Read the book: «Андрей Громыко. Ошибка мистера Нет»

Name: Андрей Громыко. Ошибка мистера Нет
Author: Нелли Гореславская
ISBN: 978-5-00180-613-4

Нелли Гореславская

Font::

Редактор Т. И. Маршкова

Художник Б. Б. Протопопов

* * *

Внешняя политика – это продолжение внутренней. Страна не может быть сильнее за рубежом, чем у себя дома…
Вашингтон с более слабыми, чем он, на равных не разговаривает.
А. А. Громыко

Загадка века?

Вспоминая минувшую эпоху и сравнивая ее с днем сегодняшним, вдруг понимаешь, что тогда мы совсем не интересовались политикой. Тем более не интересовались мы ею во времена беспечной студенческой юности. Несмотря на то, что были мы все-таки студентами «самого идеологического», как любили напоминать нам наши преподаватели, факультета – журналистики. Опять же только теперь понимаешь, что это верный признак благополучных времен.

Если же иногда разговор о политике все же заходил, мы обычно приходили, в конце концов, к выводу, что внешняя политика у нас вполне разумная и правильная – разрядка международной напряженности, мирное сосуществование, разоружение… а вот внутренняя не очень. Хотя, в общем-то, нам, студентам главного и лучшего по общему убеждению университета страны, грех было жаловаться – ведь именно благодаря этой политике мы, провинциальные мальчишки и девчонки, и попали сюда, в столицу, в величественный храм знаний на Ленинских Горах. И досаждала она нам немного: ни акций, ни пикетов, ни политических демонстраций, как сейчас у каких-нибудь «Наших», ни комсомольских собраний с идеологической тематикой – ничего не было. А если и было, то в малых и мало затрагивавших нас формах. Даже в праздничных демонстрациях на очередную годовщину Октября или Первомай участвовать нас, иногородних студентов, не заставляли – считалось, что мы на эти праздники разъезжаемся по домам повидаться с родителями. Да и не всегда разъезжались.

Однажды мы даже сами то ли на четвертом, то ли на пятом курсе решили поучаствовать ради интереса в первомайской демонстрации, тем более что погода стояла прекрасная. Наша студенческая колонна оказалась тогда по соседству с колонной рабочих, кажется с «Трехгорки». У них был баян, легкое вино, которым они нас радушно угощали, и праздничное веселье с песнями, плясками и частушками, прямо на подходе к Красной площади. Это праздничное, радостное настроение тут же передалось и нам, заставив нас, уже ироничных, зараженных скепсисом по отношению к нашей власти и ее партийным вождям, ощутить себя частью своего народа – отзывчивого, хлебосольного, добродушного, размашисто-веселого и в то же время наполненного какой-то уверенной силой. И мы вдруг тоже прониклись ею, этой мощной внутренней силой, которая исходила от праздничной, нарядной первомайской колонны, и неожиданно для себя, в приливе радостной эйфории, размахивая букетами сирени и почему-то радостно вопя «Ура!» вполне еще бодрому Леониду Ильичу со товарищи, стоящими на мавзолее, весело побежали по Красной площади. Потом нам стало даже неудобно за это «Ура!» и эту непонятную радостную эйфорию, но воспоминание о ней и том чувстве общего праздника, той общности и сопричастности со страной и народом, которое испытали мы в тот далекий Первомай, осталось в памяти навсегда.

Поняли ли мы, что такое чувство тоже есть результат политики? Той самой внутренней политики, которая вызывала у нас отторжение? В общем-то, поняли и поставили про себя этой политике маленький плюс, не забывая, однако, о ее минусах. Таких, например, как совершенно излишнее количество досаждавших нам вполне бессмысленных идеологических дисциплин, вроде «Теории и практики партийно-советской печати» или «Марксистко-ленинского учения о печати», которые мы, спихнув на очередной сессии, тут же с облегчением выбрасывали из головы. Таких, как очереди за всяким дефицитом, вроде финских сапог, или отсутствие модных и красивых вещей, которых нельзя было свободно купить в магазинах даже в Москве, не говоря уж о провинции. В общем, бытовых неурядиц, заставлявших нас критически относиться к нашей внутренней политике, хватало.

Нам ведь тогда, в благополучные 70-е, и в голову не приходило, что скоро все будет иначе. И главный университет страны, проходящий по разряду элитных учебных заведений, станет для таких, как мы, практически недоступным. Как и многое другое, чем заполнились теперь сияющие роскошные витрины. Были бы деньги… Но вот они-то и стали для подавляющего большинства граждан страны самым главным дефицитом.

Но тогда о подобных изменениях и в страшном сне не могло присниться. Поэтому, критически относясь к реалиям нашей советской жизни, мы с гораздо большим удовлетворением относились к внешней политике государства, там минусов мы не видели – в самом деле, у кого из нормальных людей может вызвать отторжение борьба за мир? И человек, неуклонно проводивший эту политику, вызывал уважение: интеллигентный мужчина со строгим, неулыбчивым лицом – Андрей Андреевич Громыко, которого, как мы знали, за его высокий профессионализм уважали не только мы, но и все зарубежные партнеры.

Сколько раз за последнее постперестроечное двадцатилетие, когда наша страна (вернее, те, кто стоял у власти) сдавали все и вся – то, что сдавать было, как мы думали, нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах, вспоминался он, наш самый долговременный министр иностранных дел, жесткий, неуступчивый «Мистер НЕТ» советской внешней политики! Казалось, будь он, Андрей Андреевич Громыко, сейчас, сегодня в МИДе, не потеряли бы мы наши военные базы на Кубе и в Камрани, не лишались бы островов, нефтеносных шельфов, кусков территории вместе с ее гражданами, не теряли бы наших союзников и даже соотечественников, в одно мгновение вдруг ставших чужими нам и изгоями там, где они, волею судеб и политики государства, в свое время оказались.

Однако в не столь еще далеком по времени, но эпохальном по изменениям в жизни страны 1985 году именно он, Андрей Андреевич Громыко, верный ленинец и, как считалось, твердокаменный коммунист, выдвинул в генсеки Горбачева, столкнувшего СССР в хаос перестройки. Перестройки, разрушившей все, что они, коммунисты-ленинцы, так долго строили, опустившей страну и народ (в отличие от элиты!) в пучину бедствий и страданий, разрухи и межнациональных кровавых разборок и приведшей, в конечном итоге, к построению на месте великой державы с принципом социальной справедливости в основе ее Конституции – постыдного криминального государства с неслыханным разрывом в доходах его граждан, ставшего сырьевым придатком Запада. Перестройки, разрушившей не только нашу страну, но и весь мировой порядок, установившийся после Второй мировой войны, то хрупкое равновесие, удерживающее землю от ядерного апокалипсиса, сохранению которого дипломат и министр иностранных дел СССР Андрей Громыко посвятил всю свою жизнь.

Между тем к 1985 году СССР, по общему мнению, достиг на мировой арене максимального влияния. И даже американский президент Рональд Рейган после переговоров с Громыко сделал сенсационное заявление: «Соединенные Штаты уважают статус Советского Союза как сверхдержавы, и у нас нет желания изменить его социальную систему».

У США такого желания не было, а у нашей властной элиты оно вдруг появилось. Или не вдруг. Как бы то ни было, после смерти предпоследнего генсека Константина Черненко Андрей Громыко вдруг изменил своему постоянному принципу «оставаться вне партсхватки».

Как он потом объяснял: «Я не просто выступил на заседании Политбюро, а сразу же после его открытия, не раздумывая ни секунды, встал и сказал: «Предлагаю Генеральным секретарем ЦК КПСС избрать Михаила Сергеевича Горбачева». Весь смысл моего выступления сводился к тому, что другой приемлемой кандидатуры у нас нет. Меня первым поддержал Чебриков. Никакой полемики или дискуссии у нас не было. Политбюро единогласно проголосовало за Горбачева».

Вот так он сам, своими руками воздвиг на пьедестал высшей власти того, который результаты дела всей его жизни уничтожил, разнес в прах, в пыль, а стало быть, уничтожил, обесценил, приравнял к нулю и саму жизнь, ее главный смысл. А потом, добившись желаемого, выбросил из политики, из жизни государства как ненужную вещь, как лишнюю обузу и самого Андрея Андреевича, отправив его на пенсию.

Почему же это произошло? Неужели искушенный политик и дипломат Громыко, на которого с опаской смотрели во время переговоров такие зубры международной политики, как Киссинджер и Бжезинский, с мнением которого считались такие лидеры запада, как Черчилль и де Голль, не видел и не понимал, кого он выдвигает на высший пост государства? Мог ли он настолько плохо разбираться в людях, что, лишь оказавшись за бортом государственной власти, увидел истинную суть своего выдвиженца и позволил себе сказать сыну о нем: «Не по Сеньке шапка»? А до того заученно повторял навязчивые горбачевские мантры о «новом мышлении», гласности и демократии и даже заявлял, что «у нас сложилось руководство, достойное великих задач, вставших перед страной на новом переломном этапе развития советского общества и на новом этапе развития международной обстановки». И неужели действительно не было «другой приемлемой кандидатуры», которая сумела бы и необходимые изменения произвести, и страну не разрушить вместе со сложившимся в ней строем? Или все же, говоря о социализме «с человеческим лицом», было задумано этот строй разрушить, а страна пала жертвой?

Поистине загадка века. Вот только ответ на нее Громыко уже не даст. Его не стало 2 июля 1989 года, буквально за несколько дней до восьмидесятилетия. Нынче, в 2009-м, ему исполнилось бы сто лет. Разве не повод вспомнить одного из самых главных политических деятелей нашей внешней политики и попытаться разгадать загадку его поведения, которая столь роковым образом повлияла на историю не только великой страны, но и на весь ход мировых событий?

Громыко – фамилия распространенная

Как и положено, начнем танцевать от печки – той самой, возле которой появился на свет Божий и рос наш будущий Наркоминдел. Ведь не зависящие от нас обстоятельства: какие у нас были мама с папой и дедушка с бабушкой, в каком доме или квартире мы росли, какие люди нас окружали – очень влияют на то, какими мы станем, как сложится наша жизненная дорога. Поэтому расскажем, хотя бы не слишком подробно, о жизненном пути политика, так сильно повлиявшего на судьбы страны и граждан, ее населяющих, тем более что и сам он, Андрей Андреевич Громыко, свои мемуары начинает с той же мысли.

«Человеческая память – удивительна, – пишет он. – За повседневными заботами, все новыми и новыми событиями, как правило, не хватает времени предаваться воспоминаниям о днях минувших. Поэтому иногда кажется, что жизнь безжалостно стирает былое и пережитое. Но это только кажется. Когда остаешься с собой наедине, то нескончаемой чередой проходят картины прошлого. Особенно настойчиво всплывают в памяти те, которые относятся к ранним годам жизни».

А печка, у которой прошли ранние годы Андрея Андреевича, находилась в крестьянской избе, в белорусской деревне под названием Старые Громыки, где его фамилию, принадлежавшую, как нам казалось, лишь ему одному – дипломату № 1 в Советском Союзе, – носили практически все ее жители. То же самое было и в соседней деревне, которая звалась Новые Громыки. Громыками звалось и большинство жителей ближайшего села Потесы. При этом, конечно же, не все они были родственниками. Поэтому, чтобы не путаться, были у жителей еще и прозвища, как бы вторые фамилии. У семьи Андрея Андреевича такая вторая фамилия была Бурмаковы, на которую они откликались и которой пользовались в пределах своей деревни. Почему Бурмаковы – не известно, а вот по поводу фамилии Громыко Дмитрий, брат Андрея Андреевича, работавший одно время в Гомельском облисполкоме, провел собственное исследование. И, покопавшись в архивах, обнаружил интересные факты. Оказывается, в их родных местах в стародавние времена проживали славяне-радимичи. Одного из воевод звали Громыко. В мирное время тот Громыко точно так же, как и его соплеменники, пахал землю, но, когда дружина выступала в поход, становился воеводой. По его прозвищу Громыками называла себя и вся его дружина – видимо, так же, как сегодня называют себя таманцами бойцы Таманской дивизии или дзержинцами Дзержинской. Вернувшись из похода в родные края, снова занявшись хлебопашеством, они, очевидно, так Громыками и оставались. Громыками стали называть и их поселения.

Нашел Дмитрий следы деяний своих предков и в более поздние времена. Так, он узнал, что полковник Михайло Громыко по поручению Богдана Хмельницкого ездил в город Корсунь с мирным поручением: убедить народ встать под знамена знаменитого гетмана. Увы, враги Хмельницкого Михайло Громыку убили и перебили весь его отряд. Случилось это в 1649 году. Но род Громыко не прервался, сын Михайлы, Василий Михайлович Громыко, как свидетельствуют архивные материалы, ездил посланцем Хмельницкого уже в Москву. Потом в роду Громыко было еще много военных различных званий – от простого казака до майора. Но от кого из них пошла ветвь наших Громыко, Дмитрий разобраться не сумел.

Во всяком случае, фамилия Громыко сейчас довольно распространенная, встретить ее можно в разных краях страны, однако корни всех их лежат в родных местах самого известного из них – Андрея Андреевича Громыко, между верховьями Днепра и Десны, в бассейне Сожа. Эти территории, включая Витебскую и Гомельскую области, до Октябрьской революции входили в состав России, проживали там преимущественно русские люди, белорусов в деревне Старые Громыки не было. Русским считал себя и Андрей Громыко.

Ближайшим городком от Старых Громык, а также районным центром была Ветка. Откуда пошло такое название, никто толком объяснить не мог, но многие считали, что поскольку жители его, как и окрестных сел, происходили в основном из старообрядцев, бежавших в эти края еще при патриархе Никоне из московской земли, то они и назвали свой городок в честь выросшей здесь в их лице малой веточки Москвы. Красивая легенда. Кстати, и старообрядцы, по воспоминаниям Андрея Андреевича, тут были не угрюмые и замкнутые, сторонящиеся иноверцев, как это у них принято, а приветливые и радушные.

«Едешь, бывало, – вспоминает Громыко о годах своей юности, – всего-то десяток с небольшим километров от нашей деревни до Ветки, остановишься у какого-нибудь колодца, чтобы коня напоить, глядишь: а из дома уже выбегает хозяйка, дает тебе ведро и участливо спрашивает:

– А может, еще чего надо?»

Позднее, уже после его смерти, сын Андрея Андреевича Анатолий Громыко в своих воспоминаниях об отце вспомнит и еще одно его высказывание о старообрядцах: «Крепки духом они были невероятно. Дело было не только в защите ими старой веры, но и справедливости. Они понимали ее по-своему, мистически, но, главное, были большими патриотами».

Возможно, поэтому, из-за своей приверженности к справедливости, славилась Ветка своим бунтарским духом, за что ее жителям приходилось не раз жестоко расплачиваться. Так, в 1735 году императрица Анна Иоанновна, оставившая в истории России о себе недобрую память, не пощадила и ветковчан: сорок тысяч из них выслала с обжитого места в дальние края, а сам город предала огню. Город не исчез с лица земли и через некоторое время снова отстроился, но через тридцать лет уже другая императрица, на сей раз Екатерина Великая, снова наказала его непокорных жителей. Екатерина самодурством не грешила, она наказала ветковчан за то, что в их городе нашел себе укрытие Емельян Пугачев. Было, правда, это еще до начала той крестьянской войны, которую он возглавил и которая тогда охватила своим пламенем немаленькую часть Российской империи. Именно в Ветке Пугачев провозгласил себя императором Петром III, именно там он получил «пашпорт», который помог ему благополучно проходить опасные места. Екатерина, к счастью, город не жгла, но вот двадцать тысяч его жителей отправились пешком через всю страну в Сибирь – на вечное поселение. Их потомки и до сих пор живут в тех местах.

Кроме бунтарства славилась также Ветка своими мастерами: строителями, краснодеревщиками, резчиками по дереву, золотильщиками, иконописцами, чеканщиками. Они ездили строить и украшать соборы и богатые дома в Москве, Петербурге, Киеве. А еще были в Ветке люди редкой профессии – книгары. Так называли здесь создателей книг. Некоторое время назад в Париже была продана за огромную сумму книга «Апостол», ее издал еще в 1574 году первопечатник Иван Федоров. Так вот, вторая такая же книга хранится в Ветке, в местном музее. Есть чем гордиться ее жителям.

«Два чувства дивно близки нам…»

Возможно, именно почтительное отношение к книге, принятое в родных местах, пробудило у маленького крестьянского мальчугана любовь к ней, к знаниям, оставшуюся у него на всю жизнь и сыгравшую, похоже, главную роль в его удивительной судьбе. Судьбе, которая вознесла его из забытой Богом деревеньки, расположенной на далекой окраине Русского государства, к вершинам власти и политики. Впрочем, в те первые годы существования молодой Советской страны такая судьба отнюдь не была исключением – социальные лифты, возносившие ребятишек из глухих российских деревень и захудалых городишек к вершинам политики, науки, техники, искусства, работали с полной нагрузкой. Главное – было бы желание, был бы характер и способности, а возможности осуществить эти желания и раскрыть способности талантливой молодежи предоставлялись самые широкие.

Ну а характер и способности – это уже от Бога и от родителей.

Родился Андрей Андреевич в 1909 году в семье крестьянина-бедняка, который, чтобы сводить концы с концами, был вынужден постоянно уходить на заработки – в основном на заготовку и сплав леса. Лет с тринадцати участвовал в этих походах за заработком и Андрей.

О своих родителях Громыко всю жизнь вспоминал с огромной благодарностью. Обыкновенные крестьяне, они оба, и Андрей Матвеевич и Ольга Евгеньевна, были грамотными, умными в житейском смысле людьми и неутомимыми тружениками. Увидеть их праздными было невозможно: если отец не работал в поле или во дворе, то плотничал, косил, ремонтировал упряжь, заготавливал в лесу дрова. Собственно, иначе, не трудясь в поте лица своего с утра до вечера, было и не выжить. И все-таки домишко их на окраине деревни был таким старым, словно простоял уже лет сто. На дворе корова и лошадь, но и те на две семьи, как и домишко, потому что был у отца Андрея еще брат.

Сегодня многие любят поговорить о том, какой хорошей и процветающей была жизнь в дореволюционной России, как зажиточно жили крестьяне до коллективизации – те, кто умел и любил трудиться, как, например, кулаки, о которых столько слез пролито в перестроечные и постперестроечные годы. Но сами-то крестьяне почему-то называли кулаков мироедами. Почему, интересно? Почему не у всех крестьян получалось стать такими зажиточными хозяевами? К примеру, родители Андрея Громыко были грамотными, непьющими, не чурались никакого труда и детей к тому же приучали. А жили вот так – едва-едва сводя концы с концами, не всегда картошки хватало до нового урожая. Так же жили и их соседи. О такой же жизни до революции мне рассказывала моя бабушка, которая родилась в начале прошлого, двадцатого века, но жила не на Гомельщине, а в нашем среднерусском Нечерноземье. Конечно, может, и жили где-то крестьяне неплохо, но не в наших краях. Возможно, там, где земли плодородные – где-нибудь на Кубани. Но велика ли Кубань по сравнению со всей Россией…

Впрочем, думается, еще убедительнее, когда о «зажиточной жизни» в дореволюционной России рассказывает совсем уж беспристрастный свидетель, такой, например, как белоэмигрант, монархист и антикоммунист Иван Солоневич: «Факт чрезвычайной экономической отсталости России по сравнению с остальным культурным миром не подлежит никакому сомнению. По цифрам 1912 года народный доход на душу населения составлял: в САСШ 720 рублей (в золотом, довоенном исчислении), в Англии – 500, в Германии – 300, в Италии – 230 и в России – 110. Итак, средний русский, еще до Первой мировой войны, был почти в 7 раз беднее среднего американца и больше чем в 2 раза беднее среднего итальянца. Даже хлеб – основное наше богатство – был скуден. Если Англия потребляла на душу населения 24 пуда, Германия 27 пудов, а САСШ – целых 62 пуда, то русское потребление хлеба было только 21, 6 пуда – включая во все это и корм скоту. Нужно при этом принять во внимание, что в пищевом рационе России хлеб занимал такое место, как нигде в других странах он не занимал. В богатых странах мира… хлеб вытеснялся мясными и молочными продуктами и рыбой» (Солоневич И. Народная монархия. М., 2003. С. 77–78).

Поэтому неудивительно, что Октябрьскую революцию крестьянство в своем большинстве поддержало. Поддержало, надеясь на лучшую жизнь, которую увидят если и не они сами, так хотя бы их дети. В случае с семьей Громыко эти надежды оправдались полностью.

Отец Андрея прошел две войны – японскую и германскую, повидал мир и людей и частенько рассказывал ребятишкам о сражениях в степях Маньчжурии или на Юго-Западном фронте во время Первой мировой, не переставая что-то мастерить, строгать, чинить, приводить в порядок немудреные орудия крестьянского труда. Как вскользь отмечает сын Андрея Андреевича Анатолий Громыко в своей книге «В лабиринтах Кремля», его дед не только две войны прошел, он даже в Америку на заработки ездил, но богатым там не стал, только повредил руку и вернулся домой ни с чем. Так что, надо думать, кругозор у отца будущего министра иностранных дел СССР в самом деле был широкий и рассуждал он об окружающем со знанием дела. В том числе и о политике. Конечно, уже не с ребятишками, а со своими сверстниками. После трудового дня мужчины любили иногда посидеть на завалинке и обсудить то, что происходит в стране и мире, тем более что и времена тогда были не менее переломные, чем сегодня, – шли войны, менялась власть в стране, менялась жизнь людей… Говорили обо всем со знанием дела, высказывались о высоких чинах часто нелицеприятно, не стесняясь порой и крепкое словцо употребить.

Чинопочитания, благоговения перед начальством, генералами и офицерами у отца, как вспоминает Андрей Андреевич, совершенно не чувствовалось, судил он их критически – да, были боевые, храбрые офицеры, которые делили с солдатами все тяготы военной жизни, им он отдавал должное, но не мог забыть и то, как часто не хватало снарядов, оружия, боеприпасов, когда их недостаток приходилось возмещать солдатскими жизнями. Андрей Матвеевич хорошо рисовал: стоило ему взять в руки карандаш, и обступившая ребятня с восхищением смотрела, как на листе бумаги появляются, как живые, фигурки людей и животных. А как завидовал маленький Андрей красивому, четкому отцовскому почерку – у него самого буквы почему-то всегда плясали, разбегаясь в разные стороны…

Под стать отцу была и мать, такая же неутомимая труженица, без устали хлопочущая и в поле, и дома. Ольга Евгеньевна была удивительно доброй, совсем не умеющей и не желающей видеть в людях плохие черты, все у ней были хорошими. Проучившись в школе всего два года, она, тем не менее, очень любила книги, в деревне ее за это даже звали «тетя Оля-профессор».

А еще были дед Матвей и бабушка Марфа, которая тоже сердиться не умела. И если грозила шаловливому внуку пальцем, приговаривая грозно: «Ах ты, «демократ»! – то внук ее совсем не боялся, хотя она рассказывала, что этих «демократов-смутьянов» сажают в тюрьмы и ссылают в Сибирь на каторгу. Но для внука это были всего лишь бабушкины сказки. А вот дед был героем настоящим, не сказочным. Ведь во время германской, когда отца забрали на фронт – Андрей Матвеевич воевал в одной из армий Юго-Западного фронта, которым командовал генерал Брусилов, – Гомельщину, родные места Громыко, оккупировали немецкие войска. Немцы бесчинствовали вовсю – грабили города и села, отбирали и угоняли скот, а тех, кто пытался сопротивляться грабежу, избивали и даже убивали. Пришли и к Громыко за их коровой. Дед бросился на защиту кормилицы, немецкий солдат стал целиться в деда из винтовки. К счастью, в тот момент реквизированная корова упала, запутавшись в веревке, и отвлекла внимание солдат. В это время вся семья – а в доме оставались, понятное дело, лишь женщины и дети – бросилась к деду и насильно увела его от греха подальше. Деда спасли, но коровы лишились. После подобных случаев, происходивших массово, ненависть к захватчикам у населения выросла до такой степени, что люди стали объединяться в партизанские отряды и организовывать сопротивление. А немцы в ответ – жечь окрестные села.

Ребятишки, по примеру взрослых, тоже организовывали свои партизанские отряды и уходили в леса. Взрослые их, конечно, искали, ругали и даже наказывали, опасаясь беды, но толку было мало – дети все равно играли в партизан, воображая себя настоящими народными мстителями. Однажды такой «партизанский отряд», в котором был и девятилетний Андрей Громыко, засел посреди ржаного поля. Тут-то и появился вражеский кавалерийский разъезд – настоящий, не игрушечный. «Отряд» понял, что всем им пришел конец – ведь из оружия у «партизан» были только кухонные ножи. К счастью, немцы, увидев, что перед ними дети, воевать с ними не стали и ускакали своей дорогой…

К январю 1919 года Гомельщина была полностью очищена от немецких оккупантов. Андрей Андреевич Громыко, вспоминая те события, свидетелем которых был сам, считает, что преступления кайзеровских солдат того времени в Белоруссии если и уступают кому-то в жестокости, то разве что гитлеровцам. А дети еще долго играли в войну, воображая себя то Суворовыми, то Кутузовыми, наголову разбивая в этих «битвах» ненавистных вражеских оккупантов…

А еще через два с небольшим десятка лет они снова бились с тем же врагом на родной земле и опять одолели его, на сей раз по-настоящему заплатив за победу своими жизнями. Почти никто из сверстников и однофамильцев Громыко не вернулся в родную деревню с полей Великой Отечественной…

«Откуда же все взялось?»

Но до того времени еще должно было пройти два десятка лет, а пока деревенские ребятишки ходили в школу, учились, помогали родителям в повседневном труде, который в деревне составляет неотъемлемую часть жизни и детей, и взрослых: работали в поле и на огородах, пасли скотину, ходили в лес за грибами и ягодами, гоняли коней в ночное…

Да, деревня наша всегда жила тяжелее и труднее, чем город с его большими магазинами, в которых можно было все купить, с его заводами и фабриками, машинами, высокими каменными домами и мощеными улицами, с электрическим освещением, театрами, потом кинотеатрами и прочими благами цивилизации, о которых деревенские жители часто и представления не имели. И потому деревня считалась отсталой, невежественной, архаичной, жителей ее «городские» нередко презрительно называли «деревенщиной». Что ж, блага цивилизации, вроде электричества или кино, позднее – телевидения и компьютера, действительно пришли в деревню намного позднее, чем в город. А куда-то так и не дошли.

Но чем деревенские ребятишки были безусловно богаче своих городских сверстников, так это природой, которая их окружала, среди которой они росли, частью которой они себя ощущали, нимало о том не задумываясь, которая щедро отдавала им свои дары и неприметно наполняла детские души чувством прекрасного, будила воображение и фантазию. Какой же мягкой была травка-муравка, по которой они с весны до поздней осени бегали босиком, какой красивой речка, в ласковых водах которой так весело было плескаться и так приятно сидеть с удочкой на бережку, дожидаясь поклевки. А уж если повезет и удастся поймать несколько рыбешек, какое счастье переполняло душу удачливого рыбака! А лес, где водились не только грибы и ягоды, но и волки и, наверно, лешие… Отправляясь с отцом в лес за дровами, маленький Андрей часто представлял, как он будет топором обороняться от серых хищников, рубя их направо и налево. К счастью, волки так ни разу и не напали, и он втайне был рад – героем быть хотелось, конечно, но все же страшновато.

С лешим тоже встретиться не пришлось, хотя сказок про лесную и прочую нечисть было рассказано без счета. Однажды Андрей с двоюродным братом Артемкой, годом постарше его, даже решились сами проверить наличие нечистой силы опытным путем. Как говорилось в поверье, для этого надо темной или, еще лучше, ненастной ночью в отдаленно стоящей баньке при лучине сесть против зеркала или хотя бы его осколка, причем так, чтобы в зеркале была видна приоткрытая дверь. Ровно в полночь у двери появится видение – твой суженый или суженая или еще что-нибудь такое же загадочное и чудесное. Или страшное. На этот случай решили захватить с собой «холодное оружие» – нашли дома какой-то железный прут. Но сидеть в бане надо одному. Поэтому бросили жребий, кому идти, второй должен был сидеть на подстраховке с прутом рядом с баней в кустах, чтобы, если нечистая сила появится, броситься на помощь. Идти в баню выпало Андрею, Артемка засел в кустах. Часов у храбрецов не было, конечно, поэтому решили сидеть подольше, наверняка.

Сидел Андрей очень долго. Тьма стояла кромешная, страху натерпелся сполна – казалось, что вся нечистая сила собралась тут, в старой баньке, но сидел, знал: если не выдержит, мальчишки засмеют, так что на улице не покажешься. Да еще и лучина, догорев, погасла. Наконец, Артемка, видимо, решив, что все сроки прошли, начал звать брата и друга. Ах, какое облегчение – и испытание выдержал, и нечистая сила не появилась, цел остался.

Особенно много разговоров и рассказов о всяческих чудесных и необыкновенных явлениях, будивших фантазию, любопытство, желание новых знаний и тягу к приключениям, происходило в ночном, во время ребячьих посиделок у костра. Как-то зашла речь о курганах, которых было множество рядом со Старыми Громыками. Откуда они взялись, что в них захоронено – ответа не знал никто, даже учителя в местной школе. Кто-то говорил, что они появились после нашествия поляков в начале XVII века, кто-то – что после битвы со шведами под Полтавой, кто-то – после наполеоновского нашествия на Россию. Любопытство так разгорелось, что ребятишки решили сами заняться раскопками. Копали несколько дней, но так ничего и не нашли, кроме кусочка чего-то, напоминавшего конскую сбрую.

А как манили тайны звездного неба, которым так часто любовались ребята во время ночного! Неудивительно, что, когда Андрею однажды попалась книга «Живописная астрономия», еще дореволюционного издания, он ее выучил чуть не наизусть. А какие там были интересные рисунки! «Земля наша несется на крыльях Времени, стремясь к неведомой цели», – гласила подпись под одним из них, запомнившаяся на всю жизнь. Какая же это цель? Почему она неведомая? Кто ее поставил? А что такое люди? Откуда взялись животные, домашние и дикие, птицы, растения?

Где найти ответы на все эти вопросы? Конечно же, в книгах. И маленький Андрей Громыко читал запоем, читал все подряд, что попадалось. Узнав о книге с интересным названием, готов был идти за ней любое расстояние, только бы достать, – в соседние деревни и села, в центр волости, где была большая библиотека. В ней он и добыл книгу немецкого ученого Вильгельма Бельше «Любовь в природе». Вот тут-то, уж наверно, все описано! Да, из нее он много узнал и о природных явлениях, и о растениях, и о животных. Но многое так и осталось непонятным.

С возрастом его все больше стала интересовать история – и мировая, и история России. Особенно нравились книги про революционеров – про Веру Засулич, про Халтурина, шлиссельбуржца И. Морозова и других борцов за народное счастье. Какое восхищение они вызывали у деревенского мальчишки! Ну и, конечно, ничего не могло быть увлекательнее рассказов о путешествиях и географических открытиях, о приключениях отважных первооткрывателей неведомых земель… Потом вдруг Андрей увлекся геометрией и тригонометрией. Интересно же, как это люди догадались о существовании математических законов. Он даже ходил в лес, чтобы самому проверить эти законы, – неужели, например, можно измерить высоту дерева, не забираясь на него? Убедился, что все было правильно, законы действовали.

Потом любовь к геометрии постепенно прошла, уступив место художественной литературе. Пушкин, Гоголь, Гончаров, Тургенев – из их произведений сами собой заучивались наизусть целые страницы, красота языка, точность и меткость выражений, музыка стихов брала за сердце… Что же это за люди, сумевшие написать такие книги? Откуда в них родился такой талант? И вдруг страшно захотелось самому попробовать что-нибудь написать… Например стихи. Завел альбом, прилежно рифмовал строчки, конечно, в строжайшем секрете от всех. Потом так же секретно все это творчество сжег. Ничего, Гоголь вон целый второй том «Мертвых душ» сжег, а был ведь великим писателем.

Это было их время

Годы шли, страна менялась, ребята из Старых Громык взрослели и менялись вместе с ней. Им нравились эти изменения, это было их время – молодых граждан молодой Советской страны, перед которыми вдруг открылись все пути и все дороги, было бы желание, стремление учиться и познавать новое, настойчивость в этом желании добиться высот, которые их родителям и не снились. Взрослые это тоже чувствовали и детям своим не только не мешали, но даже, как ни удивительно казалось такое отношение самим ребятам, прислушивались к их мнению – ведь дети были уже грамотнее, чем они. А ребята жадно читали книги, газеты, журналы, брошюры, которых тогда, после революции, выпускалось много и в которых говорилось о том, какой должна стать новая жизнь. Однажды подростки затеяли постановку пьесы, тоже взятой из такой брошюры, на волнующую всех тему – столкновения «белой» и «красной» идей, где об этом спорили между собой красный командир и офицер-белогвардеец. Андрея выбрали «красным командиром» – он грамотный, доклады делает, вот пусть и сражается с «белым офицером». Им стал тоже боевой парнишка по имени Иван. Были в пьесе и другие персонажи, но уже второстепенные. «Белому офицеру» сделали погоны, но главным атрибутом его костюма стали новые сапоги, начищенные до блеска. «Красный командир» был одет скромно, и сапоги у него были поношенные, хоть и добротные. Спор завязался не на шутку, чуть не до драки.

– Ведь кто-то должен работать? – спрашивал «белый офицер». – Должен, и все тут. Вот пусть и работают – на заводах, фабриках, в поле, строят дороги, сплавляют плоты. А другие должны ими руководить.

– Все должны быть равными, – спорил с ним красный командир. – Работать должны все. Для этого рабочие и крестьяне и делали революцию.

Другие персонажи тоже вмешивались в спор, но «красных», конечно, было больше, и они побеждали. Самое главное, что зрители остались довольны, хотя не все актеры успели как следует выучить свои слова и время от времени импровизировали. Раньше-то ведь никаких спектаклей в деревне вовсе не видали.

– Я только боялась, как бы тебе этот «офицер» рубашку новую не порвал, – сказала дома Андрею мать, которая тоже была на спектакле.

В тринадцать лет Андрей Громыко стал комсомольцем. Вступили в комсомол и многие его друзья-товарищи. И выбрали его, как самого начитанного, секретарем сельской комсомольской ячейки. Произошло это в начале 1923 года. С какой жадностью и энтузиазмом читал он инструкции, приходившие ему, юному новоиспеченному комсоргу, из волостного комитета комсомола! В них говорилось обо всем, обо всех сторонах сельской жизни, но главное – постоянно подчеркивалось, что комсомольцы всегда должны быть примером для остальной молодежи. Андрею казалось, что, читая эти слова, он разговаривает с самими вождями – Марксом, Энгельсом, Лениным… Сталин тогда еще вождем не стал, он занимался черновой работой, скорее, больше был известен Троцкий.

Но вскоре, в 1924 году, Ленин умер. Юных комсомольцев охватила растерянность – как же теперь страна будет жить без вождя? Тот же вопрос им, комсомольцам, задавали и односельчане, и в первую очередь спрашивали его – комсомольского секретаря Андрея Громыко. Что же отвечать? Он и сам бы хотел, чтобы ему кто-нибудь об этом рассказал. Но все же не растерялся, вспомнил, как говорили сразу после Октябрьской революции агитаторы: «Революцию сделали Ленин и его помощники». И стал отвечать так: «Ленин умер, но его помощники, партия живы. Вот с партией и будем жить». Как оказалось, попал в самую точку.

К тому времени Андрей уже прочитал речь Ленина на III съезде комсомола, и его призыв «Учиться, учиться и еще раз учиться» полностью отвечал его самому большому желанию. Тем более что и родители в этом его поддерживали. Мать первая сказала ему: «Ты книги любишь, это хорошо, учись, может, и в люди выйдешь». Отец был с ней согласен. Так и решилась судьба, которая могла сложиться и по-другому, если бы родители настояли, чтобы сын пошел работать, а не учиться. Но родители у Андрея Громыко, как уже говорилось, были мудрыми людьми. Поэтому он закончил семилетку и профтехшколу в Гомеле, а потом поступил в техникум, который находился в городе Борисове, неподалеку от Минска, потом – в Минский сельскохозяйственный институт.

Однако время стояло трудное, поэтому учеба учебой, но и о работе забывать не приходилось – ведь дома оставались еще несколько младших братишек и сестренка. Вот какие, например, воспоминания о юности Громыко передал в газету «Красноярский рабочий» сын одного из его старых знакомых по Гомельщине Михаила Мейтина, в те годы работавшего секретарем комсомольской ячейки гомельской спичечной фабрики «Везувий».

«Шла суровая зима тысяча девятьсот двадцать пятого года. Небольшая бревенчатая деревянная пристройка к каменному зданию фабричной администрации служила так называемым офисом для общественных организаций. В этой деревянной избушке площадью около тридцати квадратных метров приютились партийное и комсомольское бюро предприятия, благо были выгорожены две малюсенькие комнатки, их и кабинетами было назвать смешно – закутки, да и только.

В один из морозных январских дней, когда я сидел за столом и прорабатывал план работы ячейки на ближайшее время, отворилась дверь избы, и сквозь клубы морозного пара в нее ввалился худющий подросток примерно пятнадцати-шестнадцати лет, одетый в изорванный полушубок. На ногах у мальчишки была латаная-перелатаная обувка с надорванными подметками, обмотанными в несколько оборотов толстой бечевкой. Мальчишка был встревожен и озабочен, его глаза нервно бегали из стороны в сторону, а зубы клацали от холода. Оказалось, что пришел он из деревни Верхние Громыки (на самом деле – Старые Громыки. – Н.Г.), дома осталась мать и несколько детских ртов, кушать было нечего, вот он и решил поискать своей рабочей доли.

– Не гоните меня, дядько, домой! Я любую работу охоч выполнять. Во у меня какие мускулы. – И мальчик, скинув шубейку, напрягаясь, сжал локоть. – Я уже взрослый, мне стукнуло шестнадцать годков.

Мальчишка назвался Андреем. Фамилия у него тоже была очень распространенная, в его деревне почти все жители носили фамилию Громыко. Трудно сказать, были ли они родственниками между собой, возможно, и были, только не все, однако жили в деревне дружно, не лаялись почем зря.

Я вышел из своей каморки посоветоваться с парторгом. Посовещавшись с ним накоротке, мы решили оставить мальчишку при себе истопником. Пусть приходит каждое утро пораньше и топит печку…

Как показало время, отец не ошибся в юном Андрее. Старательный истопник недолго находился при «кочерге». Уже через полгода его приняли в комсомол и ввели в актив, в это время Андрюша сменил занятие, ему нашли работу с металлом, перевели на инструментальный участок учеником слесаря.

Так уж получилось, что среднее образование отец получил в двадцать восьмом году, а накануне его торжественно приняли в ряды большевиков. Что же касается его питомца, то и он не огорчил. Уже в тридцатом году окончил девять классов и подал документы на рабфак. Все эти годы отец и его друзья внимательно следили за недавно еще неуклюжим деревенским пареньком, который выделялся, с одной стороны, тактичной молчаливостью, а с другой – умением заставить собеседника слушать, его манера убеждать была построена как на логике, так и на здравом смысле. У этого парня оказалась незаурядная интуиция и профессиональное чутье на развитие событий».

В этих воспоминаниях, как часто бывает, есть ряд неточностей: так, в комсомол Андрей вступил еще в деревне, здесь же, во время появления на фабрике, он, судя по возрасту, то ли одновременно с работой учился в профтехшколе, то ли уже окончил ее. Но это свидетельство интересно зарисовкой того далекого трудного времени, а также портрета и характера юного Андрея Громыко.

Кончается очерк примечанием сына Мейтина о том, что А. А. Громыко после смерти отца прислал ему на могилу венок с надписью «Другу и соратнику от члена Политбюро ЦК КПСС А. А. Громыко».

Образцовая семья. Неожиданный поворот в судьбе

После окончания профтехшколы Андрей Громыко поступил в Борисовский сельхозтехникум. В это время, кроме учебы, произошли два весьма важных события в его жизни: в техникуме он вступил в партию и женился на студентке того же техникума Лидии Дмитриевне Гриневич, с которой прожил всю жизнь. Лидия Борисовна была родом из деревни Каменка, чуть западнее Минска, из семьи белорусских крестьян. «Покорили меня красота, скромность, обаяние и еще что-то неуловимое, чему, возможно, и нет названия, – писал в своих воспоминаниях Андрей Андреевич. – Это, как мне кажется, самое эффективное «оружие» женщины, и от него, наверно, мужчина никогда не научится обороняться. А может, и хорошо, что не научится. Тысячи дарвинов и ученых-психологов не смогут объяснить, откуда у женщины появляются такие качества. Это – тайна самой чародейки-природы». Более таких романтичных строк в мемуарах Громыко не встречается, о каких бы эпизодах своей богатой событиями жизни он ни рассказывал. Как-то не свойственна ему была романтичность. Другое дело – ум, логика, активная жизненная и общественная позиция, даже юмор, который ему, как отмечают многие знавшие его, был совсем не чужд. Видимо, все эти качества и покорили красивую и обаятельную студентку Гриневич, вскоре согласившуюся стать его женой. В самом деле, лет Андрею Громыко было уже слегка за двадцать, невеста на два года моложе – по сельским меркам, в таком возрасте люди уже давно считаются взрослыми и самостоятельными.

Жила молодая семья поначалу очень бедно – на две студенческие стипендии не разгуляешься, а родители мало чем помочь могли, к тому же там еще младшие подрастали, о которых надо было заботиться. Но молодость на то и молодость, чтобы бытовые трудности переносить легко и весело. После стипендии в складчину с друзьями по студенческой жизни покупали на базаре продукты и устраивали пир на весь мир, а потом затягивали пояса потуже, по вечерам подрабатывали, иногда продавали что-то «лишнее», делились друг с другом тем, что было.

Но, несмотря на бедность, семейная жизнь у Громыко складывалась на редкость гармонично. По свидетельству многих коллег и знакомых, их семья была просто образцовой. Громыко был очень предан своей Лидуше. И в молодости, и позднее, в МИДе, не было ни одной, даже беспочвенной сплетни о его изменах. Так же относилась к нему и жена. После переезда в Москву она окончила библиотечный институт, во время работы Громыко в Америке выучила английский язык, устраивала приемы для жен других послов, всячески стараясь помогать мужу в его очень непростой работе. Все, кто с ней встречался, вспоминают: это была очень приветливая и привлекательная женщина. Общаться с ней было одно удовольствие, говорят, что, например, Элеонора Рузвельт запросто заходила к ней в советское посольство поболтать. В быту Лидия Дмитриевна, по свидетельству знающих ее людей, была человеком простым и добродушным. Так, Валентин Житарев, много лет служивший поваром в разных советских посольствах за рубежом, в одном из интервью рассказывал, что многие жены послов торчали на кухне над душой часами, чеки из магазинов проверяли, а вот Лидия Дмитриевна Громыко никогда в его дела не вмешивалась.

Другие, те, которым ни Громыко, ни его жена не нравились, также отмечали прекрасные отношения в их семье, однако считали нужным добавить, что именно через жену, с помощью комплиментов и презентов, на Андрея Громыко можно было повлиять, чтобы улучшить чье-либо положение на службе.

Но в то время – начала 30-х годов – о головокружительной карьере Андрея Громыко никто еще не подозревал. Впрочем, уже тогда его восхождение по служебной лестнице было вполне впечатляющим. Вскоре после вступления в партию его избрали секретарем партийной организации техникума. Все более времени он тратил на выполнение партийных поручений, часто ездил по поручению партийной организации и вышестоящих партийных органов в командировки – то для чтения лекций и усиления партийной работы на селе, укрепления колхозов, то для помощи в выполнении планов заготовок тех или иных сельхозпродуктов, например льна.

После техникума Андрей Громыко поступил в Минский сельскохозяйственный институт. Однако на очном отделении удалось отучиться только два года, после чего его направили на работу директором средней школы неподалеку от Минска, в совхоз, где его жена работала зоотехником. Дальнейшую учебу пришлось продолжать заочно. Но и тут долго задержаться не дали. Однажды к Громыко приехал специальный представитель ЦК Компартии Белоруссии. Предложение для молодого директора школы было неожиданным – ему предложили поступить в аспирантуру.

– Но я ведь еще институт не окончил, – удивился Громыко.

– Ничего, окончите экстерном, и тут же поедете учиться в аспирантуру.

– Дайте хоть подумать, – взмолился тогда Андрей Андреевич.

Подумать было над чем. В молодой семье появилось прибавление – у четы Громыко родился сын. Работая директором школы, Андрей Андреевич получал нормальную зарплату, семье было где жить, а жене – работать. И вдруг снова на студенческую скамью.

Выступает А. А. Громыко. Конференция Объединенных Наций. Сан-Франциско. 1945

Крымская конференция лидеров России, США, Великобритании. 1945

Берлинская конференция. 1945 Первый ряд справа налево: А. А. Громыко, С. А. Голунский, И. В. Сталин, В. М. Молотов, А. Я. Вышинский

В. М. Молотов и А. А. Громыко среди американской интеллигенции. Сан-Франциско. 1945

А. А. Громыко подписывает Устав ООН. Сан-Франциско. 26 июня 1945

Советская делегация на конференции в Думбартон-Оксе. 1944

На конференции Объединенных Наций. Сан-Франциско. 1945

А. А. Громыко прощается с Г. Трумэном

Вручение верительных грамот

А. А. Громыко, Л. И. Брежнев и личный врач Генсека Н. Г. Родионов

Л. И. Брежнев и А. А. Громыко в рабочем кабинете В. В. Щербицкого. Киев

Л. И. Брежнев и А. А. Громыко в Крыму. 1980

К. У. Черненко, Л. И. Брежнев, А. А. Громыко. Крым. 1981

Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин, М. А. Суслов, А. А. Громыко, Ю. В. Андропов на приеме по случаю 20-летия Победы в Великой Отечественной войне

Л. И. Брежнев и А. А. Громыко с супругами

Возложение венков в Трептов-парке

Астрахань. Август 1973. Слева А. А. Громыко

Л. И. Брежнев с Фиделем Кастро

Встреча Л. И. Брежнева с президентом США Дж. Фордом. Владивосток. 1974

С Л. И. Брежневым Супруги

Супруги Л. И. Брежнева и А. А. Громыко – Виктория Петровна и Лидия Дмитриевна

Супруги Г. А. Алиева, К. У. Черненко, Л. И. Брежнева, А. А. Громыко

Советская делегация на международном совещании. Хельсинки

Встреча Бабрака Кармаля во Внукове

А. Н. Косыгин, А. А. Громыко, президент Финляндии У. К. Кекконен, Ю. В. Андропов

Советская делегация на совещании ГКК в Праге. 1983

Золотая свадьба Брежневых. Приглашенные Ф. Д. Кулаков, К. У. Черненко, Н. А. Тихонов, А. А. Громыко. Ноябрь. 1977

С К. У. Черненко и Ю. В. Андроповым. Красная площадь. Май 1977

На встрече с Ясиром Арафатом

Эпохальная встреча М. Горбачева с президентом США Р. Рейганом

На трибуне Мавзолея с М. Горбачевым и Н. Тихоновым. 1 мая 1985

Официальный визит А. А. Громыко в ГДР. 1984

На встрече К. У. Черненко с премьер-министром Канады Пьером Трюдо

На трибуне мавзолея Фидель Кастро, А. Громыко, М. Горбачев, Н. Рыжков, Войцех Ярузельский. Октябрь 1987.

– Я не все знаю об условиях учебы в аспирантуре, – честно сказал Андрею Андреевичу уполномоченный. – Знаю только, что за оставшееся до окончания института время вам надо будет сдать нужные экзамены, не прекращая работы в школе. Все неясные вопросы вам нужно будет выяснить в Минске.

В Минске Громыко выяснил, что на него уже подготовлена и послана характеристика не только по учебной, но и по партийной линии. К тому времени он был членом партии уже три года. Оказалось, в Минске намереваются создать институт, подобный московскому Институту красной профессуры, в который его и собираются зачислить, учитывая его успехи в учебной, производственной и общественной работе. Предполагалось, что в аспирантуре Андрею Громыко придется изучать проблемы экономической науки. Направление в аспирантуру дали не только ему, но и некоторым другим молодым коммунистам, причем все они сразу же согласились. Громыко же все еще раздумывал. И честно объяснил, в чем дело: трудно жить на стипендию семейному человеку.

Однако его успокоили:

– Аспирантам, вероятно, дадут стипендию в размере так называемого партмаксимума, а это вполне приличные деньги. Аспирантская группа, видимо, начнет занятия через полгода. Этого времени вам хватит на сдачу оставшихся экзаменов.

В конце разговора профессор Борисевич, ведущий собеседование, добавил:

– Насколько я знаю, вас все равно собираются переводить на работу в Минск, даже если вы и не согласитесь на учебу в аспирантуре.

Это означало, что со школой все равно придется расстаться. И Громыко дал согласие.

Все институтские экзамены он сдал строго по графику и все на «отлично» – в ЦК хорошо знали свои кадры и знали, кого направлять на учебу в аспирантуру. Вот так Громыко снова переехал в Минск, и, как казалось ему, надолго.

Начались серьезные и интенсивные занятия наукой. Правда, к слову «аспирант» они, семь человек, вошедшие таким образом в круг научных работников, привыкли не сразу – оно казалось слишком непривычным. Непривычным им казалось и свое положение. Но когда на каком-то юбилее их, аспирантов, посадили рядом с настоящими, заслуженными учеными, академиками и те разговаривали с ними уважительно и внимательно, Андрей Громыко понял: видимо, ученые стране очень нужны и важны, если она так заботится о молодых научных кадрах. Значит, он сделал правильный выбор.

Первые полтора года практически все время и внимание уделялось изучению философии, политэкономии, английского языка. Состав преподавателей оказался довольно сильным. Ведущим лектором и консультантом по философии являлся профессор И. С. Вольфсон, знаток марксистской теории и автор учебника по историческому материализму. Главным руководителем по курсу политической экономии был профессор А. И. Ноткин, прекрасно разбиравшийся в экономической теории Маркса. Позднее профессор Ноткин станет известен всей стране как автор вопроса Сталину по экономике социализма, а ответ ему вождя будут изучать студенты всех вузов страны. Молодой Андрей Громыко не раз обсуждал с А. И. Ноткиным вопросы политической экономии, каждый раз восхищаясь глубокой эрудицией своего учителя.

«Москва! Как много в этом звуке…»

В 1934 году произошло еще одно судьбоносное событие, как оказалось, перевернувшее всю дальнейшую жизнь Андрея Громыко. Неожиданно руководство института объявило:

– Ваша группа переводится в Москву в научно-исследовательский институт аналогичного профиля.

Вот это новость! Поразмыслив, молодые ученые поняли: назвался груздем – полезай в кузов, отступления быть не может. В Москву, так в Москву. Хоть и страшновато казалось отрываться от родных мест и до сердечной боли жаль их было оставлять, но и неизвестность манила. Все же Москва – столица всей огромной страны! Там центр всей ее жизни. Там принимаются самые главные решения. И даже в поезде с трудом верилось, что вот-вот, через несколько часов они своими глазами увидят Кремль, Красную площадь, пройдут по ее знаменитой брусчатке.

Поселили аспирантов из Белоруссии в Алексеевском студгородке, на северо-восточной окраине Москвы. Когда-то здесь находился дворец царя Алексея Михайловича, возле него разрослось село Алексеевское, от него и пошло название района Москвы. Неподалеку было Останкино, тогда еще без телебашни, но, как и сейчас, со знаменитым Шереметьевским дворцом, ставшим музеем. В общем, прекрасные и знаменитые места, ставшие в 30-е годы молодежным районом благодаря студенческому городку, – казалось, что столько молодых, жизнерадостных лиц не встретишь больше ни в одном из районов столицы. Может, так оно и было.

Ну а сами занятия в аспирантуре мало отличались от учебы в Минске. Разве что было еще больше командировок в подмосковные города и села по заданию партийных органов. В основном приходилось читать лекции по вопросам текущей политики, разъяснять крестьянам положения Устава колхозов, а также выполнять задания, связанные с работой по ликвидации неграмотности. Обстановка была не очень спокойная, однажды, например, Громыко «обрадовали», что в сарае, где на сене он собирался переночевать, кулаки недавно убили такого же, как он, командированного, выступавшего перед крестьянами. Не слишком-то спокойно он спал в ту ночь, но все прошло благополучно.

Словом, все ладилось, в институте и в партийной организации его хвалили, все поручения он выполнял отлично, учеба тоже давалась легко. Но он вдруг решил резко изменить уже налаженную и стабильную жизнь – Андрею Громыко страстно захотелось стать летчиком. Надо сказать, что тут он был не оригинален. В то время – начала-середины тридцатых годов – стать летчиками мечтали едва ли не все мальчишки и юноши Советского Союза. В стране царил буквально культ неба, который подогревали подвиги и достижения Чкалова, Громова, Коккинаки и других знаменитых пилотов, облетавших земной шар, перелетавших через полюс, спасавших затертых во льдах полярников, поднимавшихся в стратосферу.

В общем, он решил поступить в летную школу. Окончить ее без отрыва от научной работы, а потом видно будет. Но, увы, его ожидало разочарование.

– Сколько вам лет? – спросил его начальник летной школы.

– Двадцать пять, – ответил Громыко.

– Уже исполнилось? – уточнил летчик.

– Да.

– К сожалению, вы опоздали. Мы принимаем только до двадцати пяти, а вам уже пошел двадцать шестой. У нас строгая инструкция, нарушить ее мы не можем.

Мечта разбилась вдребезги, и переживал ее крушение Громыко сильно и долго. Не знал он еще тогда, что взлет ему скоро предстоит, причем взлет поистине головокружительный, хотя и совсем не в небесную высь.

В 1936 году Андрей Громыко защитил диссертацию на звание кандидата экономических наук, получил направление на работу в Институт экономики АН СССР в качестве старшего научного сотрудника. По совместительству начал преподавать политэкономию в Московском институте инженеров коммунального строительства и был уверен, что его место в жизни и положение определено всерьез и надолго. Но человек полагает, однако судьба его решается часто отнюдь не им самим. С конца 1938 года Громыко пришлось, в силу производственной необходимости, некоторое время исполнять обязанности ученого секретаря в Институте экономики. Видимо, благодаря этому ему вдруг предложили должность ученого секретаря Дальневосточного филиала Академии наук. Громыко был не на шутку озадачен. И честно сказал: «Я ведь молодой научный работник. А на эту должность, по-моему, нужен, по крайней мере, доктор наук». В. Л. Комаров, тогдашний президент Академии наук, подумав, вынужден был согласиться – Громыко был прав. И все же долго поработать на ниве науки ему не пришлось – жизнь уже приготовила ему большой сюрприз.

В начале 1939 года Громыко неожиданно вызвали в Наркомат иностранных дел. Там, оказывается, заседала комиссия ЦК, подбиравшая из числа коммунистов новых людей, которые должны были быть направлены на внешнеполитическую, дипломатическую работу. На Кузнецком вместе с Громыко собралась целая группа кандидатов, ожидавших решения своей судьбы.

Вызывали приглашенных поочередно. Дошла наконец очередь и до Андрея Громыко. Он вошел в комнату и поразился: за столом вместе с другими членами комиссии сидели В. М. Молотов и Г. М. Маленков – члены сталинского Политбюро. Да, речь шла о призыве людей на службу, от которой зависели судьбы страны, ее будущее. Как же он попал в число кандидатов? Чем заслужил такую честь? Почему на нем остановили выбор?

Очевидно, потому, что он, в буквальном смысле слова, с малых – с тринадцати! – лет связал жизнь с комсомолом и партией, всегда добросовестно старался выполнять все порученные ему дела, постоянно вел научно-пропагандистскую деятельность: читал лекции, выступал с докладами, вел кружки и семинары, непрерывно, все годы, где бы он ни работал и ни учился, выезжал в командировки для партийно-просветительской работы. Наконец, в дополнение ко всему, он старательно изучал английский, что было уже редкостью в то время. И, может быть, не случайно определяющим, как ему показалось, стал вопрос:

– А что вы читали на английском?

Перечислив некоторые книги, он добавил:

– Труд американского экономиста Стюарта Чейза «Богатая земля, бедная земля».

Это оказалось решающим, Громыко сразу почувствовал расположение комиссии, хотя сразу результата собеседования ему, конечно, никто не объявил. Однако через несколько дней его вызвали в Центральный Комитет:

– Мы приняли решение перевести вас из Академии наук на дипломатическую работу. Если вы, конечно, согласны.

Да, можно было думать, поступать ли в аспирантуру, но тут… От таких предложений не отказываются. Так, весной 1939 года Андрей Громыко был назначен на должность заведующего американским отделом Наркомата иностранных дел СССР. Вот уж поистине головокружительный пируэт судьбы!

Но что он несет? Сумеет ли вчерашний аспирант справиться с новыми обязанностями, сумеет ли стать дипломатом? Ведь ошибки на этом поприще стоят дорого… Поэтому на новую работу он шел со смешанными чувствами. Уж очень все было неожиданно. Но отступать было некуда. И Громыко погрузился в новую работу, стараясь как можно скорее войти в курс дела, изучить все нюансы советско-американских отношений, их развитие, узнать все, что можно, о дипломатах, представляющих американскую сторону.

С момента установления дипломатических отношений между СССР и США в 1933 году в Москве уже поработали два посла. Сначала, с 1933 по 1936 год, – Уильям Буллит, который был настроен по отношению к Советскому Союзу откровенно враждебно. Дело в том, что он успел поработать в новой России еще в 1919 году по поручению президента США В. Вильсона и премьер-министра Великобритании Д. Ллойд-Джорджа, когда ему, в разгар наступления Красной Армии, было поручено договориться об условиях прекращения в России военных действий. Ленин тогда пошел на переговоры с Буллитом, но в ходе их отверг все предложения, считая, что они направлены на реставрацию старого строя. Действительно, проект Запада тогда рассчитывал, что начавшееся наступление Колчака опрокинет Советскую власть, но Колчак, как известно, был разгромлен, как и остальные деятели Белого движения, иностранные интервенты изгнаны с территории Советской России. Видимо, посчитав, что Буллит в силу своей прежней деятельности лучше, чем кто-либо другой, разбирается в обстановке в СССР, Рузвельт и назначил его послом. Конечно, ничего позитивного в отношениях с США во время работы Буллита достигнуть не удалось.

Другим был его преемник Джозеф Дэвис. Он считал (и внушал это администрации Рузвельта), что с СССР надо развивать отношения, по крайней мере торговлю, которая была весьма выгодна Америке во время ее выхода из Великой депрессии. Кроме того, Дэвис был убежден, что правительства Англии и Франции совершают ошибку, «умиротворяя» Гитлера и пытаясь изолировать Советский Союз. Сторонников таких взглядов в США тогда было немного. Может быть, поэтому у Дэвиса сразу установились хорошие деловые отношения со Сталиным, о котором он и впоследствии отзывался неизменно уважительно и даже тепло.

– Надо исходить из того, – говорил Дэвис, – что идеологические расхождения и различия в общественном строе наших государств должны быть оставлены в стороне при рассмотрении практических вопросов.

Такая точка зрения была близка и Рузвельту, которого все более беспокоила агрессивность германского фашизма. Однако в 1938 году Джозеф Дэвис стал послом США в Бельгии, а в СССР весной 1939 года был назначен Лоуренс Штейнгардт. Громыко не раз задавался вопросом: «Почему Рузвельт остановился именно на Штейнгардте, работа которого не вносила какого-либо заметного вклада в развитие советско-американского сотрудничества, учитывая его особое значение?» И не находил ответа. Впрочем, скоро сама жизнь скорректировала такое решение. Штейнгардт долго на должности посла не задержался, однако новый посол Америки в СССР был назначен уже после того, как сам Громыко отбыл на работу в Америку.

Произошло это менее чем через полгода его руководства американским отделом МИДа. Однажды Громыко вызвал к себе один из руководителей наркомата и сказал:

– Вас вызывают в Кремль, к Сталину.

Андрей Громыко такого никак не ожидал. Сталина до того ему приходилось видеть лишь на демонстрациях, когда тот стоял на мавзолее, приветствуя демонстрантов, и однажды в президиуме торжественного заседания в Большом Кремлевском дворце, куда Громыко пригласили вместе с другими представителями предприятий и учреждений. Через считаные минуты он уже был в Кремле в приемной Сталина, представляясь Поскребышеву, знаменитому сталинскому помощнику и секретарю.

И вот он стоит перед вождем в его кабинете. Спокойная, строгая обстановка, мгновенно настраивающая на деловой лад, небольшой письменный стол, за которым работает Сталин. Рядом стол побольше, для совещаний, за ним впоследствии Громыко придется сидеть много раз. Сегодня Сталин сидел именно возле него, тут же, сбоку, – Молотов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, с которым Громыко уже встречался в наркомате. После приветствия Сталин, не ходя вокруг да около, сразу же сообщил главное, ради чего молодой дипломат и был вызван:

– Товарищ Громыко, мы хотим послать вас на работу в посольство СССР в Америке в качестве советника.

Это было еще более неожиданно, чем вызов в кабинет вождя. Но недаром говорилось, что дипломаты, как солдаты, всегда должны быть готовы к неожиданным заданиям и перемещениям. Кратко, как он это хорошо умел, Сталин назвал области, которым следовало придать особое значение в советско-американских отношениях.

– С такой крупной страной, как США, – говорил он, – Советский Союз мог бы поддерживать неплохие отношения, особенно с учетом возрастания фашистской угрозы.

Потом он дал только что назначенному работнику советского посольства в Америке несколько конкретных советов, дополненных Молотовым.

– Мы хотим направить вас в Америку не на месяц и, возможно, даже не на год, – добавил Сталин и тут же поинтересовался:

– Как у вас с английским языком?

– Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, хотя процесс сложный, особенно потому, что отсутствует разговорная практика, – ответил Громыко.

– А почему бы вам не захаживать иногда в американские церкви, чтобы послушать проповеди их пастырей? – вдруг посоветовал Сталин. – Проповедники ведь говорят на чистом, правильном английском языке, и дикция у них хорошая. Многие русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому способу совершенствования иностранного языка.

Громыко даже смутился. Может, Сталин его проверяет, испытывает на прочность? Хотел было даже задать встречный вопрос, прибегал ли сам Сталин к такому методу, но удержался. Вспомнил, что Сталин иностранными языками не владел. Впрочем, позднее, вновь припоминая тот разговор, понял, что Сталин тогда, скорее всего, обратил бы свой ответ в шутку, как он часто делал, попадая в затруднительное положение. И все же в церковь в США Громыко не ходил, решив, что не стоит давать повод к домыслам пронырливым американским журналистам, которые обязательно бы пронюхали о таком странном поведении советского посла.

Так произошла первая встреча Громыко со Сталиным, произведшая на него, надо сказать, глубокое впечатление, хоть прямо он об этом в своих мемуарах и не написал – ведь создавались они тогда, когда уже девятым валом шла перестроечная волна антисталинизма, – однако впечатление такое ощущается. И действительно, его дочь Эмилия в своих воспоминаниях пишет, как во время работы над мемуарами Андрей Андреевич не раз говорил ей, что Сталин обладал могучим умом, и в вопросах внешней политики это проявлялось особенно сильно.

На обратном пути из Кремля Громыко вспомнил, что незадолго до того в Москву был вызван посол СССР в США К. А. Уманский. Как он слышал, работой посла в Москве были не очень довольны – претензии к нему были и у Сталина, и у Молотова. Посольство решили укрепить новыми кадрами, в том числе и ему, совсем еще молодому дипломату, доверить столь важный пост советника… Это и вдохновляло, и тревожило – справится ли он, опыта-то ведь, по сути, нет? Правда, тогда Уманский в США возвратился и проработал еще два года, до 1941-го, когда его сменил славившийся своим проамериканским настроем М. М. Литвинов, получивший к тому же широкую международную известность благодаря его работе в Лиге Наций. Однако Литвинов тоже проработал послом в США недолго – в 1943 году его сменил 32-летний Андрей Громыко.

Но до того времени надо было еще дожить, а пока семья Громыко стала собираться в дальний путь. Понятно, что до того никто из них – ни сам Андрей, ни Лида – за границей не бывали, поэтому на них просто обрушился огромный поток новых впечатлений. Особенно их потрясла Италия и итальянцы с их бурным темпераментом: когда на улице они видели двух разговаривающих итальянцев, казалось, что один перед другим произносит речь, которую, не дослушав собеседника, тут же начинает произносить второй – настолько страстно они говорили и жестикулировали. Казалось, что весь город состоит из маленьких митингов и митингующих, хотя участвовали в них всего по два-три человека. Бросились им в глаза и контрасты в одежде горожан, удивили и веревки с бельем на балконах и даже во всю ширину улочек. Лидию Дмитриевну это особенно впечатлило – неужели итальянки никогда свое белье с чужим не путают, ломала она голову, так все тесно, такие лабиринты… Или это нам так кажется с непривычки?

В Генуе они сели на итальянский лайнер «Рекс», впоследствии, во время Второй мировой войны, потопленный англичанами, и через некоторое время увидели Неаполь. Почему-то, живя в Советском Союзе, им казалось, что в солнечном Неаполе все должны петь. Но ни одной песни они там не услышали. Зато увидели Везувий, побывали на раскопках легендарной Помпеи. Мог ли себе представить мальчишка, для которого все детство ассоциировалось только с одним «Везувием» – спичечной фабрикой в губернском Гомеле, что он когда-то будет стоять у подножия настоящего Везувия, да еще проездом в Америку?! Однако стоял. А потом гид водил их по раскопкам погребенной под пеплом Помпеи, рассказывая о том, как жили и как погибли обитатели античного города с такой трагической судьбой. Под конец они увидели трогательную картину – два окаменелых, сплетенных в объятиях скелета. «Любовь сильнее смерти», – прокомментировал это зрелище гид.

Однако не был бы Громыко дипломатом и политиком, если бы не заметил, любуясь достопримечательностями, и огромного количества военных на улицах итальянских городов – время их переезда в США фактически совпало с началом Второй мировой войны, а до нападения Гитлера на Советский Союз оставалось меньше двух лет…

В пути они встретили и праздник – 22-ю годовщину Великой Октябрьской революции. В этот день капитан корабля пригласил Уманского и Громыко в свою каюту. Угощая их прекрасным итальянским вином, капитан неожиданно для них вдруг негромко произнес, подняв бокал:

– За Октябрьскую революцию! За Ленина!

Они были тронуты. Особенно учитывая, что Италия в то время уже находилась под властью Муссолини.

Через несколько дней, впервые в жизни пережив сильный шторм, семья Громыко в полном составе, вместе с детьми, семилетним Толей и двухлетней Эмилией, сошла на американский берег.

Америка их ошеломила несравненно сильнее, чем Италия, – невообразимым шумом и столь же невообразимым, непрерывным движением. Казалось, на месте стояли только небоскребы, все остальное двигалось, ехало, гудело, скрежетало, скрипело, грохотало. Со всех сторон теснились каменные и металлические громады зданий, пропорции между шириной улиц и высотой зданий казались какими-то смещенными.

– А что, в этом городе американцы всегда живут или только днем? – спросил, увидев эту ужаснувшую их поначалу картину американской жизни, семилетний Толя.

– Всегда, – ответил отец. – Причем живут не только американцы. И мы тут будем жить. В этом городе находится и советское посольство.

Отцу маленького Толи, Андрею Громыко, Нью-Йорк тоже показался ужасным современным Вавилоном, в котором нормальным людям жить, наверное, несравненно более тяжко, чем в уютной, спокойной, уже родной и милой сердцу Москве, да что ж поделаешь – дипломаты, как солдаты. Город даже показался ему враждебным, и вовсе не оттого, что он, советский человек, оказался в центре чуждого капиталистического мира. Просто сам город, с его избыточной техникой и каменными джунглями, словно отталкивал человека. «Разве нельзя строить так, чтобы было не только технократично, но и красиво?» – подумал про себя молодой дипломат. Но вслух он это, разумеется, не произнес. К счастью, в Нью-Йорке они задержались ненадолго, целью их путешествия был Вашингтон – столица и гораздо более тихий и сравнительно небольшой город США.

Америка, Америка – великая страна…

Вашингтон – столица США – был и остается городом в основном чиновного люда. В Вашингтоне нет крупной промышленности. В основном там мелкие предприятия, мастерские, представляющие своеобразный симбиоз фабрики и магазина. Словом, обслуга многочисленного штата служащих разного уровня, встроенных в сложную иерархию огромного государственного механизма. Важной частью этого механизма являлась, естественно, его внешнеполитическая и дипломатическая службы, с которыми и приходилось постоянно иметь дело советскому посольству.

Громыко, как он пишет в своих мемуарах, сразу же пришлось почувствовать, что к Уманскому отношение в американском официальном аппарате сложилось настороженное, словно его кто-то там невзлюбил – американская печать постоянно распространяла различные выдумки о советском посланнике, носившие персональный характер. Общего языка между послом СССР и представителями американской администрации из тех, кто занимался внешней политикой США, так и не было найдено. Это осложняло работу советского посольства, тем более что в Европе уже разгоралась Вторая мировая война, развязанная Гитлером, и неумолимо возрастала опасность фашистской угрозы для Советского Союза.

Впрочем, официальная точка зрения на роль советского посла в США К. Уманского, как и на его отношения с американским истеблишментом, расходится с мнением Громыко. Напротив, говорится, что Уманский немало способствовал укреплению отношений СССР с США и успел сделать очень многое для налаживания военных поставок из США, когда началась война с Германией. Как пишет «Независимая газета» в материале, подготовленном к его 105-летнему юбилею, Уманского хорошо знали и уважали в Вашингтоне, его не раз принимали Рузвельт, госсекретарь Хэлл, к нему внимательно прислушивались американские журналисты.

Что ж, как бы там ни было и как бы ни относились к советскому послу в высших кругах американской элиты, надо было работать, стараться эти отношения улучшать, чтобы сделать Америку союзником в предстоящей великой битве народов, приближение которой всем было очевидно. А для этого, во-первых, надо было как можно лучше изучить страну. Поэтому вскоре после прибытия в США Громыко воспользовался первой же возможностью для поездки по стране, чтобы увидеть хотя бы некоторые промышленные города, а заодно и ознакомиться с условиями жизни и работы советских специалистов, стажировавшихся на американских заводах – была тогда такая форма сотрудничества с индустриально развитым Западом, чтобы построить свою индустрию. Поездка эта состоялась в середине 1940 года. Вместе с еще одним сотрудником посольства Громыко тогда побывал в Чикаго, Детройте, Кливленде, Буффало, Цинциннати, Милуоки, Вустере, Камдене, обязательно посещая в каждом из городов хотя бы одно предприятие и беседуя с советскими специалистами там, где они были, рассказывая им об обстановке в СССР и в мире – ведь в американских газетах события трактовались в выгодном для США свете и далеко не всегда объективно. Посмотрели на работу конвейера на знаменитом фордовском автомобильном заводе в Детройте, воочию увидев многократно описанный выматывающий силы непрерывный трудовой процесс. Работали там в то время в основном негры, как правило, крупные мужчины большой физической силы. И все же пот лил с них градом. Конечно, и на советских заводах рабочим прохлаждаться не приходилось, но все же таких безостановочных, изматывающих людей конвейеров тогда еще не было.

Побывали сотрудники советского посольства и на съезде демократической партии, который проходил как раз в то время в Чикаго и на котором должны были выдвинуть кандидатом на третий президентский срок Ф. Рузвельта. Это было интересно, было с чем сравнить наши съезды.

Надо сказать, что зрелище американской демократии советских коммунистов просто поразило. В зале, где собралось несколько тысяч человек, было бесчисленное количество всяческих лозунгов и плакатов, причем не на стенах, а в руках у депутатов съезда, которые этими лозунгами и плакатами беспрерывно размахивали и при этом еще что-то кричали. Раз это съезд демократической партии, то, видимо, крик свидетельствовал о поддержке демократов и демократии, но разобрать что-то было абсолютно невозможно. Председатель съезда беспрерывно стучал молотком по столу, пытаясь утихомирить делегатов, но бесполезно – спасибо, что благодаря громкоговорителям его слова и стук молотка хоть как-то слышны. Тем более не было слышно выступающих, как они ни пытались добиться внимания зала. Вот пожилой сенатор из штата Алабама, стоя на трибуне, воздевает руки кверху, пытаясь добиться тишины. Бесполезно! Он начинает говорить, судя по всему, весьма прочувствованно. Нет, его снова никто не слушает. Тем не менее удалось уловить, что упоминание имени Рузвельта вызывает у депутатов съезда взрывы одобрения и его избрание, видимо, предрешено, этого хочет большинство населения Соединенных Штатов. Этого хотел и Советский Союз, уже оценивший его доброжелательную политику.

– Да, крепкие нервы надо иметь, чтобы участвовать в таком предвыборном шоу! – делились потом впечатлениями друг с другом советские сотрудники. – Да что там – выдержать такое зрелище, хотя бы наблюдая со стороны, и то нелегко.

Но главное, что Рузвельта снова переизбрали на должность президента США.

Война. И на дипломатических фронтах тоже

Летом 1941 года Вашингтон жил своей обычной, размеренной и спокойной жизнью. Конгресс был распущен на летние каникулы, чиновники из тех, кто не был в отпусках, дружно выезжали каждый уик-энд на природу или, по крайней мере, за город, чтобы провести выходные в кругу семьи. Совсем другая атмосфера была в советском посольстве, куда постоянно поступала информация из Москвы и из других источников, в том числе и из американской администрации, о все более усиливающейся напряженности в отношениях СССР и гитлеровской Германии. Никаких выходных здесь уже не было, работали и в субботу, и в воскресенье.

Поздно вечером 21 июня американские радиостанции, со ссылкой на европейские источники, передали срочное сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз, о бомбежках Киева, Минска, Каунаса и других советских городов. В СССР это было уже трагическое утро 22 июня.

Началась Великая Отечественная война.

В Америке на тот момент оказалось довольно много советских граждан, тех же специалистов, которые стажировались на американских предприятиях, стараясь освоить передовые методы организации промышленного производства. Большинство из них тут же связывались с посольством, чтобы каким-либо образом вернуться на Родину. Но не так-то это было просто, причем не только из-за организационных трудностей, – фашисты уже вовсю бомбили и торпедировали транспорты с людьми и грузом, направляющиеся в СССР. И, тем не менее, каждый, на кого поступал вызов из Союза, стремился как можно скорее выехать туда, в воюющую родную страну, чтобы самому встать на борьбу с врагом.

В США оставались только те, кто был необходим здесь для решения важнейших вопросов, без которых нельзя обойтись в военное время: работники посольства, консульств, государственной закупочной комиссии, «Амторга», занимавшегося вопросами советско-американской торговли. В советском посольстве, где и до войны уже работали без выходных, работа стала еще более напряженной, атмосфера – еще более суровой, даже аскетичной. Подгонять, заставлять трудиться, часто без отдыха, никого не приходилось – это делали все более тревожные вести с Родины и… похоронки. У Лидии Дмитриевны во время войны на фронте погиб ее любимый брат Аркадий, у Андрея Громыко – двое братьев. А их родные края оказались во власти захватчиков – Белоруссия, Украина и значительная часть России были оккупированы. Каждый понимал: они должны сделать все, чтобы помочь Родине, помочь фронту. Для работников посольства это означало – добиваться наиболее благоприятных международных условий для организации отпора врагу, создания и укрепления антигитлеровской коалиции, открытия второго фронта. Увы, тогда они и не представляли, каким долгим и трудным будет путь к нему, казавшийся им столь естественным.

Эти первые месяцы войны были наполнены тревожным ожиданием: как, куда повернется ход событий на советско-германском фронте. Быстрое продвижение гитлеровцев на восток, в глубь советской страны, ввергло большинство американцев едва ли не в состояние шока, а уж когда фашистские войска оказались под Москвой, пессимистические настроения стали и вовсе преобладающими. Это было, пожалуй, самое тяжелое и суровое время для всех. Вести из Москвы поступали одна тревожнее другой. 19 октября там было объявлено осадное положение. Что же будет дальше? Дальше потрясенный мир услышал о параде советских войск 7 ноября на Красной площади осажденной советской столицы и о том, что наступление гитлеровцев захлебнулось. Однако в середине ноября оно возобновилось снова. Правда, ненадолго. Уже 6 декабря в ежедневной радиосводке «От советского Информбюро» прозвучал ликующий голос Юрия Левитана:

«6 декабря 1941 г. войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся громадные потери!»

Войска Красной армии освободили Истру, Солнечногорск, Клин, во второй половине декабря – Калинин (Тверь), Волоколамск и Старицу, Наро-Фоминск, Малоярославец и Боровск, Калугу и Сухиничи, подошли к Ржеву. Ту радость и ликование, которое испытывали тогда все советские люди, где бы они ни находились, трудно описать. Казалось, что стало легче дышать. Американцы тоже радовались русским победам, группами и поодиночке они приходили в советское посольство, чтобы поздравить его сотрудников с успехом наших войск под Москвой.

Однако, прежде чем до Вашингтона дошла весть об этом радостном событии, Америку постиг неожиданный удар (во всяком случае, неожиданный для большинства американцев, о степени осведомленности политиков до сих пор спорят) – 7 декабря внезапно, без объявления войны, японские вооруженные силы подвергли бомбежке американскую военно-морскую базу Перл-Харбор на Гавайских островах и потопили значительную часть тихоокеанского флота США. 11 декабря Германия и Италия объявили войну Соединенным Штатам. Америка вступила в войну. Так СССР и США волею судеб оказались по одну линию фронта, в одном строю против общего врага.

Как свидетельствует Элеонора Рузвельт, 7 декабря 1941 года, «несмотря на все беспокойство, Франклин выглядел более безмятежным, чем на протяжении долгого предшествующего периода». Министр труда Ф. Перкинс также отмечает признаки облегчения после недель и месяцев неопределенности: на лице президента она прочитала «выражение спокойствия». По телефону Черчилль выражал свое удовлетворение. Позже он напишет:

«Иметь Соединенные Штаты на нашей стороне было для меня величайшей радостью… Теперь я знал, что Соединенные Штаты погрузились в войну по переносицу и будут в ней до конца. Итак, мы победили в конце концов!.. Гитлер обречен. Муссолини обречен. Что касается японцев, то они будут стерты в порошок… Я пошел к кровати и спал сном человека спасенного и исполненного благодарности».

Если чувства Черчилля понятны не только политику, но и обычному человеку, потому что с вступлением Америки в войну значительно увеличивались силы союзников, то облегчение Рузвельта при известии о нападении японцев на Перл-Харбор вызывали бы недоумение, если бы мы не знали, что война дала мощный импульс для развития всей экономики США. С 1933 г. было построено 122 000 общественных зданий, 77 000 мостов и 285 аэропортов, проложено 664 000 миль новых дорог. Вся нация получила работу, а Рузвельт – необходимую ему прослойку для «нового курса». А уже в 1943–1944 гг. Америка производила 40 % военной продукции мира!

То есть США, как ни цинично это звучит, война была выгодна. Она не только помогла им выйти из Великой депрессии, но и стать самой великой державой послевоенного мира. Поэтому еще 1 сентября 1939 г., когда американский посол сообщил из Парижа о вторжении немецких войск в Польшу, президент радостно произнес: «Прекрасно, Билл! Наконец свершилось. Да поможет нам Бог!». Потому что только огромные доходы от господства военной продукции США на чужих рынках смогли радикально решить финансовые проблемы экономики. Когда же Германия напала на СССР, Рузвельт облегченно вздохнул, понимая, что угроза Америке отсрочена – Гитлер привык бить противников поодиночке. Однако дело не только в подъеме экономики. Рузвельт понимал, что эта война неизбежно повлечет за собой передел мира, перекройку границ и рынков сбыта, и не собирался стоять в стороне от процесса.

О том, как Рузвельт смотрел на роль США в войне, рассказал в своей книге «Его глазами» сын президента Эллиотт.

«Ты представь себе, – пояснял отец сыну, – что это футбольный матч. А мы, скажем, резервные игроки, сидящие на скамье. В данный момент основные игроки – это русские, китайцы и в меньшей степени англичане. Нам предназначена роль игроков, которые вступят в игру в решающий момент… Я думаю, что момент будет выбран правильно».

Странно, конечно, что Рузвельт не упомянул тут о немцах, хотя и понятно, что после нападения японцев для Америки большее значение имели события в Азии. Впрочем, стоит ли обвинять политика за то, что он говорит о наиболее близком и радуется выгодному для своей страны повороту мировых событий. Политика вообще дело циничное, в котором каждый за себя, а все выгоды практически всегда – за счет других. Исключение в этом грешном мире составляют разве что наши либералы, которые чужие страны, в основном западные, любят гораздо больше своей Родины.

Однако вернемся в Америку военных лет. В США тогда начали проводиться благотворительные концерты, встречи, приемы, сбор средств для бойцов Красной армии. Американцы, сами участвовавшие в войне с Японией, отдавали средства и теплые вещи для советских воинов, боровшихся с фашизмом. Вся эта помощь шла по линии различных общественных организаций.

На одном из митингов американо-советской дружбы, состоявшемся в 20-тысячном зале «Мэдисон-сквер гарден» (в Нью-Йорке), выступала и Лидия Дмитриевна, причем выступала на английском языке, который она за два-три года пребывания в США уже выучила.

После победы под Москвой заметно изменилось и отношение руководства США к Советскому Союзу, которое уже по-другому, гораздо более высоко стало оценивать военный потенциал СССР и его шансы на победу. Участились встречи сотрудников советского посольства с представителями американской администрации. В ходе их разрабатывалась и готовилась к подписанию Вашингтонская декларация, которая была подписана в первый день нового, 1942 года от имени 26 государств. Она вошла в историю как Декларация Объединенных Наций, дав впоследствии название главной международной организации послевоенного мира.

По настойчивому предложению советской стороны во вступительную часть декларации было внесено положение о том, что полная победа над немецким фашизмом необходима для защиты жизни, свободы, независимости, для сохранения человеческих прав и справедливости во всех странах. Правительства государств, подписавших ее, обязались употребить все свои экономические и военные ресурсы для победы над врагом; сотрудничать друг с другом и не заключать сепаратного мира или перемирия с общими врагами. Это было начало оформления широкой антигитлеровской коалиции, во главе которой стояли СССР, США и Великобритания.

Между руководителями стран, возглавивших коалицию, осуществлялась систематическая связь, шел постоянный обмен посланиями через их посольства, в которых поднимались и согласовывались важнейшие, поистине судьбоносные вопросы международной жизни и политики. Ничего подобного раньше не было. Впрочем, и войны такой раньше не было. Когда в посольство поступало очередное письмо от Сталина в адрес Рузвельта, в советское посольство приезжал военный помощник президента генерал Эдвин Уотсон. Все делалось срочно и архисрочно, несрочных вопросов тогда не было. Получив от Громыко, в то время поверенного в делах, очередное послание Сталина, генерал немедленно доставлял его Рузвельту. На все уходило от пятнадцати до двадцати минут, иногда даже меньше.

– Уотсон, наверно, надоел вам своими частыми визитами? – как-то шутливо спросил Громыко Рузвельт.

– Господин президент, мы рады этим визитам, – ответил Громыко, как и полагается дипломату. – Впрочем, в Москве ведь делается то же самое.

Однако он не покривил душой. Тесному общению и взаимопониманию глав государств, конечно же, можно было только радоваться – Америка являлась сильным союзником, крайне необходимым не только Великобритании, но и Советскому Союзу в этой жесточайшей, кровопролитнейшей войне. Кроме того, американский президент очень импонировал молодому дипломату как трезвым и доброжелательным отношением к его стране, так и своими деловыми и человеческими качествами. Он уже в те годы пришел к убеждению, что Рузвельт является одним из самых выдающихся государственных деятелей Соединенных Штатов за все время их существования, что это необыкновенно умный политик, человек широкого кругозора и незаурядных личных достоинств.

Через два года, в 1943-м, уже в качестве посла СССР вручая Рузвельту верительные грамоты, Громыко от всей души произнес необходимые по протоколу слова:

– Я буду работать на благо сотрудничества между нашими странами, укрепления наших союзнических отношений.

– Считаю развитие дружественных советско-американских отношений делом абсолютно необходимым и соответствующим интересам народов обеих стран, – ответил Рузвельт.

А после этого добавил:

– Теперь давайте мне вашу речь, а я вам отдам свою. Завтра обе они будут напечатаны в газетах. А нам с вами надо заняться делом – обсудить возможность организации совещания руководителей США, СССР и Англии.

Речь шла о предстоящей Тегеранской конференции. На Андрея Громыко, которому тогда было все лишь 34 года, такой деловой стиль, чуждый дипломатических реверансов и протокольных условностей, произвел очень сильное впечатление. В самом деле, идет страшная война, стоит ли терять дорогое время на выполнение дипломатического протокола, когда надо заниматься делом? Хорошо, что хозяин Белого дома – не аристократ, больше всего пекущийся о том, чтобы облечь свои мысли в правильную, изящную форму, а именно человек дела, с волевым характером, которому может позавидовать любой генерал.

Президент Рузвельт…

Впервые Андрей Громыко увидел Рузвельта вскоре после своего приезда в Америку, когда тот выступал в Вашингтоне на открытии Национальной художественной галереи. Рузвельт выступал с речью стоя, опираясь на приспособления, умело скрытые трибуной. Громыко еще тогда поразился мужеству и воле этого человека, который, несмотря на мучавший его тяжелейший недуг, выглядит таким спокойным и уверенным.

Впрочем, и потом, уже работая послом и достаточно часто встречаясь с Рузвельтом по различным вопросам, Андрей Громыко всегда отмечал эти качества американского президента, как и его способность вести разговор свободно, не торопя собеседника и не ожидая от него мгновенной реакции на свое замечание или высказанное предложение. Напротив, он с удовольствием пояснял свою точку зрения, возвращаясь к ней, высказывая ее уже другими словами, глядя на проблему с иного ракурса. Его лицо никогда не покидала знаменитая «американская улыбка». Он любил юмор и иронию, ценил их в словах собеседника и сам любил пошутить, умел метко «припечатать» человека или явление. Знаменитые афоризмы Рузвельта вслед за ним подхватывала вся Америка, и не только она.

«Нация не нуждается в жестокости, чтобы быть стойкой».

«Не идите в политику, если кожа у вас чуть потоньше, чем у носорога».

«Война заразна… Изолируйте агрессоров!»

«Дайте мне 10 миллионов долларов – и я провалю принятие любой поправки к конституции».

«Нам нечего бояться, кроме страха».

«Может быть, это сукин сын, но это наш сукин сын».

«Наш прогресс проверяется не увеличением изобилия у тех, кто уже имеет много, а тем, способны ли мы достаточно обеспечить тех, кто имеет слишком мало».

«Мы всегда знали, что безоглядное себялюбие – это признак дурного нрава; а теперь поняли, что это также признак плохой экономики».

Все это сказал Франклин Делано Рузвельт. Его не зря боготворила Америка. Избранный 32-м президентом США 8 ноября 1932 года в разгар Великой депрессии, Рузвельт сумел преодолеть коллапс и, общаясь с народом простым и доступным языком, по праву заслужил звание народного президента. Во время кризиса жена Элеонор подавала ему 19-центовый завтрак, дабы не нарушать политику всеобщей экономии. Рузвельт внес огромный вклад в создание и победу антигитлеровской коалиции, кроме того, с подачи Альберта Эйнштейна стал «крестным отцом» Манхэттенского проекта, в результате которого была создана первая атомная бомба, сделал США новой супердержавой и содействовал возникновению ООН. Огромное внимание уделял Рузвельт средствам массовой информации. Он был постоянным гостем радиоэфира и прессы, из года в год дважды в неделю собирал вокруг своего письменного стола до двухсот журналистов. Причем они могли задать ему любой вопрос без предварительной заявки.

И в то же время казалось, что его никогда не оставляет грусть, которую он старается скрыть за шуткой и веселостью. Причиной тому, конечно, была болезнь, которая причиняла ему тяжелые страдания, – полиомиелит, или детский паралич, которым он заболел во взрослом возрасте, на сороковом году жизни. К сожалению, никакие лекарства, гимнастика, термальные ванны не помогли ему победить болезнь до конца. Однако он никогда и никому не позволял видеть себя инвалидом, он умел вести себя так, что окружающие забывали о его недуге. Даже сидя за столом в своем кабинете, Рузвельт постоянно двигался, поворачивался, брал бумаги, что-то писал или чертил, обращался к помощникам, вызывая ощущение энергичного и деятельного человека.

Именно при Рузвельте в 1933 году между США и СССР были установлены дипломатические отношения, именно Рузвельту, трезвому и реалистичному политику, СССР обязан установлению взаимовыгодных торговых связей между странами и военному сотрудничеству во время Второй мировой войны, укреплению доверия между Москвой и Вашингтоном. Выждав всего одни сутки (!) после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, американский президент уже 23 июня 1941 года в кратком выступлении решительно осудил нацистскую агрессию и обещал оказывать помощь Москве в «рамках существующих обязательств». Рузвельт не боялся говорить об огромном вкладе СССР в разгром фашистов, который он осознавал и высоко оценивал. Особенно высоко он оценивал роль Сталина, о котором всегда отзывался, по свидетельству Громыко, по роду своей деятельности часто встречавшегося с Рузвельтом во время войны, с неизменным уважением и даже теплотой. Впрочем, о том есть свидетельства не только Громыко. «Этот человек умеет действовать, – например, говорил Рузвельт сыну в 1943 году. – У него цель всегда перед глазами. Работать с ним – одно удовольствие. Никаких околичностей. Он излагает вопрос, который хочет обсудить, и никуда не отклоняется». (Рузвельт Э. Его глазами. М., 1947. С. 186).

Рузвельт, в соответствии с конституцией, принял на себя все обязанности главнокомандующего в военное время. Он приложил немало усилий для укрепления антигитлеровской коалиции, придавая большое значение созданию Организации Объединенных Наций. Вместе с тем Рузвельт долгое время занимал выжидательную позицию в вопросе об открытии второго фронта. Но после впечатляющих побед Красной Армии под Сталинградом и на Курской дуге он все больше убеждался в том, что СССР является решающим фактором поражения гитлеровской «оси» в Европе и что необходимо активное сотрудничество с ним в послевоенном мире. На Тегеранской конференции «большой тройки» в 1943 году Рузвельт не поддержал У. Черчилля, уклонявшегося от решения конкретных вопросов об открытии второго фронта. Проявляя особое внимание к вопросам послевоенного мирного урегулирования, Рузвельт впервые на Квебекской конференции (1943) изложил свой проект создания международной организации и ответственности США, Великобритании, СССР и Китая («четырех полицейских») за сохранение мира. Обсуждение этой темы было продолжено на Московской конференции, Тегеранской конференции и на конференции в усадьбе Думбартон-Окс в Вашингтоне. Переизбранный в 1944 году на четвертый срок Рузвельт внес значительный вклад и в исторические решения Крымской конференции. Его реалистическая позиция была продиктована трезвым учетом текущей военно-стратегической и политической обстановки в связи с успешным продвижением советских войск в Восточной Европе, желанием договориться о вступлении СССР в войну с Японией и надеждой на продолжение послевоенного американо-советского сотрудничества.

Впрочем, как считает дипломат, политический и общественный деятель Валентин Фалин, «…нельзя рисовать Рузвельта одной краской. Считать, что он был либерал, чуть ли не возлюбил Советский Союз…

Нет, он был очень трезвый, очень далеко глядящий политик, который считал так: экономическая мощь США, даже в отсутствие ударных вооруженных сил, все равно обеспечит им руководящую роль в мире… Вашингтон контролировал мировые финансы, мировую торговлю. Он уже тогда осуществлял свой план контроля над основными нефтяными месторождениями, который был принят в сорок третьем году. Над всеми месторождениями расщепляющихся веществ. И прочее, прочее. Если мы этого не поймем, мы ничего не поймем в том, что произошло потом.

Стетиниус пишет: в сорок втором году США были на волосок от катастрофы. Если бы русские дрогнули под Сталинградом, если бы на Волге произошло все так, как спланировал Гитлер, то непосредственным результатом этого было бы завоевание рейхом Великобритании, установление полного контроля над Африкой, Ближним Востоком со всеми его нефтяными ресурсами, захват Латинской Америки и печальные последствия от всего этого для Соединенных Штатов. Вот как американцы видели в годы Второй мировой войны свои перспективы. И союз со Сталиным был для Рузвельта совершенно не случайным.

В сорок пятом году, когда американцы прилетели в Ялту, Рузвельт был под впечатлением: а) поражения, которое нанесли немцы американским войскам во время Ардено-Эльзасской операции; б) того, что Сталин их спас там от разгрома, когда досрочно, по их просьбе перешел в наступление на Восточном фронте и вынудил нацистов отозвать с Запада треть своих войск, которые были задействованы в той операции. И, наконец, он понял, что все обещания Черчилля, что вот-вот Германия окажется у англосаксов в кармане, а русских мы оставим с носом, остановим их где-то на Висле, в крайнем случае, на Одере, ничего не стоят. Это не практическая политика, а фантазии. И лучше не рвать отношения с Россией, а продолжить сотрудничество с Советским Союзом, чтобы послевоенный мир был обозримым, предсказуемым, не таил тех угроз, которые обрушились и на Соединенные Штаты, и хоть в чем-то отвечал его, Рузвельта, представлениям о демократии, о человеческой и социальной справедливости».

Политике Рузвельта по отношению к Советскому Союзу, которую после 1945 года часто критиковали, не было альтернативы. Президенту США нужен был Советский Союз, потому что Рузвельт должен был вести и выиграть американскую войну, т. е. войну с беспримерным применением техники и относительно незначительными жертвами. США нужны были русские солдаты, чтобы победить немецкие и японские войска. Уже в 1942 году Рузвельт знал, «что русская армия убьет больше людей держав «оси» и уничтожит больше военной техники, чем все 25 объединенных наций вместе». Из этого вытекал неизбежный вывод, что мощь и влияние Советского Союза после совместной победы будут несравнимо больше, чем в 1939 году. Никто не мог помешать тому, что победа во Второй мировой войне сделает из Советского Союза евро-азиатскую мировую державу и, как следствие, мир после этой самой убийственной войны в истории будет зависеть от сотрудничества с Советским Союзом. Это Рузвельт, как и Черчилль, понимал со всей ясностью.

…Умер Рузвельт неожиданно. Вот как это описывают: «Почта 12 апреля запоздала. ФДР (сокращенное от Франклин Делано Рузвельт) безмятежно болтал с Люси (Люси Мерсер – секретарша Элеоноры Рузвельт. – Авт.). Б. Хассет осведомился у президента, подпишет ли он бумаги утром или отложит на вторую половину дня. «Нет, давай их сюда, Билл». Рузвельт поставил размашистую подпись у громадного камина. Хассет терпеливо стоял рядом, ожидая окончания процедуры. ФДР не умолкал ни на минуту: «Ну вот, типичный документ госдепартамента. Ни о чем!»

…Около часа дня Хассет ушел, оставив несколько документов, которые Рузвельт хотел прочитать. Рузвельт принялся за марки. Он осмотрел японские марки, выпущенные для оккупированных Филиппин, рассортировал их. Позвонил в Вашингтон, напомнив министру почт Ф. Уокеру о его обещании прислать образцы нового выпуска американских марок в связи с конференцией в Сан-Франциско. Президент был в отличном настроении. Вошла Елизавета Шуматова продолжить работу над портретом. Шуматова установила мольберт. Мягкие лучи раннего в этих местах летнего солнца освещали комнату, блики от отделанных стеклом панелей бросали причудливый свет. Рузвельт погрузился в чтение, художница спокойно работала. У окна сидела Люси, на кушетке напротив – племянница Рузвельта Сакли. Другая племянница – Делано, мягко ступая, наполняла вазы цветами. Внесли столик для ленча. Рузвельт, не поднимая глаз от бумаг, сказал Шуматовой: «Нам осталось пятнадцать минут». Она кивнула и продолжала писать. Профессионально художница отмечала: Рузвельт выглядел удивительно хорошо. Он закурил, затянулся. Внезапно он потер лоб, потом шею. Голова склонилась. Рузвельт побледнел и проговорил: «У меня ужасно болит голова». То были его последние слова. Он потерял сознание и скончался через два часа».

The free sample has ended.