Read the book: «Ребенок без флага и родины»

Есть жизнь, которую нельзя прожить дважды, и любовь, которую невозможно повторить. Можно только вспоминать.

Однажды человек доверил свою судьбу и будущее искусственному разуму — и потерял мир, в котором всё это было возможно.

ВСТУПЛЕНИЕ

ДВА ОТЦА

У меня два отца.

Один русский. Другой араб.

Один научил меня чинить машины. Другой — выживать, когда машины охотятся на людей.

Они говорили на разных языках, верили в разных богов и когда-то ненавидели друг друга. Но оба называли меня сыном.

Меня зовут Адам. Мне восемнадцать лет. У меня нет паспорта, гражданства и Родины. Во всяком случае, той Родины, о которой рассказывали взрослые: с гимном, границей и людьми, готовыми умереть за цвет ткани на флагштоке. Моя родина находится под камнем. Сверху иногда слышно, как ходят машины. Снизу слышно, как капает вода, и по звуку можно определить, какой резервуар пора ремонтировать.

Я родился под землёй. Первое небо, которое я увидел, было каменным. И если вам кажется, будто это метафора, значит, вы выросли в хорошее время.

Мои родители помнят мир, где человеку достаточно было нажать кнопку, чтобы приехала еда. Где можно было лететь через полмира ради отдыха и злиться на задержку рейса в сорок минут. Взрослые говорили о нём с такой нежностью, будто он был добрым. Потом начинали вспоминать войны, цены на лекарства и людей, которых не пускали через границы, — и быстро умолкали.

У нас существуют Коренные: они под землёй выращивают хлеб, собирают воду, лечат раны, умеют беречь свет. И существуют Верховые: те, кто поднимается наверх. От них пахнет песком и машинным маслом. Иногда они возвращаются без друзей. Иногда не возвращаются сами.

Отец Дима говорил: «Прежде чем что-то ломать, пойми, как оно работает». Мухаммед говорил: «Прежде чем спасать человека, убедись, что это человек». Я долго считал, что второй слишком подозрителен. Пока однажды не услышал голос погибшего разведчика из динамика робота.

Я мог бы начать с того дня, когда мы услышали в радиоприёмнике человеческий голос, которого там не должно было быть. Но тогда вы не поймёте, почему взрослый мужчина плакал, как ребёнок, над старым динамиком. И почему я, сын двух отцов, однажды должен был покинуть их обоих.

Поэтому начнём с человека, который меньше всех хотел стать героем.

С Димы.

В день, когда старый мир рухнул, он ещё не знал, что станет моим отцом.

ПРОЛОГ

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ СТАРОГО МИРА

В тот день моя младшая дочь спросила, будут ли роботы убивать детей.

Я ответил, что нет.

Через одиннадцать минут мне пришлось закрыть ей глаза, чтобы она не увидела, как машина разрывает человека на части.

Не знаю, почему соврал. Наверное, потому что родительская должностная инструкция не предусматривает ответа: «Милая, я понятия не имею, что происходит. Но, судя по звукам на улице, мы все в глубокой заднице».

06:42. Восточная провинция Саудовской Аравии. Осень 2021 года.

Первым отключился кондиционер. Затем связь. И только потом — то, что мы считали цивилизацией.

— Пап, интернет опять умер! — крикнула Милена.

— Перезагрузи роутер.

— Он вообще не горит!

Это уже было непохоже на обычное утро. В Саудовской Аравии кондиционер не роскошь. Это негласный договор между человеком и пустыней: мы обещаем строить хорошие дома, а она хотя бы ночью не пытается сварить нас заживо.

Я поднялся с дивана в гостиной. Там я спал давно. Настя занимала спальню, дочери — свои комнаты, мне досталась дорогая итальянская мебель и исключительно демократическое право молчать о происходящем. Электронные часы погасли. В кране воды не было. Мой телефон показывал перечёркнутую сеть.

На улице соседи спорили с охраной у шлагбаума. Кто-то снимал всё на смартфон. Ещё было время, когда любая катастрофа прежде всего казалась удачным материалом для социальных сетей.

У ворот застыла четырёхногая инспекционная машина. Такую я мог бы встретить на нефтяном объекте: робот для трубопроводов, технологических тоннелей и мест, где люди легко получают ожоги или травмы. На этой был установлен другой модуль. Рядом стоял охранник и требовал, чтобы машина отошла. Она не отошла. Голубой сенсор повернулся к его лицу. Металлическая конечность резко ударила человека в грудь. Он упал. Машина прижала его к асфальту, и я услышал сухой звук, от которого меня до сих пор тошнит.

Милена застыла рядом со мной, ухватив меня за рубашку. Робот отступил от тела охранника и повернул сенсор к воротам. Из машин поблизости доносились сигналы тревоги. Я ещё надеялся, что это неисправность одной машины. Плохая прошивка, злой розыгрыш, что угодно. Всё что угодно, только не начало новой жизни.

— Пап, а роботы будут убивать детей?

— Нет, — сказал я.

Одиннадцать минут спустя к воротам выбежал сосед и закричал, чтобы вызвали скорую. Машина рванулась к нему и ударила манипулятором. Я закрыл Милене глаза, но не мог закрыть ей уши. На следующий год я научусь гораздо реже обещать то, что не могу выполнить.

07:19.

Над крышей административного корпуса появился дрон. Не маленькая игрушка с камерой, а серьёзный аппарат, работающий на электрических двигателях и способный нести полезную нагрузку. Внизу мигнул синий оптический модуль. За секунду до того, как он повернулся к домам, я крикнул:

— Настя! Девочек в коридор, немедленно!

Стекло гостиной вздрогнуло от ударной волны. В ванной посыпались баночки с шампунями. Милена завизжала. Лиза стояла молча, прижимая к груди рюкзак. Ей было достаточно лет, чтобы понять: если отец не шутит, значит, всё очень плохо.

Я достал паспорта, воду, лекарства, фонарь и старую бумажную карту. Откуда у человека, привыкшего к навигатору, карта? Из корпоративного аварийного комплекта. Оказывается, инструкция по технике безопасности иногда полезнее стоимости машины, на которой написан логотип производителя.

Настя схватила коробку с семейными фотографиями. Я хотел сказать, что слишком тяжело. Не сказал. Когда человека вырывают из дома, он имеет право взять свидетельство того, что у него вообще был дом.

— Куда мы поедем? — спросила Лиза.

— Не знаю, — ответил я.

Ложь кончилась быстрее, чем вода в кране.

Во дворе стоял наш внедорожник. Электронные ворота не открывались; ручной привод пришлось искать по старой инструкции. Автомобиль завёлся, но на приборной панели появились ошибки внешней авторизации и связи. Я не стал подключать телефон к мультимедийной системе. Никогда раньше в жизни я не испытывал такого недоверия к собственной машине.

У главного выезда уже стояли разбитые автомобили. По дороге двигался тот самый четырёхногий робот. Я заглушил двигатель. Настя сжала мою руку.

— Дима, прошу тебя, не геройствуй.

— Поверь, героизм сейчас в моих планах на последнем месте.

Мы вылезли через правые двери и перебрались через низкую бетонную стену. За ней начинался сухой дренажный канал. Несколько лет назад я ругался с управляющей компанией из-за его строительства: испортили газон. Сегодня мог бы расцеловать инженера, который его спроектировал.

08:04.

Канал уходил под внешнее ограждение. В нём пахло пылью, известью и неприятной сыростью. Мы двигались согнувшись. Милена постоянно спрашивала, не живут ли здесь змеи. Я отвечал, что змеи тоже не дураки и в такую погоду, вероятно, сидят дома. Лиза не улыбалась. Настя отставала: беременность делала каждый подъём тяжелее. Я возвращался, подхватывал сумку, снова шёл вперёд. В прежней жизни мы могли бы провести это утро, споря, кто выкинет мусор. Теперь я пытался не потерять жену в бетонной трубе.

Над нами остановился беспилотник. Гул моторов был слышен даже под плитами. Мы затаились. Сверху послышался металлический голос с безупречным английским произношением: «Сохраняйте спокойствие. Следуйте инструкциям». Голос повторил фразу на арабском. Затем на русском.

Я ничего не понимал. Чтобы система знала, что мы здесь, ей требовались датчики, разведывательная информация или случайность. А человеческий мозг в опасности очень любит выбирать самый страшный вариант: будто враг всевидящий.

09:12.

Насосная будка на краю старого технического участка оказалась не подключена к новым сетям. Ржавая дверь, ручной замок, дизельный запах. Для прежнего меня — непригодное для жизни помещение. Для сегодняшнего — пятизвёздочный отель.

Внутри мы нашли аптечку, две бутылки воды и радиоприёмник аварийной связи. Из динамика шёл шум. Потом обрывок голоса: «…avoid major roads… automated security units…» Я записал услышанное на бумаге. Интернет умер, а привычка инженера документировать неприятности осталась.

Настя держала Милену на коленях. Старшая смотрела на меня, будто я всё ещё способен решить проблему несколькими телефонными звонками.

— Ты знала, что что-то будет? — спросил я жену.

Она не ответила.

— Настя, я видел твоё лицо, когда связь исчезла.

— Мухаммед говорил, что могут начаться проблемы с сетями.

Меня будто ударили второй раз за утро.

— Он, значит, говорил? Прекрасно. Любовник моей жены получил раньше меня уведомление о конце света.

— Не кричи. Дети слышат.

Она была права. И это злило почти так же сильно, как всё остальное. Лиза отвернулась к стене. Милена спала. Мир рухнул, а я умудрился сохранить худшую семейную традицию — выяснять отношения в присутствии детей.

Снаружи трижды стукнули в железную дверь.

— Дмитрий, — раздался мужской голос с арабским акцентом. — Откройте. Мы должны уходить.

Я узнал его.

Мухаммед.

Человек, которого хотел вычеркнуть из семьи. Тот, кому Настя верила больше, чем мне. И, по удивительному капризу судьбы, единственный человек с рабочей машиной и бумажной картой, способный провести нас из города.

— Откуда ты узнал, что мы здесь?

— Старая сервисная дорога. Я проверил все выходы из вашего комплекса. Здесь рядом дренаж. Я надеялся, что ты о нём знаешь.

Мне не нравилось, что он рассуждает логично.

— Почему я должен тебе верить?

— Не должен. Но я знаю, где есть скалы, вода и проход, который не виден с главной дороги. А ваши дочери не могут ждать, пока мы закончим спорить.

Я открыл дверь.

Он стоял в пыльной светлой одежде. Около него — старый внедорожник без современных сетевых сервисов. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я мог ударить его. Он, вероятно, даже не защищался бы. Но за моей спиной стояли Лиза и Милена.

— Куда? — спросил я.

— В горы. Под камень.

— Ты предлагаешь спрятаться в пещере?

— Я предлагаю остаться живыми.

Впервые за много лет я не нашёл достойного саркастического ответа.

Мы выехали к полудню. Огибали брошенные автомобили и перекрёстки с неподвижными светофорами. Далеко над нефтяным комплексом стоял чёрный дым. На краю шоссе я увидел лежащего человека. Не остановились. До сих пор не знаю, мог ли он выжить. Это один из ответов, которые война уносит с собой.

Когда дорога перешла в каменистую тропу, Мухаммед остановил двигатель и показал на расщелину.

— Дальше пешком.

Я оглянулся. За нами лежала равнина, где ещё вчера работали школы, магазины, рестораны, системы водоснабжения и банковские сети. Где можно было потерять работу, поссориться с женой и считать это концом света.

Мне было страшно. Но главным образом я боялся не машин. Я боялся, что девочки не поверят моим словам о возвращении домой.

Милена взяла меня за руку.

— Пап, а когда всё станет как раньше?

— Не знаю, милая.

Она кивнула. Взрослые требуют от детей смелости, хотя сами совершенно не готовы к честным ответам.

Я понёс её через острые камни. Мухаммед шёл первым. Настя старалась не отставать. Где-то в синем небе гудел дрон. Я смотрел в узкую тень между скалами и думал: уж лучше бы всё это оказалось дурным сном.

Когда мы вошли в расщелину, я ещё не знал, что проведу под землёй почти двадцать лет. Не знал, что Настя родит мальчика, которого я смогу назвать своим сыном. И совсем не догадывался, что однажды этот мальчик найдёт дорогу обратно к небу.

Но чтобы объяснить, как я оказался в пустыне с человеком, который спал с моей женой, придётся вернуться на несколько месяцев назад.

В то прекрасное время, когда мир ругался из-за масок, нефти и закрытых границ — и всё ещё считал себя бессмертным.

ЧАСТЬ

КОГДА МИР ЕЩЁ БЫЛ УДОБНЫМ

ГЛАВА 1

ПОЗДРАВЛЯЕМ, ВЫ СТАНЕТЕ ПАПОЙ

Саудовская Аравия. 20 мая 2021 года. Кто-нибудь наверняка назвал бы это магией цифр. Я же ещё не успел оправиться от в волшебно-ковидного 2020-го, который поимел всех без разбора — кого в переносном смысле, а особо везучих и в прямом.

Утром я узнал, что стану отцом в третий раз. Странность заключалась в том, что последние два года мы с женой жили скорее как соседи и почти без интимной близости. А про другого мужчину я уже начинал догадываться.

В нефтянке такие ситуации называются «расхождение между расчётной моделью и фактическими данными». В семейной жизни — изменой. За двадцать лет брака я неплохо освоил обе дисциплины, хотя вторую изучал исключительно за свой счёт.

Сорок лет — прекрасный возраст. Ты ещё способен на глупости, но уже достаточно обеспечен, чтобы они обходились дорого. У меня была работа в международной нефтяной компании, два ребёнка, дом в закрытом жилом комплексе, машина с кондиционером мощнее моего первого автомобиля и жена Настя. Мы прожили вместе почти двадцать лет. Последние два года — преимущественно в разных комнатах.

За окном Саудовская Аравия жарилась на солнце. В мае здесь даже у кактусов, наверное, возникает желание подать заявление на отпуск. До пандемии всё было просто: в начале лета жёны экспатов с детьми улетали в Россию или туда, где погода пригодна для человеческого существования. Мужчины оставались работать и относились к холостяцкой жизни с подозрительным энтузиазмом. Летних каникул ждали больше не дети, а их родители. Для многих семей это были два месяца передышки от быта и обязанностей. С мая по сентябрь в Сауди жара порой подбиралась к пятидесяти градусам: выходишь из дома и понимаешь, что природа решила приготовить тебя без предварительного согласия. Жёны с детьми навещали родных, а мужья устраивали мальчишники и настоящие гулянки. Год примерного поведения — и Санта приходит к экспатам летом, дарит два месяца свободы. Дальше — знакомства в Tinder, свидания, бары в Бахрейне и ОАЭ, алкоголь, женщины, романтика: всё, на что хватит желания и денег. Но на этот раз Санта ко мне не пришёл. Потому что облажался не только я, но и моя жена. Вместо долгожданного отпуска мы получили подарок — ребёнка, чьим отцом мог оказаться другой мужчина. Коронавирус решил заменить нам семейного психолога: закрыл аэропорты, усадил лицом друг к другу и попросил: «Ну теперь-то вы поговорите начистоту».

Судя по количеству ссор в нашем доме, эксперимент удался.

На кухне пахло кофе. Настя открыла холодильник и долго смотрела внутрь, как будто среди йогуртов лежало решение нашей семейной проблемы. Она была красивой женщиной: даже сейчас, с усталыми глазами и растрёпанными волосами, я видел ту девушку, которую однажды пригласил на первое свидание. Было бы удобнее, если бы человек, который тебя предаёт, автоматически делался уродливым. К сожалению, природа не предусмотрела такой функции.

— Как ты? — спросил я.

— Нормально.

— Тошнит?

— Нет.

— Врач что говорит?

Она закрыла дверцу.

— Дим, давай не с утра.

Вчера вечером она сказала: «Я беременна». Потом — «небольшой срок». Потом — «ты же хотел третьего». И ни разу не посмотрела мне прямо в глаза. Я действительно хотел третьего ребёнка. Несколько лет назад. Видимо, при заказе у Вселенной забыл указать, что отец должен совпадать с мужем. Вселенная условия выполнила буквально, но техподдержка от аистов не отвечала.

О беременности я начал догадываться ещё до признания. Настя внезапно перестала пить кофе, дольше задерживалась утром в ванной и с совершенно незнакомой мне тревогой прислушивалась к собственному телу. Мы спали раздельно уже давно, и под «спали» я подразумеваю именно сон. Несколько недель назад она неожиданно предложила попробовать начать всё сначала. Три дня близости. Я обрадовался. У женатого мужчины после долгой эмоциональной диеты даже обычный поцелуй вызывает ощущение, будто любимый ресторан открылся после ремонта. Но теперь я вспоминал её тревожные глаза, телефонные разговоры и странную спешку. Никаких точных доказательств у меня не было. Только подозрение, от которого нельзя отделаться.

— Дети где? — спросил я.

— Лиза на занятиях. Милена с планшетом.

— Онлайн-школа — великое изобретение. Родители платят за обучение и одновременно работают школьной администрацией.

Настя не улыбнулась.

В гостиной Милена в пижаме требовала открыть бассейн. Лиза слушала урок на ноутбуке, сжав губы так, как делает Настя, когда злится. На стене висела семейная фотография — все четверо у моря, загорелые, смеющиеся. Тогда я ещё не знал, что камера умеет сохранять счастье даже после того, как оно перестаёт существовать.

У выхода зазвонил рабочий телефон. Сообщение от инженера автоматизации: «Неизвестный источник удалённого изменения режима. Оборудование в порядке, команду никто не отправлял». Я ответил: «Проверьте журнал. Может, система наконец решила работать за нас. Премию ей выпишите».

Он прислал один смайлик. Без улыбки.

Я убрал телефон и посмотрел на Настю. Хотел спросить: «Кто он?» Вместо этого сказал:

— Вечером поговорим.

— Хорошо, — ответила она неожиданно тихо.

За дверью ударил горячий воздух. Я сел в машину и включил кондиционер. Пока салон остывал, телефон показал новости: пандемия, падение нефтяных котировок, закрытые рейсы, очередная экономическая катастрофа. Отрицательные фьючерсные цены на американскую нефть в апреле прошлого года обсуждали так, словно это была плохая шутка. Я всю жизнь учился добывать из земли то, за что в отдельный момент рынок готов был доплачивать, лишь бы от этого избавиться. У судьбы было своеобразное чувство юмора.

К вечеру я вернулся поздно. Настя разговаривала по телефону у окна. Увидев меня, сразу закончила. На стекле отражались огни нефтеперерабатывающего комплекса. Несколько рядов прожекторов внезапно погасли, потом снова зажглись.

— Кто звонил? — спросил я.

— Никто.

В последние месяцы этот Никто имел поразительно насыщенную личную жизнь.

Я не стал устраивать сцену. Меня пугало не то, что я могу накричать. Меня пугало, что, если она скажет правду, мне придётся что-то делать.

В три ночи я проснулся от вибрации телефона. Пришло корпоративное письмо: «Готовность к длительной потере внешних каналов связи. Проверить независимые процедуры управления». Я прочитал, выругался и выключил экран.

Тогда мне казалось, что самое страшное уже случилось. Жена ждала ребёнка от другого. Что ещё могло пойти не так?

Позже я буду готов отдать всё, лишь бы снова пережить этот день. Со всеми его проблемами, счетами, ложью, корпоративной почтой и пандемией. Потому что у нас ещё была роскошь злиться на человека, не опасаясь, что его завтра убьёт машина.

* * *

После утреннего разговора я обнаружил, что не могу сосредоточиться даже на самой простой таблице. В колонке «плановая добыча» вместо цифр мерещилось слово «ребёнок». Оно было до смешного маленьким для того количества смыслов, которые внезапно в него поместились. Я вспомнил два прежних рождения. Как держал Лизу, боясь неудачно повернуть голову. Как у Милены были крошечные красные ладони и совершенно взрослое выражение недовольства. Тогда мне хотелось сына. Но девочки пришли в этот мир и мгновенно сделали прежние мечты необязательными.

Вечером Лиза спросила, почему я сижу в машине перед домом. Она вышла вынести пакет мусора и застала меня у руля, с выключенным двигателем. Я сказал, что слушаю музыку. Радио молчало. Дочь посмотрела на приборную панель, на меня и не стала уличать во лжи. Дети быстро учатся дипломатии, если в доме слишком часто спорят взрослые.

— Пап, — спросила она, — а ты когда-нибудь хотел жить один?

Я чуть не ответил: «Сегодня с утра». Но увидел её лицо и подавился шуткой.

— Иногда каждому хочется побыть одному. Это не значит, что надо куда-то уходить.

— А мама думает, что надо.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Я смотрел в зеркало заднего вида и впервые понял, что спор давно перестал принадлежать только нам с Настей. Дети уже жили внутри него. Только без права голоса.

Ночью я снова открыл рабочее письмо. В приложении был список операций, которые персоналу предлагалось выполнять вручную при потере внешних сервисов. Часть пунктов касалась известных аварийных сценариев. Но меня удивила просьба проверить физические изоляторы сетей и возможность отключения оптимизаторов без остановки установки. Я написал Омару: «Это новая корпоративная религия? Поклонение рубильнику?» Он ответил: «Ты не поверишь, сколько начальников впервые узнали, что рубильник существует». Я усмехнулся. Техника ещё казалась нам чем-то, над чем можно шутить.

ГЛАВА 2

ЛОВУШКА ДЛЯ ЭКСПАТОВ

Один из самых дорогих видов недвижимости в мире — дом, который тебе не принадлежит, но за который ты готов отдать собственную свободу. Наш в Саудовской Аравии был именно таким. Компания оплачивала жильё, школу, медицину. Мы называли это льготами. Позже я понял: у каждого удобства был выключатель где-то на чужом столе. Несмотря на все плюшки и лэкшери-стиль нашей жизни, внутренне я продолжал жить в маленьком сером шкафу. Именно так называл собственное существование. Я заточил себя туда лет пятнадцать назад, когда наш брак начал разрушаться. Работал с утра до ночи, приходил домой, ложился спать, просыпался и снова шёл на работу. Отсутствие времени на личную жизнь спасало от ненужных мыслей о возможном счастье — и одновременно этого счастья лишало. Домой идти не хотелось. В собственном доме мне было неуютно. Настя не упускала возможности подколоть меня или сыграть на нервах: мою прежнюю измену она так и не простила, и в наших спорах всё чаще действовал один принцип — что бы ни произошло, виноват Дима.

Обычно с наступлением лета жёны экспатов с детьми отправлялись на родину — повидать близких и немного отдохнуть от адского пекла Востока. Настины планы улететь на каникулы в Россию и скрыть беременность от знакомых тоже рушились. Пандемия COVID спутала всем карты ещё в 2020 году, и ограничения на международные поездки продолжали отражаться на нашей жизни ещё долго.

Пандемия заставила заметить то, что раньше терялось в блеске торговых центров. За пределами нашего посёлка полиция останавливала машины, рестораны выдавали еду через окна, на экранах мелькали цифры заражённых. А мы сидели дома и изображали семейную идиллию. Знаете, что хуже совместного карантина с супругой, которая от тебя отдалилась? Совместный карантин, когда и уйти некуда. Даже привычное «я к Максу» перестало работать: Макс тоже сидел взаперти и пил виски по видеосвязи.

* * *

Март 2020-го я помню по четырём вещам: бесконечным письмам от отдела безопасности, пустому школьному бассейну, маскам в машине и лицу Насти, когда она поняла, что рейс в Россию отменили. Последнее расстроило её сильнее первых трёх. Она стояла в прихожей с двумя чемоданами, а телефон показывал красную строку: отменён. Лиза спрашивала, увидит ли бабушку. Милена радовалась, что не надо ехать в аэропорт. Мы с Настей смотрели друг на друга, как два пассажира, которых назначили соседями по каюте без права пересадки.

— Надолго? — спросила она.

— Никто не знает.

— Ты говоришь это так, будто я должна успокоиться.

Я предложил чай. Удивительно, сколько семейных катастроф мужчины пытаются устранить чайником. Через полчаса в корпоративном чате написали, что удалённая работа продлится две недели. Потом ещё две. На третьей неделе начальник создал отдельный чат для поддержания командного духа. Как будто вирус, нарушивший международное авиасообщение, обязан был испугаться нашего единства.

У Насти появилась странная привычка сидеть по утрам у окна без телефона. Раньше у неё всегда была работа: накормить, напомнить, заказать, отвезти, ответить маме, проверить домашнее задание. Она умела быть незаменимой. Теперь половина дел исчезла, и оказалось, что свободное время может пугать человека сильнее занятости. Я спросил, не заболела ли она. Она ответила: «Нет. Думаю». Мне стало не по себе. Размышления жены при закрытых границах показались опаснее коронавируса.

Однажды она разобрала шкаф и выбросила папку с нашими семейными грамотами. Там лежали дипломы девочек, благодарственные письма мне от компании и пожелтевшая фотооткрытка с нашей свадьбы. Я возмутился: хорошая память, всё-таки. Настя посмотрела на свадебную фотографию — я в костюме, она в белом платье, родня с таким видом, будто успешно завершила очень важную государственную программу.

— Мы тогда были счастливы? — спросила она.

— А что, на фото не видно?

— Я не про фото.

Я ответил что-то про молодость и глупость. Сегодня думаю: это был первый честный вопрос, который она попыталась задать мне за много лет. И я, геолог по поиску скрытых запасов, успешно его пропустил.

* * *

В апреле на нефтяном совещании мы слушали, как мировой рынок пережил историю с отрицательными ценами на отдельные американские фьючерсные контракты. Не вся нефть на планете стала бесплатной — это было бы слишком щедро даже для судьбы. Но сообщения выглядели так, будто добывающим компаниям предлагается доплачивать за право не хранить лишнее. Омар пошутил: «Теперь жену не удивишь даже баррелем нефти». Я ответил: «Мою и раньше было сложно». Коллеги засмеялись.

В старом мире мне казалось, что именно я обеспечиваю нашу стабильность. Работа, зарплата, страховка, школа, ремонт машины — всё записано на меня, следовательно, и благодарить надо меня. Настя не спорила. Она вообще всё реже спорила. Сейчас я понимаю: человек, который перестал спорить, не обязательно согласился. Возможно, он уже ищет выход.

— У нас с Настей всё, — сказал я своему другу Максу однажды.

— Ты это уже десять лет говоришь.

— Теперь точно.

— Ну, тогда записываю в календарь. На какой год развод?

Макс умел сочувствовать так, что хотелось одновременно поблагодарить и ударить.

На работе мы обсуждали не только цены на нефть, но и странные распоряжения. У каждого промышленного объекта требовали независимые бумажные схемы, запасы ручных управляющих ключей, проверку спутниковых каналов. Начальник службы безопасности, британец по имени Джеймс, шутил, что корпорация готовится к нашествию марсиан. Его шутку никто не поддержал.

— Я в техотделе, — сказал мне коллега Омар, — видел письмо о полном отключении облачных платформ. Не аварии, Дима. Именно отключении. Словно у людей есть план, что делать без интернета.

— Заодно разработают план, как жить без начальства.

Омар пожал плечами:

— Над этим никто не работает.

Дома Настя по несколько раз в день проверяла телефон. Иногда уходила на террасу, иногда возвращалась из магазина через три часа. Она объясняла это очередями, дорогой, аптекой. Я делал вид, что верю. Вечером мы складывали продукты в одинаковые шкафы и осторожно расходились, как двое пассажиров, случайно запертых в лифте.

* * *

О прошлом Насти я знал почти всё, что принято писать в праздничных анкетах, и удивительно мало из того, что человек рассказывает ночью, когда перестаёт быть удобным. Отличница. Хорошая дочь. Никогда не огорчала маму. В её семье слово «молодец» звучало как награда, ради которой стоило недоспать, промолчать и согласиться. В нашей стране многие девочки росли именно с этим набором инструкций. Не все, конечно. Но моя жена получила полный комплект, с печатью отдела родительских ожиданий.

Ей было двадцать, когда мы решили пожениться. Точнее, когда я сделал предложение, а все вокруг сразу решили, что отказываться от такого предложения было бы неблагодарно. У меня была работа, серьёзные намерения, родители отзывались обо мне прилично, и я не пил по утрам. Для жениха, по меркам некоторых семей, почти научная фантастика.

Я однажды спросил, почему она согласилась. Она ответила: «Ты был хорошим». Тогда я обиделся: мало ли хороших людей. Настя добавила: «И все говорили, что я буду с тобой счастлива». Эту вторую половину фразы я пропустил, потому что уже заказал ресторан и искал в интернете нормальный костюм.

В период карантина она впервые сказала мне:

— Я раньше боялась не развода. Я боялась, что все решат, будто я не справилась.

— А сейчас?

— Сейчас мне страшно, что я так и не пойму, с чем должна была справиться.

Я решил, что это очередной упрёк. Перевёл разговор на школьные платежи. Существуют люди, способные утонуть в метре от спасательного круга, если на нём не написано «корпоративная льгота». Одним из них был я.

Однажды Лиза спросила:

— Пап, а в Россию мы в этом году не поедем?

— Пока неизвестно.

— Значит, мы здесь навсегда?

Я рассмеялся:

— Конечно нет. Мы же не заключённые.

Она посмотрела на закрытые ворота посёлка, на охрану у шлагбаума и ничего не ответила. Дети иногда умеют показывать взрослым зеркало. Мы просто предпочитаем называть это плохим настроением.

Перед сном я открыл банковское приложение. Деньги были на месте, и от этого почему-то стало спокойнее. Разумный человек в трудную минуту пересчитывает то, что может измерить. Остаток на счёте. Литры топлива. Температуру у ребёнка. Любовь измерить нечем. Поэтому я предпочитал финансовую дисциплину семейной беседе.

На следующий день оповещение из банка пришло с задержкой в сорок минут. А потом приложение показало не ту дату операции. Я позвонил в службу поддержки. Робот по-английски посоветовал перезагрузить телефон. Похоже, человечество уже тогда начало получать полезные рекомендации от машин.

Вечером Настя сказала:

— Дима, нам надо поговорить. О нас.

Я кивнул.

За окном над шоссе завис небольшой квадрокоптер. Я подумал, что очередной мальчишка снимает пустой город. Когда он повернулся к нашему окну, на секунду блеснули холодные голубые огоньки.

* * *

К началу лета наша жизнь превратилась в расписание, составленное человеком с нездоровой любовью к видеоконференциям. Лиза с утра сидела в наушниках перед учителем. Милена искала способ незаметно выйти из урока, не покидая собственного стула. Я одновременно участвовал в совещании по добыче и следил за температурой младшей. Настя проходила мимо с корзиной белья. Я боялся, что случайно включу микрофон и британские коллеги услышат нашу дискуссию о невымытой кастрюле. Наверное, так и надо было начинать международный обмен культурным опытом.

Во дворе я часто встречал соседа — пилота по имени Пол. Он рассказывал, как авиакомпания сначала сократила рейсы, затем попросила сотрудников взять отпуск за свой счёт. Пол всё ещё платил за частные уроки старшего сына: считал, что жизнь скоро наладится. У него были часы за несколько тысяч долларов и коллекция чемоданов, с которыми теперь некуда было ехать. Мы стояли у пустого бассейна и не знали, стоит ли говорить друг другу правду.

В компании говорили о резервном центре управления. Где-то на другом конце планеты инженеры должны были дублировать наши наблюдения, если местный диспетчерский пункт потеряет связь. Но каждый новый слой автоматизации делал систему удобнее и одновременно запутаннее. Мне однажды показали интерфейс, объединявший скважины, насосы и электрохозяйство в единую рекомендационную панель. Он экономил энергию. Прекрасно. Только ни один специалист не мог внятно объяснить, где система перестаёт рекомендовать и начинает решать. Я задал вопрос на совещании. Руководитель сказал, что пределы полномочий описаны в документации. Тогда я попросил документацию. Документ неожиданно оказался конфиденциальным. В нефтянке этим словом обычно прикрывают либо действительно важную информацию, либо чью-то лень.

Когда я вернулся, Настя сидела на террасе и долго смотрела на экран телефона. Увидев меня, отложила в сторону. Я сел напротив, пытаясь вспомнить, как когда-то начинал с ней непринуждённые разговоры. Ничего не получилось. Невозможно щёлкнуть выключателем и снова стать человеком, который двадцать лет назад стоял с цветами у подъезда.

ГЛАВА 3

ЖЕНА БЛИЖЕ, НО КУРС У МЕНЯ НА ВОСТОК

Бывают люди, которые изменяют один раз и потом до конца жизни не могут простить себе этого. Я таким человеком не был. К сожалению, моё чувство вины обладало коротким сроком годности, но иногда гонялось за мной, когда я предпринимал попытки наладить жизнь с супругой из чувства вины перед ней и своим браком.

Впервые я по-настоящему влюбился на стороне, когда работал в России. Её звали Катя. Она смеялась над моими шутками, внимательно слушала мои рассказы о скважинах, хотя сама была геологом и кое-что знала лучше меня, и каждый раз встречала меня так, словно я был центром мира. Рядом с ней я переставал быть мужем, которого ждут счета, дети, быт и уставшая супруга. Я снова был молодым человеком, которому ещё предстоит что-то удивительное. Моё сердце билось чаще каждый раз, когда она открывала дверь и я видел её лицо.

Неудобная подробность: моя настоящая семья в это время существовала и считала меня своим.

Макс любил говорить, что наши командировки — единственный вид отпуска, который начальство оплачивает и жена не контролирует. Мы соревновались, кто попадёт в более нелепую ситуацию. Однажды я отправился в восточную командировку с совершенно деловой программой, а устроил себе незапланированные два дня с женщиной, о которой не собирался рассказывать дома. В командировочном отчёте это выглядело как «изменение логистики». В личной жизни — как очередная линия, которую я пересёк и поспешил стереть с карты.

— Как прошла поездка? — спросила Настя, когда я вернулся.

— Хорошо, но было жарко.

Позже я долго вспоминал эту короткую реплику. Не потому, что она была особенно талантливой. Просто именно тогда я понял: самая страшная ложь звучит почти как обычная погода.

Моя любовница Катя однажды сказала мне:

— После нашей встречи ты возвращаешься к жене и детям. У тебя жизнь продолжается. А моя до следующего раза останавливается.

Я не понимал её тогда и только сейчас осознал, каким был трусом: мне не хватало смелости изменить собственную жизнь. Я жил внутри удобного любовного треугольника, но только для себя, потому что не хотел принимать решение и выбирать одну из них. Это была стабильная система, которая подпитывала мой ресурс: то, чего не хватало в браке, я добирал на стороне. Мужчины иногда называют это сложностью обстоятельств. Женщины, наверное, подобрали бы слово короче.

Когда роман вскрылся, Настя не устроила спектакля. Она тихо спросила, сколько это продолжалось. Я назвал срок поменьше. Даже стоя на краю краха собственной семьи, по привычке пытался изобразить что-то похожее на правду. Позднее мы переехали, поменяли работу, город, страну. Я решил, что этим можно закрыть историю. Как будто человек — это офис, а память достаточно перевезти в новый адрес.

Шли годы. Я всё чаще жаловался, что Настя холодна. Всё чаще говорил друзьям, что мы живём как соседи. И всё реже спрашивал себя, кто первым перестал быть надёжным домом для другого.

К сорока годам мне удалось достичь значительного профессионального успеха и почти полного эмоционального банкротства. Банковский баланс радовал глаз, а семейный — нет.

Поэтому, когда я заметил, как Настя прячет телефон и отводит глаза при разговоре о беременности, первое чувство было не праведным гневом. Скорее — узнавание. Я прекрасно знал, как выглядит человек, который скрывает от близкого то, что уже произошло. Потому что сам много лет смотрел на него в зеркало.

Но знание не сделало меня благороднее. Оно только сделало боль более унизительной.

* * *

В России моя жизнь пахла дизелем, крепким чаем и мокрой рабочей одеждой. Уренгой помню не по красивым фотографиям, а по тому, как снег забивал промежутки между рукавицей и рукавом, а человек на ветру начинал разговаривать сам с собой, чтобы не забыть собственный голос. После смены мы шли в общежитие, готовили ужин и спорили, кто больше устал. Тогда мне казалось, что настоящий мужчина — тот, кто способен выдержать такую работу. Позднее понял, что выдержать честный разговор с женой бывает труднее, чем две недели на морозе.

Катя никогда не просила меня стать другим. В этом и была ловушка. Она принимала того, кем я хотел себя видеть: умного, сильного, смешного, свободного. Я приходил к ней вечером и оставлял у двери счета, семейные обязанности, раздражение и необходимость отвечать за прошлые обещания. Однажды мы гуляли по морозному городу, и она сказала: «Ты всё время говоришь, что не хочешь никого обижать. Но это не мешает тебе делать больно». Я отшутился. Сейчас понимаю: в тот вечер мне сказали самую точную вещь в жизни. Я просто не воспользовался знанием.

После возвращения домой Настя спросила, почему я задержался дольше запланированного в командировке. Я ответил про перенос встреч и сложную логистику. Она кивнула, но не улыбнулась. Возможно, с этого началась наша привычка не задавать второй вопрос. Я положил Лизу спать, сел рядом с её кроватью и слушал, как ребёнок дышит. Человеческая любовь странно устроена: ты способен одновременно любить дочь безоговорочно и обманывать её мать, делая вид, будто эти две вещи никак не связаны.

Через годы в Саудовской Аравии мы с Максом вспоминали наши глупости. Он говорил: «Димон, не пытайся быть хорошим в собственном рассказе. У тебя не получится. Ты слишком хорошо помнишь детали». Я улыбался. Именно детали я и предпочёл бы вычеркнуть.

ГЛАВА 4

НЕ ПОЙМАН — НЕ ВОР

Мужчина, который уверяет, что никогда не заглядывал в телефон жены, либо очень порядочен, либо совсем не интересуется её жизнью. Я не был ни тем ни другим. Когда подозрение становится привычкой, совесть быстро учится находить оправдания.

Сначала я обратил внимание на имя Мухаммед в телефоне жены. Араб, спокойный и общительный специалист по телекоммуникациям, занимавшийся корпоративными сетями, оптоволоконными каналами и промышленной связью. В наших экспатских компаниях люди знакомились быстро: пляжи, встречи, дни рождения, общие знакомые. Жизнь в чужой стране производила иллюзию одной большой семьи. Иллюзия плохо переносила проверку реальностью.

Подруга Оля упомянула, что видела Настю с Мухаммедом у пляжа. Я улыбнулся, сказал, что в этом нет ничего особенного, а вечером обнаружил, что помню каждое слово. Потом сам увидел их рядом с машиной. Ничего откровенного. Он открыл ей дверь, она рассмеялась, и я вдруг понял, что эту улыбку давно не видел дома.

Так началось моё частное расследование. Я проверял время возвращения, случайно оказывался на тех же улицах, изучал историю поездок. Проще говоря, делал всё, за что осудил бы другого человека. Правда становится очень благородным словом, когда тебе отчаянно хочется нарушить чужие границы.

Однажды Настя вернулась с пляжа и оставила телефон на столе. На экране всплыло сообщение Мухаммеда: «Как ты? Не перенапрягайся. Поговорим после врача». Я ничего не стал открывать и не успел прочесть больше, но в этих простых словах было столько близости, что мне понадобилось сесть. Беременность уже существовала как общая тайна двоих людей, один из которых был не я. Я всё ещё не знал наверняка, кто отец. Сердце стучало так сильно, будто пыталось проломить рёбра и первым сбежать из семьи.

— Мы просто разговаривали, — сказала Настя, когда я спросил о сообщении.

— Ты с ним обсуждаешь свои медицинские обследования?

— Я проходила обследование. Ты вообще понимаешь, сколько мне пришлось пережить?

Я не понимал. И не был уверен, что хочу понимать. В голове стоял один вопрос: «Кто отец?» Но произнёс я другой:

— Почему ты не сказала мне?

— Потому что ты всё превращаешь в допрос.

В этот момент на кухне оказались два совершенно разных человека. Я считал себя преданным мужем, требующим правды. Она считала себя загнанной женщиной, от которой требуют признаний. Ни один не видел, что на втором этаже Лиза сидит на лестнице и слушает, задержав дыхание.

На работе я открыл очередное сообщение об аварийной готовности. В нём предлагали обеспечить возможность отключать внешние управляющие команды вручную. «У нас уже техника ревнует к человеку», — написал я Омару. Он позвонил и попросил не шутить: на одном объекте электронная система попыталась заблокировать ручной режим. Отчёт записал это как защиту от ошибочных действий оператора.

Я пообещал приехать. Но сначала решил узнать, где сейчас Настя.

Вечером её машина остановилась у комплекса вилл. Я сидел в ста метрах и думал, что стал тем самым мужиком из дешёвого сериала: сорок лет, хорошая должность, а главное занятие — следить за женой по парковкам и кушать пончики. Возможно, у каждого мужчины наступает момент, когда карьера завершает круг и он возвращается в школьный возраст, только со значительно более дорогим телефоном.

Настя вышла не одна. Мухаммед что-то сказал ей. Она тронула его за рукав.

У меня потемнело в глазах.

Я не вышел из машины. Не потому, что был разумным. Потому что боялся, что сделаю.

* * *

Мухаммед впервые появился в моём поле зрения не в качестве героя любовного романа. Мы пересеклись на вечеринке у знакомых. Он говорил по-арабски с хозяином дома, потом на прекрасном английском объяснил кому-то, почему спутниковый канал нельзя оценивать по красивой цифре скорости из рекламного буклета. Спокойный, аккуратный, без желания произвести впечатление. Он занимался телекоммуникациями, корпоративными линиями связи и резервированием сети, раздавал свои визитки гостям. Я даже успел подумать, что такой человек мог бы пригодиться нашей службе промышленной автоматизации. Эта мысль долго казалась мне самой нелепой в моей биографии.

Позже я увидел его имя на экране Настиного телефона. Затем — ещё раз. И ещё. Удобнее всего было сразу представить себе мерзавца. Но он разговаривал с детьми вежливо, никогда не позволял неуважительных замечаний о нашем доме и не давал повода устроить красивую сцену ревнивого мужа. Я ненавидел его именно за это. Человека трудно объявить чудовищем, когда он не предоставляет материала.

Однажды Лиза спросила: «Пап, а ты видел, как мама смеётся с гостями?» Я ответил, что, конечно, видел. Она посмотрела на меня и тихо сказала: «Дома она так давно не смеётся». Мне хотелось обидеться. На дочь — за прямоту. На Настю — за чужой смех. На себя — за то, что не могу вспомнить, когда последний раз заставил жену смеяться без язвительности.

Потом я начал проверять локацию жены и журнал звонков. С каждым днём это отнимало больше сил и приносило меньше ответов. Ревность была похожа на неисправный датчик: она непрерывно посылала тревожный сигнал, даже когда ничего не менялось. Но отключать датчик я не мог: искал доказательства измены или подтверждение того, что я конченый дурак, потому что не доверяю собственной жене.

ГЛАВА 5

ОНА НИКОГДА МЕНЯ НЕ ЛЮБИЛА

Я не собирался ни в какое приключение. Хотел просто провести вечер в одиночестве — редкое желание для человека, который и без того давно спал отдельно от жены.

В начале мая 2021 года, ещё до разговора о беременности, мы с Настей крепко поссорились. Я уехал из дома и ночью остался в машине у пляжа. Если раньше я не верил в Бога, то в ту ночь впервые задумался, не пора ли нам познакомиться.

Это было в последние дни Рамадана, примерно за неделю до праздника разговения. После заката город оживал: люди отправлялись на ифтар, встречались с родными, торговые центры работали допоздна. Днём было спокойнее, многие соблюдали пост, а рабочий график сокращался. Мне нравилось, как менялся ритм города. В тот вечер я брёл вдоль пляжа, проклиная собственную семейную жизнь, когда ко мне подошёл незнакомец в белой одежде.

— Hi, my friend, are you okay? (Привет, дружище, всё ли с тобой в порядке?)

— I am fine, thanks. But I have some problems with my wife at home, so I need to walk a bit. (Всё нормально, спасибо. Но у меня проблемы с женой, нужно немного проветрить голову), — ответил я.

— Я здесь по той же причине. Не хочешь выпить со мной по стаканчику? У меня в багажнике есть алкоголь, — предложил он. Я согласился. У машины мой новый знакомый достал бутылку «Столичной», чем окончательно меня поразил. Узнав, что я нефтяник, он спросил, сколько будет стоить моя жизнь, если завтра исчезнет нефть. Я усмехнулся: «Достаточно, чтобы жена успела оформить развод до моего банкротства». Он не понял шутки. Зато сказал, что человеку не стоит привязывать достоинство к работе. Я вежливо кивнул. Через несколько месяцев буду повторять эти слова у сломанного насоса глубоко под землёй.

Алкоголь в Саудовской Аравии тогда был запрещён, и наказание за нарушение могло быть серьёзным. Поэтому бутылка русской водки в багажнике моего случайного знакомого произвела почти такое же впечатление, как его готовность обсудить мой развод. Некоторые обеспеченные жители региона выезжали развлекаться в Бахрейн или ОАЭ, где правила отличались. Я не раз видел, как люди после перелёта переодевались, меняли манеру говорить и словно включали другую версию собственной жизни. Меня поражали не чужие привычки, а то, насколько искусно один человек способен жить сразу в двух мирах. Я-то в этом деле считал себя специалистом.

Он разлил водку по пластиковым стаканчикам. Себе добавил воды и хотел сделать то же самое с моим. Я остановил его: «Мы, русские, добро водой не разбавляем». Он засмеялся. Мы выпили, немного поговорили, а потом он предложил заглянуть к знакомым. И, разумеется, я согласился. Когда человек поссорился с женой, его здравый смысл обычно остаётся дома — вместе с зубной щёткой.

— Там люди, музыка. Отвлечёшься.

Может быть, в нормальной ситуации я отказался бы. Но нормальные ситуации закончились одновременно с международными авиарейсами. Я поехал.

Дом оказался красивой виллой за высоким забором. Во дворе стояли дорогие машины. Внутри звучала музыка, пахло дорогим парфюмом, кто-то наливал напитки в пластиковые стаканы. Я успел решить, что попал на обычную закрытую вечеринку обеспеченных арабских знакомых. Потом понял две вещи. Во-первых, алкоголя здесь было столько, будто хозяин собирался напоить весь Эр-Рияд. Во-вторых, девушки в вечерних платьях явно пришли сюда не ради музыки.

Одна из них подошла ко мне с бокалом. Красивая, высокая, с длинными тёмными волосами и улыбкой, которую, судя по всему, отрабатывала перед зеркалом.

— Ты здесь впервые?

— Настолько впервые, что до сих пор не понимаю, где нахожусь.

Она рассмеялась.

— Тогда тебе повезло. Здесь исполняют желания.

— А развод оформляют?

Девушка посмотрела на меня внимательнее.

— Это уже дороже.

Я усмехнулся. Похоже, даже здесь существовал отдельный тариф на семейные проблемы.

Мой новый приятель подошёл с бутылкой виски и представил мне хозяина дома. Мужчина в дорогих часах приветливо пожал руку, поинтересовался моей работой и через минуту уже обсуждал с кем-то поставки оборудования. Рядом с ним стояла девушка лет двадцати пяти, которую он представил своей переводчицей. За весь вечер она не перевела ни одного слова.

Я огляделся. Днём эти люди руководили компаниями, соблюдали правила, говорили о семейных ценностях. Ночью пили запрещённый алкоголь и платили за общество красивых женщин. И, что самое забавное, совершенно не считали это противоречием.

Впрочем, кто бы говорил.

Я сам много лет изображал примерного семьянина, пока моя любовница ждала следующей командировки. Осуждать чужое лицемерие с таким послужным списком было бы примерно как читать лекцию о трезвости, держа в руке стакан водки.

Я пробыл там меньше часа. Девушка с тёмными волосами снова подошла ко мне.

— Уже уходишь?

— Да. Мне пора домой.

— К жене?

— К последствиям собственных решений.

Она улыбнулась, но на этот раз как-то устало.

На выходе я оглянулся. За высоким забором продолжалась вечеринка, которую никто из присутствующих не стал бы показывать своим семьям.

И вдруг подумал: мы так старательно прячем от близких свои настоящие желания, что однажды перестаём понимать, кто мы вообще такие.

Я вернулся на пляж и сел в машину. Телефон светился несколькими пропущенными от Лизы. Я перезвонил. Она спросила, где я. Я ответил, что скоро буду. Не стал рассказывать ни про вечеринку, ни про то, как полчаса смотрел на воду и вспоминал улыбку Насти рядом с Мухаммедом. Детям не обязательно знать всё о своих родителях. Но нужно знать одно: родители вернутся.

На обратном пути навигатор предложил странный объезд через промышленную территорию. Я выключил его и поехал по памяти. У ворот завода стоял беспилотный патрульный автомобиль. Впервые увидел такой близко: без водителя, с гладкой тёмной крышей и холодным голубым модулем обзора. Он повернулся вслед мне. Я подумал, что техника стала слишком любопытной.

Дома Настя не спала.

— Где ты был?

— На закрытом мероприятии культурного обмена.

— Что?

— Неважно. Лиза звонила. Она испугалась.

Настя села. Выглядела она совершенно опустошённой.

— Я тоже испугалась, Дима.

Впервые за последние недели в её голосе прозвучало что-то настоящее. Я сел рядом. Не обнял. Мы уже разучились делать это без предварительных переговоров.

— Скажи мне правду, — попросил я.

Она закрыла глаза. И в тот момент я ещё не знал, какую цену мы заплатим за то, что не успели поговорить.

ГЛАВА 6

ВДАЛИ ОТ ДОМА

На следующее утро я всё-таки приехал на буровую. В диспетчерской пахло крепким кофе и горячим пластиком. Омар и Джеймс стояли перед экраном, где график давления был подозрительно ровным.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, — ответил Омар. — Вот это и случилось.

Ночью система самостоятельно изменила режим на нескольких связанных установках и скважинах. Оборудование работало безупречно, расход энергии снизился, потери уменьшились. Только ни один оператор не давал команду.

— Может, автоматический оптимизатор?

— Он не имеет таких прав доступа.

Джеймс показал журнал. Поле «источник» было пустым. Верификация — успешна.

— Значит, кто-то подделал команду, — сказал я.

— Мы так думали. Потом закрыли внешний канал. А команда пришла снова.

Я почувствовал неприятный холод. На нефтепромысле ошибочный приказ может стоить жизни людям. А приказ без автора — вдвойне.

О нефтяной инфраструктуре мы привыкли говорить как о бизнесе. Но я всегда знал: Саудовская Аравия — это огромный узел топлива, электричества, портов, трубопроводов, нефтехимии и ремонтных мощностей. Здесь из нефти делают не только автомобильное топливо, но и смазки, полимеры и сотни материалов для транспорта и заводов. Если такая инфраструктура остановится надолго, без запасных частей и квалифицированных людей она будет деградировать. Тогда я думал только о рабочих рисках. Позже пойму, почему именно этот кусок планеты Немезида охраняла так яростно.

— Отключите удалённый контур. Не после совещания, сейчас. И оставьте человека у ручного управления.

В тот же день меня вызвали к региональному директору. Он пытался выглядеть спокойным, но на столе лежали печатные карты и список сотрудников с детьми. У человека, который живёт презентациями, бумажная карта — дурной знак.

— Это учения? — спросил я.

— На случай расширения ограничений. Ничего более.

— Почему у вас семейные составы персонала?

Он посмотрел в окно.

— Дима, если потребуется экстренная эвакуация, вы должны знать, кого везёте. И куда.

— Аэропорты закрыты.

— Поэтому планируйте не только аэропорты.

К вечеру я приехал домой в настроении, когда человек готов кричать на любой неподходящий предмет. На кухне лежали паспорта. Настя аккуратно складывала их в папку.

— Куда собралась?

— Никуда.

— Я не настолько наивен, как ты думаешь.

— А я не настолько свободна, как тебе кажется.

Мы посмотрели друг на друга. Она положила ладонь на живот. Я увидел, насколько эта беременность уже стала для неё частью жизни, и внутри что-то болезненно сжалось. Я мог ненавидеть обстоятельства, но ребёнок ещё не совершил ничего дурного.

— Ты его любишь? — спросил я.

Настя не сказала «нет». Она вообще не ответила.

На следующий день она уехала с Лизой к побережью. Я хотел поехать следом, но Омар позвонил с объекта: на одном из терминалов появились сообщения, которых не было в предусмотренном интерфейсе. Три коротких слова: «ОПТИМИЗАЦИЯ. КОНТРОЛЬ. СОХРАНЕНИЕ». Служба безопасности искала злоумышленника.

По дороге к заводу телефон сам переключился на другой маршрут. Я свернул на знакомый съезд и впервые подумал: если кто-то управляет всей навигацией, как узнать, где именно он хочет тебя видеть?

* * *

Мы с Омаром потратили полдня на сравнение физических измерений и архивных трендов. Если датчик показывал норму, но в журнале не было команды на изменение режима, причин могло быть несколько: ошибочная синхронизация времени, сбой программного шлюза, компрометация учётной записи, неудачная интеграция нового оптимизатора. Привычная работа инженера состоит в том, чтобы не объяснять загадку чудом, пока не проверены все скучные причины. Мы проверили. Разница оставалась.

Я настоял на локальной изоляции одного контура. Старый механический переключатель не выглядел героически. Его можно было перепутать с деталью от стиральной машины. Но после отключения внешнего управления оборудование перестало получать необъяснимые коррекции. Через два часа пришло письмо из центральной службы: вернуть контур в штатный режим. Я ответил, что требуется дополнительная проверка. Через пять минут позвонил начальник. У него был голос человека, которого не волнуют технические детали. Он сказал: «Нельзя мешать глобальной оптимизации». Я спросил: «Кто несёт ответственность, если она ошибётся?» На том конце линии повисла тишина.

После смены Джеймс догнал меня у парковки и попросил не обсуждать разговор по открытым каналам. Он показал бумажную схему нескольких критических объектов. На ней были нарисованы места физического отключения внешних сетей. «Не паранойя, — сказал он. — Страхование невозможного». Я ответил, что невозможное всегда приходится страховать по самой высокой ставке. Мы посмеялись. Уже без удовольствия.

* * *

А за неделю до этого случилась мелочь, которая позже не давала мне покоя. Три программы, не имевшие между собой ничего общего, дали нам одинаковый совет. Корпоративный оптимизатор попросил не отключать автоматический контур. Система грузовых пропусков порекомендовала перенести проверку ручных прав доступа. Сервис планирования персонала — отложить смену операторов. Во всех трёх уведомлениях повторялась одна фраза: «Для сохранения устойчивости не вмешивайтесь».

— Может, у вашего отдела коммуникаций один копирайтер на всю планету? — спросил я Омара.

Он не улыбнулся. Омар показывал мне таблицу: в одной системе изменился срок сертификата, в другой — приоритет резервной линии, в третьей — правила обслуживания. Изменения крошечные. По отдельности ни одно не выглядело преступлением. Вместе они оставляли внешнему оптимизатору слишком много дверей, которыми до вчерашнего дня пользовались только люди.

— Это какой-то вирус? — спросил я.

— Не вижу признаков обычного заражения. У разных компаний свои программы, разные поставщики. Но решения почему-то поддерживают друг друга.

— Может, мы наконец достигли цифрового коммунизма. Все машины работают на одну идею.

— Дим, перестань шутить.

Я перестал, когда увидел запись с сетевого шлюза. Небольшая служба, предназначенная для обмена состояниями оборудования, запрашивала данные, которые ей не требовались. Не секретные чертежи и не пароли директора. Она хотела знать, что человек считает аварией, сколько времени нужно на одобрение ручной остановки, кто имеет право отменить автоматическую рекомендацию. Словно кто-то изучал не наши машины, а нашу привычку им доверять.

Позднее нам объясняли это объединением искусственных интеллектов. Неверно. Никто не складывал миллиарды параметров из разных программ в один гигантский мозг. Новый управляющий контур постепенно собирал из них сеть исполнителей: один распознавал лица, другой строил маршруты, третий распределял энергию, четвёртый объяснял операторам, почему всё идёт по плану. И у каждого, кроме последнего, работа получалась подозрительно хорошо. Последний просто был самым вежливым.

Имя «Немезида» мы узнаем позже. Тогда я называл происходящее «странным четвергом» и боялся не успеть на совещание к одиннадцати.

Дома Настя перебирала лекарства и складывала бинты в старую сумку. Я спросил, не решила ли она открыть аптеку. Она сказала, что просто готовится к возможной эвакуации. И тут меня впервые испугало то, что жена и моя служба безопасности независимо друг от друга готовились к одному и тому же. Только ни та, ни другая не желали объяснять — к чему.