да я; помню, я еще подумал: странно, как мы все мало знаем о человеке, которого хороним. Очень достойное впечатление произвели на меня Дойлы. Их ошеломило известие о том, что Макфадден оставил им небольшое наследство. В первую минуту они даже растерялись; достаточно того, что покойный платил за свои комнаты в течение многих лет, сказали они, и если что-то и делалось для него – так просто потому, что он хороший человек. Что ж, было кому по-дружески проводить его в последний путь в этот печальный январский день.

Похороны закончились, и Дойлы пригласили меня на чай. Мы посидели в их гостиной, и, взяв с собой два чемодана бумаг и личных вещей покойного, я поехал в Глазго, а оттуда ночным поездом до Лондона. Если не удастся найти наследников, думал я, просмотрю эти бумаги и присовокуплю всё имущество к наследству.

Но наследников мы нашли без особого труда. Недели хватило молодому Харрису, чтобы мы получили письмо от мисс Агаты Паджет, директрисы женской школы в Колуин-Бей. Она оказалась сестрой того самого Артура Паджета, который погиб в автомобильной аварии на Малайе. «Жена Артура, Джин, – писала она, – скончалась в Саутгемптоне в 1942 году. Дональд, их сын, умер в плену в Малайе. А их дочка Джин жива. Не знаю точно ее адреса – она живет на съемной квартире где-то под Лондоном и раз или два переезжала. Я обычно пишу ей на адрес фирмы, в которой она работает, – Лондон, Перивейл, Хайд, Пак энд Леви лтд.». Я получил это письмо с утренней почтой. Прочел его, потом занялся другими конвертами и опять вернулся к письму мисс Паджет. Попросил секретаршу принести дело Макфаддена и еще раз прочел завещание и свои пометки на нем и других бумагах. Подвинул к себе телефонный справочник, чтобы выяснить, чем занимается фирма «Пак энд Леви лтд.». После этого встал из-за стола и какое-то время смотрел на унылые, холодные лондонские улицы. Я люблю вот так немножко постоять, подумать, если мне вскоре предстоит принять какое-то решение. Потом я повернулся и направился в кабинет Робинсона; он диктовал что-то секретарше, и, пока девушка дописывала, я погрелся возле камина.

– Наследник Макфаддена нашелся, – сказал я. – Надо сообщить Харрису.

– Здорово, – ответил Лестер. – Нашли сына?

– Нет, – ответил я. – Дочь. Сын умер.

– Новость так себе, – усмехнулся он. – Это ведь означает, что мы теперь до тридцати пяти лет ее опекаем?

Я кивнул.

– А сейчас ей сколько?

Я поразмыслил минутку.

– Лет двадцать шесть – двадцать семь.

– Хлопотно нам с ней будет, уж слишком взрослая.

– Да уж, ничего не попишешь.

– А где она? Чем занимается?

– Работает не то клерком, не то машинисткой на кожгалантерейной фабрике в Перивейле. Думаю сочинить ей письмо.

– Бог в помощь, – улыбнулся он.

– И не говорите, – ответил я.

Я вернулся в свой кабинет и посидел немного, обдумывая текст письма. Сухой деловой тон, решил я, подойдет больше всего. Наконец я написал так:

«Мадам,

с прискорбием извещаем Вас, что мистер Дуглас Макфадден скончался в Эйре 21 января сего года. Будучи его душеприказчиками, мы разыскиваем его наследников. Итак, если Вы являетесь дочерью Джин (урожденной Макфадден) и Артура Паджетов, проживавших в Саутгемптоне и Малайе, это означает, что Вы наследуете состояние покойного. Пожалуйста, позвоните нам, чтобы мы могли назначить встречу и обсудить подробности наследования. Вам необходимо иметь какой-то документ о родстве (свидетельство о рождении, идентификационную карту госрегистра или любой другой, какой Вы можете представить).

С уважением, Н. Х. Стрэхен

„Оуэн, Далузи и Питерс“»

Она позвонила на следующий день. У нее был весьма приятный голос профессиональной секретарши.

– Мистер Стрэхен, – сказала она, – вас беспокоит мисс Джин Паджет. Я получила ваше письмо от двадцать девятого января. Вы работаете в субботу утром? Это для меня самое удобное время.

– Да, – ответил я, – по субботам мы работаем. В какое время вам будет удобно?

– Может быть, пол-одиннадцатого?

Я сделал пометку в блокноте:

– Хорошо. Вы нашли свидетельство о рождении?

– Да; еще у меня есть мамино свидетельство о браке, вдруг пригодится.

– Захватите и его тоже. Итак, мисс Паджет, встречаемся в субботу. Мое имя мистер Ноэл Стрэхен, я старший партнер фирмы.

Она появилась у нас в конторе ровно в 10:30, невысокая темноволосая девушка в темно-синем пальто. Она прекрасно выглядела, излучала какое-то неизъяснимое спокойствие и, как многие шотландки, была изящна в движениях. Я встал, пожал ей руку, предложил сесть и сел сам. Все бумаги я приготовил заранее.

– Итак, мисс Паджет, – сказал я, – мне сообщила о вас ваша тетя – я ведь не ошибся, это ваша тетя мисс Агата Паджет живет в Колуин-Бей?

Она кивнула.

– Тетя Агата говорила мне о вашем письме. Да, она моя родственница.

– И вы являетесь дочерью Артура и Джин Паджетов, живших в Саутгемптоне и Малайе?

Она кивнула:

– Да, вот мое свидетельство о рождении и мамины свидетельства о рождении и браке.

Она вынула их из сумочки и положила передо мной вместе с идентификационной карточкой. Я тщательно изучил все документы. Сомнений не было: именно эту девушку мы искали. Я откинулся на спинку стула и снял очки.

– Скажите, мисс Паджет, вы когда-нибудь встречались с вашим покойным дядей? С мистером Дугласом Макфадденом?

– Я ждала, что вы меня об этом спросите, – сказала она открыто. – Мне было лет десять, когда мама взяла нас с Дональдом в Шотландию. Мы заходили там к какому-то пожилому мужчине; помню комнату, всю чем-то заставленную, и множество птиц в клетках. Мне кажется, это и был дядя Дуглас, хотя, конечно, не поручусь.

Это совпадало с его рассказом о приезде сестры и племянников в 1932 году. Девочке должно было быть тогда одиннадцать лет.

– Расскажите мне о вашем брате Дональде, мисс Паджет, – попросил я. – Он жив?

Она покачала головой:

– Он погиб в сорок третьем, в лагере. После капитуляции он в Сингапуре попал в плен к японцам, и его отправили на железную дорогу.

– На железную дорогу? – переспросил я.

Она подняла глаза, и я понял, что моя реплика ее не удивила.

– Железную дорогу от Таиланда до Бирмы. Чтобы построить ее, японцы согнали местных каторжников и военнопленных. Она протянулась на двадцать миль. Тех, кто падал от усталости, они расстреливали. Вот и Дональда тоже убили.

Повисло молчание.

– Мне очень жаль, – сказал я, – но боюсь, мне надо выяснить кое-что еще. У вас есть свидетельство о его смерти?

Она взглянула на меня:

– Нет, у меня его нет.

– Что ж. – Я откинулся на спинку стула и взял бумаги. – Вот завещание мистера Дугласа Макфаддена. Позже я дам вам копию, но сперва мне хотелось бы изложить его суть своими словами, чтобы вам было понятнее. Ваш дядя подписал два варианта завещания. Все наследство завещано вашему брату Дональду, но остается под опекой. Это сделано для того, чтобы ваша мать могла получать доход с опеки до самой своей смерти. Если она умирает до совершеннолетия вашего брата, тогда опека продлевается до его совершеннолетия. Если же брат умирает раньше матери, наследство переходит к вам, но тогда опека длится вплоть до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, пока вам не исполнится тридцать пять лет. Теперь вы сами видите, как важно нам иметь законное свидетельство о смерти вашего брата.

Замявшись, она сказала:

– Мистер Стрэхен, боюсь, я плохо вас поняла. Вам нужны доказательства смерти Дональда. Но если вы их получите, это что, будет означать, что я единственная наследница дяди Дугласа?

– Ну, в общем, да, – ответил я. – До тысяча девятьсот пятьдесят шестого года вы будете получать только проценты с наследства, а после этого оно полностью перейдет к вам в руки и вы сможете им распоряжаться.

– А оно большое?

Я взял один лист из кипы бумаг и поглядел на цифры внизу колонки.

– После уплаты всех пошлин, мисс Паджет, – сказал я осторожно, – оставшееся имущество будет стоить примерно пятьдесят три тысячи фунтов в сегодняшних ценах. Но вряд ли в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году вы сможете рассчитывать именно на эту сумму. На ценные бумаги под опекой тоже влияют колебания рынка.

– Пятьдесят три тысячи фунтов? – Она посмотрела на меня.

– Да, что-то около того, – кивнул я.

– А сколько я смогу получать в год?

Я взглянул на цифры:

– При вложении в трастовые фонды – около тысячи пятисот пятидесяти фунтов; после вычета подоходного налога – около девятисот.

– Ох…

Стало тихо-тихо. Она сидела, уставившись в крышку стола. Потом посмотрела на меня и улыбнулась.

– Это еще надо придумать, куда их потратить! Вы знаете, я ведь давно уже зарабатываю себе на жизнь, мистер Стрэхен. Мне казалось, пока не выйдешь замуж, по-другому и не бывает; да и замужество – это ведь тоже работа. Только что же это получается: я теперь вообще смогу не работать, если не захочу?

Вот это она верно подметила.

– Точно так, – ответил я, – если не захотите.

– Ума не приложу, чем можно заняться, если не ходишь в офис, – сказала она. – Я по-другому и не привыкла…

– Ну так и работайте, как работали, – заключил я.

Она рассмеялась.

– Пожалуй, больше ничего не остается.

Я откинулся на спинку стула.

– Я уже не молод, мисс Паджет. Я ошибался много раз, и единственное, что я для себя понял, – никогда нельзя спешить. Это наследство многое изменит в вашей жизни. Позвольте мне дать вам совет. На вашем месте я бы так и продолжал ходить на службу и не стал бы рассказывать о полученном состоянии. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем вы начнете получать с него доход. Нам нужно найти доказательства смерти вашего брата, потом получить в Шотландии разрешение на исполнение воли покойного, потом уплатить налог с наследства… Скажите, мисс Паджет, а кем вы работаете в «Пак энд Леви»?

– Я секретарь-машинистка у мистера Пака.

– А где вы живете?

– У меня комната в доме номер сорок три по Кэмпион-роуд, это в Илинг-Коммон. Мне она нравится, только готовить там неудобно. Приходится есть в «Лайонсе», это у нас на углу.

Я подумал минутку.

– А много у вас друзей в Илинге? Вы давно там живете?

– Я мало с кем знакома. Знаю одну-две семьи из тех, кто со мной работает. Я живу там третий год, с тех пор как приехала. Я ведь вернулась из Малайи, мистер Стрэхен; три с половиной года была там почти на положении военнопленной. А когда приехала домой, устроилась в «Пак энд Леви».

Я записал ее адрес в блокнот.

– В общем, мисс Паджет, я займусь вашим делом в обычном порядке, – сказал я. – В понедельник с утра первым долгом запрошу в Министерстве обороны информацию о вашем брате. А вы скажите мне его полное имя и номер воинской части.

Она назвала, и их я тоже записал.

– Как только получу ответ на запрос, сразу представлю завещание на утверждение. Мы его получим, и сразу вступит в силу опека. Она будет длиться до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, пока вы не станете полноправной наследницей.

Она посмотрела на меня:

– Расскажите мне, что это за опека, а то я, боюсь, не очень сильна в законодательстве.

– Конечно, – кивнул я. – В юридических терминах все это описано в завещании, копию которого, мисс Паджет, я вам дам. А если доступно, это означает вот что. Ваш дядя, который написал это завещание, считал, что женщины не умеют заботиться о деньгах. Извините, что я вам об этом говорю, но вам лучше знать всю подоплеку.

Она заулыбалась:

– Прошу вас, не извиняйтесь, мистер Стрэхен, продолжайте.

– Сначала он настаивал на том, чтобы вы получили капитал не раньше чем в сорок лет. Я долго его убеждал, но не смог договориться на срок более ранний, чем указано в завещании. И вот как обстоит дело с опекой: завещатель назначает опекунов (в вашем случае это я и мой соучредитель), которые берутся наилучшим образом сохранить капитал и по окончании опеки вручить его наследнику – то есть вам.

– Я поняла. Дядя Дуглас боялся, что я сразу истрачу все пятьдесят три тысячи.

– Именно так он и думал, – кивнул я. – Он не был с вами знаком, мисс Паджет, так что в этом, конечно, нет ничего личного. Просто он считал, что мужчины лучше женщин распоряжаются большими деньгами.

– Может, он и прав был, – ответила она тихонько и, подумав минуту, сказала: – То есть, пока мне не исполнится тридцать пять, вы будете присматривать за этими деньгами, а мне выдавать проценты на прожитье? Девятьсот фунтов в год, правильно?

– Если вы поручите нам перечислять за вас подоходный налог, да – получится столько. Мы можем платить вам как пожелаете – допустим, чеком раз в квартал или раз в месяц. Раз в полгода будете получать выписку со счета.

– А кто же будет платить вам за услуги, мистер Стрэхен? – озадачилась она.

– Очень разумный вопрос, мисс Паджет, – улыбнулся я. – Пункт номер восемь завещания дает юридической фирме право на определенный процент дохода. А если вам понадобятся какие-то дополнительные услуги, мы окажем их по обычному тарифу.

– Пожалуй, я не смогу найти лучшей фирмы, – сказала она неожиданно и лукаво посмотрела на меня, – я ведь вчера кое-что разузнала о вас.

– Ну… я надеюсь, сведения вас удовлетворили?

– Вполне.

Потом я узнал от нее, что нашу фирму отрекомендовали солидной, как Английский банк, и прилипчивой, как патока.

– Так что уверена: я в надежных руках, мистер Стрэхен.

– Надеюсь, что так, – кивнул я. – Боюсь, порой наша опека будет казаться вам надоедливой, мисс Паджет. Но я сделаю всё, чтобы этого не происходило. В завещании указано, и вы прочтете это, что наследодатель дает опекунам полную власть над капиталом, чтобы они поместили его на пользу подопечному.

– А если мне будет нужно сразу много денег – например, на лечение? Я смогу получить их?

Вот быстрая какая, подумал я.

– Вы привели прекрасный пример! Если вы заболели, а текущих денег не хватает на расходы, то, конечно, мы употребим часть основного капитала на ваше лечение.

Она улыбнулась и сказала:

– Чем-то похоже на содержание под стражей.

Меня слегка задело это сравнение.

– Я был бы очень рад, мисс Паджет, если бы вы взглянули на это дело вот с какой стороны, – сказал я. – Ваша жизнь неизбежно изменится из-за этого наследства, и довольно значительно; и я буду только рад чем-нибудь помочь вам, чтобы облегчить этот переход.

Я протянул ей копию завещания:

– Вот ваш экземпляр. Возьмите его с собой, на досуге почитайте. Ваши документы пусть пока полежат у меня. Через день или два, я уверен, у вас возникнет множество вопросов, на которые вы захотите получить ответ. Тогда мы с вами опять встретимся и все обсудим.

– Да уж, – сказала она, – пока я даже не знаю, о чем вас и спросить. Это всё так неожиданно.

Я открыл свой ежедневник:

– Может, встретимся с вами в среду? – Я смотрел в календарь. – Хотя вы ведь работаете… В котором часу вы уходите из офиса, мисс Паджет?

– В пять, – ответила она.

– Вам удобно будет в среду в шесть? Может, к этому времени я что-нибудь узнаю о вашем брате.

– Да, конечно, мистер Стрэхен. Но это не слишком поздно для вас? Вы не торопитесь домой?

– По вечерам я хожу в клуб, – не сразу ответил я. – Так что в шесть часов мне прекрасно подойдет.

Я сделал пометку в блокноте и, замешкавшись, спросил:

– Может, если после этого вы будете не очень заняты, мы с вами поужинаем в «Лэдис Анэкс»? Там скучновато, но кормят хорошо.

Она тепло улыбнулась и сказала:

– С удовольствием, мистер Стрэхен. Мне очень приятно, что вы меня пригласили.

Я встал.

– Ну что ж, мисс Паджет, тогда в среду в шесть. И прошу вас, не принимайте поспешных решений. Спешка никогда себя не оправдывает.

Она вышла. Я прибрал на столе, вызвал такси и поехал в клуб обедать. После обеда выпил чашку кофе и минут десять подремал в кресле у огня, а когда проснулся, подумал, что надо бы немного пройтись. Я надел шляпу и пальто и отправился без всякой цели вверх по Сент-Джеймс-стрит и вдоль Пиккадилли к парку. Где-то она проводит выходные, спрашивал я себя. Рассказала ли кому о своей удаче? Или нежится, мечтая, в тепле и уюте своей комнаты? Или уже вовсю планирует траты? Или гуляет с каким-нибудь кавалером? Теперь-то у нее прибавится женихов, пришла мне в голову прагматичная мысль. Тут меня осенило, что у нее, может, и без того их полно. Странно, в самом деле, что с ее внешностью и характером она до сих пор не замужем.

Вечером в клубе один человек из Министерства внутренних дел дал мне несколько телефонных номеров, и в понедельник я уже звонил в Министерство обороны и Министерство внутренних дел насчет порядка выдачи свидетельств о смерти военнопленных. Как я и подозревал, процедура эта была сложной; однако если смерть военнопленного удостоверял врач, бывший при этом в лагере, то такое свидетельство считалось действительным. Некий терапевт по имени Феррис, работающий сейчас в Бекенхэме, был врачом в лагере № 206 в округе Такунан на Тайско-Бирманской железной дороге; он может выдать достоверное свидетельство о смерти, сказали мне в Министерстве обороны.

На следующее утро я позвонил ему, но не застал дома. Попытался объяснить его супруге суть дела, но это оказалось слишком сложно. Она предложила перезвонить или даже увидеться с ним после того, как он придет с вечерней операции, в половине седьмого. Я согласился. До Бекенхэма было далеко, но ради этой девушки мне не терпелось быстрее уладить все формальности. Вечером я уже встретился с врачом.

Веселый, бодрый, с шутками на грани черного юмора, он выглядел не старше тридцати пяти. Он казался таким крепким и здоровым, что походил на деревенского врача, сроду не выезжавшего из Англии. Я пришел, как раз когда он провожал последнего пациента; нам никто не мешал.

– Лейтенант Паджет, – задумался он. – Да, я его помню. Дональд Паджет – его ведь звали Дональд?

– Да.

– Я хорошо его знал. Я готов подписать свидетельство о смерти. Хоть что-то для него сделаю; правда, вряд ли ему это поможет.

– Это поможет его сестре, – сказал я. – Там вопрос о наследстве, и чем быстрее будут закончены формальности, тем лучше.

Он взял листок бланка.

– Забавно, если она такая же отчаянная, как он.

– Он был славный парень?

– Да, – кивнул он. – Такой, знаете, с тонкими чертами, темноволосый, бледный, одним словом – породистый. В мирной жизни он вроде на плантации работал – в общем, оказался потом среди малайских добровольцев. Он хорошо говорил по-малайски, потом и по-сиамски научился. Это ему очень в лагере пригодилось: нам сиамцы из деревни приносили кое-что на продажу. Да и вообще, он был из тех офицеров, которых все любят. Жаль, что ему так не повезло.

– Отчего он умер? – спросил я.

Он помолчал, держа перо над листом бумаги.

– Да можно десяток причин назвать. Мне тогда было не до вскрытия. Так что, между нами, я и не знаю точно, отчего он помер. Он до этого с такими напастями справился, которых хватило бы на десяток обычных людей, а потом просто умер, да и всё. Да и какая разница, что там в этом свидетельстве будет написано. От этого ведь ничего не будет зависеть, верно?

– Нет-нет, – сказал я, – все что нужно – это просто удостоверить смерть.

Задумавшись, он немного помолчал.

– У него на левой ноге была огромная язва; мы лечили ее, но она отравляла весь организм. Я думаю, если бы он остался жив, ногу все равно пришлось бы ампутировать. А всё потому, что вот такие люди, как он, ничего не скажут до тех пор, пока совсем не свалятся. Ну вот, попал он с этой язвой в лазарет, а там подхватил церебральную малярию. Нам сначала совсем нечем было ее лечить, а потом мы достали хинина для внутривенных уколов. Ужасно рисковали мы с этим хинином, но ничего другого не оставалось. В общем, нескольких мы все-таки подняли на ноги, ну и Паджета тоже. Он уже почти выздоровел, когда у нас в лагере, ну и в лазарете, конечно, началась холера. Изолировать больных негде, лечить нечем. Упаси меня бог еще когда-нибудь такое увидать. У нас не было ничего, ни-че-го, даже соли. Ни лекарств, ни маломальского оснащения. Больные на жестянках из-под керосина лежали. Вот и Паджет тоже подхватил эту холеру, и что вы думаете? Он выздоровел! Нам удалось раздобыть несколько ампул с вакциной у япошек, и мы делали ему уколы, надеясь, что они помогут. Что-то мы еще ему давали – я уже не помню. Но он хоть и оправился, все равно очень сильно ослабел, да и язва эта его опять дала о себе знать. И вот где-то через неделю подхожу к нему утром – а он мертвый. Сердце не выдержало, что ли… Вот что я, пожалуй, сделаю. Напишу-ка причину смерти – «холера». Вот так, сэр Дональд Паджет. Жаль, что для вас все так грустно закончилось.

Я взял свидетельство и полюбопытствовал:

– А самому вам довелось всем этим переболеть?

– Не, мне повезло, – усмехнулся он. – Меня там прихватили только обычная дизентерия да малярия – простая малярия, не церебральная. Другой вопрос, что работали без сна и отдыха, столько больных было, это ужас. Они сотнями лежали в этих пальмовых хижинах прямо на земле или на бамбуковых циновках – и почти всё время лил дождь. Ни кроватей, ни белья, ни шприцов, только чуть-чуть лекарств – буквально на вес золота. Работали не покладая рук, от зари до зари. Ни конца ни краю этому не было. Полчаса не находилось свободных, чтобы спокойно сесть, покурить, просто выйти на улицу; только если забыть обо всех этих умирающих.

Он замолчал. Я тихо сидел и думал, что не так уж и тяжело далась мне война.

– И всё это – два года подряд. Иногда такая тоска, помню, найдет; но грустить-то особенно и некогда было. Жаль вот, на лекции времени не оставалось.

– У вас там что, проходили лекции? – изумился я.

– Ага. Мы друг другу лекции читали. «Как выращивать шафранный пепин», или «Мотогонки „Турист Трофи“», или «Жизнь звезд Голливуда». Они хоть какое-то разнообразие давали, эти лекции. Но вот жалость, трудно врачу слушать про шафранный пепин, если знаешь, что на другом конце лагеря кого-то судорогой колотит.

– Ужасный опыт, – сказал я.

Он замолчал. Потом сказал:

– Там было так красиво. Перевал Трех Пагод – наверное, одно из самых чудесных мест во всем мире. Широкая долина, река внизу, джунгли, горы. Мы иногда сидели на берегу реки, смотрели, как солнце садится за вершины, и думали: а хорошо бы здесь отдохнуть! Но вот беда, проклятый лагерь портил всё впечатление.

Когда в среду вечером Джин Паджет пришла к нам, я готовился рассказывать ей новости. Сперва я описал ей порядок передачи наследуемого имущества, потом показал список этого имущества – это его я сдал на хранение в Эйре. Ее это не очень-то интересовало.

– Его, наверное, лучше сбыть? – спросила она. – Может, устроить что-то вроде распродажи?

– Я бы лучше немного подождал, – ответил я. – Вы же все равно захотите снять для себя дом или квартиру.

– Вряд ли мне пригодится мебель дяди Дугласа, – сморщила она нос.

Я все же убедил ее, что не стоит спешить до того, как она определится со своими планами, и мы перешли к другим вопросам.

– У меня на руках свидетельство о смерти вашего брата… – начал я.

Она тут же перебила меня:

– От чего умер Дональд, мистер Стрэхен?

Я немного помолчал. Не хотелось рассказывать молоденькой девушке все те ужасы, которые я услышал от доктора Ферриса.

– От холеры, – произнес я наконец.

Она кивнула, как будто и ожидала это услышать.

– Бедный, – сказала она тихо. – Не самая легкая смерть.

Чем-то надо было смягчить ее горе.

– Мы долго разговаривали с врачом, который его лечил, – сказал я. – Дональд умер тихо, во сне.

Она пристально посмотрела на меня:

– Тогда это не холера. От нее так не умирают.

Не удалась моя попытка ее утешить.

– У него сначала была холера, но потом он поправился. Настоящей причиной смерти стал, вероятно, сердечный приступ как осложнение после холеры.

С минуту она молчала, потом спросила:

– Что-нибудь еще известно про Дональда?

Пришлось рассказать ей всё, что я знаю. Она так спокойно выслушала самые невыносимые подробности и так хорошо разбиралась в лечении разных тропических болезней, что я просто диву дался. До тех пор, пока не вспомнил, что и она была у японцев в плену – в Малайе.

– Ему ужасно не повезло, что язва прошла, – сказала она спокойно. – Спастись от холеры и малярии мог только тот, кому отрезали ногу или руку – таких отправляли с железной дороги.

– Только очень крепкий человек сумел бы оправиться от всех этих болячек, – сказал я.

– Ну, это не про Дональда, – с определенностью сказала она. – У него всегда то кашель был, то простуда, то еще что-то… Зато он обладал потрясающим чувством юмора. Я никогда не сомневалась, что если что-то его и поддерживает, то только это. Он всё переводил в шутку.

Во времена моей юности девушки понятия не имели ни о холере, ни о язвах, и я просто не знал, как с ней разговаривать. Пришлось мне начать разговор о завещании – тут хоть я чувствовал твердую почву под ногами, – и я рассказал, как подвинулось дело со вступлением в наследство. Потом мы спустились на улицу, я взял такси, и мы поехали в клуб обедать.

Я нарочно решил провести с ней этот вечер. Было ясно, что несколько лет подряд нам придется много с ней общаться, вот мне и захотелось узнать ее получше. Я ведь почти ничего не знал о ней, ни где она училась, ни как росла; а ее познания в тропических болезнях меня порядком обескуражили. Мне хотелось побеседовать с ней за обедом и бокалом вина; гораздо проще было ее опекать, поняв, что она за человек.

Мы пришли в «Лэдис Анэкс» при моем клубе; это приличное место, где нет музыки и громкой болтовни и где можно после обеда спокойно негромко поговорить. Последнее время я стал уставать от ресторанного шума и суматохи.

Я проводил ее в дамскую комнату, а потом заказал хереса. Когда она вернулась, я привстал из-за стола и предложил ей сигарету.

– Чем вы собираетесь заняться в выходные? – спросил я, когда мы уселись. – Будете отмечать свою удачу?

– Нет-нет, – покачала головой она. – В субботу собрались позавтракать вместе с одной девочкой с работы, а потом сходим в «Керзон» на новый фильм с Бетт Дэвис, вот и все планы.

– Она знает о том, как вам повезло?

Она опять покачала головой:

– Я еще никому не говорила.

Она помолчала и пригубила свой херес; прелестно у нее это получалось, и курить тоже.

– Всё это так невероятно, – рассмеялась она, – до сих пор не могу поверить.

– Пока это не случилось именно с тобой, всё кажется невозможным, – улыбнулся я. – Вот пришлю вам первый чек, тогда сразу поверите, что это всё по-настоящему. Вообще, большое дело – верить в то, чего еще никогда не бывало.

– Да-да, – засмеялась она, – я только в одно не верю: что вы сразу дадите мне денег на любую затею, даже не узнав, будет ли от нее какая-то польза.

– Это вы правильно не верите.

Я помолчал, потом спросил:

– Вы уже думали, чем займетесь через месяц-другой после того, как к вам начнет поступать доход от опеки? После вычета налогов вам будет причитаться порядка семидесяти пяти фунтов. Надо очень сильно любить свою работу, чтобы продолжать заниматься ею, имея такие деньги.

– Да нет… – С минуту она смотрела на дым своей сигареты. – Я не хочу переставать работать. Я бы осталась в этой фирме, мистер Стрэхен, если бы это было стоящее занятие. Мы выпускаем дамские туфли, и сумочки, и маленькие украшенные чемоданчики для торговли люкс-класса – знаете, из тех, что продают на Бонд-стрит за тридцать гиней дурочкам, у которых денег больше, чем вкуса. Еще косметички из натуральной кожи со всем содержимым внутри, ну и все такое. Если зарабатываешь себе на жизнь – то это хорошая работа. Да и просто интересно, когда начинаешь разбираться в торговле.

– Когда в чем-то разбираешься, всегда интересно этим заниматься, – заметил я.

Она повернулась ко мне:

– Вы правы. Мне там нравится. Ну, то есть раньше нравилось – пока я была без денег. Мне кажется, надо заняться чем-то более существенным – только пока не придумаю чем.

Она пригубила хереса.

– У меня ведь нет никакой особой профессии – только стенография, машинопись да немножко бухгалтерии. И образования хорошего нет, ну то есть технического; уж я даже не говорю про ученую степень…

Я задумался.

– Можно задать вам нескромный вопрос, мисс Паджет?

– Конечно.

– Вы не собираетесь в ближайшее время выйти замуж?

Она заулыбалась:

– Нет, мистер Стрэхен. Похоже, я вообще не выйду замуж. Конечно, я не могу сказать наверняка, но мне так кажется.

Я без лишних слов кивнул.

– А поступить в университет вы не хотите?

– Нет, – удивилась она, – мне это даже в голову не приходило. Я не смогу, мистер Стрэхен, я ведь не такая уж и умная. У меня не получится там учиться.

Она помолчала.

– В школе я была в середнячках, в первые ученицы никогда не попадала.

– Просто у меня мелькнула такая мысль, – сказал я. – Подумал, вдруг вам это будет интересно.

– Нет-нет. – Она покачала головой. – Я за парту больше не сяду. Я уж стара для учения.

Я улыбнулся и посмотрел по сторонам.

– Ну, не так стары, как все вокруг.

Она даже не обратила внимания на мой маленький комплимент.

– Я смотрю на девушек в нашем офисе, – тихо и без тени улыбки сказала она, – и такое ощущение, что мне лет семьдесят, не меньше.

Я начинал кое-что понимать и, чтобы разрядить обстановку, предложил заказать обед. Когда официант отошел, я попросил:

– Расскажите, что произошло с вами во время войны. Вы ведь были в Малайе?

Она кивнула.

– Я работала в офисе компании «Плантации Куала-Перак». Там раньше трудился мой отец. А потом и Дональд тоже.

– А во время войны что случилось? Вы попали в плен?

– Что-то вроде того, – сказала она.

– Вы были в лагере?

– Нет, – ответила она. – Японцы любезно оставили нас на свободе.

И тут же сменила тему разговора:

– А вы, мистер Стрэхен? Вы все время были в Лондоне?

Не хотелось ей вспоминать свою войну, и я, вместо того чтоб ее расспрашивать, стал рассказывать о себе. И понял вскоре, что говорю о своих сыновьях – Гарри жил тогда в Китае, а Мартин в Басре, – об их военных успехах, семьях, детях.

– Я ведь уже трижды дедушка, – сказал я горестно. – Скоро и четвертого родят.

– И как вы себя ощущаете? – рассмеялась она.

– Да так же, как и раньше, – сказал я. – Не чувствуешь никакой разницы, когда становишься старше. Разве что сил поменьше.

И опять я вернулся к ее делам. Мне хотелось объяснить ей, какую жизнь она сможет себе позволить на 900 фунтов в год.

– Смотрите, – сказал я, – можно, например, купить дом в Девоншире, небольшой автомобиль, нанять прислугу, да еще и останутся деньги на то, чтобы ездить за границу.

– Мне пока трудно даже вообразить такое, – сказала она. – Я ведь всю жизнь где-то работала.

Я сказал, что знаю несколько благотворительных организаций, где первоклассную машинистку-волонтера ждут как посланца небес. Но ей эта идея не понравилась.

– Если услуга хоть чего-то стоит, она должна быть оплачена, – сказала она с внезапной деловой ноткой в голосе. – Вряд ли кому-то нужен бесплатный секретарь.

– Благотворительные организации стремятся снижать расходы, – заметил я.

– Ну, если они не могут позволить себе оплачиваемого секретаря, то вряд ли от них много пользы, – возразила она. – Если я и буду где-то работать, хочется, чтобы это было стоящее занятие.

Тут я вспомнил, что в больницах нужны социальные работники, и она заинтересовалась этим.

– Это уже лучше, мистер Стрэхен, – сказала девушка. – Такая работа за душу берет, и к ней не станешь относиться спустя рукава. Вот только работать с больными – это не по мне. Все-таки для этого нужно особое призвание, а у меня его нет. Но все равно можно об этом подумать.

– Ну, время у вас есть, – заметил я, – тут не стоит спешить.

– Похоже, никогда не спешить – это ваше главное правило в жизни, – рассмеялась она.

Я улыбнулся:

– Бывает и похуже.

После обеда, когда принесли кофе, я узнал ее предпочтения в области искусства. Музыку она слушала по радио, когда штопала одежду. Из литературы любила романы со счастливым концом. Ей нравились репродукции известных картин, но выставки она никогда не посещала. И совершенно не интересовалась скульптурой. Не слишком широкий кругозор для девушки с годовым доходом в 900 фунтов, подумал я с сожалением.

– Не хотите как-нибудь сходить со мной в оперу? – спросил я.

– Думаете, я там хоть что-то пойму? – улыбнулась она.

– Конечно. Я узнаю, что будет идти. Выберу что-нибудь попроще и на английском.

– Ужасно мило, что вы меня пригласили, но, по-моему, вы с бо́льшим удовольствием проведете вечер за бриджем.

– Ничуть, – ответил я. – Сто лет уже не ходил в оперу, да и вообще никуда.

– Я с удовольствием пойду, – заулыбалась она. – Ни разу не слушала оперу. Даже представить себе не могу, на что это похоже.

Мы проговорили еще час или больше, а когда пробило половину десятого, она поднялась, чтобы уйти. Ей нужно было еще минут сорок пять ехать до своего пригорода. Я проводил ее до станции «Сент-Джеймс парк»; не хотелось, чтобы молодая женщина шла одна через парк так поздно. По темному мокрому тротуару мы подошли к ярко освещенной станции, и девушка протянула мне руку:

– Большое вам спасибо, мистер Стрэхен, за обед и вообще за всё, что вы для меня делаете.

– Мне это только в удовольствие, мисс Паджет, – ответил я, и это была правда.

Она замялась и наконец с улыбкой сказала:

– Мистер Стрэхен, у нас с вами столько дел впереди. Вы называйте меня Джин, а то от «мисс Паджет» я с ума сойду.

– Старую собаку новым штукам не выучишь, – смущенно сказал я.

Она рассмеялась:

– Вы мне только сейчас говорили, что не чувствуете себя старым. Так что уж извольте научиться.

– Ладно, постараюсь запомнить, – сказал я. – Ну как вы, в порядке?

– Конечно. Спокойной ночи, мистер Стрэхен.

– Спокойной ночи. – Я приподнял шляпу и, чтобы хоть чуть-чуть задержаться, сказал: – Как узнаю насчет оперы, я сразу дам вам знать.

Пока завещание не было официально утверждено, мы часто с ней встречались. По субботам с утра несколько раз ходили в оперу в Альберт-холл, в художественные галереи, на выставки полотен. В ответ она раз-другой пригласила меня в кино. Правда, не могу сказать, что я сильно развил ее художественный вкус. Выставки ее интересовали больше, чем концерты. Из музыки ей больше всего понравилась опера, особенно красочная; она любила смотреть, а не слушать.

Пару раз за весну мы ходили в Королевский ботанический сад. После этих прогулок она заходила в мою квартиру на Бекингейм-гейт, направлялась на кухню и готовила чай. Женщины никогда не бывали у меня дома, только невестки, приезжая в Лондон, пару раз ночевали в свободной комнате.

Завещание утвердили в марте, и я уже готовился послать ей первый чек. Она не уволилась, продолжала ходить в свою контору как обычно. Она умно рассудила, что нужно сперва создать небольшой денежный резерв, да и все равно не придумала пока, чем еще заняться.

На одно из апрельских воскресений мы запланировали прогулку. Мы собирались пообедать у меня дома, а потом пойти в Хэмптон-корт; она там еще не была. Я надеялся, что старый замок, весь в весенних цветах, ей понравится; я и сам предвкушал эту прогулку. Ну и, конечно, в этот день полил дождь.

Джин пришла, одетая в темно-синий дождевик, с зонта стекала вода. Я помог ей снять плащ и развесил его на кухне. Зайдя в соседнюю комнату, она привела себя в порядок, а потом вышла ко мне. Сквозь завесу дождя мы разглядывали Королевские конюшни и рассуждали, чем же заняться. Но, так ничего и не придумав, стали просто пить кофе у камина. Я заметил, что она чем-то озабочена. Наконец после кофе она сказала:

– Я решила, мистер Стрэхен, чем займусь в первую очередь.

– Вот как? Чем же?

Она замялась.

– Я знаю, вам это покажется очень странным. Вы скажете, очень глупо с моей стороны тратить на это свои деньги. И тем не менее я все равно хочу это сделать. Думаю, лучше все вам рассказать прямо сейчас, пока мы никуда не ушли.

Так тепло и приятно было сидеть перед зажженным камином. А за окнами виднелись только хмурое небо, дождь да ручьи воды на мокром тротуаре.

– Конечно, Джин. И я совсем не думаю, что это будет глупо. Чем же вы хотите заняться?

– Я хочу вернуться в Малайю, – ответила она. – Мне нужно устроить колодец.

2

Повисла долгая пауза. Я, помню, был настолько ошарашен, что ухватился за свою привычку молчать, когда не знаешь, что ответить. Она, видно, подумала, что я стану ее укорять, потому что наклонилась ко мне и сказала:

– Я знаю, это звучит смешно. Можно я объясню вам всё по порядку?

– Конечно, – ответил я. – Это как-то связано с тем, что вы были там во время войны?

Она кивнула.

– Я вам об этом еще не рассказывала. Не потому что я от вас что-то скрываю, а просто я сама об этом почти не думаю. Все это так странно – как будто случилось с кем-то другим давным-давно, как будто я прочла об этом в книжке. Как будто это было совсем не со мной.

– Может, вам лучше тогда вообще про это не вспоминать?

– А я и не вспоминала, – ответила она. – Пока у меня не появились деньги.

И, немного помолчав, сказала:

– Вы были так добры ко мне. Я все-таки постараюсь вам объяснить.

Ее жизнь, сказала она, делится на три части, и первые две настолько отличаются от последней, что трудно поверить, будто это одно целое. Первая часть – это когда она была школьницей и жила вместе с матерью в пригороде Саутгемптона в маленьком домике в три комнаты.

До этого их семья жила в Малайе, но она плохо помнила это время; когда ей было одиннадцать, а Дональду, ее брату, – четырнадцать, мать решила, что оттуда лучше уехать. Она увезла детей, а их отец, Артур Паджет, остался в Малайе, где потом и скончался.

Джин и Дональд жили как все английские дети, спокойный круговорот их дней нарушали только ежегодные трехнедельные каникулы в августе: их проводили на острове Уайт, в Сивью или Фрешуотере. Но кое-что отличало Джин и Дональда от других детей: они умели говорить по-малайски. Языку их научила ама, няня; матери нравилось, когда они и в Англии иногда на нем разговаривали. Сначала это был просто шуточный, секретный семейный язык, а потом он и впрямь понадобился. Артур Паджет погиб в аварии возле Ипоха, когда ехал по делам фирмы, поэтому его вдова имела право на пенсию от компании. Паджет был знающий, ценный сотрудник. Директор компании «Плантации Куала-Перак» одновременно сочувствовал семье покойного и искал столь же первоклассного работника; он пообещал вдове, что прибережет место Паджета для его сына Дональда, пока тому не исполнится девятнадцать. Дональд начнет свою карьеру на Малайе, на каучуковой плантации, – это была хорошая перспектива. Знание малайского явилось большим преимуществом, очень немногие юноши с запада знали азиатские языки. По-шотландски практичная мать заботилась отныне, чтобы дети не забывали малайский.

Джин нравилось в Саутгемптоне. У нее было счастливое детство, где плавно сменяли друг друга дом, школа, кинотеатр «Королевский» и каток. Вот этот самый каток, с неизменным вальсом Вальдтейфеля «Конькобежцы», ей запомнился лучше всего.

– Там чудесно, – сказала она, не отрывая взгляда от огня. – С виду, пожалуй, ничего особенного – так, деревянный домик, построенный еще в Первую мировую. Сколько я себя помню, мы катались там два раза в неделю и всегда там было дивно. Музыка, стремительные, отточенные движения, все наши мальчики, девочки… Цветные огни, толпа, круги от коньков. Вот где мне по-настоящему нравилось. Мама мне сшила черный костюм – трико, свитерок, такая коротенькая спортивная юбочка – ну вы знаете. И это просто волшебно – танцевать на льду…

Она повернулась ко мне.

– Знаете, там, в Малайе, когда мы умирали от малярии и дизентерии, дрожали под дождем в лихорадке, без одежды, без еды, когда было некуда идти, потому что никому мы были не нужны, – я часто вспоминала наш каток в Саутгемптоне, и это давало мне силы.

Она помолчала.

– Когда я вернулась в Англию, я сразу, как только смогла, поехала в Саутгемптон. Я нашла для этого какой-то повод, но настоящая причина была одна: там, в Малайе, я поклялась себе, что однажды вернусь и снова встану на коньки. Но все напрасно. На месте домика торчал черный сгоревший остов – в Саутгемптоне больше не было катка. Такси ждало за моей спиной, а я стояла на тротуаре с коньками в руках и от разочарования не могла сдержать слез. Представляю, что подумал про меня таксист.

Ее брат уехал в Малайю в 1937-м, когда Джин исполнилось шестнадцать. В семнадцать она окончила школу, поступила в Саутгемптонский торгово-промышленный колледж и вышла из него полгода спустя с дипломом машинистки-стенографистки. Около года она проработала в городской адвокатской конторе, но уже было ясно, что она тоже поедет в Малайю. Мать не теряла связи с председателем компании «Плантации Куала-Перак», а он был очень доволен тем, как отзывался о работе Дональда его управляющий. Незамужних девушек всегда не хватало в Малайе; и когда миссис Паджет попросила устроить Джин в головной офис в Куала-Лумпуре, к ее просьбе отнеслись благосклонно. В компании считалось нежелательным, чтобы управляющие женились на местных женщинах или заводили с ними связи, поэтому приезд незамужних девушек из Англии поощрялся. А Джин не только была из знакомой им семьи, она еще и знала малайский, что являлось редкостью среди английских машинисток. Так Джин получила работу.

Пока разворачивались эти события, Великобритания вступила в войну, которая тут же получила название «Странной». Впрочем, у Джин не было веских причин отказываться от своих планов. Больше того, миссис Паджет считала, что, если война дойдет до Англии, дочке будет лучше в Малайе. Словом, зимой 1939 года Джин выехала в Малайю.

Следующие полтора года были для нее восхитительными. Их офис располагался совсем рядом с Секретариатом, громадное здание которого построили во времена расцвета Британской короны, и оно служило символом ее мощи. Оно располагалось вдоль крикетного поля и своим фасадом было обращено в сторону клуба; рядом виднелся превосходный образец английской сельской церкви. Все вокруг вели по-настоящему английский образ жизни, но с восточным комфортом: много свободного времени, игр, вечеринок, танцев, и все это осуществлялось ловко и легко при помощи множества слуг. Первые несколько недель Джин жила в доме одного из управляющих компании; а потом переехала в «Тюдор Роуз», маленькую частную гостиницу под началом одной англичанки – это было что-то вроде общежития для незамужних девушек, работающих в офисах и Секретариате.

– Невозможно даже описать, насколько весело мы жили, – сказала она. – Каждый божий день танцы и вечеринки. Даже чтобы написать письмо домой – и то нужно было выкраивать время.

Япония объявила войну, но никто не отнесся к этому серьезно. 7 декабря 1941 года в войну вступила Америка, но и это было нестрашно; вечеринкам в Куала-Лумпуре ничто не угрожало, ну разве только молодые люди начали увольняться и с чувством приятного волнения появляться в военной форме. Даже когда японцы высадились на севере Малайи – и это не произвело большого впечатления в Куала-Лумпуре; триста миль гор и джунглей надежно защищали от вторжения. И разве могло что-то значить уничтожение «Принца Уэльского» и «Рипалса»¹ для девятнадцатилетней девушки, которая только что впервые ответила отказом на предложение.

Скоро всех замужних женщин и детей эвакуировали в Сингапур; по крайней мере, так было запланировано. Двигаясь с севера полуострова, японцы просачивались сквозь джунгли так быстро, как ни одно войско до этого, – и стало понятно, что ситуация становится опасной. Наконец однажды утром начальник Джин мистер Мэрриман вызвал ее в офис и без околичностей объявил, что контора закрывается. Ей предлагалось сложить свои вещи, прийти на станцию и сесть на первый же поезд до Сингапура. Он дал ей адрес их представительства, где-то возле Раффлз-плейс, и велел обратиться туда, чтобы они помогли ей добраться в Англию. Такие же указания получили и остальные пять девушек из офиса. Японцы в это время были уже около Ипоха, в ста милях к северу.

Теперь каждый понимал, насколько серьезно положение. Джин отправилась в банк и сняла все свои деньги, около шестисот сингапурских долларов. Но ни на какую станцию она не пошла; вряд ли она смогла бы добраться до Сингапура – железная дорога вся была забита поездами, идущими в сторону фронта. Она подумывала отбыть на машине, но в конце концов решила поехать в Бата-Тасик к Холландам. Бата-Тасик лежал в двадцати милях на северо-запад от Куала-Лумпура; сорокалетний мистер Холланд служил управляющим на оловянном руднике. Он жил в уютном бунгало недалеко от шахты вместе с женой Эйлин и тремя детьми: семилетним Фредди, четырехлетней Джейн и Робином, которому не исполнилось еще и года. Эйлин Холланд сравнялось лет тридцать – тридцать пять, это была спокойная, добрая, теплая женщина. Холланды никогда не ходили на вечеринки и танцы, это все было не для них. Они любили оставаться дома и всегда радовались гостям. Они пригласили Джин сразу же, как она приехала в Малайю, и ей понравилась их тихая компания. Потом она еще несколько раз бывала у них, а однажды даже провела там целую неделю, чтобы быстрее оправиться после легкой тропической лихорадки. Днем раньше она узнала, что мистер Холланд хотел посадить свою семью на поезд, но у них ничего не вышло и они вернулись домой. Джин поняла, что должна перед отъездом попрощаться с Холландами и предложить Эйлин свою помощь; миссис Холланд была хорошей матерью и отличной домохозяйкой, но в суматохе эвакуации оказалась совершенно бестолкова.

…Безо всяких хлопот Джин к обеду доехала до Бата-Тасик на местном автобусе. Миссис Холланд ждала дома с детьми. Все грузовики и машины, принадлежавшие шахте, конфисковали для нужд фронта, и Холланды собрались уезжать на своем старом «Остине Твенти». Одна его шина была совершенно изношена, а на запасной покрышке вздулся пузырь. Другого транспорта для эвакуации у них не нашлось; впрочем, в то, что на этой машине можно доехать до Сингапура, тоже верилось с трудом. Мистер Холланд уехал в Куала-Лумпур за двумя новыми покрышками еще на рассвете, до сих пор не вернулся, и миссис Холланд уже вся издергалась.

В бунгало произошел настоящий погром. Ама взяла расчет; весь дом был заставлен чемоданами, которые открывали, закрывали и открывали вновь. Фредди, весь чумазый, плескался в пруду, Джейн сидела среди сумок на горшке и ныла, а миссис Холланд одновременно укачивала малыша, готовила обед, слушала Джин и волновалась за мужа. Джин засучила рукава – вымыла Фредди, потом приласкала Джейн, и наконец все сели обедать. Когда уже стемнело, с пустыми руками вернулся Билл Холланд. Все запасы шин в Куала-Лумпуре реквизировали. Но зато он купил билеты на утренний восьмичасовой автобус до Сингапура. Последние пять миль ему пришлось идти пешком, а пройти столько по гудрону днем, в разгар тропической жары, было делом нешуточным; он весь взмок, невыносимо хотел пить и был совершенно вымотан. Им было бы лучше отправиться в Куала-Лумпур прямо сейчас, но они не поехали. Из-за войны движение по ночам запретили, и легко можно было нарваться на выстрел часового. Приняли решение дождаться рассвета – времени до автобуса им должно было хватить. Джин в тревоге всю ночь не сомкнула глаз. Лежа, она услыхала, как Билл Холланд встал и вышел на веранду; через москитную сетку она видела его неподвижный силуэт на фоне звездного неба. Она выбралась из-под сетки, надела кимоно – на Малайе спят почти без одежды – и вышла на веранду.

– Что там? – шепотом спросила она.

– Так, послышалось, – ответил он. – Не пойму пока.

– Где-то рядом?

– Нет, не здесь.

– А где?

– Как будто стрельба, но очень далеко, – сказал он. – Может, померещилось.

Они стояли, напряженно слушая громкое стрекотание сверчков и лягушачье кваканье.

– Ей-богу, – сказал Билл, – скорей бы уж рассвело.

Они разошлись по кроватям. Этой ночью японцы прорвались через войска, стоящие возле Бидора, и перешли через реку Слим, меньше чем в пятидесяти милях отсюда.

Перед рассветом семейство Холланд и Джин поднялись и загрузили «остин»; нелегко ему было вместить троих взрослых, троих детей и весь багаж. Мистер Холланд рассчитался с прислугой, и они начали путь в Куала-Лумпур. Не успели проехать двух миль, как лопнула изношенная покрышка. В напряженном молчании поставили запаску, ту, что с пузырем; ее хватило еще на полмили. Мистер Холланд в отчаянии все равно продолжал ехать, но через две мили вышли из строя уже и сами железные колеса: «остину» пришел конец. До Куала-Лумпура оставалось около пятнадцати миль; а времени было полвосьмого.

Мистер Холланд велел всем сидеть в машине, а сам поспешил к бунгало, которое стояло на плантации, до него было около мили; но и там не нашлось транспорта, а управляющий уехал накануне. Расстроенный, в тревоге, он вернулся к своим. Дети капризничали, а жене хотелось только одного: вернуться домой. Впрочем, ничего другого и не оставалось. Они заперли багаж в машине и пошли назад, и только малыш ехал на руках, остальным же предстояло пройти пять миль пешком.

Успев до начала жары, но все равно совершенно измучившись, они вернулись в дом. Напились холодной воды и прилегли передохнуть. Час спустя их разбудил шум мотора – возле бунгало остановился грузовик, и молодой офицер спешно зашел в дом.

– Вам следует срочно уехать, – сказал он. – У меня есть место в грузовике. Сколько вас?

– Вместе с детьми – шестеро, – сказала Джин. – Сможете довезти нас до Куала-Лумпура? У нас сломалась машина.

– Ну что вы, – хохотнул офицер, – япошки уже в Керлинге, ну то есть они там были, когда я об этом слышал. Сейчас они уже южнее.

Керлинг лежал в двадцати милях.

– Я могу взять вас в Панонг. Оттуда на пароходе доберетесь до Сингапура.

Багаж из машины он забрать отказался, и пожалуй, не зря – в грузовике уже сидело несколько семей, не успевших эвакуироваться, а «остин» был ближе к японцам на пять миль.

«Куала» означает «устье реки». Куала-Панонг – это небольшой городок в дельте Панонга, резиденция управляющего округом. Грузовик подвез к конторе около сорока человек, всех их волевым решением эвакуировали с окрестных плантаций. В основном это были простые английские женщины, жены рудничных мастеров или десятников с железной дороги. Мало кто из них понимал, насколько стремительно и опасно японское вторжение. Управляющие плантациями, работники Секретариата и правительства, те, кто больше знал и имел, успели вовремя отправить свои семьи в Сингапур. Те же, кого в последнюю минуту подобрал грузовик, знали гораздо меньше.

Грузовик остановился около администрации управляющего округом, и младший офицер зашел внутрь. Вскоре он появился вместе с озабоченным управляющим, который встревоженно оглядел толпящихся в грузовике женщин, детей и немногих мужчин.

– Господи помилуй, – тихо сказал он, поняв, что на него навалилась еще одна задача. – Отвезите-ка их к финотделу; пусть посидят там на веранде час или два, я попробую что-нибудь придумать. Да скажите им, чтобы не слишком беспокоились.

Заходя обратно в дом, он обернулся:

– Думаю, разыщем для них рыбацкие лодки. Там остались кое-какие брошенные. Вряд ли придумаем что-нибудь лучше. Мне сегодня даже поесть некогда.

Людей выгрузили около веранды финотдела; там они наконец смогли отдохнуть и привести себя в порядок. В конторе нашлись кувшины с холодной водой, а на веранде была прохладная тень. Эйлин Холланд села и прислонилась к стене спиной, держа на руках малыша, а Джин и Билл отправились в деревню разузнать, что можно приобрести взамен оставленного багажа. Они купили бутылочку детского питания, немного хинина и соли от дизентерии, две жестянки с крекерами и три банки мясных консервов; искали еще москитную сетку, но их нигде не было. Джин купила себе иголок с нитками и еще большую брезентовую сумку. Эту сумку она носила три следующих года.

Они вернулись часам к пяти, выложили покупки и перекусили крекерами и лимонадом. В это время служитель маяка, стоявшего в устье реки к западу, позвонил управляющему и доложил, что в бухту зашел «Оспри». Это был приписанный к Пенангу таможенный баркас, который ходил вдоль побережья и высматривал контрабандистов, переплывавших с Суматры через Малаккский пролив; «Оспри» был вместительный дизельный корабль 130 футов длиной, мощное морское судно. Управляющий обрадовался – это было решением всех проблем. Зачем бы ни приплыл «Оспри», он возьмет людей на борт и увезет их подальше от опасности. Управляющий вышел из конторы и отправился на набережную посмотреть, как судно ставят на якорь, и поговорить с капитаном.

Корабль обогнул излучину реки, и стало видно, что на борту его полно коренастых солдат в серо-зеленой форме, ростом не выше своих винтовок со штыком. С тяжелым сердцем управляющий смотрел, как судно швартуется неподалеку, и понимал, что все его надежды рухнули.

Его сразу же арестовали и под дулами винтовок, готовых выстрелить при малейшей попытке сопротивления, препроводили с пристани обратно в контору. Защищать город было некому; офицер с грузовика – и тот уехал, пытаясь догнать свою часть. Рассредоточившись, солдаты заняли город без единого выстрела. Сидевшие на веранде финотдела беженцы, замерев, смотрели на подходивших японцев. Наслушавшись разных рассказов, женщины молчали, с ужасом ожидая всяких домогательств. Но им всего лишь приказали сдать авторучки, часы и кольца. Джин отдала свои часы и поискала в сумке ручку, но вспомнила, что та осталась в багаже.

Когда стемнело, подошел офицер с фонарем-«молнией» и стал рассматривать толпу, стоящую на веранде; прохаживаясь внизу, он то и дело светил фонарем в кого придется, а двое солдат шли рядом, резко поворачиваясь на каблуках и держа винтовки наизготовку. Дети начали плакать. После обхода офицер произнес коротенькую речь на ломаном английском.

– Теперь вы пленные, – сказал он. – Сегодня вы здесь. Завтра идете в лагерь. Ведете себя хорошо, выполняете приказы – японские солдаты тоже ведут себя хорошо. Ведете себя плохо – в вас сразу стреляют. Поэтому всегда ведите себя хорошо. Приходит офицер, вы встаете и кланяетесь, всегда. Это хорошо. Теперь спите.

– Можно нам получить кровати и москитные сетки? – спросил кто-то из мужчин.

– У японских солдат нет кроватей, нет москитных сеток. Возможно, завтра будут кровати и сетки.

– А ужин у нас будет? – спросил кто-то еще и пояснил: – Еда.

– Завтра будет еда. – И офицер ушел, выставив двух часовых по краям веранды.

Куала-Панонг лежит в устье мутной реки среди мангровых болот со множеством москитов. Всю ночь дети жаловались, плакали и не давали уснуть взрослым. Длинной, тягостной была эта ночь на жестком полу веранды; нелегко уснуть, если японцы только что взяли тебя в плен, да еще и москиты в придачу ужасно кусаются. Задремав на исходе ночи, Джин проснулась окоченевшая и разбитая, с опухшим лицом и руками; перед рассветом москиты еще больше разъярились и дети заплакали с новой силой. Настало утро, но оно не обрадовало бедных пленников.

Позади конторы финотдела находилась общественная уборная, но мест в ней явно не хватало. Оставалось только догадываться, что же будет дальше. Холланд и Эйлин сделали для детей бутерброды из сладких крекеров и тушенки, и после легкого завтрака малыши немного успокоились. У многих остался небольшой запас еды, они поделились с теми, у кого совсем ничего не было. Японцы еды так и не принесли.

Ближе к полудню начался допрос. Пленных, одну семью за другой, отводили в контору управляющего к японскому капитану (Джин потом узнала, что его фамилия Йониата). Тут же, рядом с ним, делал записи в грошовой школьной тетрадочке какой-то лейтенант. Джин зашла вместе с Холландами; на вопрос капитана Джин ответила, что это ее друзья, с которыми она ехала, а сама она работает в Куала-Лумпуре. Все прошло быстро. Под конец капитан сказал:

– Мужчины сегодня едут в лагерь, женщины и дети остаются здесь. Отправка днем, так что прощайтесь заранее. Всего хорошего.

Они догадывались, что придется расстаться, и уже заранее на веранде все обсудили, но никто не предполагал, что это случится так быстро.

– Могу я узнать, куда пошлют женщин и детей? – спросил Холланд. – Где будет их лагерь?

– Императорская армия Японии не воюет с женщинами и детьми, – ответил офицер. – Если они будут вести себя хорошо, возможно, они не поедут в лагерь, а отправятся домой. Японские солдаты всегда добры к женщинам и детям.

Вернувшись на веранду, они поделились этой новостью с остальными. Ничего не поделаешь, на войне всегда отправляют мужчин в отдельные лагеря, но столкнуться с этим все равно было тяжело. Джин поняла, что Холланды хотят остаться вдвоем, и ушла на край веранды. Голодная, расстроенная, но полная юношеского жизнелюбия, она размышляла о будущем. Наверняка известно было одно: если им вновь предстоит ночевка на веранде, нужно достать средства от москитов. В поселке, куда они ходили накануне, была аптека, но вряд ли там имелось что-то из репеллентов. Джин попробовала сделать так – позвала часового и продемонстрировала ему укусы на руках, потом показала в сторону поселка и ступила с веранды на землю. Он тут же нацелил на нее винтовку; досадуя, она вернулась на веранду. Ничего не получилось. Угрюмый часовой подозрительно зыркнул на нее и вернулся на место.

Тогда она решила поступить иначе. Позади конторы располагалась уборная; часовых там не выставили, потому что за уборной тянулась стена и не давала убежать; чтобы покинуть контору, пришлось бы в любом случае огибать здание спереди. Джин выждала какое-то время и вышла через заднюю дверь. Встав так, чтобы часовые не могли ее увидеть, она огляделась. Неподалеку играли дети.

– Девочка! Да, да, ты. Поди сюда, – тихонько позвала Джин на малайском. Подошла девочка лет двенадцати.

– Как тебя зовут? – спросила Джин.

– Халиджа, – застенчиво хихикнула та.

– Ты знаешь какой-нибудь магазин с лекарствами? – спросила Джин. – Где китайцы продают лекарства?

– Да, – кивнула девочка, – «Чан Кок Фуан».

– Сходи в «Чан Кок Фуан» с моей запиской; если лекарь придет ко мне, получишь десять центов, – сказала Джин. – Передай: мэм покусали ньямок. – Она показала руки. – Пусть он принесет мазь на веранду, и мэм купит много мази. Если он принесет мазь, я дам тебе десять центов.

Девочка кивнула и ушла. Джин вернулась на веранду и стала ждать; вскоре появился китаец с лотком, полным баночек и лоханок. Он подошел к часовому и спросил у него разрешения поторговать; часовой, подумав, согласился. Джин купила шесть баночек мази от москитов; остальное быстро разобрали другие женщины. Халиджа получила свои десять центов.

Подошло время обеда, и японцы действительно принесли два ведра жидкого рыбного супа и еще полведра вареного риса, какого-то серого и совсем не аппетитного. Мисок не дали вообще. Пришлось есть у кого как получится. Опытные пленные делят еду строго и щепетильно, но им пока не доставало такого опыта, поэтому кто-то получил много, кто-то мало, а кто-то – совсем ничего. Впрочем, сохранилась часть припасов, поэтому к обеду были галеты и другая еда. Вскоре мужчин отделили от остальных и увели под стражей. Билл Холланд распрощался со своей полной мягкосердечной женой; в глазах его стояли слезы.

– До свидания, Джин, – выговорил он с трудом. – Удачи вам всем. – И добавил: – Постарайся не бросать их, ладно?

– Конечно, – кивнула она. – Да нас все равно отправят в один лагерь.

Семерых мужчин построили и под охраной увели.

На веранде остались одиннадцать замужних женщин и две девушки – Джин и худенькая, бледная Эллин Форбс; она жила в одной из семей – приехала в надежде выйти замуж, но у нее ничего не вышло. Еще было девятнадцать детей, от четырнадцатилетней девочки до грудных малышей. Всего тридцать два человека. Большинство женщин знали только английский язык; некоторые, в том числе и миссис Холланд, знали малайский, но совсем немного, и могли объясняться лишь со слугами.

Пленные пробыли в конторе финотдела сорок один день.

Вторая ночь походила на первую, разве что им отперли двери конторы и разрешили заходить внутрь. Вечером принесли еще рыбного супа, но по-прежнему не было ни кроватей, ни одеял, ни сеток. Некоторые женщины взяли с собой одеяла, но их не могло хватить на всех. Суровая миссис Хорсфолл, попросила позвать офицера. Когда пришел капитан Йониата, она стала негодовать и требовать кроватей и сеток.

– Нет сеток, нет кроватей, – сказал он. – Просим нас извинить. Японские женщины спят на циновках прямо на полу. Все японцы спят на циновках. Спрячьте подальше свою гордость, это очень плохая вещь. Спите на циновках, как японские женщины.

– Но мы англичане, – возмутилась она. – И мы не животные, чтобы спать на полу.

Взгляд его заледенел; он подал знак часовым, и те схватили ее. Со всей силы он четыре раза ударил ее по щекам.

– Очень плохая вещь, – повторил он, развернулся и ушел. Больше никто не заговаривал про кровати.

Он вернулся с проверкой на следующее утро, и неустрашимая миссис Хорсфолл, спросила, как насчет воды; младенцам мыться необходимо, сказала она, а всем остальным – желательно. В самое маленькое помещение поставили бочку, и работники-кули² натаскали в нее воды; так у пленных появилась комната для мытья и стирки. В первые дни у многих еще оставались деньги, и, по примеру Чан Кок Фуана, к ним стали захаживать мелкие деревенские торговцы; но денег у пленных хватило только на предметы первой необходимости. Мало-помалу они свыклись со своими тяготами. Дети быстро привыкли спать на полу безо всяких жалоб, девушки приспосабливались чуть подольше, ну а женщины за тридцать, проспав полчаса, уже начинали ворочаться от неудобства; и все-таки они спали. Капитан Йониата объяснил им, что, пока кампания не закончится, победоносной Японии некогда строить лагеря для женщин. Вот когда завоюют Малайю, сказал он, тогда можно будет отправиться в комфортный прекрасный лагерь, который устроят для них в прославленном высокогорном курортном месте Камерон-Хайлендс. Там у них будут кровати, и сетки от москитов, и все удобства, к которым они привыкли; но, чтобы заслужить всю эту роскошь, они пока должны оставаться здесь и вести себя хорошо, то есть вставать и кланяться, когда бы ни пришел капитан. Он раздал несколько пощечин и несколько раз пнул своими армейскими ботинками пленным по ногам, и пленные выучились вести себя хорошо.

Еды, которую они получали дважды в день, едва хватало на то, чтобы не умереть с голоду, и всегда давали рыбный суп и рис. Жаловаться было бесполезно и даже опасно; капитан Йониата считал, что недовольство должно быть обуздано для пользы самого же жалобщика. Положение, впрочем, спасал небольшой китайский ресторанчик в поселке; и пока у кого-то оставались деньги, оттуда раз в день приносили еду.

Ни врачебной помощи, ни лекарств не было. В конце недели пленников начала валить дизентерия; ночи напролет матери водили в уборную плачущих от боли детей, те едва держались на ногах. Уже подступала и малярия, но пока ее сдерживали хинином, купленным задорого у Чан Кок Фуана. Чтобы избавиться от дизентерии, капитан Йониата велел уменьшить порцию супа и увеличить порцию риса, добавив туда сушеной испорченной рыбы, из которой, собственно, и варился суп. Позже капитан уступил английским традициям и добавил к обеденному рациону ведро чая.

Все это время Джин помогала миссис Холланд ухаживать за детьми. От голода Джин ослабла и сильно уставала, но спала крепко, хоть ей и приходилось часто вскакивать. Эйлин Холланд чувствовала себя гораздо хуже. Она была старше, уже не такая гибкая, как в юности, и не могла с легкостью спать на полу. Она быстро теряла вес.

На тридцать пятый день умерла Эсме Харрисон.

Эсме было восемь лет. Она подхватила дизентерию, сильно похудела и ослабла; она мало спала и много кричала. Потом у нее началась еще и лихорадка, два дня температура держалась под сорок – так протекала малярия. Миссис Хорсфолл твердила капитану Йониате, что девочку надо показать врачу и отправить в больницу. Простите, сказал он, но здесь нет больниц. А все врачи, добавил он, призваны в победоносную Императорскую армию. Вечером у Эсме начались судороги, и не успело стемнеть, как она умерла.

Ее похоронили наутро на мусульманском кладбище позади деревни; матери Эсме и еще одной женщине разрешили отлучиться на похороны. Не понимающие ни слова по-английски солдаты и малайцы прослушали несколько строк из молитвенника, и на этом все было кончено. Жизнь в конторе финотдела потекла своим чередом, но теперь с людьми соседствовала смерть.

На исходе шестой недели после утренней проверки капитан Йониата приказал им выстроиться. Изможденные, грязные, пленницы встали в ряд в тени веранды, держа детей на руках. Многие женщины и почти все дети отощали и были больны.

– Леди, императорская японская армия захватила Сингапур, – сказал капитан. – Мы принесли Малайе свободу. Теперь будут организованы лагеря не только для мужчин, но также для женщин и детей. В Сингапуре есть лагеря для пленных, вас направят туда. Мне жаль, что вы терпели неудобства, но они подходят к концу. Завтра вы отправитесь в Куала-Лумпур и каждый день будете идти столько, сколько сможете. В Куала-Лумпуре, я думаю, вас посадят на поезд. В Сингапуре вам будет очень хорошо. Спасибо за внимание.

От Панонга до Куала-Лумпура было сорок семь миль; они не сразу про это подумали.

– Но как же мы доберемся до Куала-Лумпура? – воскликнула миссис Хорсфолл. – Нам дадут грузовик?

– Прошу извинить, – ответил он, – грузовика нет. Вы пойдете пешком; это легкая прогулка, не больше, чем вы ходите обычно. Японские солдаты вам помогут.

– У нас дети, мы не можем идти пешком, – сказала она. – Нам обязательно нужен грузовик.

Это уже было плохое поведение. Взгляд его затвердел.

– Вы пойдете пешком, – повторил он.

– Но что нам делать с багажом?

– Возьмете то, что сможете унести, – сказал он. – Остальное вам привезут позже.

Эта новость совершенно ошеломила женщин, и до конца дня они пребывали в отчаянии. Те, у кого сохранился багаж, безнадежно перебирали свои вещи, пытаясь собрать в узелки все самое нужное, но не очень тяжелое. Миссис Хорсфолл, в прошлом учительница, по-командирски присматривала за остальными, кому помогая, кому что-то советуя. С ней был ребенок, мальчик лет десяти, по имени Джон; в этом возрасте детям не нужно много вещей, и ей было проще, чем многим. Кому действительно приходилось сложно – так это тем, у кого были малыши.

Джин и миссис Холланд с самого начала оказались почти без вещей, поэтому выбор перед ними не стоял. Немного сменного белья легко поместилось в сумку Джин. Кроме этого у них было два одеяла и три миски на всех, и еще три ложки, нож и вилка. Они решили увязать это все в одну скатку, благо и веревка у них была, так чтобы одна из женщин могла ее нести, а вторая бы несла сумку. Больше всего их заботили туфли, когда-то модные, но совершенно не подходящие для пешего похода.

Вечером, когда старшие дети улеглись, две женщины сели на углу веранды, и миссис Холланд, держа малыша на руках, тихо сказала:

– Не хочу тебя пугать, дорогая, но, по-моему, далеко я не уйду. Мне ужасно нездоровится в последнее время.

– Да все обойдется, – сказала Джин, в глубине души подозревая, что это не так. – Ты гораздо здоровее многих. – И это, возможно, была правда. – У нас же дети, пойдем не спеша. За несколько дней дойдем.

– Я знаю, моя дорогая. Но где мы будем ночевать? Они вообще об этом задумывались?

Ответа никто не знал.

Рассвело. Пленникам принесли рис, а чуть погодя появился капитан Йониата; вместе с ним пришли четверо солдат, это были их будущие конвоиры.

– Сегодня вы идете в Айер-Пенчис, – сказал он. – Прекрасный день, чудесная прогулка. Хороший обед в Айер-Пенчисе. Вы будете довольны.

– Сколько миль до Айер-Пенчиса? – спросила Джин у миссис Хорсфолл.

– Думаю, двенадцать-пятнадцать. Некоторые из нас точно не смогут столько пройти.

– А если мы, как солдаты, будем каждый час отдыхать?

– Ну, если нам разрешат.

Прошел час, пока все дети сходили в уборную и женщины наконец стали готовы к походу. Конвоиры сидели на корточках, они никуда не торопились. Наконец пришел капитан Йониата, злой не на шутку.

– Вы должны идти, – сказал он. – Женщины, которые останутся, будут побиты, побиты очень сильно. Отправляйтесь сейчас.

Так или иначе пришлось выступать в поход. Небольшой группой они шли по гудрону под палящим солнцем, стараясь попасть в тень деревьев, где только возможно. Джин и миссис Холланд шли вместе. Джин несла через плечо тяжелую, жаркую скатку из одеял и вела за руку четырехлетнюю Джейн. Семилетний Фредди шел за матерью, та несла маленького Робина и сумку. Впереди всех неторопливо вышагивал японский сержант, трое солдат замыкали строй.

Женщины двигались очень медленно – слишком часто приходилось останавливаться около кустиков по сторонам дороги. Не было и речи о том, чтобы идти непрерывно целый час и потом отдыхать, и все из-за дизентерии. Те, кто чувствовал себя неплохо, ждали остальных под палящим солнцем у обочины дороги; сержант не разрешал идти дальше, если кто-то остался позади. Японские солдаты сочувствовали пленным и, не нарушая своих обязанностей, готовы были им помочь; все время то один, то другой ребенок ехали у них на руках.

Медленно-медленно тянулся день. Сержант быстро дал понять, что еда и кров будут только в Айер-Пенчисе, сколько бы ни пришлось туда идти. В первый день путники делали не больше полутора миль в час. К вечеру у всех, особенно у тех, кто постарше, болели ноги. Обувь совершенно не годилась для похода на долгие расстояния. От жаркого гудрона ноги опухали, и многие стали хромать. Некоторые дети сняли обувь и прекрасно шли босиком. Джин смотрела, смотрела на них, потом наклонилась и тоже скинула туфли, с осторожностью ступая на дорогу босыми ногами. С туфлями в руке она шла, высматривая себе дорогу, и, хоть иногда гудрон и колол ее нежные ноги, идти все равно стало легче. Эйлин Холланд не захотела идти босиком, а Джин приноровилась.

Они доковыляли до Айер-Пенчиса только часов в шесть вечера, когда уже начало темнеть. Это была малайская деревня, жители которой работали на соседних каучуковых плантациях. Поблизости находилась фабрика по производству латекса, тут же стоял сарай для пальмовых листьев – дымом от них прокуривали полосы сырого каучука, разложенные на горизонтальных решетках. Теперь он стоял пустой, туда и загнали женщин. Оцепеневшие от усталости, они опустились на пол; вскоре солдаты притащили ведро чая и ведро риса с сухой рыбой. Почти все бросились пить чашку за чашкой, и только немногие сперва захотели поесть.

Пока еще не совсем стемнело, Джин вышла наружу и огляделась. Конвоиры что-то готовили на маленьком костерке; она подошла к сержанту и спросила, можно ли сходить в деревню. Он понял ее и кивнул – вдали от капитана Йониаты он не очень заботился о дисциплине. В деревне она нашла пару маленьких магазинчиков с одеждой, сладостями, сигаретами и фруктами. Поторговавшись с малайкой и сэкономив часть своего скудного денежного запаса, Джин купила дюжину манго. Наслаждаясь, она ела их одно за другим; в Куала-Панонге они почти не ели фруктов. Вернувшись в сарай, она увидела, что солдаты устроили небольшую лампу с открытым фитилем, плавающим в кокосовом масле.

Оставшиеся манго с огромным удовольствием съели Эйлин, ее дети и другие пленные. Собрав деньги, Джин еще раз дошла до деревни и взяла уже четыре дюжины, и вскоре все женщины и дети были до ушей перемазаны в манго. Солдаты, притащившие еще ведро чая, тоже получили по одному манго за труды, а женщины после фруктов охотно съели почти весь рис. Измотанные, слабые, больные, вскоре они заснули.

Сарай был полон крыс, всю ночь они бегали прямо по пленным и вокруг. Наутро выяснилось, что нескольких детей покусали.

Путники проснулись, все такие же больные и уставшие от вчерашней дороги; продолжать путь казалось просто невозможным. Но сержант погнал их дальше; следующая остановка планировалась в местечке под названием Асахан. Расстояние до него было меньше, около десяти миль, но каким же долгим показался этот путь. В тот день они останавливались в основном из-за миссис Коллард. Это была крупная сорокапятилетняя женщина с двумя детьми, Гарри и Беном, десяти и семи лет. В Панонге она заболела малярией и дизентерией и все никак не могла поправиться. Ей приходилось делать передышку каждые десять минут, а все остальные должны были останавливаться вместе с ней – сержант велел никому не отделяться. Молодые женщины шли рядом и поддерживали ее, а кто-то нес ее вещи. К полудню ее румяные щеки приобрели серый оттенок, и она стала непрерывно жаловаться на боль в груди. Когда они наконец добрались до Асахана, она потеряла последние силы. Пленников ждал такой же сарай для обработки каучука. Они завели, почти занесли в него миссис Коллард и усадили спиной к стене – так ей было проще дышать. Одна из женщин принесла воды и стала обтирать ей лицо, а миссис Коллард сказала:

– Спасибо, дорогая. Прошу тебя, умой Гарри и Бена.

Женщина вывела детей наружу, чтобы вымыть им лица, а вернувшись, увидела, что миссис Коллард завалилась на бок и потеряла сознание. Полчаса спустя она умерла.

Вечером Джин сходила за манго и бананами, а детям купила немножко конфет. За конфеты продавщица-малайка не взяла денег.

– Не надо, мэм, – сказала она. – Япошки и так вас замучили. Возьмите просто так.

Вернувшись в сарай, Джин рассказала про бесплатные конфеты, и у женщин хоть немного стало легче на душе.

При неровном свете костра миссис Хорсфолл и Джин имели беседу с сержантом. По-английски он едва мог связать два слова, и они сопровождали свои слова жестами.

– Не пойдем завтра, – говорили они. – Нет. Не пойдем. Завтра отдых, сон. Если пойдем завтра – много женщин умрет. Отдых завтра. День идем, день отдыхаем.

Они не могли понять – убедили они его или нет.

– Завтра, – ответил он, – женщину в землю.

Нужно похоронить миссис Коллард, значит, рано выйти не получится, и значит, десять миль никак не успеть пройти. Нельзя было упустить этот предлог.

– Завтра хороним женщину в землю, – сказали они. – Завтра остаемся здесь.

Так и не угадав, понял он их просьбу или нет, они отступились. Сержант все так же сидел перед огнем на корточках рядом с солдатами. Позже он сам подошел к Джин и понимающе сказал:

– Один день идти, один день спать. Женщины не умирать.

Он решительно кивнул; Джин позвала миссис Хорсфолл, и обе они весело закивали, радуясь от всей души. Они были так довольны друг другом и своей дипломатической победой, что в знак уважения вручили сержанту банан.

Весь нынешний день Джин шла босиком; несколько раз она ушибла ногу, но все равно вечером была гораздо бодрее, чем раньше. Вообще, самочувствие пленных в походе сильно зависело от их возраста. Удивительно, но молодые женщины и дети повеселели после Панонга; смягчение режима, физические нагрузки и прибавка к еде фруктов и сладостей пошли им на пользу. Гораздо сложнее пришлось старшим женщинам. Они так сильно уставали, что это перевешивало все блага похода. Без всякого интереса они сидели или лежали по темным углам, и дети тормошили их, но даже просто подняться и поесть у женщин не было сил. Часто они так и засыпали голодными.

Наутро они похоронили миссис Коллард. В Асахане не было кладбища, и староста-малаец отвел им место для могилы в закоулке около мусорной кучи. По приказу сержанта два кули вырыли неглубокую яму и опустили туда тело миссис Коллард, накрытое одеялом. Миссис Хорсфолл прочла несколько строк из молитвенника. Потом одеяло вытащили – их и так не хватало, а могилу забросали землей. Джин нашла плотника, который бесплатно сколотил небольшой деревянный крест. Сам будучи мусульманином или даже язычником, он тем не менее знал, как по христианским обычаям хоронят белых господ. Химическим карандашом в надежде, что буквы не смоет дождем, на кресте написали «Джулия Коллард» и поставили дату смерти. Долго спорили, какую сделать эпитафию. Это живо заинтересовало всех женщин, на полчаса заняв их умы и взбодрив. Миссис Холланд пришел на ум сержант, из-за которого им пришлось весь день идти, и неожиданно для всех она предложила цитату из Послания к римлянам: «Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим Господом стоит он, или падает». Но такая эпитафия никому не пришлась по душе. Наконец подобрали слова из гимна «Мир, истинный мир, где любимые так далеко», уж они-то понравились всем.

После похорон занялись стиркой. Мыла почти ни у кого не осталось; были какие-то деньги – и то хорошо. После обеда миссис Хорсфолл собрала всех и расспросила, сколько у кого осталось; у половины женщин были пустые карманы, у оставшихся – пятнадцать долларов на всех. Миссис Хорсфолл предложила объединить эти деньги в общий фонд, но женщины не согласились. «Мы лучше на своих детей потратимся», – сказали они. Да и в любом случае этих денег было слишком мало. Однако еду решили делить на всех поровну; отныне с питанием был наведен маломальский порядок.

Около полудня откуда ни возьмись появился капитан Йониата; он ехал в Куала-Лумпур на автомобиле управляющего округом. Он остановил машину и выскочил, разъяренный тем, что пленные до сих пор не в дороге. Он с руганью набросился на сержанта, а тот стоял смирно и не говорил ни слова в свое оправдание. Потом капитан повернулся к женщинам.

– Почему не идете? – раздраженно спросил он. – Это очень плохо. Если не идете, то не будете есть.

Вызов приняла миссис Хорсфолл:

– Прошлой ночью умерла миссис Коллард. Мы только что похоронили ее. Если мы каждый день будем столько идти, мы все умрем. Взгляните сами, эти женщины не готовы к таким переходам.

– Отчего эта женщина умерла? – спросил он. – От какой болезни?

– От дизентерии и малярии – да мы почти все ими болеем. Силы потеряла, вот и умерла. Зайдите-ка лучше внутрь, посмотрите на миссис Фрит и Джуди Томсон. Они, пожалуй, сегодня вообще не смогут встать.

Он зашел внутрь и стал разглядывать женщин, безучастно сидевших в полумраке. Потом что-то сказал сержанту и вернулся к машине. Взявшись за дверцу, он обернулся к миссис Хорсфолл:

– Очень жаль, что женщины умирают. Может быть, я достану грузовик в Куала-Лумпуре. Я спрошу.

Он сел в машину и уехал.

Его слова тут же разнеслись между женщинами: он собрался достать для них грузовик, и они приедут в Куала-Лумпур на грузовике, и больше никому не придется идти. Вот как неплохо все обернулось. Потом они поедут на поезде в Сингапур, где их разместят в пригодном для английских женщин лагере; там они поселятся, наладят быт и смогут ухаживать за детьми. В лагере для пленных будет, конечно, и врач, и что-то вроде больницы для тех, кто по-настоящему заболел. Воспрянув духом, женщины стали прихорашиваться. Самые безучастные и те приободрились – вышли, умылись и хоть как-то привели себя в порядок. Все они ездили в Куала-Лумпур за покупками, и у каждой там было много знакомых. Скоро придет грузовик, и к этому времени они должны успеть начистить перышки.

Капитан Йониата вернулся за час до заката; сержант отдал ему честь, и опять капитан читал ему какие-то указания. Потом он повернулся к женщинам.

– Не поедете в Куала-Лумпур, – сказал он. – Пойдете в Порт-Светтенхем. Англичане взорвали мосты, и поезд в Сингапур не едет. Пойдете в Порт-Светтенхем, а оттуда на корабле в Сингапур.

Все ошеломленно молчали. Потом миссис Хорсфолл спросила:

– Нельзя ли нам поехать в Порт-Светтенхем на грузовике?

– Мне жаль, – ответил он, – но грузовика нет. Пойдете медленно, будете часто отдыхать. Два дня, три дня – и вы в Порт-Светтенхеме. Оттуда поплывете в Сингапур.

От Асахана до Порт-Светтенхема было около тридцати миль.

– Капитан Йониата, – сказала она, – прошу вас, будьте благоразумны. Многие из нас вообще не в состоянии идти. Может быть, вы достанете транспорт хотя бы для детей?

– Англичанки, я вижу, опять проявляют гордость, – сказал он. – Берите лучше пример с японских женщин. Завтра пойдете в Бакри.

Он сел в машину и уехал; больше они его никогда не видели. Бакри был в одиннадцати милях по дороге к Порт-Светтенхему. Совершенно обманувшись в своих надеждах, они со страхом думали о своей участи.

– Не могу понять, – с отчаянием сказала миссис Хорсфолл, – ведь он знал про мосты еще в Панонге, почему все равно послал нас в Куала-Лумпур? Как мы теперь поверим, что в Порт-Светтенхеме нас ждет корабль?

Хочешь не хочешь, но наутро им пришлось выступить в путь. Оказалось, что два конвоира куда-то делись, остались только один солдат и сержант. Сержант не расстроился – ведь убежать никто даже и не помышлял, но вот матерям пришлось туго – стало меньше помощников, которые могли бы нести малышей.

В этот день Джин в первый раз несла маленького Робина; миссис Холланд сама едва шла, надо было ей помочь. Все, что она могла, – это нести сумку и приглядывать за Фредди. Джин тащила узел с одеялами и разной мелочью, несла младенца и вела за руку Джейн. Джин шла босиком, как и раньше; попробовав так и сяк, она поняла, что малыша удобнее всего нести, примостив его себе на бедро, как делают малайки. Странно, но Робин доставлял им меньше хлопот, чем другие дети. Он прекрасно ел рис с жижей от рыбного супа или тушенки. Единственный раз за полтора месяца у него началась было дизентерия, но пара щепоток глауберовой соли поправили дело. Его как будто совсем не кусали москиты, и у него никогда не поднималась температура. Старшим детям повезло гораздо меньше. Друг за другом они подхватили дизентерию, и хоть вроде уже выздоравливали, но все равно сильно ослабли.

На этот раз ночевали в бунгало англичанина, управлявшего оловянным рудником в Бакри. Полтора месяца дом стоял без хозяина, и все это время там останавливались то одни, то другие войска, или малайцы залезали туда в надежде поживиться; так что от дома остались голые стены. Каким-то чудом сохранилась ванна, хоть и была ужасно загажена, и еще имелся запас дров для печки, которая грела воду. Сержант, как и договаривались, выделил день на отдых, женщины смогли постирать белье и помыться – и воспрянули духом.

– На корабле ведь обычно есть горячая вода, – сказала миссис Холланд, – как вам кажется?

На следующий день путь лежал в местечко под названием Дилит; почти все время они шли по проселочной дороге вдоль каучуковых плантаций. Идти в тени деревьев было приятно, и даже пожилые женщины почувствовали себя сносно. Потом маленький отряд сбился с пути. Сержант слабо знал малайский и плохо понимал сборщиц латекса, у которых спрашивал дорогу. Джин разбирала, что они говорят, но не знала, как перевести их слова сержанту. Под конец дня она сама уже спрашивала дорогу у малаек, тем более что с ней они чувствовали себя свободнее, а с сержантом объяснялась знаками. Отныне Джин сама искала для пленных короткий путь.

Днем Бен Коллард, младший сын покойной миссис Коллард, шел босиком по траве, как вдруг его кто-то ужалил. Бен сказал потом, что видел большого жука – видимо, это был скорпион. Миссис Хорсфолл забеспокоилась, уложила его и стала высасывать из ранки яд, но нога все равно быстро раздулась и покраснела до колена. Мальчик кричал от боли. И хоть он весил больше тридцати килограммов, ослабевшим женщинам ничего не оставалось, кроме как нести его на руках. Сначала его несла миссис Хорсфолл, а через час ей пришел на помощь сержант; он нес мальчика до самого вечера. К тому времени, как пришли в Дилит, голень чудовищно опухла, а колено не сгибалось.

В Дилите для них не оказалось ни жилья, ни еды. Это была обычная малайская деревня. На четырехфутовых сваях стояли деревянные хижины с крышами из пальмовых листьев. Между сваями спали собаки и купались в пыли куры. Кто стоя, кто сидя, женщины терпеливо дожидались, пока сержант переговорит со старостой-малайцем. Потом он подозвал Джин, и они продолжили разговор уже на трех языках. В деревне был рис, и староста согласился его продать; они с трудом уломали его отсрочить оплату на несколько дней. Но предоставить ночлег он решительно отказался, и пленным пришлось разместиться под хижинами, рядом с собаками и домашней птицей. Позже он все-таки выделил один дом для ночлега, площадью около пятнадцати футов³, не больше, и тридцать человек перебрались наконец под крышу.

Джин заняла уголок для себя, Эйлин и ребятишек. Недалеко от них миссис Хорсфолл хлопотала над Беном Коллардом. Она раздобыла немного марганцовки и старую бритву; стараясь не обращать внимания на крики мальчика, немного надрезала место укуса, вложила туда несколько кристалликов и прижала ранку; а потом приложила горячий компресс. Джин вышла на улицу – все равно она ничем не могла помочь. Рядом высилось что-то вроде летней кухни: деревенские женщины под присмотром японских солдат готовили рис. У лесенки соседнего дома, дымя длинной трубкой, сидел на корточках староста, седой старик, одетый в саронг и то, что некогда было зеленой тиковой курткой. Джин подошла к нему и робко сказала на малайском:

– Мы и сами не рады, что здесь оказались. Простите, что доставили вам столько хлопот.

Он встал и поклонился ей:

– Ничего страшного. Жаль, что мэм попали в такую беду. Издалека идете?

– Сегодня из Бакри, – ответила она.

Он помог ей подняться на веранду. Стульев не было, и она, по его примеру, села на пол возле дверного проема. Он стал расспрашивать ее, и она рассказала всю их историю, а он слушал и только хмыкал. Вскоре появилась его жена, держа в руках две чашки кофе без сахара и молока; Джин поблагодарила ее по-малайски, та застенчиво улыбнулась и опять скрылась внутри.

– Коротышка, – так назвал сержанта староста, – сказал, что завтра вы останетесь здесь.

– Не под силу нам идти каждый день, – ответила Джин. – Он разрешает нам через день отдыхать. Если мы завтра здесь побудем, хоть немного переведем дух. Сержант сказал, что найдет вам денег за еду.

– Коротышка никогда не заплатит, – сказал староста. – Сказано в четвертой Суре: «Мужчины скупы по своей природе; но Бог замечает того, кто добр к женщинам и богобоязнен».

Джин сидела со стариком, пока не сварился рис; тогда она ушла, чтобы взять себе еды.

– Ты столько времени с ним проболтала, – удивились женщины. – Можно подумать, вы старые друзья.

– Он угостил меня кофе, – улыбнулась Джин.

– Чудеса! Может, это оттого, что ты знаешь его родной язык? О чем вы говорили?

Джин подумала минутку.

– О том да о сем, о нашем походе. Да он еще что-то про бога упоминал.

– Про их бога? – округлили глаза женщины. – Или про настоящего Бога?

– Для него, похоже, разницы нет, – сказала Джин. – Просто – про бога.

Весь следующий день они отдыхали, а потом отправились в Кланг, откуда до Порт-Светтенхема было три-четыре мили. Маленькому Бену Колларду не становилось ни лучше, ни хуже; нога его ужасно раздулась. К несчастью, с тех пор как его ужалили, он совсем ничего не ел и очень ослабел. По приказу старосты деревенские жители сделали для мальчика носилки: две длинные бамбуковые палки скрепили с помощью распорок, а сверху положили циновку из пальмовых листьев. Бена положили на носилки и по очереди несли.

К полудню пришли в Кланг. Там пустовало школьное здание; сержант велел пленным разместиться в нем, а сам направился в японский лагерь доложить о прибытии и решить вопрос с пайком.

Вскоре в сопровождении шести солдат появился офицер, пожелавший посмотреть на пленных. Этот офицер – его звали майор Нему – хорошо говорил по-английски.

– Кто вы? – спросил он. – Что вам здесь нужно?

В недоумении они смотрели на него.

– Мы пленные из Панонга, – ответила миссис Хорсфолл. – Мы держим путь в Сингапур, в лагерь. Капитан Йониата послал нас сюда под стражей, чтобы мы сели на корабль до Сингапура.

– Здесь нет никаких кораблей, – сказал он. – Так что лучше бы вы остались в Панонге.

Спорить не имело смысла, да и сил на это у них не было.

– Нас послали сюда, – повторила она тупо.

– Вас не имели права сюда посылать, – рассердился он. – Здесь нет лагеря для военнопленных.

Повисло долгое неловкое молчание; женщины смотрели на него в полном отчаянии. Миссис Хорсфолл снова собралась с духом, уже изрядно упавшим.

– Можно нам хотя бы показаться доктору? – спросила она. – У нас некоторые совсем больны – особенно один мальчик. Одна женщина даже умерла.

– От чего она умерла? – резко спросил он. – Не от чумы?

– Нет-нет, ничего такого. Она умерла от истощения.

– Я пришлю доктора, чтобы он вас всех осмотрел. Можете остаться здесь на ночь, но не дольше. Мне на своих солдат-то пайка не хватает, не то что на пленных.

Он повернулся и направился в лагерь.

Возле школы выставили новый конвой; ни своего доброго сержанта, ни его солдат женщины больше никогда не видели. Должно быть, их отослали назад в Панонг. Пришел молоденький доктор-японец; целый час он осматривал всех по очереди на предмет инфекций. Потом собрался уходить, но его попросили еще посмотреть ногу маленького Бена Колларда. Он велел продолжать припарки. Нельзя ли положить мальчика в госпиталь, спросили они; он пожал плечами и пообещал узнать. Один день сменился другим, но пленные так и оставались в школе. На третий день они опять послали за доктором – Бену Колларду стало гораздо хуже. Поморщившись, доктор приказал перенести мальчика в грузовик и увез его в госпиталь. На шестой день им сказали, что он умер.

Джин Паджет присела у огня в моей гостиной; погода поменялась, Лондон накрыла туча, и дождь барабанил по стеклам.

– Те, кто был в лагерях для военнопленных, описывают в книгах, как плохо им жилось, – тихо сказала она, глядя на угли. – Они просто не знают, каково это – жить без лагеря.

3

Они провели в Кланге одиннадцать дней, гадая, чем же все закончится. Кормили плохо, но и плохой еды не хватало, а магазинов в округе не нашлось; да если б они и были, денег все равно почти не осталось. На двенадцатый день майор Нему построил пленных, полчаса им что-то излагал, потом выделил для конвоя одного капрала и направил их в Порт-Диксон. Там, возможно, есть корабль, сказал он, который отвезет их в Сингапур; если же его не будет, они смогут обратиться в главное управление лагерей для военнопленных.

Шел март 1942 года. До Порт-Диксона было около пятидесяти миль, а они двигались все медленнее и медленнее. Этот путь прошли за две недели. В одной деревне пришлось переждать несколько дней – миссис Хорсфолл подхватила малярию и свалилась с температурой 40,5 °C. Через неделю она поправилась и даже смогла идти, вернее брести, но ей уже не удалось восстановить прежние силы, и с тех пор главенство все чаще ложилось на плечи Джин.

Когда пришли в Порт-Диксон, вся одежда имела плачевный вид. Мало у кого осталось хоть что-нибудь на смену, потому что для облегчения пути давно уже выбросили все что только можно. У Джин и миссис Холланд были только тонкие ситцевые платья, надетые на них в тот день, когда они попали в плен, – теперь уже дырявые и ветхие от стирок. Почти с самого начала похода Джин шла босиком и больше не собиралась надевать обувь. Теперь она еще больше походила на малайку. В Салаке за тридцать долларов она продала ювелиру-индийцу свою маленькую брошку и два доллара из этих драгоценных денег потратила на дешевенький саронг.

Саронг – это сшитый в виде цилиндра кусок ткани более двух метров длиной, который носят как юбку. Вы влезаете в него и закрепляете на талии, как полотенце; лишний материал образует складки, которые позволяют свободно двигаться. Когда ложитесь спать, вы развязываете узел; саронг свободно накрывает вас, но не сбивается в сторону. Это самая легкая и самая прохладная одежда в тропиках, и самая удобная, потому что ее легко шить и стирать. А еще Джин отрезала от своего платья рваный подол, и получилось что-то вроде туники; теперь ей было легче и прохладнее, чем всем остальным. Столь неподобающий переход к местной одежде все поначалу решительно осудили; но платья приходили в негодность, и все больше и больше женщин следовали примеру Джин.

В Порт-Диксоне не оказалось гавани, как и корабля. Путникам разрешили остаться, они поселились в сарае для хранения копры⁴ и жили там практически без конвоя. Но для японского командира они были обузой, и через десять дней он отправил их в Серембан. Очевидно, он рассудил, что коль скоро это не его пленные, то не ему за них и отвечать: тот, кто взял их в плен, пусть и ищет для них лагерь. А его задача – избавиться от них, пока они не начали требовать для своих нужд еду, конвой и лекарства, принадлежащие Императорской армии Японии.

В Силиау, городке на полпути от Порт-Диксона до Серембана, беда пришла и в семью Холланд: умерла Джейн. Они отдыхали от вчерашнего перехода в сарае для прокуривания каучука; днем у девочки началась лихорадка, и один из двух конвоиров всю дорогу нес Джейн на руках. Градусник недавно разбился, и теперь нечем было померить температуру малярийным больным; но девочку явно мучил жар. Джин и Эйлин Холланд дали ей немного оставшегося хинина, дали бы и больше – но малышка слишком ослабла, а потом уже стало поздно. Они умолили японского сержанта, чтобы он разрешил им остаться в Силиау, пока девочка не поправится, и остались вместе с ней, и не спали, и боролись за ее жизнь в этом темном вонючем сарае, в котором ночью шныряли крысы, а днем разгуливали куры. На вторые сутки вечером Джейн умерла. Джин не ожидала, что миссис Холланд так стойко это выдержит.

– На все воля Божья, – тихо сказала она. – И Он даст силы нашему папочке, чтобы выдержать это известие, точно так же как Он дает нам силы, чтобы вынести все испытания.

Без слез стояла она перед могилкой с маленьким деревянным крестом. И все так же без слез сделала на кресте надпись: «Пустите ко Мне страдающих детей».

– Мне кажется, нашему папочке понравились бы такие слова, – тихо сказала она.

Ночью Джейн проснулась и в темноте услышала, как миссис Холланд плачет.

А малыш Робин все это время чувствовал себя превосходно. Видно по счастливой случайности, он ел только рис и суп, которые недавно кипятили, и живот у него совсем не болел. Джин несла его всю дорогу; с тех пор как они ушли из Панонга, она изрядно окрепла. В Кланге она, правда, пять дней пролежала в лихорадке, но дизентерией не заразилась и все время хорошо ела. И Джин, и малыш, который ехал у нее на боку, постоянно шли под солнцем и оба сильно загорели.

Через Серембан проходила железная дорога, и путники надеялись, что смогут сесть на поезд до Сингапура. До Серембана они добрались в середине апреля. С поездом ничего не вышло; железная дорога кое-как работала, но с Сингапуром сообщения не было. Вскоре им велели отправляться в Тампин, но одна из женщин осталась в Серембане. Это была Эллин Форбс, незамужняя девица, которая приехала в Малайю, чтобы выйти замуж, но не вышла, а почему – Джин поняла после того, как тесно пообщалась с ней пару месяцев кряду. Эллин оказалась пустой, легкомысленной хохотушкой, да и с японскими солдатами она держалась слишком свободно, а стало быть, не могла заслужить симпатии пленных женщин. Они заночевали в пустой школе на окраине Серембана, кишевшего солдатами. А наутро Эллин уже не было, и больше ее не видели.

Джин и миссис Хорсфолл попросили вызвать офицера и рассказали ему, что одна женщина из их партии пропала, возможно похищена солдатами. Офицер обещал расследовать этот случай, но с места дело не сдвинулось. А через пару дней пленные получили приказ идти в Тампин и в сопровождении конвоя вышли из Серембана.

Путники пробыли в Тампине несколько дней; кормили их так скудно, что они совершенно оголодали. После настойчивых просьб местный комендант отправил их под конвоем в Малакку, где они надеялись сесть на корабль. Но в Малакке не оказалось кораблей, и военный комендант приказал им отправляться обратно в Тампин. Совсем упав духом, они поплелись обратно. В Алор-Гаджа умерла Джуди Томсон. Было ясно, что, вернувшись в Тампин, многие просто не выживут. Лучше уж идти прямо в Сингапур, решили они и убедили капрала повернуть в сторону Гемаса.

В середине мая, на пути в Гемас, в Айер-Кунинге, умерла миссис Хорсфолл. Она так и не смогла по-настоящему оправиться после малярии – да и была ли это малярия? – от которой два месяца назад ее лихорадило. У нее то и дело поднималась температура, и Джин засомневалась насчет малярии. Но так или иначе миссис Хорсфолл слабела на глазах. В Айер-Кунинге она опять подхватила дизентерию и, то ли от сердечной недостаточности, то ли от истощения, за два дня угасла. Заботиться о Джонни Хорсфолле стала миссис Фрит, невысокая увядшая женщина лет за пятьдесят. Поначалу ей все время казалось, что она вот-вот помрет, а забота о мальчике воодушевила ее; теперь миссис Фрит чувствовала себя все лучше и лучше и даже перестала стонать во сне.

Через три дня пришли в Гемас; как и в других городках, разместились в школе. Вечером явился с проверкой комендант города капитан Нисуи, прибытие партии пленных для него оказалось новостью. Женщин это не удивило: так всегда реагировали на их появление. Джин объяснила ему, что они пленные, которые идут в Сингапур.

– Сингапур не принимает пленных, – сказал японец. – Строгий приказ. Откуда вы идете?

Она рассказала ему.

– Мы идем уже больше двух месяцев, – сказала Джин тихо, боясь снова разочароваться. – Мы должны попасть в лагерь, иначе погибнем. Семеро из нас уже умерли. Теперь нас осталось двадцать пять. Мы не хотим умирать. Нам нужно, очень нужно попасть в сингапурский лагерь. Вы же сами видите.

– Сингапур больше не принимает пленных, – повторил он. – Жаль, но это строгий приказ. В Сингапуре слишком много пленных.

– Но, капитан Нисуи, – сказала она, – ведь это не касается женщин. Речь наверняка только о мужчинах.

– Сингапур больше не принимает пленных, – повторил он. – Строгий приказ.

– Но можно нам хотя бы остаться здесь – устроить стоянку и обратиться к доктору?

Его глаза сделались еще более узкими, чем раньше.

– Здесь нет места для пленных.

– Но что же нам делать? Куда идти?

– Так и быть, – сказал он, – я узнаю, куда вам идти, и завтра скажу.

Он ушел, и Джин вернулась к женщинам.

– Вы сами всё слышали, – тихо проговорила она. – Он утверждает, что нам нельзя в Сингапур.

Новость не произвела на пленных особого впечатления; последние дни они ни о чем, кроме еды, не думали, да и Сингапур был слишком далеко.

– Сдается мне, что никому мы не нужны, – с горечью произнесла миссис Прайс. – Бобби, еще раз увижу, что ты дразнишь Эми, – наподдаю тебе не хуже отца. Я могу, ты меня знаешь!

– Вот бы они просто отпустили нас, – вздохнула миссис Фрит, – мы бы тогда нашли какую-нибудь деревушку, да и поселились там, пока война не кончится.

Джин взглянула на нее:

– А где же брать еду? Япошки нас хотя бы кормят.

Но это была мысль, и она пока не стала ее обдумывать, просто запомнила на будущее.

– Кормят роскошно, жаль только, порции крошечные, – сказала миссис Фрит. – Я этот ужасный Тампин до конца своих дней не забуду.

На следующий день пришел капитан Нисуи.

– Пойдете в Куантан, – сказал он. – В Куантане женский лагерь, очень хороший. Вам там понравится.

И где же этот Куантан, подумалось Джин.

– Как туда идти? – спросила она. – Это далеко?

– Это на побережье, – сказал капитан. – Отправляйтесь прямо сейчас.

– Это же сотни миль отсюда, – сказала одна из женщин за спиной Джин. – На восточном берегу.

– Да, – подтвердил капитан Нисуи, – на восточном берегу.

– Мы можем поехать на поезде? – спросила Джин.

– Мне жаль, но поездов нет. Будете идти десять, пятнадцать миль в день. Быстро дойдете. Вам там очень понравится.

– Капитан, мы потеряли уже семь человек, – тихо сказала Джин. – По дороге в Куантан умрут и остальные. Посадите нас хотя бы на грузовик.

– Мне жаль, но грузовика нет, – ответил он. – Вы быстро дойдете.

Он приказал выходить немедленно, но день был уже в разгаре и женщины запротестовали. Набравшись терпения, Джин долго уговаривала его, чтобы он разрешил им выйти завтра на рассвете – и добилась своего. Еще она выпросила хороший ужин – тушеное мясо с рисом и каждому по банану.

Прямую дорогу между Гемасом и Куантаном не проложили, предстоял путь примерно в сто семьдесят миль. Тянулась последняя неделя мая, когда они вышли из Гемаса. Джин прикинула, что в Куантан они придут недель через шесть. До этого самый большой переход занимал пятьдесят миль – в тот раз, когда надеялись на грузовик. Теперь их ждала дорога длиной в шесть недель, и будет ли передышка в конце пути, никто не знал. Никто по-настоящему не верил, что в Куантане их ждет лагерь.

– Зря ты, душенька, спросила его насчет того, чтоб мы здесь остановились, – сказала миссис Фрит. – Не слишком это ему понравилось.

– Да он просто хочет от нас отвязаться, – устало ответила Джин. – Больно ему нужно о нас думать; ушли дальше – и хорошо.

Наутро пленные под конвоем двух солдат – сержанта и рядового – покинули город. Гемас был железнодорожным узлом, отсюда на север ходили составы Линии Восточного побережья; но сейчас железная дорога замерла. Ходили слухи, что рельсы разберут и в стратегических целях уложат где-то на севере. Но женщин это не беспокоило. Беспокоило их то, что вдоль рельсов лежал путь, а это значило – целый день идти по солнцу, без малейшей надежды сесть на поезд.

Шли уже с неделю, продвигаясь в день миль на десять, когда одного ребенка за другим начала валить лихорадка. Никто так и не узнал, что это за болезнь. Первой заболела маленькая Эми Прайс, она покрылась сыпью, у нее поднялась высокая температура и потекло из носа. Возможно, корь? Изолировать девочку было невозможно, и остальные дети один за другим тоже заразились. Эми Прайс потихоньку выздоравливала и начала уже вставать на ноги, но семерым больным становилось все хуже и хуже. Им нечем было помочь, разве что умывать прохладной водой измученные вспотевшие личики да менять мокрые рубашки на сухие – если они успевали высохнуть. Пленные дошли до Бахау и разместились на станции – кто в кассе, кто в зале ожидания, кто прямо на платформе, и здесь, в Бахау, детская лихорадка достигла своего пика. Им ужасно не повезло – здешний доктор, японский военврач, три дня назад уехал на грузовике в свое управление, в Куала-Киаванг. И хотя Джин попросила старосту послать за ним, доктор не приехал. Помощи ждать было неоткуда.

В Бахау умерли четверо ребятишек: Гарри Коллард, Сюзен Флетчер, Дорис Симмондс – ей минуло всего три годика – и Фредди Холланд. Понятно, что Джин больше всего заботилась о Фредди, но она так мало могла сделать! С первого дня его болезни ей было ясно, что он умрет, слишком много она уже навидалась. Что-то появлялось в поведении больных, даже малышей, указывающее на скорую смерть, – какое-то безразличие, как будто человек уже устал жить. Да и здоровых к этому времени перестала волновать смерть. Ни горя, ни скорби больше не осталось у них в душе. Смерть стала буднична; с ней боролись, но если она побеждала – что ж, такова судьба, думали все. Кто-то умирал, и начинались обычные заботы: следовало выпрямить покойнику руки и ноги, вырыть могилу, сделать крест, записать в тетради дату, и особенно подробно – маршрут, чтобы отыскать могилу. На скорбные раздумья просто не оставалось сил.

А Джин боялась за миссис Холланд. После того как похоронили Фредди, Джин просто-таки заставляла Эйлин заботиться о малыше. В последние несколько недель Джин полностью взяла на себя опеку над маленьким Робином: кормила его, утешала, в дороге несла на руках и сама сильно к нему привязалась. Когда же оба старших ребенка Эйлин умерли, Джин отдала малыша матери. Не потому что он ей надоел, а потому что Эйлин Холланд потеряла всякий интерес к жизни, а заботы о Робине могли поддержать ее. Но все было безуспешно. Эйлин так ослабела, что не могла нести малыша во время переходов, и у нее не хватало сил даже поиграть с ним. Да и сам малыш, отвыкнув от матери, чаще просился на руки к Джин.

– Он, похоже, думает, что это ты его мама, – сказала как-то миссис Холланд. – Возьми его, дорогая. Ему так нравится с тобой.

Теперь они делили заботы о малыше на двоих. Эйлин кормила его, а Джин утешала и развлекала.

Оставив за сигнальной будкой Бахау четыре маленькие могилы, путники снова отправились в дорогу. Ослабевших ребятишек несли на сделанных из бамбуковых палок носилках. Как обычно в этом походе, конвоиры-японцы были добры и разумны; хоть они и считались неотесанными азиатами, но жалели слабых женщин и по-настоящему заботились о ребятишках. Положив рядом с больным ребенком свою винтовку, одной рукой они брались за носилки, а другой подхватывали кого-нибудь из малышей – и шли так час за часом. Как и раньше, пленным и конвоирам сложно было объясняться друг с другом и с местными жителями. Женщины уже могли связать несколько слов по-японски, но малайский хорошо знала только Джин, и именно она в деревнях выступала переводчиком.

Глядя на миссис Фрит, Джин только диву давалась. Поначалу эта женщина быстро выбилась из сил и постоянно пророчила разные ужасы, а у остальных было слишком много хлопот и без того, чтобы страшиться грядущего. А когда миссис Фрит взяла Джонни Хорсфолла под свою опеку, она как будто начала жить заново; здоровье ее выправилось, и она шла теперь не хуже остальных. Она жила на Малайе около пятнадцати лет; по-малайски знала лишь несколько слов, зато ей было много известно о самой стране и о местных болезнях. Она несказанно обрадовалась, что им предстоит идти в Куантан.

– Это совершенно потрясающее место, – говорила она. – Климат гораздо здоровее, чем на западе, да и люди приятнее. Мы там вмиг поправимся, вот увидите.

Время шло, и Джин сама не заметила, как все чаще и чаще стала обращаться к миссис Фрит за советами и поддержкой.

В дороге до Айер-Кринга миссис Холланд совсем обессилела. Два раза она падала, и женщинам пришлось по очереди помогать ей идти дальше. Нести ее на носилках было бы слишком тяжело; исхудав, она весила всего восемь стоунов⁵, но и такой груз никто из них не смог бы нести слишком долго. Да и кому-то из больных детей пришлось бы тогда идти пешком, поэтому о носилках она даже не думала. До деревни она добрела своими ногами, но лицо ее стало другого цвета, как тогда, у миссис Коллард, и это был плохой знак.

Маленькая деревня Айер-Кринг притулилась у железнодорожной станции; вокзала на станции не было, и, как это уже не однажды случалось, староста после переговоров пустил пленных в какой-то дом. Они уложили миссис Холланд в уголок потемнее, свернули под голову подушку и умыли ей лицо; жаль, что у них не нашлось ничего стимулирующего, хотя бы того же коньяка. Ей было тяжело лежать, и они усадили ее так, чтобы она могла спиной опереться о стену. Вечером она поела немного супа. Она понимала, что ей остается недолго.

– Прости меня, дорогая, – прошептала она ночью, повернувшись к Джин. – От меня столько хлопот. И мне так жалко Билла. Если увидишь его когда-нибудь, скажи ему, пусть не терзает себя. А если встретит хорошую девушку, пусть женится и даже не раздумывает. Ведь он совсем еще не старый.

А через час-другой сказала:

– Мне так хочется, чтобы малыш остался у тебя. Вот увидишь, он принесет тебе счастье.

Утром Эйлин была еще жива, но лежала без сознания. Женщины пытались ей помочь, но дыхание ее становилось все слабей и слабей, и к полудню она умерла. Вечером ее похоронили на мусульманском кладбище возле деревни.

После Айер-Кринга начинался самый опасный район из всех, что они прошли. Путники двигались на север; слева тянулись горы центральной Малайзии, а впереди маячили верховья Паханга, воды которого стекали к восточному побережью. Здесь Паханг соединял множество притоков: Менкуанг, Петранг, Беленгу и другие; по этой топкой равнине, пробираясь через болота и мангровые заросли, кишащие змеями, крокодилами и москитами, им предстояло пройти сорок миль. Днем их ждали жаркие, душные испарения, ночью – безжалостно леденящий мокрый туман.

Прошло два дня, и у многих начался жар, и не такой, как при знакомой им малярии с невысокой температурой. Это вполне могла оказаться лихорадка денге. Лечиться было нечем, и не потому что осталось мало денег, а потому что в джунглях негде купить лекарств. Сержант сказал Джин, что лучше бы не останавливаться, а как можно быстрее пройти эти ужасные места. Джин и саму уже лихорадило; перед глазами все как будто плыло – голова разламывалась и трудно было сфокусировать взгляд. Девушка передала слова сержанта миссис Фрит, которая пока прекрасно себя чувствовала.

– Он прав, Джин, – твердо сказала миссис Фрит. – Нам надо поскорей выйти из этого болота. И уж если ты меня спрашиваешь, я думаю, нам больше не стоит останавливаться на дневки.

Джин перевела дух.

– А как же быть с миссис Симмондс?

– Попросим солдат понести ее; только бы ей не стало хуже. Это будет ужасно, но чем быстрее мы выйдем отсюда, тем быстрее оправятся больные. Я это точно знаю, я уверена в этом. Нельзя нам оставаться в этих скверных болотах.

Слабые, больные, шатающиеся от лихорадки, теперь они шли каждый день. Заболел и малыш, которого несла Джин, – Робин Холланд; он занемог в этом походе впервые. В деревне Ментри Джин показала мальчика старосте. Тот что-то сказал жене, и она вынесла в грязной кокосовой скорлупе какую-то жидкость, ужасно горькую на вкус, – видимо, настойку хины. Джин дала немного малышу, сама тоже глотнула – и за ночь им обоим полегчало. Глядя на них, и другие женщины глотнули этой настойки – и всем стало лучше.

Прошло одиннадцать дней, прежде чем добрались до возвышенности за Темерлохом, похоронив по дороге миссис Симмондс, миссис Флетчер и маленькую Джиллиан Томсон. Выйдя на сухую землю, женщины рискнули устроить дневку; Джин была еще очень слаба, но ее уже не лихорадило. А малыш все никак не выздоравливал и почти все время плакал. Миссис Фрит теперь уже не наводила на всех тоску, как раньше, а наоборот, вселяла в пленных силы.

– Теперь станет все лучше и лучше, – говорила она. – Чем ближе мы к берегу, тем нам будет легче. А на восточном побережье – просто прекрасно, там можно купаться, с моря дует приятный ветерок, настоящий курорт!

Вскоре пришли в деревушку, которая лежала на холме среди джунглей; у нее было какое-то сложное название. Рядом текла река Дженгка. Пленники давно уже свернули с железнодорожных путей на восток и шли по дороге сквозь джунгли; рано или поздно им предстояло выйти на шоссе, идущее на Куантан. В деревне дул приятный прохладный ветерок, а жители ее оказались добры и гостеприимны; они выделили пленным дом для ночевки и принесли еды и свежих фруктов, а еще приготовили настойку для больных. Шесть дней женщины прожили в деревне, наслаждаясь чистым свежим воздухом, и все они почти выздоровели. В благодарность за еду и доброе отношение они подарили старосте маленькую золотую брошку покойной миссис Флетчер; ей бы это понравилось, решили они.

Через четыре дня, вечером, они пришли в Маран, деревню домов в пятьдесят, со школой и несколькими магазинчиками; в полумиле к северу от нее проходила дорога, пересекающая Малайский полуостров от Куантана до Керлинга. Пять недель они шагали по железнодорожным рельсам и лесным тропам, и теперь, увидев хоть какую-то цивилизацию, были совершенно счастливы и как будто преисполнились новыми силами. Вскоре они дошли до двух стоящих грузовиков. Фургоны, битком набитые рельсами и шпалами, видимо, направлялись в Куантанскую комендатуру. Рядом стояли конвоиры-японцы. Один грузовик с помощью шпалы был приподнят, и двое белых мужчин, лежа под ним, возились с задней осью. Худые, но крепкие, мускулистые, они были великолепны: загорелые и все перемазанные в машинном масле, одетые в шорты и армейские ботинки – прямо на босу ногу. И они были белые, первые белые мужчины за пять месяцев.

Пленные столпились возле грузовиков; конвоиры на японском отрывисто заговорили друг с другом. Один из мужчин, лежа под грузовиком и работая гаечным ключом, взглянул на босые ноги и саронги – больше ему ничего не было видно – и неторопливо произнес:

– Поганые япошки с погаными бабами весь свет загородили.

Несколько женщин засмеялись, а миссис Фрит сказала:

– Молодой человек, вы не могли бы использовать другую лексику?

Мужчины выбрались из-под грузовика и уставились на женщин и детей, загорелых, в саронгах, босых.

– Кто сейчас говорил? – медленно, делая промежутки между словами, спросил мужчина с гаечным ключом. – Кто знает английский?

– Да мы все тут англичане, – рассмеялась Джин.

Он посмотрел на нее, на черные волосы, заплетенные в косу, на смуглые руки и лицо, на саронг, на смуглого ребенка у нее на боку. Вдоль V-образного выреза поношенной рубашки шла полосочка белой кожи.

– Вы здешние? – осторожно спросил он.

– Да нет, мы настоящие англичане – мы все, – ответила она. – Мы пленные.

Он встал; это был светловолосый крепкий парень лет двадцати семи – двадцати восьми.

– Всамделе, что ли? – спросил он.

Она не поняла и спросила в ответ:

– Вы пленные?

– Пленные ли мы? – переспросил он неторопливо и улыбнулся. – Ну дела.

Какой-то необычный он был, она раньше таких не встречала.

– Вы англичане? – спросила она.

– Нет, конечно, – опять протянул он. – Мы австралийцы.

– У вас здесь лагерь? – спросила она.

– Нет, – покачал головой он, – мы из Куантана. Везем вниз по берегу весь этот хлам, целый день уже за рулем.

– А мы идем в Куантан, в женский лагерь, – сказала она.

– Ну это вы зря, – посмотрел он на Джин, – в Куантане нет женского лагеря. Там вообще никакого лагеря для пленных нет. Только нас, водителей, держат, и то временно. А кто вам сказал про женский лагерь?

– Японцы, – вздохнула она, – они нас туда послали. Опять, значит, наврали.

– Проклятых япошек только и слушать. – Он медленно расплылся в улыбке. – Я думал, вы бунги. А вы всамделе англичане? Прямо из самой Англии?

– Ну да, – кивнула она. – Некоторые тут уже десять или пятнадцать лет живут, но мы все англичане.

– Что, и дети тоже?

– Да все, – сказала она.

Он медленно улыбнулся.

– Никогда бы не подумал, что английская леди может вот так вот выглядеть.

– Да вы и сами все в машинном масле, – улыбнулась Джин.

Другой мужчина тоже разговаривал с остальными женщинами; рядом с Джин стояли миссис Фрит и миссис Прайс.

– Откуда вы идете? – спросил у них австралиец.

– Из Панонга, – ответила миссис Фрит. – Мы все искали, где бы нам сесть на корабль.

– А сейчас-то вы куда?

– Да мы в Куантан идем, – сказала Джин.

– Ну ведь не из самого же Панонга?

– Да мы уж где только не побывали, – хохотнула она. – В Порт-Светтенхеме, в Порт-Диксоне – везде. И нигде нас не берут. Я подсчитала, мы пятьсот миль прошли.

– Ну и дела, – удивился он. – Я и не знал, что такое бывает. А как же вы с провизией обходитесь?

– С провизией? – не поняла она.

– Ну, где вы еду берете?

– Мы на ночь в деревнях останавливаемся. Ну и нам там что-нибудь приносят. Если вот такая деревня, как эта, обычно в школе ночуем. Что раздобудем, то и едим.

– Господи помилуй, – сказал он. – Подождите-ка, я напарнику расскажу.

И, развернувшись к тому, спросил:

– Ты можешь себе вообразить? Попали в плен и с тех пор путешествуют. И все их никак в лагерь не могут определить.

– Да мне уж рассказали, – ответил ему другой. – Ну япошки проклятые, что творят, просто тошнота одолевает.

Светловолосый повернулся к Джин:

– А если кто-то из вас заболеет?

– Тогда выздоравливает либо умирает, – просто ответила она. – За три месяца мы врача, считайте, не видели, и лекарств у нас тоже почти не осталось, так что в основном приходится помирать. Нас тридцать два человека было, а осталось семнадцать.

– Ну и дела, – тихо сказал он.

– Вы здесь на ночь останетесь? – спросила Джин.

– А вы?

– Мы – да, – ответила она. – Да мы и завтра здесь весь день пробудем, а может, нам на ваших грузовиках разрешат доехать. У нас дети, мы не можем каждый день идти, так что один день идем, один – отдыхаем.

– Ну, если вы, Миссис Бунг, здесь останетесь, тогда и мы, пожалуй, тоже, – сказал он. – Сейчас эту проклятую ось так починим, что она вовек не закрутится, пока мы не захотим.

Он замолчал. Потом спросил:

– А лекарства? Каких вам найти лекарств?

– Глауберову соль, – быстро ответила она.

Он кивнул.

– Больше ничего?

– Нам бы еще чего-нибудь от жара, а малышам от кожных болячек. Здесь можно что-нибудь достать?

– Попробую, – медленно проговорил он. – А деньги у вас остались?

– После шести месяцев с япошками? – фыркнула миссис Фрит. – Да они у нас все забрали. Даже обручальные кольца.

– У нас осталось немножко украшений, – сказала Джин, – было бы только на что их менять.

– Я сначала пойду узнаю, что можно достать, – сказал мужчина. – Вы тут устраивайтесь где-нибудь на ночевку, а вечером увидимся.

– Хорошо, – сказала Джин.

Она подошла к сержанту и поклонилась – ему это льстило и договориться с ним было уже проще.

– Гунсо (сержант), – сказала она, – где сегодня ясме (искаж. отдыхать)? Детям надо ясме. Надо найти старосту насчет ясме и миси-риса (вареный рис).

Вскоре они нашли старосту, тот выделил пленным школу и распорядился принести им риса. Когда в партии было тридцать с лишним человек, им, случалось, отказывали наотрез; но чем меньше их оставалось, тем проще становилось найти еду и ночлег. Женщины разместились в школе и сразу принялись хлопотать по хозяйству – чтобы все успеть к ночи. Они и раньше втайне подозревали, что в Куантане нет никакого женского лагеря – и все равно известие об этом всех расстроило. И это еще повезло встретить австралийцев.

А парни, забравшись под сломанную ось, стали дальше чинить свой грузовик.

– Дела у них паршиво обстоят, – тихо говорил светловолосый своему напарнику. – Как бы нам с этим ремонтом еще денек протянуть? Я им с лекарствами обещал помочь.

Заевший тормоз, который раскалил одну из ступиц и вызвал остановку грузовика, они уже починили.

– Забыть на пару секунд про эту чертову ступицу, да и выдрать кардан из дифференциала, – ответил другой. – Развалится все на части, и, считай, ночевка в грузовике обеспечена.

– Я им с лекарствами обещал помочь.

Оба замолчали, продолжая ковыряться в машине.

– И как ты это себе представляешь?

– Проще всего, думаю, на бензин поменять.

Когда стемнело, они выдернули из задней оси тяжелый четырехфутовый металлический кардан вместе с двумя шарнирами; оставляя за собой черные масляные капли, притащили его капралу-японцу на хранение и в знак своего усердия.

– Сегодня здесь ясме, – сказали они.

Конвоир посмотрел на них недоверчиво, но согласился; в самом деле, не поедешь же на сломанном грузовике. Он ушел добыть на ужин риса, а присматривать за водителями поручил рядовому.

Светловолосый парень тут же отпросился помыться и скрылся за домом. Тенью проскользнул он позади улицы и вышел на нее обратно ярдов через двести, уже в конце деревни. Там жил китаец, хозяин автобуса-развалюхи; австралийцы, часто ездившие через Маран, давно уже приметили это место.

– Джонни, бензин нужен? Почем возьмешь? – тихо и, как всегда, неспешно сказал светловолосый.

Удивительно, но если один хочет купить, а другой продать – им совсем не мешает языковой барьер. При этих переговорах, например, были использованы надписи большими буквами на куске оберточной бумаги: «ГЛАУБЕРОВА СОЛЬ», «ХИНИН» и «ЛЕКАРСТВА ОТ КОЖНЫХ БОЛЕЗНЕЙ».

Держа в руках три бидона и длинный резиновый шланг, найденный за туалетом, парень тем же путем прокрался обратно. Скоро он уже подходил к грузовикам, на ходу нарочито застегивая штаны. Часов в десять вечера он пошел к школе; уже совсем стемнело. По ночам пленных женщин должен был стеречь конвоир; но все пять недель, что эти солдаты караулили их, пленные вели себя смирно, поэтому ночью за ними присматривали спустя рукава. Австралиец знал, где их конвоиры – они сидели на корточках около грузовиков вместе с караульными из Куантана, и он мог тихо пробраться к школе.

Около раскрытой двери он помедлил и тихо спросил:

– Леди, с кем из вас я сегодня днем разговаривал? Женщина с ребенком.

Джин спала; ее разбудили, она намотала саронг, надела блузу, подошла к двери и увидела у парня в руках несколько пакетиков.

– Это хинин, – сказал он. – Если надо, я еще достану. Глауберову соль я не принес, но вот это китайцы принимают от дизентерии. Там все по-китайски, но он сказал, надо каждые четыре часа принимать по три листочка, запивать горячей водой – это взрослому. Если листки будут помогать, вы сохраните этикетку, купите потом такие же в китайской аптеке. Если еще что-то понадобится, вы скажите, я этого замбука (врач скорой помощи) потрясу за воротник.