Read the book: «Её Меченые»

Name: Её Меченые
Author: Наташа Айверс

Font::

Пролог

Первое, что я услышала, когда пришла в себя, — восторженный рёв толпы в предвкушении кровавого зрелища. Я широко распахнула глаза, не желая умирать в темноте: где-то далеко прогремел очередной взрыв. Секунду спустя задрожал пол, с потолка посыпалась пыль, и я услышала как кто-то заорал:

— Ставки! Принимаем ставки!

Я сидела на холодном бетоне, руки были связаны за спиной, губа разбита, на языке — солёный привкус крови.

По ту сторону решётки раздавались грохот, хрипы и крики. Меченые рвали друг друга, как звери, без пощады. Кровь брызгала во все стороны. Хрустели кости — толпа взрывалась восторженными аплодисментами, пока с арены уносили то, что осталось от предыдущей «жертвы».

Я — следующая.

Охранник освободил мои руки. Я не успела даже растереть затёкшие кисти — меня подхватили под мышки, вытолкнули на арену и швырнули на влажный холодный песок, как падаль. Я подняла взгляд наверх. Вокруг арены тянулась металлическая решётка, за которой ярус за ярусом уходили ввысь трибуны. Люди сверху скандировали, махали руками, смеялись. Некоторые подались вперёд, как будто боялись пропустить момент моей смерти.

А в центре арены стояли они. Меченые.

Все трое были огромными, мышцы бугрились, будто вот-вот прорвут кожу. Тот, что посередине, был самым массивным. Его чёрные волосы сбились в колтуны, грудь покрывали шрамы, в руках — тяжёлые цепи. Справа от него стоял блондин с короткой стрижкой. Вокруг него воздух дрожал, словно искажался от жара, что исходил от его тела. Слева — мрачный, неподвижный гигант, по всему телу которого проступали тёмные, почти чёрные вены.

Все трое — машины убийств. Что я знала о мутантах? Их регенерация была быстрее, чем у меня. Тогда почему грудь у того, что посередине, так и осталась в шрамах?.. И ещё — у них у всех должна была быть метка. Такая же, как у того, которого папа убил в лесу.

Но самое страшное — даже не это. Самое страшное — их глаза, одинаково пустые, чёрные, как бездна.

Они убьют меня. Мне, конечно, развязали руки, и я буду сопротивляться, но что я могла сделать против этих монстров?

— Двигайся, девчонка, кричи, проси пощады, — прошипел голос судьи. — Зрители не любят, когда добыча молчит.

Я не двигалась. В меня ткнули палкой с острым наконечником, видимо, по приказу судьи. Я почувствовала, как острие легко вошло в бок, прокалывая кожу, и кровь потекла по бедру. Я дёрнулась от боли, дыхание перехватило, на одно мгновение потемнело в глазах, но мне удалось сдержать крик боли. Да, я здесь сегодня, скорее всего, умру, но устраивать им спектакль с истериками я не намерена.

Самый крупный Меченый сделал шаг ко мне: один, затем второй. Он дышал тяжело. Я как завороженная смотрела, как жилы у него на шее вздувались, будто канаты… Каждое его движение — как у зверя, который оценивал добычу по запаху, а не глазами. Он принюхивался, щурился, разглядывая меня, словно пытался понять, что перед ним. Я была меньше них по размеру, но не настолько же, чтобы он мог меня не заметить. Его язык мелькнул между зубами — он медленно облизал губы. Меня обдало холодом. Они что — едят себе подобных? Людей? Или… он просто пробовал мой запах на вкус?

И вдруг он замер. Второй тоже сделал полшага вперёд и окаменел на месте, как будто ударился о невидимую стену.

Только блондин отреагировал иначе. Он словно встряхнулся, отступил на шаг назад, прикрыл глаза, а когда открыл их снова, я увидела в голубых радужках не ярость, а хищный голод.

Это длилось всего секунду.

Я вскочила на ноги.

Толпа взорвалась восторженным визгом от предвкушения зрелища и крови. Сверху в меня полетела бутылка; она разбилась о решётку, и мелкие острые осколки осыпали меня, оставляя царапины и красные дорожки крови на коже. Зрители аж завыли от радости, хохоча и выкрикивая ставки.

Но всё заглушил нечеловеческий рык самого крупного Меченого, который внезапно бросился на меня. Двое других почти синхронно прыгнули следом.

Песок под их ногами буквально разлетелся в стороны, как от ударной волны. Меня затрясло: то ли от адреналина, то ли от ужаса.

И всё же я продолжала смотреть в глаза своему убийце. Интересно… как быстро я умру?

От автора

Дорогие читатели,

Эта книга не похожа на мои прежние — она значительно мрачнее и делает акцент не на романтике, а на выживании и внутренней борьбе.

Она — о мире, где слишком легко потерять себя и сложно оставаться человеком.

Когда моя жизнь пошатнулась, вдохновение ушло, новые тексты будто перестали рождаться, и это было страшно — словно слова и образы действительно исчезли, оставив в голове пустоту.

Как ни парадоксально, именно эта история — тяжёлая и хватающая за душу, как оголённый нерв — вернула мне голос и желание писать. Пока я пишу о боли героини, я проживаю свою. Наблюдая, как она пытается выжить в мире, который рушится, я постепенно нахожу силы идти дальше. А следом наконец ожили и другие мои истории.

Думаю, именно такая книга мне и была нужна: резкая, болезненная, но всё же не лишённая света и любви.

Жанр — альтернативная история, постапокалипсис, многомужество.

Но в центре — всегда человек и то, что позволяет ему оставаться человечным, даже тогда, когда мир вокруг трещит по швам.

Глава 1

Ася, 5 лет

На кухне пахло вишнёвым вареньем. Мама поставила на стол миску с бинтом и шприцом, а я сидела на табуретке, опираясь локтём на клеёнку с голубыми цветочками. Один цветочек в уголке так и остался немного жёлтым — это я пролила йод, когда была маленькой, и хорошо это помнила.

— Мама, я больна? — спросила я, подтягивая носок, который почти сполз с пятки.

Мама подняла глаза. Светло голубые, как небо.

— Нет, доченька. С чего ты взяла?

— Ты всё время кровь берёшь… — я потрогала вчерашний пластырь на сгибе локтя, — и иногда хмуришься… Вот как сейчас.

Мама затянула жгут, я сжимала и разжимала кулак, пока в пальцах не начало покалывать — это значило, скоро будет иголка.

— Нет, солнышко, — мама наклонилась ближе, чтобы я видела её глаза. — Ты не больна. Я просто проверяю, как ты растёшь.

— Почему?

— Чтобы знать, что ты сильная.

Она погладила меня по щеке.

— Ты у меня особенная девочка. И я должна быть уверена, что с тобой всё в порядке.

Я кивнула. Мама гладила место на руке ваткой, пахло спиртом и немного щипало. Я смотрела на лампочку, чтобы не видеть как мама прокалывала кожу. Она сказала «сделай глубокий вдох», я считала до десяти в голове — и вот всё закончилось.

— Умничка, — прошептала мама. Она наклеила пластырь, а пробирку поставила в холодильник, тот в котором «не еда», а лекарства.

Я смотрела как мама прибирала со стола, ёрзала на стуле и наконец решилась задать самый главный вопрос:

— Мам… а мы сегодня будем играть в прятки?

Мама замерла и тяжело вздохнула:

— Не будем, — наконец ответила она.

— Правда?.. Спасибо, мамочка! — я спрыгнула с табуретки и обняла маму за талию, прижавшись щекой к её свитеру. Он немного кололся, но мне было всё равно. Главное — пряток не будет.

Играть в прятки мне вообще-то нравилось. Правила проще некуда: нельзя плакать, нельзя звать маму и папу, нельзя выходить, пока папа не даст сигнал.

Сигналом служил рожок. Папа дул в него, и рожок делал «бу-у-у» так громко, что у меня в груди всё вибрировало. Обычно папа дул один раз, но если я не вылезала, делал это снова и снова.

Но вчера…

Всё началось как обычно. Когда мама сказала, что сейчас будем играть в прятки, я юркнула в каморку под лестницей, отодвинула доску у задней стены и поползла в темноту. Это место — только моё, потому что взрослые туда не пролезали: им плечи мешали. А мне там было удобно. Темно и тихо, но эта темнота меня не пугала.

Внутри у меня лежали два одеяла: нижнее кололось, зато грело, а верхнее оставалось мягким и пахло мамой. В углу стоял ящик — в нём лежали бутылки с водой (иногда приходилось долго ждать) и железная коробка с печеньем. Я всегда ела понемножку, чтобы печенье не закончилось до конца игры.

А в дальнем углу стояло ведро с крышкой. Я старалась на него не смотреть. Однажды мама с папой разбудили меня ночью, чтобы поиграть, и пока я ждала сигнала, мне так захотелось в туалет, что описалась. Я тогда думала, что мама рассердится, но она похвалила меня, дала мне ведро, объяснила, как его использовать, и велела отнести в мой тайник. С тех пор ведро тоже стало «частью игры».

А ещё у меня лежал фонарик-брелок. Маленький. Он светился слабым жёлтым светом, если нажать посередине. И тогда я могла видеть в темноте. Но я включала его только на секунду, чтобы убедиться, что он работал, и клала обратно в ящик — берегла батарейку.

Вчера, после того как я спряталась, всё шло как всегда: я сидела, не издавая ни звука, и слушала грохот сверху — мама с папой двигали мебель, кричали, роняли что-то тяжёлое на пол. Папа гремел чем-то железным, наверное… кастрюлями, только намного громче, чем обычно.

Иногда казалось, что кто-то плачет, но я была уверена, что это мама делала вид, что расстроена, чтобы проверить, вылезу ли я. А я не хотела вылезать, потому что тогда я проиграю. Я хотела выиграть, чтобы папа сказал мне «молодец».

Было скучно. Сначала я считала до самого большого числа, какое знала. Потом слушала, как у меня в животе бурчало. Потом я поела печенье и попила воды. Я всегда старалась не пить слишком много, потому что ведро, конечно, стояло рядом, но через время всё равно начинало вонять даже с закрытой крышкой, а потом ещё мама заставляла его тащить наружу, чтобы помыть — бе-е-е.

Шум наверху давно затих, но сигнала всё ещё не было.

И я уснула.

Когда я проснулась, было тихо. Не слышно было ни шагов, ни криков, ни хлопанья дверей. Но и сигнала не было.

Я лежала и ждала. Так долго, что перестала понимать, день сейчас или ночь.

Потом я снова уснула.

Когда проснулась во второй раз — сигнала всё равно не было.

Я подумала: может, папа дул, а я так крепко уснула, что проспала? Но папа же говорил, что нельзя вылезать раньше сигнала.

И тогда я решила выглянуть, совсем чуть-чуть. Не чтобы вылезти, а просто проверить, всё ли там у них в порядке.

Я выбралась из-под лестницы на карачках и тихо поползла в сторону кухни. Там тоже никого не было. Я аккуратно выглянула из-за угла. Входная дверь была открыта.

На пороге сидела мама. В этот раз она не делала вид — она и правда плакала, закрыв лицо ладонями. А папа…

Папа поливал крыльцо водой из ведра.

Я подумала: наверное, они просто потеряли меня, вот мама и переживает. Если я покажусь — она сразу перестанет плакать.

Я встала и пошла к выходу.

Вот только когда я подошла ближе и папа поднял голову…

Он совсем не обрадовался, что я нашлась. Он бросил ведро, подбежал ко мне, схватил, его пальцы больно впились в мои плечи. Он закричал мне прямо в лицо:

— Я сказал ждать сигнала!

Я испугалась так сильно, что ноги задрожали. Я не понимала — я же всегда всё делала правильно. Я ждала. Но игра была слишком долгой, а папа всё никак не дул в рожок, поэтому я…

— Ты никогда не выходишь без разрешения, поняла?! — он затряс меня, так что зубы застучали и тут к нему подскочила мама.

Её голос был хриплый:

— Хватит, хватит… Саша, Сашенька, успокойся. Ты пугаешь её… Всё закончилось, слышишь.

Она хватала его за руки, а потом за лицо, целовала его, гладила по голове. Губы у неё были белые, а глаза красные.

Когда папа отпустил меня, мама присела на корточки и крепко меня обняла. Я плакала и просила прощения, а она шептала, что они просто очень сильно испугались, что я вылезла раньше времени, и что это очень важно. Я пообещала, что больше никогда-никогда не выйду без сигнала.

Папа смотрел мимо нас — куда-то в сторону — и молчал.

После этого мама сказала, что отведёт меня на кухню и накормит. Я спросила, почему папа поливает крыльцо и что там за красное пятно с какими-то кусочками. Мама вздрогнула и сказала, что «разбила банку с вареньем, и папа сейчас всё вымоет», и что «всё будет хорошо».

Я расстроилась — варенье я любила.

Когда мы пили на кухне чай, мама всегда ставила передо мной кружку с мишкой и давала мне ложку варенья. Я брала ложку, зубами ухватывала ягоду. Ароматный вкус кисло-сладкой вишни растекался во рту. Когда ягоды заканчивались, я клала ложку с остатками варенья в чай и размешивала, чтобы он стал сладким. Я жадно делала большой глоток. Горячо — язык щипало, я ду-у-у-у-ла и снова пила. На языке становилось сладко, а в животике — тепло.

Я очень любила чай с вареньем, а мама с папой варенье никогда не ели. Наверное, взрослые просто не любят сладкое. Поэтому, когда мама сказала, что банка разбилась, я, конечно, расстроилась, но не заплакала.

Потом мама кормила меня пюре с тушёнкой, а когда папа помыл крыльцо, мы вместе пили чай на кухне.

Вот только мама снова дала мне ложку вишнёвого варенья.

И я видела банку. Она была целой. Она стояла на полке, где и всегда, будто её никто и не разбивал.

Я хотела спросить, почему мама сказала, что банка варенья разбилась…

…но не спросила.

А то вдруг папа опять рассердится или захочет снова поиграть в прятки.

Поэтому я просто тихо допила чай.

Глава 2

Ася, 8 лет

Папы не было два дня. Это очень долго.

Мне даже пришлось спать с мамой ночью. Она сказала, что так я помогаю ей не волноваться. Я очень старалась лежать тихо-тихо, чтобы она побыстрее заснула, но она лежала и только вздыхала. И тогда я стала гладить её по спинке. Мама так всегда делала когда я была маленькая и мне было страшно. Я лежала рядом, слушала её дыхание, а потом и сама заснула.

На следующее утро папы всё ещё не было. Обычно он уходил утром и к обеду возвращался, иногда его не было целый день, но уж к ужину-то он всегда был дома.

Мама говорила: папа охотится. Папа говорил, что там, куда он ходил, может быть опасно, поэтому нас с собой он не брал, но когда я вырасту, точно возьмёт. Оставалось подождать совсем чуть-чуть. Я уже могла сидеть тихо-тихо и играть в прятки очень подолгу.

Я любила, когда папа приходил с «охоты». Я бежала ему навстречу, а он подхватывал меня, кружил и подбрасывал в воздухе. От него пахло дымом и пылью. Это запах приключений.

С тех пор как он сделал вокруг дома специальный забор, мне разрешали выходить во двор. К забору только подходить было нельзя, потому что он «кусается». Так папа сказал. Но мне этот колючий забор всё равно нравился, потому что теперь я могла играть во дворе, копаться в огороде и бегать. Иногда я помогала маме на грядке, а иногда просто смотрела на жуков. Однажды я увидела одного красно-чёрного. Он медленно ползал по листьям и поедал маленьких зелёных букашек, которых я поначалу даже не заметила. Было очень интересно наблюдать, как жук охотился.

А потом он поднял блестящие красно-чёрные крылышки на спине, а под ними спрятались огромные прозрачные крылья — тонкие, как паутина на солнце.

Он раскрыл их, зажужжал так громко, что я испугалась, ахнула и плюхнулась прямо попой на грядку.

Мама засмеялась, помогла мне подняться и сказала:

— Не бойся, это божья коровка. Она не кусается. Она тлю ловит, помогает нашему огороду.

Но сегодня мама меня не пускала во двор. Она сказала, что лучше поиграть в прятки в доме, но мне не хотелось. Во-первых, играть в прятки без папы — это нечестно. Во-вторых, у мамы нет рожка, чтобы давать сигнал, а без рожка игра — не настоящая. Просто сидеть тихо — это не прятки.

Много раз за день я подходила к окну, отдёргивала штору и смотрела на ворота. День тянулся тихий и скучный.

И вот под вечер во дворе наконец-то звякнул металл. Потом раздался тяжёлый скрежет ворот. Мы с мамой застыли у окна и даже перестали дышать, вглядываясь в тёмный проём.

— Подожди, — сказала она тихо, когда я сделала шаг к двери.

Сначала показалась тень, а потом я его узнала.

Я шмыгнула носом, почти ударилась лбом о стекло и прошептала:

— Папа…

И прежде чем мама успела что-то сказать, я уже бежала по двору так быстро, как могла. Папа шёл медленно. Не так, как обычно — быстро и решительно, а тяжело, как будто он заболел. Но стоило мне подбежать ближе, как он присел, раскрыв руки мне навстречу, как всегда. Я влетела в его объятия, а он прижал меня так сильно, что я запищала:

— Раздавишь, папа!

Мама тоже подбежала. Папа обнял и её второй рукой. Я любила, когда мы обнимались втроём. Это всегда приятно.

— Что случилось? — спросила мама шёпотом.

Папа медленно провёл пальцами по её щеке и покачал головой. Я знаю, что это значит: поговорим потом. Только взрослым можно так делать, и это нечестно. Почему у них от меня секреты?

Я лежала головой на плече папы и смотрела на его руку, которой он гладил маму по лицу. Его пальцы покрывали ожоги, и они дрожали.

— Папа? — я дотронулась до его лица. — Ты заболел?

Папа покачал головой:

— Нет, мышонок, я в порядке.

Обычно, когда папа приходил, он сразу подхватывал меня на руки, кружил, рассказывал, какие вещи нашёл для меня и что интересного увидел. Он приносил еду, одежду и всякие штуки, про которые говорил: «в хозяйстве пригодится». А иногда папа находил сокровища! У меня уже есть плюшевая лисичка, кукла (правда, нам с мамой пришлось пришивать ей ноги, но зато у неё настоящее блестящее платье!), книжки и розовая заколка — как в сказке, где у принцессы были волосы до самой земли. Ещё у меня есть браслет с зелёными камешками, похожими на глаза дракона из книги.

Все свои сокровища я хранила в рюкзаке. Его тоже папа принёс с охоты, а потом нашёл новый, а мне отдал свой старый.

— Ты мне что-нибудь принёс? — спросила я.

Обычно этот вопрос вызывал на его лице улыбку, но сегодня… папа на меня почему-то даже не смотрел. Взгляд его уходил куда-то поверх моей головы. Он что, на меня обиделся?

— Завтра, мышонок, — сказал он хрипло. — Завтра покажу. А сейчас нам с мамой нужно поговорить.

— Пойдём, Саш, сначала поедим. Ты замёрз. Ужин уже готов, — тихо сказала мама и повела его за руку в дом.

Папа никогда не болел, но сегодня я смотрела на него и думала: может, у него внутри что-то сломалось? За ужином он ел медленно, почти не поднимая головы, а вилку держал так, словно она весила больше топора, которым он рубил деревья. Когда я попыталась рассказать ему про божью коровку, он только один раз кивнул и замер. Кажется, он даже меня не слушал. И ни разу не улыбнулся.

После ужина мама меня уложила спать, поцеловала в макушку и тихо вышла. Они с папой ушли к себе. Я немного подождала, пока их шаги стихнут, потом тихонько высунулась из-под одеяла и босиком пробралась к двери их спальни.

Вдруг они плачут? Если кто-то плачет — надо обнять. Это важно.

Я прислонилась ухом к двери и прислушалась.

Но слышно было только, как билось моё сердце — бум, бум, бум. Из-за двери не доносилось ни звука. Я ещё чуть-чуть постояла, а потом вернулась в свою комнату.

Если папа устал, нужно быть очень тихой.

Это я умею.

Глава 3

Ася, 8 лет

Папа сегодня не ушёл на охоту.

Сначала я обрадовалась: раз он дома, можно играть, читать книжки, сидеть втроём на диване под пледом, как мы иногда делали.

Но папа почему-то не пришёл завтракать с нами на кухню. Мама сказала, что он встал рано и давно позавтракал и чай попил, а потом начал работать. После завтрака я нашла его в кладовке. Он таскал тяжёлые трубы и цепи в спальню. Я подошла поближе и заглянула в дверной проём.

Папа стоял у стены и прикручивал толстую железную петлю прямо над их кроватью. На полу лежала длинная цепь. Она блестела, как змея, только не живая, а металлическая. Я однажды видела змею в саду — маленькую и зелёную. Мама тогда сказала, что змеи бывают разные: добрые и злые, с ядом и без. И если змея меня укусит, то нужно сразу бежать к родителям и громко звать на помощь.

Папа заметил меня и лицо у него смягчилось. Он не улыбнулся, но в уголках глаз появились маленькие морщинки.

— Иди сюда, мышонок.

Когда я подошла, папа наклонился к коробке, что стояла возле кровати, пошарил там и достал игрушку с длинными серыми ушами, колючими усами, круглым хвостиком на толстой попе и маленьким голубым бантиком под подбородком.

— Держи. Поиграй с ним… в гостиной, ладно?

Я провела пальцем по ушку — внутри оно было розовым и гладким, а снаружи пушистым.

— Это… кто? — спросила я. Зверёк был необычный, но приятный на ощупь.

— Это Братец Кролик, — ответил папа. — Поиграй с ним, пока я тут работаю.

Я сразу вспомнила книжку, которую мама читала мне про Братца Кролика, который всегда находил дорогу домой и никого не бросал в лесу, даже если ему было страшно.

В книжке Кролик ходил на задних лапках и был худой, а мой — пушистый, кругленький и совсем не похож на того с картинки. Но это ничего, папа же старался. Я не сказала ему, что они разные — пусть думает, что это Братец Кролик. Я кивнула и крепко прижала к себе своё новое сокровище.

Я посмотрела на маму. Она стояла в дверном проёме, держа кружку чая обеими руками и тоже была тихая-тихая. Обычно она улыбалась и шутила со мной и папой, а сегодня только часто моргала, как будто ей в глаза что-то попало.

— Хорошо. Пап, а мы сегодня будем играть?

— Обязательно. А теперь беги.

— Спасибо, папа!

Я бросилась к нему, обхватила за шею и уткнулась носом в плечо. Потом побежала в свою комнату, взяла лисёнка и устроилась в гостиной играть, но дверь оставила чуть-чуть открытой — чтобы слышать, что делали мама и папа.

Сначала было просто громко. Потом стена задрожала, и я зажала уши ладошками. Папа пару раз тихо ругнулся, но не так, как когда злился. Скорее — как будто у него что-то не получалось, но он всё равно очень старался.

Так же он ругался, когда делал во дворе «кусачий» забор, а мы с мамой носили ему инструменты и воду, а он говорил, что это нужно, чтобы мы были в безопасности. Я слышала, как мама ему что-то говорила, как звякнула её кружка, когда она поставила её на стол. Мама была рядом с папой. Значит, всё хорошо.

Потом я услышала, как мама спросила папу:

— Саш… может, это… не у всех так?

— Пока не убедимся точно, мы не можем рисковать.

— А ты уверен..?

— ...Он был моложе меня. И метку я своими глазами видел…

Громкий лязг металла заглушил их слова.

— …Он даже говорить уже не мог. Только рычал… там… дети…

Дети? Там? Где «там»?

— Саш… мы ушли восемь лет назад. Симптомы должны были быть уже давно. Если их нет…

— Не знаю… До тех пор, пока мы не будем уверены, пока не поймём…

Я не знала слова «симптомы» и не понимала, в чём мама с папой хотели быть уверенными. Но я не спрашивала. Я сидела на ковре, тихонько качала кролика и лисёнка на воображаемых качелях и старалась играть очень-очень тихо, чтобы не мешать.

После обеда папа наконец закончил свою работу и они с мамой пришли ко мне в гостиную.

— Ася… сегодня мы будем играть в новую игру.

У меня внутри всё подпрыгнуло от радости. Новая игра! Я люблю игры. В прятки, в «города», в «спасателей» — это когда я лечу маму, папу, себя и игрушки: бинтую и даю больным лекарство, только понарошку. И есть ещё одна игра, которую папа придумал — «выбраться из домика». Она совсем лёгкая: надо выскользнуть из дома через секретный лаз, добежать до дуба, подняться по прибитым дощечкам наверх, размотать верёвку и спуститься по ней вниз. Вот только, спускаться мне пока нельзя, там, «за забором» опасно. Секретных лаза у нас два: один — в кухонном шкафу: нужно залезть внутрь, отодвинуть кастрюлю и поднять дощечку, а второй — в подвале, за старыми досками.

Новая игра была необычной, но мне понравилась, потому что в ней я главная. Играть в неё можно только по утрам, но сегодня мы несколько раз сыграли ещё до ужина. Папа сказал, что это тренировка, чтобы я точно всё запомнила.

Утром я проснулась очень рано, перекатилась на живот, вспомнила про игру и обрадовалась. Я стащила с кровати лисёнка Тёпу и босиком пошла к спальне родителей. Деревянный пол холодил ступни.

Перед дверью спальни родителей я остановилась и постучала. Услышав папино «Доброе утро, Страж», я начала задавать вопросы.

— Кто я?

— Ты Ася, — раздался голос папы. — Наша девочка.

Правильно.

— А кто ты? — спросила я.

— Я… твой папа.

Хоть они меня и не видели из-за двери, я всё равно кивнула. Всё правильно.

— А как зовут маму?

— Лена.

— Папа?

— Что, мышонок?

— Можно открывать?

— Можно, — я услышала улыбку в папином голосе. — Ты умничка. Заходи.

Когда мы играли в эту игру в первый раз, мама иногда шептала мне подсказки и какие вопросы можно задавать. Например, как зовут моего лисёнка, или что мы ели вчера на обед. Если мама или папа отвечали неправильно, я должна была уйти и вернуться позже. Но сегодня всё получилось с первого раза.

Я отодвинула засов, зашла в спальню к родителям и достала из шкатулки блестящий ключик с зубчиками, похожими на крошечные коготки.

— Ты наш маленький страж, — прошептала мама и поцеловала меня в макушку, пока я открывала её… железный браслет. Я не знала, как он называется, но он был тяжёлый и холодный.

Замок щёлкнул. Металл открылся, выпуская мамину руку. Она обняла меня крепко-крепко. Я засмеялась, а она улыбнулась. Мне очень нравилась эта игра.

Папа с мамой лежали по разные стороны кровати. У них на руках были тяжёлые железные браслеты. Я отстегнула маму, а мама — папу. Папин браслет был гораздо больше маминого, почти до локтя, а цепь к нему толще моей руки. Я страж — охраняю маму с папой. Мне нравится быть стражем.

— А завтра снова поиграем? — спросила я.

Мама погладила меня по щеке. Её пальцы были чуть холодные, но глаза — тёплые.

— Поиграем.

Папа сел на кровати, потом встал. Когда он потягивается всем телом по утрам, он похож на огромного медведя из сказки. Он такой сильный и большой, что, когда присаживается на стул или табурет, они скрипят, и мама иногда смеётся и говорит, что, если он будет и дальше так расти, скоро придётся идти на охоту за новой мебелью.

Папа покрутил шеей, и она хрустнула, как толстые палки, которые он рубит во дворе. А ещё он может открыть железную банку с горошком просто так — сжимает её ладонями, и крышка лопается. А маме для этого нужен её специальный железный ключ. Она долго крутит… крутит… пока крышка не щёлкнет и не отвалится. Она у нас не такая сильная, как папа, но зато она помнит всё-всё и, когда я не могу заснуть ночью, читает мне книжки прямо по памяти. Папа говорит, что у неё голова как «компьютер». Я не знаю, что это значит, но, наверное, это очень-очень круто.

— Голодная? — спросила мама.

— Ага, — ответила я. — Очень.

— У нас сегодня овсянка, и папа принёс нам консервированные персики.

Я заулыбалась. Я люблю персики из баночки — они такие мягкие и сладкие.

Я ела кашу и думала, что завтра мы снова сыграем в «Стража».

И ещё — что когда я стану старше, папа наконец научит меня охотиться. Он обещал. Через месяц мне исполнится девять лет. Папа сказал, что для охоты нужно быть не только храброй, тихой и терпеливой, но и достаточно высокой. Чтобы доставать руками до верёвки, когда пробираешься в город — так безопаснее. Если руки не достают, можно сорваться и упасть. А внизу могут быть плохие люди или звери.

Каждый год на мой день рождения мы меряем мой рост. Папа делает специальную отметку на стене, а мама говорит, что я расту быстрее, чем помидоры на грядке.

Я уверена — в этот раз я точно достану.

Глава 4

Ася, 8 лет

Папа больше не уходил на охоту надолго. Теперь он вставал очень рано, иногда охотился час или два, но чаще всего вообще оставался дома. Я часто просыпалась от того, что слышала, как он работает во дворе. Он говорил, что строит новые двери. Первая дверь будет для их спальни, а потом для меня.

Сегодня я уселась на ступеньках в обнимку с Тёпой. У него мягкий белый животик и пушистый рыжий хвостик. Когда я тихонько прижимаю нос к его уху, мне нравится, как шерсть щекочет меня.

Мама сидела рядом и читала мне «Волшебник Изумрудного города». Там девочка Элли идёт по дороге из жёлтого кирпича вместе со своими друзьями — Страшилой, Железным Дровосеком и Львом. Они всегда рядом и помогают друг другу.

А у меня друзей нет. Только Тёпа. И мама с папой. Но… иногда в книжках, что читает мама, дети бегают по улице с другими детьми и играют вместе. Я никогда не играла с другими детьми.

Я поёрзала, поджимая ноги под себя. Мама погладила меня по голове, и продолжила чтение, а я смотрела на двор, где работал папа.

Сегодня он закончил дверь в их комнату, которую я смогу запирать снаружи. А теперь строил вторую железную дверь для моей комнаты, но она будет запираться изнутри. Папа сказал, так безопаснее.

А ещё…

Я больше не играю с тем кроликом, которого принёс папа. Он лежит на кровати в моей комнате. Однажды я его “лечила” и когда перевязывала раненую лапку, я увидела на лапке буквы, нарисованные фломастером. Там было написано «Маша». Когда я это увидела, в животе стало странно, будто я заболела.

Я не знаю как, но я сразу поняла, что Братец Кролик был игрушкой девочки Маши. А папа сказал, что он его «нашёл». Но… я подумала, а вдруг он взял его без спроса? А вдруг Маша потеряла свою игрушку и теперь сидит дома и плачет? Каждый день перед сном я глажу Братца Кролика и обещаю, что верну его девочке Маше, как только пойду с папой на охоту. Но папе я ничего не сказала. Он ведь так старался, и я помню, что с охоты в тот день он пришёл очень грустный и совсем больной. Наверное, он просто что-то перепутал.

Я не хочу, чтобы он расстраивался. Поэтому молчу.

Так что Тёпа — всё ещё моя любимая игрушка. Я тоже на его лапке написала букву «А». Всё имя не влезло, он слишком пушистый. Но ничего, главное — теперь я его узнаю, если он вдруг потеряется.

Когда мама закрыла книгу, она сказала, что теперь моя очередь. У нас «уроки» каждый день. Я аккуратно написала буквы в своей тонкой тетрадке. Бумаги осталось мало, и мама всегда говорит писать чисто и красиво, чтобы хватило надолго.

Потом мы считали фасоль в мешочке, делили по кучкам на троих и рисовали. Я нарисовала дом, огород и большое дерево. А мама писала в своей толстой тетрадке, которую называет «журнал». Там нет слов, а только какие-то цифры, кружочки, точки и стрелочки. Мама всегда выглядит очень серьёзной, когда туда что-то записывает.

Она заполняет журнал каждый раз, когда берёт у меня кровь. Иногда — маленькой иголочкой из пальчика, и тогда она целует меня в ладошку, чтобы было не больно. А иногда — большой иголкой, из вены. В такие дни я пью чай с вареньем, а потом весь день провожу с папой, чтобы не мешать маме, потому что она долго смотрит на капельки моей крови через свой круглый стеклянный прибор, который делает всё больше. Он называется «микроскоп».

Иногда лицо у неё становится тревожное. Тогда я тихо кладу голову ей на колени. Она вздыхает, гладит меня по волосам и снова улыбается.

Я люблю, когда мама улыбается.

Когда мы закончили «уроки», мама закрыла тетрадь, я ещё чуть-чуть посидела тихо, обнимая Тёпу, а потом спросила:

— Мам… а у меня когда-нибудь будут друзья?

Мама немного помолчала.

— У тебя есть друзья, — тихо сказала она, прижимая меня к себе. — Мы с папой — твои друзья.

Я кивнула. Конечно. Мама — друг. Папа — друг. Они самые лучшие.

— А… а братик у меня будет? Или сестрёнка? — спросила я, внутри вдруг стало аж горячо от надежды.

Мамины пальцы замерли на моей голове. Она не сразу ответила.

— Посмотрим, — сказала она и посмотрела на папу.

Папа остановился, держа в руках железную перекладину, и тоже посмотрел на маму. Так долго, что я даже заёрзала от нетерпения.

— Посмотрим, — повторила мама.

Когда мама так говорит, это значит «может быть». Она всегда так отвечает, когда хочет сначала посоветоваться с папой.

— Пойдём домой, — сказал папа. — Пора ужинать и спать. Уже темнеет.

Я не люблю темноту. В темноте вещи становятся другими — больше и страшнее. Когда я была маленькой… ну, раньше… мама нажимала на кнопку — и загорался свет. Теперь так не бывает. Папа сказал, что лампочка не работает, а потом он принёс три другие, но они тоже не работали.

Зато у нас есть свечи. Папа не разрешает мне их зажигать самой — только ему и маме можно. Он говорит, что может случиться пожар.

Только один раз я не послушалась.

Это было ночью. Было очень темно. Я проснулась от грохота на улице и шума дождя и испугалась. Мне казалось, что кто-то смотрит на меня из угла. Я не плакала — я уже большая. Я села в кровати, тихонько достала спички, и зажгла свечу на тумбочке. Огонёк вспыхнул и начал мигать. Тени на стенах зашевелились, стали длинные, кривые, как пальцы чудовища… Я быстро задула свечу, а потом забралась под одеяло и так и сидела под ним до утра. Мне казалось, что если я высуну нос хоть чуть-чуть — меня увидят те тени и заберут.

С тех пор я слушаю папу.

Через три дня мой день рождения. А на день рождения мы с мамой готовим кекс и я всегда задуваю свечку и загадываю желание.

И если моё желание сбудется, то это будет самый счастливый день в моей жизни потому что у меня появится новый друг.

Глава 5

Ася, 8 лет

День накануне моего дня рождения начался как обычно. После игры в Стражей папа ушёл на охоту, а мы с мамой сели за «уроки». Сегодня мы считали фасоль — по одной, по две, по три и по пять, делили и умножали, а потом снова собирали в мешочек. Мама хвалила меня, кивала, но улыбалась сегодня немного рассеянно.

Потом мы с мамой пообедали — ели гречку с тушёнкой из тяжёлой круглой железной банки, которую мама долго открывала специальным ножом. После обеда мы перебирали запасы — перекладывали консервы, считали пачки крупы, проверяли бутылки с водой.

А потом я снова ушла в гостиную.

Я устроилась на диване, уложила Тёпу на спину и стала его «лечить». Осторожно бинтовала ему «сломанную» лапку салфеткой, приматывая её к двум палочкам, и поила его понарошку маминым горьким лекарством — тем самым, которое она давала мне, когда я разбивала колено или у меня поднималась температура.

А вот то другое лекарство, из капсулы, которое разводят в воде, дают только когда есть кровь — это я уже знала, я ведь большая. А у Тёпы крови не было.

Сначала я решила, что это мне просто показалось. Я замерла, прислушалась — и тут со стороны двора вновь донёсся глухой металлический звук ворот. Папа вернулся!

Я сползла с дивана и тихонько вышла в коридор. В прихожей у окна стояла мама и смотрела на улицу.

— Мам?.. — прошептала я, подходя ближе.

Она одной рукой прижала меня к своему боку, потом погладила по щеке — пальцы у неё были холодные.

— Посиди у себя в комнате, хорошо? У папы… дела.

Я кивнула, бегом поднялась в спальню и осторожно выглянула в окно.

В вечернем сумраке к дому от ворот приближались силуэты. Самый большой из них я узнала сразу — папа. Рядом с ним шли двое. Один — высокий, в тёмной одежде, широкоплечий, почти как папа. Он шёл уверенно и быстро, а второй был меньше, весь укутанный в одеяло так, что я даже не могла понять — мужчина это или женщина. Шаги у него были мелкие, короткие, какие-то переваливающиеся из стороны в сторону.

У меня сердце заколотилось быстро-быстро. Никогда раньше к нам никто не приходил. Папа никого не приводил в дом. Папа что-то сказал тому высокому — я не слышала слов, но лицо у него было радостное.

Мама вышла на крыльцо. Они втроём о чём-то говорили, но недолго, потому что укутанная фигура вдруг пошатнулась, мужчина поддержал её под локоть и они вошли в дом.

Но больше всего меня поразило другое. Папа вдруг хлопнул чужака по плечу и улыбнулся. У меня внутри всё подпрыгнуло.

Друг! У папы есть друг!

Вскоре ко мне в комнату пришла мама с тарелкой тушёнки. Она не улыбалась — выглядела напряжённой, лицо у неё было бледным.

— Мам, — спросила я, — а кто это?

Она помолчала секунду.

— Это… папин знакомый. Они когда-то работали вместе.

— А у них есть дочка? — выпалила я сразу.

Мама чуть качнула головой:

— Нет…

Потом запнулась и, помедлив, добавила:

— Но… женщина ждёт малыша. У неё в животе — ребёночек.

У меня перехватило дыхание.

Ребёночек.

Я прижала ладони к губам, чтобы не закричать от радости.

У нас будет малыш. Настоящий. И я смогу с ним играть.

— Но ей сейчас плохо, — сказала мама. — Мы пока не знаем, что с ней. Поэтому ты сегодня поешь у себя в комнате, хорошо?

Я быстро закивала, сразу соглашаясь, обещая, что буду очень послушной.

Мама слабо улыбнулась. Но это была не радостная улыбка.

— Мам? — я дёрнула её за рукав. — А ребёночек у неё в животе… девочка? Или мальчик?..

Мама закрыла глаза. Потом присела на корточки передо мной. Она всегда так делала, когда разговор был важный. И на секунду мне показалось, что она сейчас заплачет.

— Не знаю, Асенька, — сказала она почти шёпотом. — Не знаю…

— А когда мы узнаем?

— Утром. Если получится… Она сейчас спит. Они очень устали после перехода.

Мама поднялась.

— Сиди в своей комнате. И не выходи, пока мы не позовём. Это очень важно.

— А как же игра в Стражей? — расстроилась я.

Мама вздохнула:

— Асенька, мы с папой сегодня спать не будем… Поиграем завтра.

Я снова послушно кивнула, прижимая Тёпу к груди и ёрзая на месте — внутри всё горело от любопытства. Люди! Настоящие! Да ещё и женщина с ребёнком в животе!

Но я ведь пообещала маме сидеть в спальне, поэтому должна терпеливо ждать утра.

А потом до меня донеслись приглушённые голоса, глухие шаги и скрип мебели. И тогда я решила, что просто должна убедиться: с мамой и папой всё в порядке. А вдруг малыш уже родился, а я всё пропустила.

Сердце стучало очень громко, когда я тихо отодвинула задвижку и чуть приоткрыв металлическую дверь, осторожно выскользнула в коридор.

На лестнице я замерла. Сквозь перила я увидела, как мама открыла дверь в гостевую спальню — ту, что обычно всегда заперта. Там хранились инструменты, продукты, папины ящики. Она вынесла оттуда две длинные цепи и понесла их вниз, в подвал.

Я тихонько скользнула следом, прижимаясь к стене и ступая на цыпочках, почти не дыша. У самой двери в подвал я остановилась, осторожно наклонилась и заглянула вниз.

Внизу, на матрасе, лежала укутанная женщина. Она стонала и дёргалась, будто ей снилось что-то плохое.

Мужчина — папин друг — сидел рядом, обнимая её за плечи.

Когда мама протянула цепи папе, мужчина резко выпрямился.

— Зачем?.. — хрипло спросил он.

— Сам знаешь. Лена говорит, признаки на лицо. А когда это произойдёт — никогда не угадаешь, — коротко ответил папа.

Мужчина нахмурился. Губы у него дрогнули.

— Сань… — выдохнул он. — За всю дорогу не было ни одного срыва. Мы же свои. Я бы не стал тебя обманывать.

— Свои, — тихо кивнул папа. — Но у меня семья. Ребёнок. Ты сам понимаешь — я не могу рисковать. Прости.

— Понимаю… Можешь меня пристегнуть, — хрипло сказал он. — А её… не надо. Если что… я успею. Я не дам ей…

Он не договорил.

Мама отвернулась.

Стало очень тихо. Было слышно только, как женщина тяжело дышит.

Мужчина медленно протянул руки.

— Давай, — сказал он глухо. — Только меня.

Отец надел на его запястья тяжёлые металлические браслеты и защёлкнул замки. Я отступила назад и бегом поднялась в свою комнату. Уже там услышала, как захлопнулась тяжёлая металлическая дверь подвала.

Папа давно поставил такие двери во всём доме. Все двери у нас запирались снаружи, кроме моей спальни и входной — на них был засов изнутри, низко, чтобы я могла дотянуться.

Я легла в кровать, прижала Тёпу к груди и зашептала ему в ухо:

— Они папины друзья, понимаешь? Я думаю, они хорошие. И у нас будет малыш…

Тёпа молчал.

Но я была уверена — он тоже считает, что малыш — это прекрасно.

Это будет самый лучший подарок на мой день рождения.

Глава 6

Ася, 8 лет

В доме было тихо.

Я сидела за столом в своей спальне и рисовала. Сначала я нарисовала дом и солнышко, как всегда. Внизу я пририсовала два маленьких квадратика-окошка — это подвал. Я уже хотела добавить гостей — семью с малышом, как вдруг снизу донёсся громкий протяжный стон. Я замерла, карандаш завис над бумагой.

Это стонала женщина.

Она стонала весь вечер: то громко «аааа…», то тихо, будто в подушку. Мама говорила, что малыш скоро родится. Может быть, уже сегодня?

Я наклонилась к рисунку и старательно нарисовала маленький кружочек — голову ребёнка, затем пририсовала его тельце и ручки-палочки. Снизу снова раздался стон… и вдруг сорвался в странный, хриплый рык. У меня по спине побежал холодок, будто льдинкой кто-то провёл. Я сбегала на кровать за Тёпой, посадила его на стол, чтоб «видел», как я рисую, и не пугался.

— Всё хорошо, — шепнула я своему другу. — Ей наверное просто страшно там. В подвале же темно.

Было слышно, как по дому ходил папа: тяжёлые шаги на кухне, скрип досок в коридоре, шорох у входной двери. Несколько раз грохнуло железо во дворе — наверное, он переставлял свою тележку или что-то чинил. Мама тоже ходила наверху. Иногда она тихо кашляла, когда проходила мимо моей спальни.

Потом снова всё затихло.

Я прислушивалась и рисовала ещё усерднее. Я пририсовала к дому «кусачий» забор с колючками, нарисовала дерево, рядом — себя и Тёпу, только Тёпа получился больше похож на морковку. Я фыркнула, но стирать не стала.

Снизу донеслось бормотание. Женщина говорила что-то непонятное, очень быстро, я не могла разобрать слов. Иногда она смеялась очень громко, но от этого смеха у меня по коже бежали мурашки сильнее, чем от её стонов.

Я подняла голову и посмотрела на дверь. Подвал далеко — за углом, лестницей, и тяжёлой железной дверью. Но казалось, будто он где-то под полом моей комнаты. Я вскочила с табуретки, подбежала к двери и задвинула металлический засов. Потом забралась в кровать и укуталась одеялом. Веки стали тяжёлыми, комната поплыла перед глазами. Я положила ладонь под щёку…

…и уснула.

Мне снилось, что мы снова играем в прятки, как когда я была маленькой.

Только я забыла спрятаться и стояла прямо посреди коридора, а вокруг было темно, как под одеялом. Где-то далеко-далеко мама гремела кастрюлями, но звук был будто сквозь вату.

Я пошла на него, надеясь найти маму, но пол под ногами вдруг стал скользким, как лёд. Я пыталась ухватиться за стены, но они ускользали. Каждый шаг отдавался громким «ба-бах!» — как когда крышка ведра падает на пол.

Я старалась идти тише… но звук становился всё громче, будто кто-то стрелял из ружья за забором — так иногда бывало, когда папа отпугивал зверей.

А потом…

Из темноты протянулась огромная рука.

Холодная.

Она схватила меня за ногу — и потащила вниз, в мокрую, чёрную яму…

Кто-то кричал:

— Не надо! Держи! Держи её! ДЕРЖИ!..

Грохот разорвал воздух, как будто все тарелки на кухне разом упали на пол.

Я вскрикнула — и проснулась.

Тишина.

Сердце моё стучало так громко, что казалось — это оно и гремит. Это был просто кошмар, уговаривала я себя.

Но тут снова раздался грохот.

Глухой, тяжёлый, будто кто-то с силой швырнул что-то железное о стену или на пол. Я накрылась одеялом с головой, прижимая к груди Тёпу.

Никогда раньше дома так не грохотало.

Я сглотнула и прислушалась. Слышно было хриплый шёпот. И опять — тишина.

«Может… может, малыш родился?» — мелькнула мысль, и на секунду стало не так страшно.

Я осторожно выбралась из кровати, подошла к двери спальни и приложила ухо. Где-то неподалёку скрипнула доска. Кто-то явно шёл по коридору. Наверняка, мама. Значит, всё нормально.

— Всё хорошо, — прошептала я Тёпе. — Это просто кошмар…

Но тут я услышала приглушённый мамин голос из-за двери:

— Асенька? Ты не спишь?

Я отодвинула засов и уже шагнула было в коридор, когда меня остановили тёплые родные руки.

Мама.

Она крепко обняла меня. Лицо у неё было бледное-бледное.

— Мышонок… — она погладила меня по голове. — Идём. Тебе надо вернуться в комнату. Сейчас выходить нельзя.

— Мам… а что так… грохотало?

Мама на секунду закрыла глаза.

— Просто… папа кое-что уронил. Всё хорошо. Пойдём.

Она проводила меня до кровати. Надела мне на голову наушники.

— Хочешь музыку послушать? Сегодня можно.

У меня аж дыхание перехватило. Наушники включали только если папа приносил новые батарейки, а они были редкостью. Их берегли для фонариков и рации, которая давно молчала.

— Правда можно? — прошептала я.

Мама кивнула, нажимая на кнопку на маленьком плеере.

— Да. Можешь слушать всю ночь. Всё хорошо. Только обещай мне не выходить из спальни пока мы тебя не позовём.

— Обещаю, мам.

Музыка была такая красивая и близкая, будто кто-то шептал историю мне прямо в ухо. Я лежала на кровати, укутанная одеялом почти до носа, и слушала, как поют голоса — далёкие и счастливые. Они плыли вокруг меня, как тёплая вода, и мне впервые за весь день стало уютно. Я улыбалась, когда мама, поцеловав меня в лоб, ушла.

Даже когда в доме снова что-то падало, скребло по полу, будто тянули что-то тяжёлое, скрипела лестница подвала, раздавались глухие удары о стену, я уже не пугалась. Музыка была как домик, в который страшным звукам входить было нельзя.

Живот вдруг заурчал так громко, что я поняла, что проголодалась. Выходить из спальни было нельзя, но я вдруг вспомнила про свой рюкзак. Внутри, на самом дне нашла остатки моего «запаса»: сморщенный, слипшийся изюм в маленькой баночке, сухари, твёрдые как камешки и коробка сухого печенья.

Мы так давно не играли в прятки, что я уже и забыла про эти сокровища, но сегодня они как раз пригодились. Я попыталась надкусить сухарик, но он был такой жёсткий, что я просто сосала его, размачивая слюной и заедая изюмом, который пришлось выковыривать из банки по одному, запивая водой из бутылки, которую тоже нашла в рюкзаке.

Там, за дверью спальни, вдруг заплакала мама. Я не люблю, когда она плачет. Тогда в груди всё сжимается и хочется выбежать в коридор, обнять её, погладить по голове и сказать: «Мамочка, всё хорошо… я же здесь…»

Я накрылась одеялом с головой, свернулась маленьким клубочком и прижала ладонями наушники к ушам так сильно, что уши заболели… но я не вышла, потому что обещала маме сидеть в спальне. Мама и так была расстроена, и я не хотела ещё больше её огорчать.

Я стала чуть покачиваться, как мама качает меня, когда мне страшно и слушала музыку, повторяя в голове:

Мама сказала — можно слушать музыку всю ночь… всё хорошо… выходить нельзя.

Глава 7

Ася, 8 лет

Я проснулась резко — за окном была глубокая ночь. Я слезла с кровати, ноги коснулись холодного пола. Подойдя к двери, я прислушалась — тихо. Я выглянула в окно. Луна освещала двор, и на земле виднелись следы тележки — две тёмные полосы, уходящие к воротам. Но саму тележку я не увидела. И людей тоже.

За дверью послышались тяжёлые шаги:

— Мышонок… — позвал папа. — Пойдём пить чай.

Я выскользнула из спальни прямо в папины объятия. Когда пришли на кухню, я удивилась: горели свечи, целых четыре. Огоньки качались от сквозняка, отбрасывая на стены длинные жёлтые тени.

— Мы… мы как призраки, — выдохнула я.

— Почему? — спросил папа, не поднимая глаз от чайника.

— Потому что у нас лица белые-белые… как у привидений.

Папа резко выдохнул, но ничего не сказал, просто поставил передо мной чашку и протянул мне ложку варенья, а я покосилась на дверь.

— А где мама? — спросила я тихо. — Она спит?

— Сейчас к ней пойдём. Ты только доешь.

Я доела очень быстро, торопясь к маме.

Мамины глаза были красные. Лицо её распухло, как будто она долго плакала. Под глазами — тёмные тени. Рядом с кроватью стоял таз — тот, который мама приносила мне, когда меня тошнило.

— Привет, мышонок… — прошептала она.

Мама попыталась улыбнуться, но улыбка у неё получилась совсем невесёлая. Я осторожно забралась к ней на кровать и обняла за шею, стараясь не причинить боли, если вдруг она заболела.

Мама погладила меня по щеке. Её ладонь была тёплая, но дрожала — чуть-чуть, как листик на ветру. Я положила голову ей на плечо. Она медленно-медленно провела пальцами по моим волосам, так, как делала всегда, когда мне снилось что-то страшное.

— Мам… — я приподнялась, заглянув ей в глаза. — А где гости?

— Гости…? — мама моргнула.

— Ну… женщина. И ребёночек в животе. Он уже родился?

Вместо ответа мама вдруг резко отвернулась — так быстро, что я даже не успела понять, что происходит. Её тело дёрнулось, и в следующий миг её вырвало. Папа едва успел подставить таз, который стоял рядом на полу.

Я стала гладить её по спине — так же, как она гладила меня, когда мне было плохо.

— Всё хорошо, мама… всё хорошо… мы с папой здесь…

Её спина дрожала под моими ладонями, дышала она тяжело-тяжело.

Папа сидел рядом, придерживал её за плечи, шептал что-то успокаивающее. У меня внутри стало тесно и горячо, я не знала, что происходит, но хотела, чтобы мама перестала дрожать и плакать. Папа взял мокрое полотенце с тумбочки и стал протирать мамино лицо.

— Всё хорошо, — бормотал он. — Это пройдёт, Ленусь…

Но мама снова схватила таз, и её ещё раз стошнило.

— Пап… — тихо-тихо прошептала я. — мама… заболела?

Мама на мгновение застыла, потом медленно повернулась ко мне. Она притянула меня к себе так крепко, будто я могла исчезнуть, если она ослабит объятие, и вдруг расплакалась.

Я тоже чуть не заплакала — испугалась, что сказала что-то не то, и расстроила её.

— Нет, солнышко… — прошептала мама, гладя меня по голове. Голос у неё дрожал. — Я просто… очень устала.

Потом папа обнял нас обеих, гладил нас с мамой по спинкам и тихо повторял:

— Всё хорошо… всё будет хорошо…

Так мы сидели какое-то время — втроём, тесно обнявшись.

— Мышонок… — вдруг сказал папа. — Гости ушли.

Я подняла голову, удивлённо моргнув.

— Ушли? Уже? Но… Им же надо было отдохнуть! И у женщины малыш в животе…

Мама всхлипнула, а папа крепче прижал её в своему плечу.

— Они… — он медленно выдохнул, будто слова давались ему с трудом, — ушли к своей семье. Пока ты спала. Там им будет лучше. Они будут все вместе и… малыш тоже.

Он говорил странно медленно и мягко.

— Но я хотела им рисунок подарить… — прошептала я. — Я его целый вечер рисовала… там дерево… и наш дом… и малыш…

Папа поцеловал меня в макушку.

— Они бы очень обрадовались твоему рисунку, — прошептал он мне в волосы. — Правда. Просто… так нужно было.

— А… а я могла бы им помогать с малышом… — прошептала я, всхлипывая. — Я могла бы… носить его… и… и играть… и учить…

Голос сорвался. Я зажмурилась и расплакалась — от обиды, от непонимания, от того, что всё закончилось так быстро. Папа прижал нас обеих к себе, обнимая сразу двумя руками — большую, дрожащую маму и маленькую, всхлипывающую меня. Он гладил маму по волосам, меня по спине и только шептал:

— Всё хорошо… всё хорошо, мои девочки…

Уже сквозь дрёму я слышала, как папа сказал маме:

— Лена… пожалуйста… хоть немного поспи. Я буду рядом. Я не лягу… посторожу вас. Всё хорошо, Лен. Всё закончилось. Мы сделали всё правильно. Другого выхода не было…

Он сидел рядом, и я чувствовала, как его тёплая ладонь то гладила маму по волосам, то осторожно проводила по моей голове.

Ночью я несколько раз просыпалась. Мама лежала рядом, тихая и неподвижная, а вот папа не спал. Сквозь сон я слышала его шаги по скрипучим половицам: туда… обратно… короткая пауза у двери… потом снова шаги, уже в другую сторону.

Он ходил так до самого утра.

Сегодня папа был нашим Стражем.

Глава 8

Ася, 9 лет

Я проснулась в комнате родителей, потянулась, села на кровати и огляделась. Мамы и папы рядом не было. Я прислушалась.

Тишина.

Не слышно было ни папиных шагов по коридору, ни привычного звяканья инструментов, ни скрипа пола.

И тут я вспомнила.

Сегодня же мой день рождения!

У меня внутри будто зажёгся маленький тёплый огонёк. Даже если вчера было страшно и странно… сегодня всё должно быть хорошо.

Я осторожно спустилась с кровати — холодный пол неприятно кольнул ступни. На цыпочках я прошмыгнула к двери и выглянула в коридор.

Пусто.

И вдруг я услышала знакомое звяканье — ложка стукнулась о край миски. Значит, на кухне кто-то был.

Я пошла на звук.

Мама стояла у стола, спина её была напряжённой, волосы собраны кое-как, несколько прядей выбились на лоб. На столе лежало всё для кекса: миска, ложка, форма, пакет с мукой, баночка сахара и маленькая жестяная коробочка с сушёными фруктами — теми, которые мы добавляли в кексы только «по праздникам».

— Мам? — тихо позвала я.

Голос у меня был хриплый после сна.

Мама обернулась и улыбнулась.

— Доброе утро, мышонок.

— Сегодня… мой день рождения!

Она подошла и поцеловала меня в макушку как всегда, вот только пахла она не чаем и не вареньем, а чем-то сухим и горьким — как её лекарства.

— Девять лет, — прошептала мама. — Наша девочка растёт…

Я улыбнулась во весь рот и тут же оглянулась на дверь.

— А папа где?

— Папа ушёл на охоту. Но он скоро вернётся.

Мне стало обидно. Не настолько, чтобы заплакать, но внутри что-то сжалось.

— Но сегодня же мой день рождения… — прошептала я.

Мама снова поцеловала меня — теперь уже в висок — и погладила по щеке. Пальцы у неё были тёплые, но чуть дрожали.

— Он вышел ещё затемно. Хотел вернуться до того как ты проснёшься… — она замолчала, подбирая слова. — Сделать тебе сюрприз.

— Сюрприз?

— Да. Подарок. Он скоро вернётся.

Ждать я умела.

Мама отправила меня умываться и переодеваться, а потом я села за стол и стала есть кашу с персиками из банки. Они были мягкие, сочные и сладкие — очень вкусные. Когда я протянула ей кусочек, чтобы она попробовала, мама отвернулась.

Она достала кружку из шкафа и поставила её на стол. Потом вдруг убрала обратно, закрыла дверцу, постояла, снова открыла шкаф, достала ту же кружку и поставила её на то же самое место.

Она будто не замечала ни того, что делала, ни того, что я за ней наблюдала.

Она взяла вторую кружку — папину, большую, с трещинкой на ручке, подержала её в руках, словно вспоминала, зачем она нужна, поставила на стол, потом передвинула чуть левее. Потом ещё.

Я смотрела на маму и не понимала что происходит.

— Мам… ты будешь кашу?

— Конечно, — ответила она поспешно. Потом добавила уже тише: — Точнее… нет. Я не голодная, мышонок.

Я старалась есть аккуратно, как учила мама — не торопиться, не чавкать. Но внутри всё время было тревожно. Иногда мама смотрела на меня, но стоило мне поймать её взгляд, как она резко отворачивалась.

Мне вдруг очень захотелось, чтобы она снова улыбнулась.

Не просто «не мешать» — это я и так умела. А чтобы у неё внутри тоже зажёгся маленький тёплый огонёк, как у меня сегодня утром.

Я вспомнила вчерашний рисунок — дом, дерево, малыш. Вчера он казался мне хорошим. Сегодня — уже нет.

Я доела кашу, аккуратно вытерла рот салфеткой.

— Мам… я пойду порисую, ладно?

— Конечно, — сказала она и улыбнулась. На этот раз её улыбка была чуть живее.

В своей комнате я долго думала, что нарисовать. Потом решила: нарисую нас втроём. Без гостей: дом наш с «кусачим» забором, дерево, маму с длинными волосами, как у принцесс из книжек, папу — большим, как медведь, и себя — между ними. Мы держимся за руки.

И Тёпу нарисовала у моих ног. Он получился смешной, но я решила не переделывать.

Когда я принесла маме рисунок, она сидела за столом на кухне и смотрела в одну точку.

— Мам, смотри…

Она взяла лист, посмотрела… и быстро заморгала.

— Ой, мышонок… — сказала она. — Как красиво.

Я прижалась к её боку и решила: я больше не буду спрашивать про гостей, про малыша и про друзей.

Если друга не будет — значит, и не надо.

Зато есть мама.

И папа.

И Тёпа.

Я едва успела об этом подумать, как со двора донёсся знакомый звук — протяжный, тяжёлый скрежет металлических ворот.

— Папа пришёл… — взвизгнула я.

Моё сердце подпрыгнуло в груди, я сорвалась с места и побежала в прихожую. Мама шла следом.

Двор был залит холодным утренним светом. Папа шёл к дому тяжёлым, уверенным шагом. За плечом у него висел рюкзак, а в руках он держал длинный свёрток, перетянутый ремнём. Я сразу поняла — это не еда и не игрушка.

Мы с мамой вышли на крыльцо.

Папа поднял голову — и когда увидел меня, лицо у него вдруг изменилось. Оно словно оттаяло. Он улыбнулся широко и по-настоящему, положил свёрток на землю и раскинул руки.

— Мышонок!

Я бросилась к нему, не думая ни о чём. Он подхватил меня на руки легко, как будто я всё ещё была маленькой, и крепко прижал к себе.

— С днём рождения, мышонок. — сказал он куда-то мне в волосы.

— Мне девять! — закричала я. — Уже девять!

Он засмеялся и закружил меня так быстро, что небо и земля поменялись местами. От папы пахло дымом, холодом и ветром. Запахом мира за забором. А ещё он пах папой — самым лучшим запахом на свете.

Я визжала от восторга и смеялась. А потом он осторожно поставил меня на землю и погладил по голове.

— Большая совсем, — сказал папа.

Я оглянулась на маму. Она стояла у дома, держась рукой за косяк. Улыбка у неё была довольная. Люблю я, когда она такая.

— А это… — я кивнула на свёрток. — Это мне?

— Тебе…

Он наклонился ко мне.

— Пойдём, посмотрим, насколько ты за этот год подросла.

У меня внутри всё подпрыгнуло от радости. А вдруг именно сегодня мне уже можно будет пойти с папой на охоту.

Мама резко отошла от двери и, быстро подойдя к папе, положила ладонь ему на грудь.

— Уже? Ты уверен? — взволнованно спросила она.

Папа кивнул.

— Самое время.

Он обнял маму и бережно поцеловал её в висок, успокаивая. Он сказал ей что-то совсем тихо на ушко, так, что я не расслышала слов. Мама долго смотрела ему в лицо, будто искала в нём ответ на какой-то вопрос.

Потом вздохнув, она медленно кивнула.

— Только аккуратно, — сказала она уже вслух. — И недолго.

— Конечно, — ответил папа.

Он поднял свёрток с земли, и мы с ним пошли к сараю.

Мне туда одной заходить никогда не разрешали. Внутри пахло железом, пылью, маслом и старым деревом. Там всегда было темно и прохладно, даже летом.

Папа открыл дверь, зажёг фонарик. Узкий луч света выхватил из темноты стены, ящики, крючья, свёрнутые верёвки.

И тогда я увидела их.

Насечки на дверном косяке.

Они шли вверх — одна над другой. Рядом с некоторыми были аккуратно нацарапаны цифры. Я помнила их все. Каждый год папа приводил меня сюда, ставил к двери и делал новую отметку.

— Это… — я подошла ближе. — Мой рост.

Папа присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и приложил ладонь к одной из нижних зарубок.

— Вот такой ты была в шесть, — сказал он. — А здесь — в семь. А это — восемь.

Он поднял руку выше.

— А теперь… давай посмотрим.

Я встала спиной к двери, стараясь вытянуться как можно выше, но на мысочки не вставала — так было бы нечестно. Папа приложил ладонь к моей макушке и аккуратно провёл ножом по дереву, оставляя отметину.

— Готово.

Я обернулась и у меня перехватило дыхание.

Новая отметка была прямо на красной линии.

— Я… доросла? — переспросила я, не веря своим глазам.

— Да, мышонок, — кивнул папа. — Доросла.

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

— А значит — пора.

— Пора… на охоту? — спросила я шёпотом.

Папа кивнул.

— Сегодня ты пойдёшь со мной. Я покажу тебе мир за забором.

У меня пересохло во рту. Сердце билось быстро-быстро.

— Если хочешь, — добавил он после паузы. — А если передумаешь — мы никуда не пойдём. Если тебе страшно — только скажи.

Мне было очень страшно.

Но другое чувство оказалось сильнее — мне ужасно хотелось пойти с папой.

Я выпрямилась.

— Я хочу, — сказала я. — Возьми меня с собой, пожалуйста.

Папа улыбнулся, но тут же посерьёзнел.

— Тогда слушай внимательно, — сказал он. — Это важно.

Папа начал доставать вещи из свёртка — одну за другой, поясняя и называя предметы: ремни, карабины, перчатки, верёвку.

— Сначала — выучим правила, — сказал папа и посмотрел на меня так строго, как никогда раньше.

Я села на корточки перед свёртком и замерла, готовая к уроку.

— Это нельзя трогать без разрешения. Это — нельзя ронять. Это — никогда не надевать без меня, — говорил он спокойно, а я повторяла, стараясь запомнить каждое слово.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Если я скажу «стой» — ты останавливаешься сразу. Даже если нога уже в воздухе. Даже если кажется, что вот-вот получится. Если скажу «не смотри» — ты не смотришь. Даже если очень хочется. И самое главное — если я скажу «тихо», ты молчишь.

— А если… — начала я.

— Никаких «если», — мягко, но твёрдо перебил папа. — Ты смотришь только на меня. И если захочется говорить — зажимаешь рот ладошкой. Поняла?

— Поняла, — ответила я серьёзно.

Он надел на меня перчатки. Они были чуть великоваты, но папа подтянул ремешки, проверил, чтобы не сползали. Потом обвязал ремни вокруг талии, через плечо, через грудь. Каждую застёжку он проверял дважды.

— Не жмёт? — спрашивал он.

— Нет.

— Хорошо.

Я чувствовала себя странно — будто стала частью чего-то большого и важного. Меня наконец-то приняли во взрослую игру.

Когда мы вышли во двор, мама стояла у крыльца.

Она обычно не выходила провожать папу. Он не любил долгих проводов.

— Нечего провожать. Чем тише ушёл, тем лучше, — повторял он.

Мама говорила, что это у него военная привычка.

Но сегодня она вышла нас провожать.

Она поправила воротник моей кофты, подтянула мои штанишки — они были мне ещё немного велики, — потом наклонилась и поцеловала меня в лоб.

— Слушайся папу, — сказала она. — И возвращайтесь побыстрее.

— Обязательно, — ответил папа.

Я посмотрела на маму, потом на папу, потом на забор. Он был высокий — сверху колючая проволока, на воротах — несколько металлических цепей и засовов, покрытых ржавыми пятнами.

Папа сначала подошёл к маленькой будке сбоку. Я никогда не видела её так близко и смотрела, не отрываясь. Он открыл дверцу, щёлкнул рычагом — что-то тихо загудело и сразу стихло.

Только потом папа подошёл к воротам. Он снял с крюка тяжёлую цепь и стал разматывать её — виток за витком. Потом он откинул засов, шагнул первым наружу и обернулся.

— Готова?

Я кивнула и шагнула за забор.

Глава 9

Ася, 9 лет

Земля за домом была неровной, покрытой тёмными пятнами, будто кто-то её долго жёг. Я не знала, где можно ступать, поэтому старалась обойти или перепрыгнуть эти места, но папа сказал, что я должна идти за ним след в след.

Прежде чем мы продолжили путь, он снял с плеча винтовку и проверил затвор — металл тихо щёлкнул. Винтовка была длинная, тяжёлая, с толстым тёмным стволом и потёртым прикладом. Сверху у неё была длинная чёрная трубка — папа смотрел в неё одним глазом и говорил, что так он видит далеко-далеко. Потом он аккуратно закинул ремень обратно на плечо.

— Держись рядом, — сказал он негромко.

Дальше мы шли быстро. Папа иногда останавливался, прислушивался, поднимал руку — и я замирала, даже если у меня чесалась нога или хотелось чихнуть. Воздух пах гарью, ржавым железом и ещё чем-то кислым — от этого хотелось задержать дыхание.

Когда впереди показались первые дома, я сначала обрадовалась: ведь там должны были быть люди.

Папа объяснил, что это называется город. Раньше здесь действительно жили, но потом стало опасно, и все разъехались, а дома остались. Некоторые наклонились, другие осели, а у третьих верхние этажи обвалились и торчали наружу, как сломанные зубы.

Мы вышли к стенам города. Я подумала, что мы пойдём к воротам, но папа свернул в сторону — туда, где раньше, как он сказал, была парковка. Машин там почти не осталось: только бетонные столбы и обломки перекрытий.

Мы долго поднимались по лестнице. Ступени были скользкие, покрытые мхом и слизью, а местами — обвалившиеся, с огромными дырами, уходящими в темноту. Я держалась за стену и старалась не смотреть вниз.

Наверху от бетонной колонны к соседнему зданию были натянуты металлические тросы. Толстые, тугие — они тянулись дальше, от дома к дому, уходя вглубь города.

Я подошла к проёму и глянула вниз.

Между домами тянулись провалы и тёмные ямы, куда не попадал свет. Валялись перевёрнутые машины, а дальше, насколько хватало взгляда, тянулась стена — через неё мы и собирались перебраться.

Папа дёрнул трос, потом зачем-то повис на нём, раскачиваясь. Металл тихо заскрипел. Только после этого он обернулся ко мне.

— Давай, — прошептал он.

Он надел на меня страховочный ремень, пристегнул карабин и объяснил, как это работает: нога — на нижний трос, обе руки — за верхний. Хорошо, что папа заранее надел на меня толстые перчатки, потому что трос колол ладони даже через них.

Я сделала шаг.

Меня сразу качнуло в сторону. Тросы дрогнули, и я замерла, вцепившись в них изо всех сил.

— Не спеши, — тихо сказал папа. — Сначала нога. Потом рука.

Он шёл следом за мной, двигая ремни по тросу вперёд — медленно, без рывков. Я старалась делать всё, как говорил папа. У меня начало получаться, и я уже подумала, что это не так уж и сложно.

А потом внизу что-то грохнуло.

Я наклонилась посмотреть — и в этот момент моя нога соскользнула. А уже в следующее мгновение обе мои ноги болтались в воздухе.

Подо мной была пустота.

Ремень рванул на груди, и дыхание перехватило. Сердце заколотилось где-то в горле, а в голове зашумело — точно так же, как дома, когда я подолгу свешивалась с дивана вниз головой и считала веточки на обшивке. Мама всегда говорила, что это потому, что кровь приливает к голове, и нужно срочно выпрямиться…

Папа что-то говорил, но из-за шума в ушах я никак не могла понять, что нужно делать.

Я только дёргала ногами — судорожно, вслепую, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Трос больно резал пальцы в перчатках, тело тянуло вниз, ремни врезались в плечи.

Папа дёрнул меня к себе наверх так резко, что ткань затрещала, и я повисла на нём, как обезьянка на дереве из книжки про джунгли. Я уткнулась лицом в его куртку и тяжело дышала, стараясь не разреветься.

— Всё хорошо, мышонок, — прошептал он. — Ты молодец.

Он стоял ровно, держась руками за трос, пока я не успокоилась.

— Так… теперь аккуратно ставь одну ногу на трос. Хорошо. Теперь вторую. И не смотри вниз.

Я делала всё, как он говорил, и больше не наклонялась — даже когда слышала шум или грохот, — пока мы наконец не оказались на другой стороне стены, на последнем этаже полуразрушенного дома.

Мы перебирались от здания к зданию — то по натянутым тросам, то по металлическим лестницам, которые скрипели и шатались под ногами. Карабкаться было тяжело: повсюду торчали обломки бетона, вывороченные столбы, ржавые металлические палки.

Улицы были пустыми и серыми. Кое-где прямо из трещин в дороге росли деревья и трава. Я никогда не видела, чтобы деревья росли вот так. Одно было почти вырвано из земли — корни торчали наружу, заваленные камнями из обвалившейся стены позади, — но листья у него всё равно были зелёные. Я запомнила это дерево и потом несколько раз оглядывалась на него, пока мы не ушли дальше.

Животных я не видела: ни кошек, ни собак, ни даже крыс, которые, по словам папы, здесь жили. На дороге попадались тёмные пятна и какие-то следы, будто что-то волокли. Я хотела спросить, откуда это, но папа шёл быстро и смотрел только вперёд, и я решила не мешать.

Потом мы вышли на крышу одного из зданий.

И тогда я услышала это.

Голос.

Громкий и гулкий.

Папа остановился, лёг на крышу и подполз к краю, где торчал кусок плиты. Я подползла к нему и вытянула шею.

Внизу стояла машина.

Она была больше всех тех, что я видела в городе, длинная, с высоким кузовом. Краска на бортах облезла, местами проступал рыжий металл. На боку была нарисована белая полоса, но она почти стёрлась.

Вокруг машины стояли люди. Все были одеты по-разному, но одежда у них была тех же цветов, что и папина: куртки без рукавов, жилеты со множеством кармашков, штаны с нашитыми заплатками. Некоторые были в касках, другие — просто с повязками на голове. Но у всех были высокие сапоги, зашнурованные почти до колена.

И оружие.

Не такое, как у папы. У одного — короткое, толстое и широкое. У другого — чёрное, блестящее, с коробкой сверху и ремнём через плечо. У третьего — что-то огромное и страшное, с длинным металлическим носом и толстой трубой под ним.

И только четвёртый мужчина вместо оружия держал у рта странную штуку. Она была круглой и широкой, как огромная жестяная кружка. Когда он говорил в неё, его голос становился очень громким. Когда убирал — снова обычным.

Мне стало интересно, как он так делает. Я приподнялась на руках, чтобы рассмотреть получше и уже было раскрыла рот, чтобы задавать папе вопрос, когда он резко рванул меня вниз.

Я упала, больно ударилась локтём, но не успела заплакать — папа уже прижимал меня к земле, зажав рот ладонью.

— Тихо, — прошептал он прямо мне в ухо. — Нельзя, чтобы они нас увидели или услышали.

Я закивала.

Папины руки пахли пылью и железом.

Он отпустил меня только когда убедился, что я буду молчать. Потом положил перед собой винтовку и осторожно выглянул из-за обломка бетонной плиты.

Мужчина, которого я про себя сразу назвала Крикуном, продолжал говорить в свою странную штуку.

— Слышите меня?! — раздался его громкий голос. — Мы из безопасного сектора! У нас в городе есть еда, вода, и крыша над головой! Работаете — получаете пайки и защиту!

Он делал паузы, переговариваясь с другими мужчинами.

— Для меченых — особые условия! — кричал он всё громче. — Медицинская помощь! Стабилизаторы! Шанс прожить дольше!

Один из мужчин, стоящих рядом, что-то сказал, и они все вместе засмеялись, а затем Крикун продолжил:

— Сегодня ваш счастливый день! Наш город принимает новых жителей! Хватит бродяжничать по руинам! Хватит прятаться, как крысы! Выходите!

Я посмотрела на папу.

Мне вдруг показалось, что это здорово. Город, где есть еда, вода и крыша. У нас правда это тоже всё было, но папе для этого приходилось ходить на охоту почти каждый день. Но главное там были люди. А может и дети. Наверняка там веселее, ведь там можно завести друзей.

Но папа не улыбался.

Он смотрел в длинную трубку, прикрученную к винтовке, и его лицо было неподвижным.

Крикун продолжал надрываться:

— Каждый может доказать, что он полезен! И получить шанс на нормальную жизнь!

Он повторял одно и то же много раз, и вскоре мне стало скучно. Я выковыряла перед собой небольшой камешек из крыши, поиграла с ним, посчитала трещины в бетоне и поняла, что хочу пить. А ещё — в туалет.

Но больше всего мне хотелось понять, как работает эта громкая штука, в которую он кричит.

Я тихо подползла поближе к краю крыши, стараясь не шуметь. Папа схватил меня за ногу, и я застыла, обернувшись. Он подумал секунду и кивнул.

Я осторожненько выглянула на улицу, стараясь разглядеть Крикуна и устройство у его рта.

И в этот момент с другой стороны улицы кто-то выбежал и бросился к мужчинам у машины.

Я смотрела на того, кто бежал, раскрыв рот. Он был даже больше папы — с широкими плечами, длинными руками и ногами. Он нёсся так быстро, будто совсем не касался земли.

Я успела подумать только одно: наверное, он очень хочет попасть в их город.

— Меченый! — заорал Крикун, и его голос впервые дрогнул. — Бешеный!

Один из мужчин рядом с ним вскинул оружие.

Грохнуло.

Голова бегущего резко дёрнулась назад, что-то тёмное брызнуло на землю. Его тело сделало ещё два шага и рухнуло лицом вперёд.

Папа рванул меня назад, закрыл ладонью глаза и прижал мою голову к себе.

— Не смотри, — сказал он глухо.

Я уткнулась лицом в его плечо и слушала, как внизу кто-то истошно кричал.

Глава 10

Ася, 9 лет

Я лежала на животе, прижавшись к папиному плечу, и чувствовала, как ровно стучит его сердце.

Бум… бум… бум…

Это успокаивало.

И если бы не крики людей внизу и не звук мотора, я бы даже подумала, что ничего не случилось. Мне хотелось приподняться и посмотреть, где теперь тот мужчина. Но я не могла даже шевельнуться — так сильно папа прижимал меня к себе.

А я очень хотела спросить: почему тот мужчина бежал?

И ещё: а он правда «бешеный»?

И самое страшное: а он что, умер?

Я сглотнула. Слюна была густой и хотелось пить.

Чтобы отвлечься, я стала повторять про себя считалку:

«Раз, два, три — не смотри.

Четыре, пять, шесть — там кто-то есть».

Не знаю почему, но вдруг захотелось спать. Папина хватка мешала устроиться поудобнее, и я тихо замычала. Он немного ослабил руки. Я повернула голову, нашла удобное положение и зевнула. Глаза сами собой закрылись, меня стало клонить в сон.

Не знаю сколько прошло времени, но проснулась я оттого, что папа осторожно тряс меня за плечо:

— Мышонок, — звал он тихо. — Ася, вставай. Пора идти.

Я моргнула. Свет резанул по глазам, и я зажмурилась, невольно оглянувшись в сторону улицы.

— Они уехали, — ответил папа на мой невысказанный вопрос. — Мы можем идти.

Я кивнула и начала подниматься. Тело не слушалось — всё затекло. Папа поставил меня на ноги, подождал, пока я смогу стоять сама, и пошёл к провалу лестницы. Я — за ним, след в след.

В этот раз я старалась не смотреть по сторонам. Хотелось только одного — поскорее оказаться дома, обнять маму и Тёпу, попить чай с вареньем и, усевшись на подоконнике в моей спальне, смотреть в окно.

Мы спустились с крыши. Было тихо, слышно было только, как хрустел гравий под подошвами и как скрипело железо, когда папа касался перил или открывал дверь.

Мы перешли через дорогу — там, где совсем недавно стояла машина и Крикун зазывал новых жителей к себе в город. Сейчас тут никого не было. Остался только запах горелого. В воздухе медленно кружились чёрные хлопья, похожие на снежинки. Я поймала одну, но она так и не растаяла, просто прилипла к перчатке.

И тогда я… не выдержала.

Я повернула голову всего на секунду — быстро, посмотрев туда, где упал «бешеный». Его там не было. И вообще — ничего не было. Только выжженное чёрное пятно.

Я замерла, не в силах поверить своим глазам.

Слова уже были на языке, готовые сорваться:

— Пап… а он…

И тут папа оглянулся. Увидев, что я застыла на месте, он подошёл ко мне, повернул мою голову в сторону и сказал:

— Не смотри.

Потом он подтолкнул меня в спину:

— Пойдём.

И я проглотила свой вопрос, потому что мне вдруг расхотелось знать, что с случилось с тем мужчиной.

Мы свернули в тень между зданиями, и папа остановился у железной двери без ручки. Она была перекошена и держалась на одной петле.

— Сюда, — сказал он тихо.

Внутри вдоль стен и посередине тянулись металлические полки аж до самого потолка. На некоторых лежали какие-то вещи, но большинство были пустыми. Пол был завален обломками мебели, какими-то железками и всяким хламом. Под ногами хрустело стекло. Повсюду были разбросаны пластиковые пакеты и рваные картонные коробки.

Запах был странный: пахло, как у нас в амбаре, — пылью и машиной, а ещё кислым и тухлым, как из мусорки.

— Что это? — спросила я, стараясь не отставать.

— Склад, — ответил папа, не оборачиваясь. Потом добавил: — Был когда-то.

Мы шли между полками, которые папа называл «стеллажами». Он объяснял на ходу, что раньше в городе были магазины и склады. Сначала разграбили магазины, потом — склады. Военные, такие как он, пытались сделать так, чтобы люди не дрались и не грабили, но их было слишком мало, и тогда все хорошие люди ушли далеко на север.

— А почему мы не ушли? — спросила я, спотыкаясь о мусор.

Папа помолчал.

— Так надо было, — ответил он наконец.

Я старалась идти точно за ним, но всё равно пару раз наступала на что-то мягкое и склизкое, и тогда ужасный запах заставлял меня морщиться, но я старалась не издавать ни звука.

В соседнем помещении стеллажей не было. На стене висело выцветшее объявление со стрелками, указывающими направо и налево. Я успела только прочитать слова «временное размещение» и «медпункт».

В углу кучами, почти до потолка, были навалены ржавые кровати без матрасов.

— Тут раньше жили люди? — спросила я.

— Недолго. — Папа кивнул.

В глубине были двери и обычные комнаты. Мы заходили в каждую и осматривали её. Иногда папа находил нужную ему вещь и клал её в рюкзак, потом открывал сложенный лист и ставил крестик.

— Папа, а что мы ищем?

— Что-нибудь ценное. Из того, что ещё осталось, — ответил он. — Почти всё вынесли или сломали. Но иногда попадаются лекарства, инструменты, батарейки…

Он закрыл шкаф и вздохнул.

Я немного устала и решила сесть на один из пустых ящиков, стоявших рядом с дверью, и просто подождать, пока папа закончит осматривать комнату, как вдруг заметила: под ногами, за грудой хлама, что-то блеснуло.

Я наклонилась и подняла холодный металлический предмет.

— Пап… — позвала я шёпотом.

Он обернулся.

— Что?

Я протянула ему находку.

— Смотри. А это… ценное?

Папа подошёл, присел рядом на корточки, взял предмет, повертел в руках, и на секунду его губы дёрнулись в улыбке.

— Это нож, мышонок, — сказал он.

Нож? Я видела ножи, и этот был совсем не похож на нож.

— Он сломан?

— Нет. Это складной нож.

Папа надавил на металлический угол, и изнутри с щелчком выскочило лезвие, распрямившись. Потом он снова нажал — и оно скрылось.

— Хороший, — сказал он. — Надёжный. Совсем не ржавый.

— Значит, это полезная находка! — обрадовалась я. — В хозяйстве пригодится!

Он кивнул и улыбнулся.

— Пригодится.

Папа сложил лезвие и протянул нож мне. Я осторожно взяла его обеими руками и прижала находку к груди. Это была настоящая взрослая вещь. И я нашла её сама.

— А можно… я его себе оставлю? — спросила я, затаив дыхание.

Он пристально посмотрел на меня, потом кивнул.

У меня внутри всё вспыхнуло — горячо и радостно.

Настоящий подарок.

Папа вдруг поднял руку.

— Но… — я затаила дыхание. Обычно «но» не означало ничего хорошего: «но сначала надо…», «но ты ещё маленькая…», «но это не для тебя…» и всё такое.

— Но… это не игрушка, — сказал он.

Я быстро закивала головой сверху вниз, соглашаясь.

— И открывать его нельзя, пока я тебя не научу.

Я тут же замотала головой из стороны в сторону — так сильно, что она даже закружилась.

— Обещаешь? — спросил папа.

— Да!

Папа чуть улыбнулся.

— Хорошо. Пусть это будет твой подарок на день рождения, мышонок.

Я не выдержала и бросилась ему на шею, обхватила крепко-крепко и уткнулась носом в куртку.

И даже если потом папа меня немного поругал, и мне пришлось пообещать, что я никогда-никогда не буду поднимать с земли незнакомые предметы, настроение у меня всё равно осталось приподнятым.

Папа нашёл рабочие перчатки и моток верёвки, а потом сказал, что пора возвращаться домой, и мы пошли обратно тем же путём, но почему-то дорога назад была легче и быстрее.

Когда мы вернулись, мама ждала нас на крыльце, закутавшись в кофту, и как только папа снял с меня ремни и перчатки, сразу обняла меня.

— Ну как? — спросила она тихо.

— Я была в городе! — выпалила я, забыв про усталость. — И видела дома! И тросы! И папа меня учил! И я нашла подарок!

Я достала свою находку из папиного рюкзака и гордо протянула ей.

— Смотри! Это… нож. Он смешной, правда? Совсем на нож не похож. Но это потому что он сла… он скал…

Я забыла слово и повернулась к папе.

— Складной, — подсказал он.

Мама взяла мою находку в руки и улыбнулась.

— Какой… серьёзный подарок, — сказала она мягко. — И очень полезный.

Она погладила меня по голове и поцеловала в макушку.

— Ты сегодня была очень смелой, — сказала она. — И я горжусь тобой.

Вечером мы задували свечку на деньрожденьевском кексе.