Read the book: «Сердца из разных миров. Вместе»
ГЛАВА 1. Страх
Очередной кошмар надвигался чёрной вязкой стеной. Катя металась во сне, била руками по воздуху и куда-то бежала, пытаясь обогнать угрозу. Фёдор соскочил с кровати и прошлёпал босыми ногами в кухню. Не в первый и не в последний раз его жена заходилась в крике посреди ночи.
Он налил в высокий стакан воды и вернулся в спальню, но Катерина уже спала. В этот раз Балашова сама справилась со своими страхами. Фёдор поставил стакан на тумбочку у кровати и направился в комнату дочери. Кудрявая светлая головка покоилась на розовой с оборками подушке. Ночник в виде нескольких крупных жёлтых звезд тускло светил с потолка. Маленькие кулачки лежали по обе стороны от головы. Поза безмятежного спящего младенца. Совсем недавно маленькая Маша произнесла долгожданные первые слова и теперь уверенно звала родителей по очереди – па и ма. В центре контроля детского развития им несколько раз предлагали помощь специалистов – девочке скоро три года — и при очередном отказе могли обязать родителей в обязательном порядке приводить Машу на занятия, однако ребенок справился самостоятельно и активно заговорил. Это не избавило родителей от пристального внимания кураторов, но, поскольку в остальные аспекты развития девочки соответствовали возрастной норме, семью на время оставили в покое.
Отец поправил одеяльце и поцеловал свою красавицу в лоб. Завтра. Нет, уже сегодня они отправятся в виртуальный зоопарк, и он непременно покажет ей павлина, который так поразил девочку в новой книжке.
За плотно задёрнутыми шторами бесновалась зима, и колкие порывы ветра налетали на оконное стекло в бессильной ярости. Фёдор вытянулся на постели и заложил руки за голову. Мерное дыхание жены отчего-то не успокаивало, как это обычно бывало. Их жизнь только в последнее время стала похожа на мирное существование. Устаканилась ситуация с работой, они смогли найти хорошую добросовестную няню. И даже тягостные воспоминания о страшном последнем переходе накрывали всё реже, и чаще Катю, чем его. Им было о чём сожалеть, но они, не сговариваясь, решили жить настоящим и пытаться строить своё семейное убежище.
Уже брезжило утро, а Фёдор так и не сомкнул глаз. Зашевелилась и перевернулась на спину Катерина. Она поймала взгляд мужа, улыбнулась.
— Доброе утро!
— Доброе!
Встали каждый со своей кровати, и Фёдор чмокнул жену в лоб. Единственная ласка, которую Катя воспринимала без отторжения.
Воскресный день начинался с метели. Нужно приготовить девочкам завтрак. Омлет с беконом для супруги и творожок с тёртым яблоком для дочки.
Они уже допивали кофе, когда из своей комнаты появилась маленькая Маша, синие глаза, ещё припухшие, никак не желающие открываться, прятались за длинными, загнутыми кверху ресничками. Малышка, похоже, досыпала на ходу и даже наткнулась на колено отца вместо того, чтобы привычно нырнуть в его объятия.
— Па! – пухлые пальчики потянулись к его губам. Фёдор по очереди поцеловал ладошки своей дамы сердца и, подхватив её на руки, с шутками-прибаутками отправился умывать прелестное личико. Кружка с кофе замерла в воздухе: Катя сглотнула комок, вставший в горле, и запретила себе думать о синих глазах.
***
Крепко ухватив маму за палец, мальчик направился к корзинке с игрушками. Маленькие ножки еще не слишком твёрдо стояли на земле, но упорства ребёнку было не занимать. Он тянул за собой, вперёд, и мать шла, подчиняясь воле единственного любимого человека. Роды были тяжелыми, мучительными. Страх не отпускал её несколько дней, а потом, когда стало ясно, что мальчик не похож на сверстников, навсегда поселился в материнском сердце.
За окнами бушевала снежная вьюга, не желающая освобождать дорогу весне, но в доме было тепло. Вот Всемила устало опустилась на лавку. Сын гремел деревянной лошадкой по полу, покрытому половиком, и голова уставшей матери потихоньку начинала раскалываться от боли.
Муж задерживался. Женщина с громким вздохом подхватила малыша на руки, поцеловала в чуть влажный лоб. На столе стоял недоеденный с обеда кисель, и ребёнок потянулся к нему, хватая пухлой ладошкой края миски. Всемила попыталась воспрепятствовать баловству, но в ходе непродолжительной и неравной борьбы еда была вывалена на стол, а глиняная посуда с грохотом упала и разбилась. Из глаз сами собой потекли слёзы.
Сын шлёпал ладошками по киселю, разбрасывая плотные сочные капли по сторонам, громко лопотал на одному ему понятном языке. Еле удерживая подвижное тельце, Всемила пыталась собрать кисель со стола, подобрать осколки, но это удавалась плохо. Маленькие пальчики принялись протискиваться к лицу матери, пытаясь исследовать влагу, текущую по щекам, но Всемила отворачивалась, стесняясь своей истерики и раздражаясь на неугомонного исследователя.
Скрипнула дверь, повеяло морозным холодом — в дом вошел хозяин. Всемила не обернулась, никак не поприветствовала супруга. Опустила на пол ребёнка и постаралась незаметно утереть слёзы, отвернулась к печке.
— Так-то мужа встречаешь? — тяжёлый овчинный тулуп полетел на пол, следом отправились сапоги. Высокий грузный чернобородый мужчина прошёл в горницу. — Голоден я, неси на стол! Да поворачивайся быстрей!
Сильный шлепок пониже спины, больше похожий на удар, подтолкнул Всемилу, и она чуть не выронила горячий горшок с репником. Смахнув тряпкой остатки киселя в ладонь, быстро накрыла стол, стараясь не попадать под мужнину руку. Но после того, как еда была выложена в деревянную миску, муж крепко схватил за локоть и силком усадил на своё колено. Грубая ладонь, царапая кожу, залезла в вырез рубахи.
— Скучала?
Всемила еле перетерпела боль от щипка и, не гладя в хмельные глаза, кивнула головой.
— Врёшь! – неожиданная оплеуха снесла её на пол. Ребёнок испуганно заплакал, и мужчина заорал: — Уйми щенка, не то прибью!
Схватив плачущего сына, мать ползком перебралась за печку, где дала мальчику грудь. Муж с издевкой звал мальчика сосунком. Еще бы! В его годы ребятня ложками кашу зачерпывает, а он все титьку просит! Малыш пытался высасывать жидкое пустое молоко, куксился, но вскоре мерно засопел и уснул. Всемила гладила тёмную головку, закусив губу и стараясь не шуметь. Синяки от предыдущих побоев покуда не зажили, незачем ярить мужа снова. Осторожно поднялась и переложила спящего сына в ставшую очень тесной плетёную люльку укрыла меховым одеялом: под утро печка остынет, и в избе будет холодно.
Муж шумно ел, громко выпуская отрыжку. Всемила постелила на лавку жидкую перинку и замерла, ожидая момента, когда нужно будет убрать со стола, но мужчина не торопился. Веки закрывались сами собой, от сильной усталости головная боль давила на виски, но сидевший внутри страх не давал вздохнуть свободно. Наконец на стол полетела деревянная ложка.
— Поди сюда! Поди, говорю!
Всемила робко подошла, не смея поднять глаз. Мужские руки развернули и швырнули на стол. Голову накрыла старая залатанная юбка, а потом сверху больно придавило большое тяжелое тело. И она снова терпела, благо всё кончилось быстро. Княгиня по праву крови, а ныне простая баба, одергивала подол, когда муж, уже натянувший штаны, схватил её за подбородок.
— Что? Что морду воротишь, дура? Только лавку обтирать и умеешь! — и мощный кулак впечатался в лицо.
Последнее, что увидела Всемила, это нога в меховом чулке, занесенная над животом.
Пришла в себя дочь Могуты от громкого храпа. Попыталась подняться, но голова закружилась, и несчастная женщина смогла встать лишь на четвереньки. На губах запеклась кровь, и завтра на всё лицо снова разольётся синяк. Немного помедлив, она опёрлась о лавку и на дрожащих руках подняла своё измученное тело. Шатаясь, вышла во двор. Резкий ветер, казалось, собирался ещё раз сбить её с ног, но, видать, пожалел. Обессилевшая Всемила зачерпнула пригоршню колкого сухого снега в ладони, как могла обтёрла кровь и продолжала стоять, не боясь застынуть: мороза не чувствовала.
Когда была, да и была ли та жизнь, в которой она спала на пуховых перинах и завтракала перепелами, запечёнными в яблоках? Где её шитые золотом и речным жемчугом уборы? Где бахромчатые косники и шелковые ленты, что украшали длинную косу? Где люди, что кланялись ей в пояс?
Внизу живота вспыхнула острая боль; оступившись назад, Всемила оперлась спиной о ледяные брёвна. Похоже, опять скинет ребёнка. По ногам заструились горячие ручейки, и словно удар согнул тело пополам. На утоптанном снегу расползалось серое в свете тусклой луны пятно. Пеленицкая княгиня обхватила себя руками и направилась к маленькой чёрной бане. Муж у неё был человеком не бедным и мог позволить себе мыться, не выходя со своего двора.
Их дом стоял на краю большой деревни, почти у самого леса. Они поселились здесь сразу после скоротечной свадьбы, муж собирался перестроить избу и подворье, завести скотину и даже нанять работников. Ему удалось многое: он, не сам, конечно, засеял богатые наделы пшеницей и горохом, выстроил баню и чувствовал себя богачом. Ещё бы! Приданое у подпорченной дочери князя было богатое!
Соседство с лесной чащей аукалось кражей кур — лисы и хорьки ловко обходили любые ловушки, а собаки, что могли бы отваживать пушистых воришек, на дворе долго не жили. Некоторых загрызли волки, иных в хмельном угаре или в гневе убивал сам хозяин, остальные просто сбегали от человеческой злобы.
О крутом норове нового жителя деревни соседи узнали сразу после знакомства. Большинство жалели Всемилу, особенно, когда видели её с синяками на худом лице и руках. Были свидетели и у жестоких избиений, но никто не лез ни с осуждениями, ни с помощью. Мужчина в семье закон устанавливает и блюдёт так, как умеет! Да и какой мужик бабу не колотит, у того и хозяйство не богатеет.
Кровь не останавливалась, а натекала большой лужей, холодели кончики пальцев, в ушах шумело, и только мысль о сынишке не давала упасть в тёмное забытьё окончательно. Всемила осознавала, что в этот раз всё куда страшнее, чем бывало. Что будет с сыночком — Птахой, когда она обескровленная замерзнет на полу выстуженной бани? Не вышвырнет ли муж ребёнка в сугроб, как обещал неоднократно? Кому нужен мальчик, в свои неполные три года не умеющий того, что умеют другие, не говорящий, нетвердо стоящий на ногах? Отчаяние и ужас овладевали женщиной всё больше, но сил двигаться не было, очень хотелось спать. Всемила уже не чуяла тела, как вдруг прямо перед ней на дощатый пол бани уселась маленькая серая мышка. Чёрненькие глазки бусинками поблескивали в полумраке, дверь за хозяйкой не закрылась до конца, и тусклый лунный свет пробивался через щель. Откуда-то из глубины затухающего сознания всплыли слова:
Стелися волк травою, лети сокол стрелою,
Приходи ко мне на погляд Арысь-поле...
Губы перестали слушаться, но она досказала до конца старинный заговор. Мышка подбежала ближе, понюхала воздух, а затем испуганно юркнула за большую кадку: приоткрывая мордой тяжёлую дверь, в баню неловко заскочил трёхлапый чёрный пёс, а следом за ним, развязывая засыпанный мелким вьюжным снегом платок, появилась женщина, тут же склонившаяся над умирающей княгиней.
— Голубка моя, не смей и думать, не отпущу, отговорю, отшепчу! Нашли мы тебя, голубка, нашли, а ведь и не чаяли!
Мышка высунулась из-за укрытия. Вошедшая женщина достала из кармана огниво и узелок с трутом, отыскала глазами масляную лампу и принялась высекать искру. Через несколько минут затеплился огонь в печи, и первый чёрный дымок потянулся под потолок. Собака лежала у ног Всемилы и тихо поскуливала, наблюдая за тем, как ведунья доставала из большой сумы горшочки, свёрточки с травами и притирками. А когда на разложенный холст легли железные отполированные лопаточки и крюки, завыла вполголоса.
— А ну! Рано её хоронить! Не смей мне тут смертные песни затягивать! Ишь, развылся… — Любава ругалась больше для того, чтобы унять собственный ужас. Перед ней лежала не красавица Всемила Могутовна, а какая-то очень худая незнакомка с почерневшим от кровоподтёков лицом, в старой залатанной одежде, к тому же только что пережившая выкидыш. Руки ведуньи сновали быстро и умело, но выживет ли несчастная?
Любопытная маленькая мышка никогда не видела такого. Она возбужденно шевелила усиками, забегала то с одной, то с другой стороны, пока, в конце концов, согревшись, не уснула в лапах чёрной собаки. Пёс не тронул непоседливого грызуна. Лишь ткнул носом в серую шкурку, чуть сдвинул культю передней лапы и продолжил внимательно наблюдать за происходящим.
Использовав все свои снадобья, все умения, большего Любава сделать не могла, теперь оставалось только ждать. Светлело небо на востоке, баня остывала — долго дышать дымом было невозможно, и ведунья потушила огонь. Но Всемила, укрытая тёплой шубой и согреваемая лежащей в ногах большой собакой, всё ещё оставалась в забытьи. Нужно было думать, что делать дальше. Как спасать княгиню и малолетнего наследника Пеленицкого престола? Любава, вставшая в дверях и глотавшая морозный воздух с улицы, оглянулась: на бледном лице Всемилы начинал проступать слабый румянец. Отогрелась, стало быть! Ведунья, прикрыв за собой баню, направилась к воротам, за которыми вот уже несколько часов стояла ее кобыла, запряженная в небольшие сани. Хорошо, что в запасе была шуба, которой в поездках укрывала ноги, иначе отогрев Всемилу своей одежей, Любава замёрзла бы сама. Женщина просунула руку под попону – тепло. Кобылка мотнула головой и фыркнула.
— Ну-ну, ласточка моя, не замёрзла же. Потерпи ещё чуточек!
И, заслышав скип снега под торопливыми шагами, облегчённо вздохнула:
— Вот и ты!
Привязавший коня к саням мужчина обнял ведунью за плечи и поцеловал в нос.
— Торопился, как мог, Любавушка! – Ватута поправил шапку. – Как только вести от тебя получил, так в путь и тронулся. Где она?
— В бане. Дитя скинула, — у Любавы дрогнули губы, но она сдержалась. — Ты без подмоги?
— Ещё двое сотоварищей следом едут. Други старые, боевые. Ноне за сохой ходят, цыплят кормят. Эх!..
— Будет тебе, идём скорее! — ведунья на миг уткнулась в мужское плечо и тут же направилась к воротам.
***
— Ой, девка, замудрила ты дела, закрутила. Ну что тебе взамуж-то не шлось? Сидела бы сейчас в белокаменном тереме у князя Светозара, да и бед не знала бы! Весь Муром у твоих ног лежал бы! Горе ты луковое, а не купеческая дочь! — большой горбатый нос с шумом втянул влажный пар, поднимавшийся от горшка с похлебкой. Яга вытянула его из печи, закрыла заслон. — Пусть студится ишшо.
На лавке у стены, вытянув босые ноги и прикрыв глаза, сидел раскрасневшийся обнажённый молодой мужчина. Светлые, потемневшие от влаги курчавые волосы зачесаны были назад, глаза прикрыты, красивые, вразлет брови чуть хмурились. Тело богатыря, налитое изрядной нечеловеческой силой, блестело испариной. Бёдра слегка прикрывал кусок старого, а потому уже мягкого и хорошо впитывающего влагу холста.
— Исподнее надень, эка расселся тут!
Богатырь усмехнулся в пшеничные усы:
— Что, баушка, любоваться надело?
— И посильнее тебя богатырей видывала, касатик. Да и посметливее, — добавила бабка уже вполголоса.
Мужчина встал и с хрустом потянулся. Уж что-что, а баню топить Яга умела! Каждая косточка, словно смазанная маслом, встала на свое место, и все тело теперь было легким, ладным и отдохнувшим.
— Васёна где?
— Да где ей быть-то, жар после тебя пережидала, пока ты храпом ворон распугивал! Сейчас ополоснется, да и ужинать сядем.
Яга открыла сундук и вынула оттуда скатанную скатерть. Подбросила полотно вверх и тяжелая ткань, пузырясь, опустилась на стол. Сначала на ней появилась запотевшая крынка с молоком, затем большой каравай ржаного хлеба. Потом ендова с мочёными яблоками…
Когда Василиса, пригнувшись под притолокой, зашла в избу, стол красовался самыми разными яствами. Статная, высокая голубоглазая красавица сплетала в косу не высохшие длинные пшеничные пряди. Простая льняная рубаха точными штрихами обрисовывала гибкий стан с высокой, дразняще выпирающей вперёд грудью.
Уже одетый в штаны и рубаху молодой богатырь шагнул девице навстречу, но та юркнула из–под его расставленных рук и уселась на лавку.
— Отстань, Вольга!
Брови мужчины снова сошлись на переносице, и он отвернулся от девушки.
— Что касатики, дуетесь? — Яга усмехнулась и, ловко орудуя ухватом, водрузила на стол горшок. Большой деревянный черпак вынес на свет странное варево. Яга окунула в похлебку палец, лизнула его и, чуть помедлив, прошептала: — Вот и ладненько!
***
Маша так сильно плескалась в ванне, что Катя и сама вымокла до нитки. Их с отцом поход в виртуальный зоопарк девочке пришёлся по душе, и она всё ещё находилась в радостном возбуждении.
— Ма, павин! Павин!
— Павлин был красивый? Он тебе понравился?
Голова в мокрых кудряшках согласно закивала. Катя распахнула большое пушистое полотенце с подогревом, и дочка нырнула в него с удовольствием. В дверях ванной комнаты уже стоял Фёдор. Это была его привилегия — доносить Машу до детской после ванны. Дочь с отцом были настолько близки, что Катя даже иногда ревновала. Только вот сегодня какое-то тягостное чувство не давало ей покоя. Бывший курсант Балашова верила своей натренированной интуиции, но сейчас расшифровать её сигналы никак не могла. Совершенно машинально убирала игрушки, открывала сток, отдавала голосовые команды системе, настраивающей клапаны, чтобы вода ушла в очистку, а не в канализацию. Зачем-то дождалась короткого сигнала о том, что началась фильтрация и обеззараживание, и только после этого отправилась переодеть мокрую одежду. Скинула одноразовую футболку и мягкие вискозные штаны. Замерла перед зеркалом. Сзади фигуру подсвечивал лишь ночник, и Кате казалось, что её тело стало красивее, сексуальнее, женственнее, при этом не обросло ни граммом лишнего жира. Вспыхнуло и волевым усилием было погашено острое чувственное воспоминание о шершавых мозолистых ладонях Меньши. Балашова прикрыла глаза. Тяжело иметь мужа, умеющего читать мысли.
ГЛАВА 2. Накануне испытаний
Склонившийся над Всемилой дружинник не произнёс ни слова, лишь сжал шапку в кулаке с такой силой, будто хотел выжать из неё воду. Его княгиня, дочь великого Могуты, разившего когда-то без устали степняков и разбойников, терпела страшные побои, и никто не вступился за молодую мать и её дитя. Никто…
— Всемила! — мужской голос был так громок, что слышно было в бане. — Сучья дочь! Ужо научу тебя уму-разуму!
Дальнейший поток грязных ругательств на секунду прервался громким плачем маленького ребенка. Ватута положил руку на плечо вскинувшейся было Любаве:
— Сам!
Оправляя кушак, он вышел из бани и направился прямиком к крыльцу, где продолжал ругаться муж Всемилы. Похмелье не добавляло ему красы, но и без того Ватута не мог спокойно смотреть на человека, доведшего цветущую молодую женщину почти до смерти. Увидев решительно подходящего незнакомца, мужик выпучил глаза в притворном испуге и язвительно произнёс:
— Усохни мои глазоньки, с утра гостевать пришли! Ты чьих будешь?
Молниеносный точный удар был самым спокойным ответом, на который Ватута был сейчас способен. Он вошел в горницу, где захлёбывался криком маленький, довольно щуплый мальчик, уже совсем не помещавшийся в люльке, взял ребёнка на руки и смешно сморщил нос.
— Обделался, богатырь? Ну, не беда!
Ребенок, по приметам судя, был уже большенький, такие сами нужду справляют, да и болтают уже вовсю. Ватута удивился, но отбросил ненужные сейчас мысли. Отыскал в избе воду, тряпки и обтёр мальца, затем умело одел его, завернул в валявшийся на лавке тулуп и вышел во двор, перешагнув недвижимое, но вполне живое тело хозяина. Низко нагнувшись, заглянул в баню. Всемила уже пришла в себя, но выглядела совершенно обессиленной.
— Ватута, ты ли?! — молодая женщина протянула к ним руку и не смогла сдержать слёз, что потекли по впалым щекам. — И сыночек мой!
Дружинник широко улыбнулся, хотя на душе у него было погано. Малыш затих в теплой овчине. Несправедливой была судьба наследников Могуты.
— Княгиня, едем! Уж и саночки для вас приготовлены.
— Куда? Я не могу, муж…
— Погостить поедешь. Ко мне. Ватута вон согласие уже спросил мужнино. Так ли? — Любава деловито укутывала молодую женщину. Ватута, усмехнувшись, кивнул.
Когда муж Всемилы сплёвывал кровь и пытался вспомнить, что с ним приключилось, лёгкий возок мчал двух женщин, мальчика, трёхлапую собаку и маленькую мышку, спрятанную Любавой за пазуху, по направлению к Нижнему Граду, следом скакали три всадника. Их путь был весьма далёк.
***
Мартин поправил капюшон термокуртки, аккуратно обошёл привычно митингующих на площади студентов. Вокруг них летали камеры-передатчики, транслирующие происходящее в сеть. Что конкретно требовали молодые парни и девушки, Нортон не стал выяснять, не тем была занята голова, да и холодный зимний ветер не располагал к неспешным наблюдениям. Нортона вызывали в очень высокий кабинет, имели с бывшим руководителем одного из факультетов долгие обстоятельный разговор, и теперь нужно было дойти до Ставра. Суженный до размеров тонкого, едва заметного на запястье браслета овал-помощник завибрировал. Напоминал: пора позвонить начальству в строительную компанию и попросить ещё один отгул.
Ставр открыл дверь. Сам? Не доверив это дело андроиду Артурику? Мартин с удивлением оглядел друга. Лицо всё ещё сероватое после воскресной попойки, но в глазах уже видна осознанность.
— Привет!
— Заходи!
Невольно покосившись на товарища, Мартин отметил практически идеальный порядок и отсутствие ощущения заброшенности в квартире. В коридоре пахло свежевыглаженным бельём: Артур-15 вынимал из шкафа-очистителя очередную белоснежную рубашку.
— Привет, Артурик!
Андроид терпеть не мог, когда его так называли, но давно не бухтел по этому поводу. Самообучающаяся машина уже почти четыре года как вела себя смиренно и тихо.
— Добрый день, Мартин. Кофе? Две ложки глики и 20 миллиграмм натурального молока?
— В точку! — Нортон вернулся в гостиную и плюхнулся на диван. – Вижу, ты пришёл в норму. Есть разговор. Почему не принимаешь антиалко? Или переходи на сублимат в конце концов! Ты вообще в состоянии адекватно сейчас реагировать на новую информацию?
— Более или менее… Антиалко мешает наслаждаться алкоголем во всех его поганых проявлениях, а сублимат меня не пьянит, — неловко задев торшер, Ставр всё же удержал равновесие и сел в кресло напротив друга. — Опять нашёл для отставника очередную дерьмовую работу?
— Нет, подожду, когда ты распродашь последнее, включая Артурика, и только тогда начну долбить тебе мозг.
— Спасибо, друг!
— Да не за что!
Оба почувствовали волну раздражения, но тут же погасили её. Годы тренировок сказывались.
— Я оставлял тебе сообщение, – Мартин уже чувствовал божественный аромат кофе, что плыл из кухни. – Ты, конечно же, всё проигнорировал.
— Марти…
— Нет-нет, я понимаю, Ставр. Но нельзя же бесконечно срываться? Ты один из самых сильных, самых стойких людей, которых я знаю, почему ты сдаёшься?
— Потому что она там, понимаешь, она там! А я здесь!
Андроид замер в дверях на несколько секунд, пережидая крик хозяина. Искусственный интеллект отлично научился подстраиваться под привычки и характер владельца. Затем робот тихо подъехал к Мартину, и тот почувствовал вибрацию браслета: Артур прислал сообщение. Пробежав глазами текст, Нортон слегка кивнул, и помощник выехал из комнаты.
— Она там, как ты выражаешься, была с самого рождения. И не факт, что это твоя дочь, Ставруша!
— Так похожа на Терезу, Марти! Так похожа! Это невыносимо!
— Понимаю, но ведь Всемила тебе совершенно чужой человек. Мы и в прошлый раз наломали дров, и в этот как-то совсем неудачно перешли, – Нортон сделал глоток и зажмурился от удовольствия. Такой необыкновенный кофе варил только Артур.
— Выпьешь? – бутылка с ромом, напитком, который любили все в их дружеской компании, зависла в воздухе.
— Ставр! – Мартин резко поднялся. Текст сообщения от робота был предельно понятен: «Не давайте ему сегодня пить алкоголь! У него врачебный осмотр». – Тебе никуда не нужно? Давай пройдёмся, а?
— К врачу нужно. Пешком?
— А то!
И через десять минут приятели вышли на улицу.
— Думаешь, я соглашусь на твоё предложение? Думаешь, что уговоришь?
Усмехнувшийся Нортон подхватил друга под локоть.
— Думаю, да! Серьезные люди сделали нам отличное предложение.
— У них должны быть невероятно весомые аргументы...
***
Выдержка уже в который раз за последнее время изменяла Ватуте. Он нёс обессиленную Всемилу в свой дом и подрагивал не от напряжения, а от ярости: женщина была не тяжелее козы. Усадив дорогую гостью с величайшей осторожностью на широкую лавку, верный следопыт Могуты вышел во двор, вдохнуть морозца, остыть, успокоиться.
Бывшие дружинники Пеленицкого князя тихо переговаривались, качали головами.
— Негоже гостей без отдыха отпускать, — Ватута похлопал одного из мужчин по плечу.
— Не для того в путь собирались, чтобы пировать. Помогли княгинюшке, и то награда. Поедем мы, друже, не взыщи!
Следопыт кивнул и направился вслед за друзьями, обнялся на прощание, дождался, пока скроются из виду, запер ворота. Тоска тяготила, тоска по дням иным…
— Голубка моя, лебёдушка, ишь, печку-то соседка с утреца затопила, нас дожидаючи. Дрова прогорели, в горшках отвары сварились. Сейчас Ватута корыто принесёт, и смою я с тебя все беды и грязь, красавица ты моя! – Любава хлопотала и говорила, лишь бы не смотреть на хилую плоть, оставшуюся от признанной красавицы, не глядеть на исхудавшее лицо Всемилы.
— Ватута! – ведунья разворачивала вынутые из сундука скатанные холсты. И когда лицо мужа показалось в дверном проёме, с улыбкой продолжила. – Сокол мой, корыто нам занеси, да погуляй чуточек, а там гостевичей из соседей забирать пора настанет, – и уже обращаясь к Всемиле добавила: – Добрые люди у нас в соседях. Выручают. А когда и мы их. Дружно живём, горе да лихо отпугиваем!
При слове «лихо» молодая княгиня заметно вздрогнула, напряглась, но тепло и травяные ароматы вновь расслабили, прогнали дурное из мыслей. Запуская облако морозного пара, Ватута занёс в избу большое и глубокое корыто. Видно было, что выстругали его совсем недавно — дерево ещё кое-где смолило.
— Вот вам корытце для водицы, девицы-красавицы, а я за добрыми молодцами. Скоро не ждите, как возвернёмся, так я постучу. Добро?
— Добро! – Любава хитро улыбнулась. — Чай не лбом стучи, кулаком.
Дверь за мужем закрылась, и ведунья обратилась к молодой женщине, уже почти засыпающей.
— Скидовай одежду, голубка!
С трудом поднявшись на ноги, Всемила, совершенно не стесняясь, принялась раздеваться, и Любава прикусила губу, чтобы не расплакаться. Там, ночью в бане, было не до внимательного осмотра, но сейчас, при свете масляной лампы и нескольких лучин, ведунья увидела то, за что готова была убить мужа княгини. Худое, покрытое застарелыми и свежими синяками тело, не должно было принадлежать молодой женщине, всё ещё кормящей матери. Впрочем, как и сизое от кровоподтёков лицо.
Любава справилась с волнением, отлила из горячего горшка отвар в корыто, чтобы дерево согрелось, и уже совершенно спокойно произнесла:
— Ну вот, мои травки заговорённые враз всю грязь смоют, залечат раны, злые мысли прогонят.
Спустя полчаса ведунья помогла натянуть Всемиле чистую рубаху и принялась расчёсывать некогда роскошные каштановые волосы. В частых зубьях деревянного гребня оставались целые клоки, и Любава уже прикидывала, каких снадобий добавить в воду в следующий раз.
Всемила еще чувствовала слабость, но впервые за долгое время ей было спокойно.
— Стесню я вас, Любавушка.
— И-и-и, голубка! Какое стеснение? Ватута избу не простую сложил – пятистенку, видишь, как печка-то у нас стоит? Один бок сюда, а второй в другую горницу. Как у Рог… — Любава осеклась. Негоже было напоминать Всемиле о первом муже. — Места всем хватит, не оголодаем, не замёрзнем. Тебе спасибо что отплатила щедро Ватуте за службу! Хорошую цену купцы за яхонты и шелка дали, и на дом хватило, и на козу, да и муж сиднем не сидит. Охотник он знатный, в подклети у нас и мясцо, и медок. Вытянем и тебя, и детишек.
— Детишек? — сонное сознание Всемилы распознало неточность.
Любава зарделась и, широко улыбнувшись, проговорила, почти пропела:
— Состругали мы с Ватутой дитятко. Последышек али поскрёбышек, уж как ни назови, все одно поздний ребёночек.
***
Коса у Василисы была знатная. В руку толщиной, тугая, отливающая пшеничным золотом. Вольга смотрел, как девушка ловко сплетает пряди, и у него отчего-то ныло сердце. Оборотень пригладил волосы. Купеческая дочь с гордым нравом не ему чета. И не сладится у них, и не свяжется брачными обетами. Высоко глядит Василиса, много выше волчьей морды оборотня. Вольга уже встречал таких — заносчивых, неподатливых, идущих своей дорогой, не меняющих свободу на богатства и любовь. А что им награда, в чём сердце их покой найдёт? Кто ж ведает! Мужчина вздохнул и отвёл глаза.
— Вот я вам котомочку собрала, – Яга зорко смотрела из-под косматых бровей, и ей явно нравилось то, что она видела.
— Здравия тебе, баушка! – Вольга поклонился в пояс, оделся, вышел в морозное утро.
Яга чуть заметно покачала головой. Она ещё найдёт ему невесту. А эта со своим мёртвым богом пусть ищут другого жениха. Старому миру с новым не по пути. Ещё совсем немного, и обращённые перестанут видеть неведомое и верить в чудеса, и закроются от них чащи и подёрнутся озёра тиной, и не захотят жить в соседстве с лешими, кудесниками да оборотниками. Старуха вздохнула.
Словно услышав мысли Яги, Василиса тронула грубый деревянный крестик, висевший на груди. Греки уже многим рассказали о боге-всепростителе, но в этих краях уверовавших было пока совсем мало. Вольга не хотел верить её рассказам, не хотел иных божеств, кроме тех, под чьей сенью вырос. А она любила этого мужчину так сильно, что переполненное сердце грозило разорваться пополам. Час расставания близился неотвратимо, и побегут их дорожки врозь. Она чувствовала…
