Read the book: «Хроники Нордланда. Грязные ангелы»

Предисловие

Остров Нордланд – Северная земля, – находится к югу от Исландии и Гренландии, как раз между ними, но не в нашей реальности, а в альтернативной. Большинство выдуманных европейских городов, от Зурбагана до Лионеса и Маскареля, находятся именно там. Там же находится и мифический Авалон, который нордландцы зовут Анвалоном, таинственная земля, куда отправился раненый Артур. Остров этот создал и подарил своему сыну, рождённому смертной женщиной, скандинавский бог Тор, которого викинги называли так же Хлориди – потому потомки Бъёрга Чёрного зовутся Хлорингами. Супруга Тора, Сив, ненавидела и Рёксву, мать Бъёрга, и самого Бъёрга, и сделала всё возможное, чтобы отравить им жизнь. В результате её козней Бъёрг, добравшись до своего Острова, совершил по неведению страшное кощунство, и за это Страж Острова, местное божество, проклял Бъёрга и всех его потомков, а сам исчез. Это исчезновение повлекло за собой страшные времена. Остров порождал чудовищных тварей, пришли чума и смута, расколовшая единое королевство на три части. Драконы, недовольные правлением эльфийских королей, объявили эльфам войну, и эта страшная война едва не стёрла эльфов с лица земли. Карл Хлоринг, второй сын Бъёрга, сражался с драконами плечом к плечу с эльфами, и снёс голову Драге Урду, королю драконов. Король эльфов, Кину Ол Таэр, его брат Тис и сестра Лара, выпив крови драконьего короля, закляли остальных драконов этой кровью, навеки закрыв их на крайнем севере Острова, в пещерах Дракенсанга, лишив их возможности покинуть свою тюрьму, рожать детей, заставив прозябать в изгнании и проклинать Драге, эльфов и Хлорингов. Казалось, что слава Карла незыблема, но проклятие Стража настигло его и братьев: его старший брат Хельг, позавидовав славе Карла, отравил его, и младший, Скульд, обожавший Карла, убил Хельга над его телом. Остров погрузился в страшную междоусобную войну, королевство Бъёрга распалось на три, враждующих между собой, страшная чума пришла на Остров. И не было Стража, чтобы спасти его.

Но согласно эльфийскому пророчеству, Страж должен был вернуться на Остров потомком четырёх женщин: Белой Волчицы, Коснувшейся Единорога, Повелительницы Бурь и Дающей Имена. Когда дары всех этих женщин объединятся в одном потомке – этот потомок и будет Стражем. Но последней Белой Волчицей острова была Дрейдре, эльфа-оборотень, которая полюбила Карла Хлоринга, и родила ему единственного сына. Так Страж оказался обречён родиться Хлорингом, проклятым самим собою.

И это произошло – на свет в свой срок появился Арне Гуннар, сын озёрной феи и Барне Хлоринга, который вместе со своим сводным братом, Генрихом, ставшим впоследствии Генрихом Великим, одним из величайших королей Нордланда, снял проклятие и вернул на Остров мир и покой. С тех пор прошло триста лет. Остров забыл о войнах, смутах и эпидемиях. Три королевства, Элодис, Анвалон и Далвеган, стали тремя герцогствами, а Остров стал един, как при Бъёрге. Позади осталась Десятилетняя война людей и эльфов, закончившаяся подписанием Священного мира и изгнанием Кину Ол Таэр, предавшего эльфов ради смертной женщины. Почти уничтоженные драконами, эльфы залечили раны, нанесённые этой войной, и стали настолько многочисленными, что вновь задумались о возвращении своих исконных земель, когда-то отданных Хлорингам в память о подвиге Карла. Люди забыли об ужасах Десятилетней войны и начали с завистью поглядывать на эльфийское побережье, вдруг решив, что Священный Мир как-то слишком уж обременителен и несправедлив. Мир менялся. Менялся Нордланд. Менялись люди и даже эльфы. Что-то должно было произойти.

1.

Какая занятная штука: наша память! Она играет с нами в игры, которые и сами мы не понимаем, а другим понять и вовсе мудрено. То она полна милосердия, то подводит коварно и некстати. Одно я научилась понимать: эти игры отнюдь не случайны. Они – следствия каких-то процессов внутри меня самой, на первый взгляд непроизвольных, но на деле – всегда подчинённых внутренней логике. Я много лет жила, не вспоминая то, что постоянно перебираю в памяти сейчас. И понимаю, что именно сейчас эти воспоминания не могут ни ранить меня, ни как то ещё навредить мне. Ещё недавно я подумала бы, что эти воспоминания, если они и вернулись, непрошенные, следует немедленно похоронить ещё глубже, потому, что там только боль, стыд, ужас и ненависть. Есть тысячи причин, чтобы так поступить, и три из них сейчас играют на берегу со своим кузеном и соседским мальчишкой. Они не должны знать, и я верю свято в это; ни теперь, ни после. Может быть, когда-нибудь, когда они станут взрослыми, а меня уже не будет?.. Сейчас они не должны даже подозревать, что подобные вещи не то, что случаются, а что они в принципе возможны. Но чтобы они так думали, чтобы они так жили, мы прошли через такой ад, да что там – ад блекнет в сравнении! Мы – легенда. Мы – те, кто создал новый мир, навеки изменив прежний. Ещё несколько лет назад имена наши были у всех на устах, в нас играли дети. Но у людей такая короткая память! Самые великие и удивительные события как-то легко и незаметно стираются из неё, словно эльфийские картины из песка. Только что они восхищали – и уже забыты.

А я не хочу, чтобы это забыли. Тщеславие?.. Возможно. Желание почивать на лаврах? Пусть и так; и что? Люди должны помнить то, что случилось. Должны помнить то, что сотворили их предвзятость, зависть, глупость и злоба; помнить, в какую бездну они чуть не рухнули по собственной глупости и подлости, где они чуть было не оказались, если бы не мы, те, кого они ненавидели и презирали.

Есть и ещё одна причина. Когда пройдут равноденственные шторма, сюда придёт корабль, и сбудется самая несбыточная, самая прекрасная моя мечта, самое невероятное чудо, которое ещё месяц назад я считала абсолютно невозможным, и запретила себе и думать об этом давным-давно, и научилась жить так, чтобы не сожалеть о его несбыточности. И, – если совсем-совсем честно, – я взялась за эту книгу, чтобы занять себя и не сойти с ума от ожидания и нетерпения. И потому хватит уже извиняться и оправдываться. В конце-то концов, где моё хвалёное мужество? Пора вернуться на один из кругов ада и вспомнить всё с самого начала. С самого первого дня, которым, пожалуй, стоит считать тот далёкий день, когда один мальчик встретил одну девочку, и это положило начало удивительным и роковым событиям, перевернувшим наш мир.

Пролог

Но если нас спросят: чего мы хотели бы, то мы бы взлетели, мы бы взлетели.

Агата Кристи, Би-2 и Люмен, «Мы не ангелы».

Это был самый обыкновенный день на самой необыкновенной ферме. Фермы эти находились в самых глухих местах Острова, там, где появление незнакомцев и случайных путников было практически полностью исключено; на расстоянии по меньшей мере дня пешего пути вокруг этих ферм не было больше никакого жилья. Я так и не выяснила, на какой из них росла я, хотя было время, мне хотелось этого… Дети, росшие на этих фермах, не знали ни названия места, ни имён тех, кто растил и воспитывал их, они не видели ничего, кроме фермы, не получали никакого образования, кроме одного: их учили покорности. Девочек много и часто били, хотя и тщательно следили за тем, чтобы они были здоровы; мальчикам было немного попроще и посвободнее; они имели возможность проводить часть дня сами по себе, в окрестностях фермы, играть, учились каким-то простым ремёслам и занятиям, хотя били их не меньше. Воспитывались они, естественно, раздельно, не видя друг друга и даже не подозревая о существовании друг друга. Если мальчики ещё видели женщин – своих воспитательниц, служанок, – то девочки мужчин не видели вообще, их окружали только женщины. Их разделяли на группы, по десять человек в три года разницы в возрасте, и когда у младшей девочки шли первые месячные, а младшему мальчику исполнялось двенадцать, группу увозили куда-то. Навсегда.

Гэбриэлу на тот день, о котором шла речь, было тринадцать лет. Это был летний день; не жаркий, но солнечный и тёплый. Его ферма находилась на плоскогорье Олджернон, ближе к предгорьям Хмурых гор, и на тех пустошах, как повсюду в том краю, паслись лошади и овцы. Гэбриэл обожал лошадей, проводил почти все дни с ними, прекрасно ездил верхом и, не смотря на отсутствие заботы и любви, бывал частенько счастлив и чувствовал себя свободным. Это был очень красивый мальчик. Как все дети на фермах, он был полукровкой – плод незаконной связи человека и эльфа, церковным эдиктом лишённый любых человеческих и гражданских прав. Церковь, чрезвычайно усилившая в те годы своё влияние, ненавидела эльфов, отвергающих крещение и не желающих даже миссионеров допускать в свои земли и города; в своей борьбе с их влиянием на простых людей отцы церкви не признавали полумер. Земли и города эльфов Ол Донна привлекали умы и сердца, их красота, свободный образ жизни, привлекательность их стиля казались священникам очень опасными. Эльфы Фанна, живущие в Синих и Эльфийских горах и избегающие людей, никого пока не волновали, но Ол Донна, живущие на восточном побережье, и постоянно контактирующие с людьми, были бельмом в глазу и священников, и многих рыцарей и вельмож. Им не давали покоя и богатство и красота их городов, и недоступность прекрасных эльфийских женщин, и многое, многое другое, в том числе и военная слава эльфов, их знаменитые лучники, их Танцоры Лезвий, наводящие ужас на самых опытных рыцарей. Я бы не упоминала о политической ситуации того момента, но она имеет прямое отношение к моему рассказу, она – причина и следствие всего хода вещей. С самого первого дня, как появились люди на этом Острове, им правили Хлоринги – потомки, как принято считать, языческого бога Тора, или Хлориди, ну, или его сына, первого конунга Нордланда, Бъёрга Чёрного. Хлоринг – королева Изабелла, – правила им и в тот момент. Собственно, она правит Нордландом и сейчас. За свою семисотлетнюю историю Хлоринги не раз мешали свою кровь с эльфийской, и традиционно противостояли любым попыткам нарушить мир с эльфами и священный договор, заключённый Артуром Хлорингом с Ол Донна после страшной Десятилетней войны. Пока Хлоринги были в силе, никто и не пытался этого сделать, но в тот момент сложилось так, что при всех внешних признаках силы и благополучия влияние и само существование этого рода висело на волоске. Дело в том, что младший брат королевы, его высочество герцог Элодисский, был неизлечимо болен – его в молодом ещё (всего пятьдесят) возрасте хватил удар, и он, полупарализованный, уже не участвовал в политической жизни и управлении. Королева была бездетна, а сын герцога, Гарет, был ещё слишком юн, и вдобавок – полукровка. Мать его, Лара Ол Таэр, эльфийка королевского рода, приняла крещение и была законной женой герцога, но она была эльфийка, и сын её был полукровка, а в тот момент это само по себе было преступление.

Сейчас в это уже никто не верит, а тогда уже упомянутым церковным эдиктом полукровки были приравнены к животным и лишены всяческих прав. Если они были рождены вне брака, их не крестили, не пускали в чистые помещения дома и магазины, им нельзя было появляться ни в харчевнях, ни на постоялых дворах. Если кто-то решался оставить такого ребёнка, его следовало держать в хлеву либо где-то в подсобных помещениях, как собаку или козу. Откуда они тогда брались, при таком-то отношении? Дело в том, что в те дни эльфы ещё допускали на свои праздники полнолуния всех, в том числе и людей. А люди, особенно женщины, вожделели к Ол Донна, невероятно красивым, высоким, славящимся своей страстностью и искусностью в любви. До сих пор считается, что Ол Донна, как никто, способны доставить неземное наслаждение своему партнёру. Спорить не стану – в основном, так оно и есть. Во время полнолуний Ол Донна дарят любовь кому угодно: друг другу, феям, дриадам, русалкам… Это их обычай, святая традиция. Эльфийки избегают людей, их раздражает резкий запах мужского пота и волосы на телах людей, но эльфы мужчины нередко снисходят к человеческим женщинам, юным, чистоплотным и красивым. Не смотря на церковные запреты и наказания, среди девушек восточного побережья было принято терять невинность именно с эльфами – девственниц эльфы никогда не обижали отказом. В итоге полукровки появлялись и сразу становились проблемой для всей семьи.

До эдикта их было гораздо больше, и они часто жили со своими родственниками, как многие бастарды, не испытывая никаких неудобств. Они были красивы, очень сильны физически, очень здоровы и выносливы, отважны, дерзки, горды и вспыльчивы, и это уже до эдикта многих раздражало. Эдикт развязал руки ксенофобам и разом поставил всех полукровок вне закона. Естественно, они не смирились, и не пошли жить в хлев – они сбивались в банды и терроризировали целые округи. Случалось, такие банды захватывали целые замки и держали в страхе целые феоды. В Синих горах и по сей день есть такие замки, хоть их владельцы-полукровки больше и не промышляют разбоем. Страх породил ненависть и предвзятость; стало нормальным считать, что полукровки вообще являются средоточием всех пороков, что они безжалостны, нечисты на руку, развратны, что они вообще не способны жить в обществе, и прочая, и прочая… Герцог Элодисский освободил со временем юг герцогства от самых опасных банд, но отношение, ненависть сохранились. К тому моменту, о котором пойдёт речь, полукровок на юге почти не осталось. Дети, конечно, рождались, но от них спешили избавиться, продавая работорговцам и монахам, которые уверяли, что увозят детей с Острова и пристраивают в добрые руки в заморских землях, где нет ненависти к таким детям.

Вот эта предвзятость и была причиной того, что Гарет Хлоринг, законный сын, крещёный, принц крови, вызывал очень неоднозначные чувства в своих подданных. Он был единственным прямым наследником Хлорингов в Нордланде, и потому положение этого некогда всесильного рода, не смотря на его несметные богатства и кажущееся благополучие, в самом деле висело на волоске. Судьба всего Острова висела на волоске вместе с ним. Церковь мечтала о той власти, которую имела во всей остальной Европе, Рим в лице инквизиции искал предлог прийти сюда с кострами и пытками, вельможи страстно желали богатств эльфов и их смерти, эльфы тайно готовились к отпору… Зрело страшное, о чём, естественно, никто не подозревал. И меньше всего об этом думал мальчик Гэбриэл, когда утром, стянув со стола на кухне краюху хлеба, собирался проведать своего любимца, вороного Орлика.

Убежать из дома он не успел: приехал Доктор. Он приезжал раз в полгода, осматривал мальчиков, лечил, если нужно. Приезжал он всегда один, но в этот раз он вёл за руку пятилетнюю девочку, маленькую и такую хорошенькую, что даже Мамаша, женщина суровая и холодная, воскликнула:

– Прелесть какая!

Малютка была крошечная для своего возраста, с маленькими ручками и ножками, кудрявыми рыжими волосами, огромными глазами прекрасного карего цвета, чуть красноватого, как спелая вишня, обрамлёнными длинными ресницами, и нежной, сливочно-белой кожей.

–Да, девочка необычная. – Густым басом подтвердил Доктор. – Видимо, кватронка, эльфийские признаки слабо выражены. Ей не следует присутствовать на медосмотре, отошли её с кем-нибудь, будь добра.

Мамаша заметила Гэбриэла, пытавшегося проскользнуть за дверь, и строго окликнула его. На ферме его звали Джоном, и он спокойно откликался на это имя.

– Возьми эту девочку – как её зовут? Алиса? – Алису, и поиграйте с нею где-нибудь неподалёку. Будь с нею осторожен, не пугай и не обижай её.

Гэбриэл без видимой неохоты протянул девочке руку:

– Что ж, малютка, пойдём. – И она храбро протянула ему крошечную ладошку.

– Красивый мальчик. – Сказал Доктор, оценивающе глядя ему вслед. – Сколько ему?

– Зимой будет тринадцать.

– Слишком высокий для своих лет. И слишком взрослый. Его следовало поместить младшим в группу и забрать лет в двенадцать.

– Его привезли больным. Все группы к моменту его выздоровления уже сформировались, и он стал старшим в новой.

– Ах, да. Я забыл. – Степенно кивнул Доктор. – Собирайте мальчиков для осмотра.

– На самом деле я не Джон, а Гэбриэл. – Первым делом сообщил мальчик своей маленькой спутнице. – Я это с самого детства знал. Они мне: Джон, Джон… А я Гэбриэл, и всё тут.

– А почему вас зовут Гэбриэл? – Спросила Алиса, стараясь успевать за своим высоким спутником и высоко задирая кудрявую головку. – Вы ангел?

– Не, я не ангел. – Улыбнулся Гэбриэл. У него была прекрасная улыбка, смягчавшая его правильные холодноватые эльфийские черты, искренняя, даже чуть нежная. – Я сам себя так назвал. Мамаша дала мне имя Джон, а я стоял на своём: я Гэбриэл, да и всё. Они меня и пороли, и в тёмный чулан садили, и на хлебе и воде держали, но я стоял на своём. Не отзывался на Джона ихнего. Сам не знаю, почему, захотел так. Со временем притерпелся, но для пацанов и для себя я всё равно Гэбриэл. Пацаны зовут меня Гэри, ты тоже можешь так звать.

– Мне нравится Гэбриэл. – Сказала Алиса. Они остановились на склоне холма, над укромной лощиной, в которой паслись лошади. Вороной с белой стрелкой во лбу, узнав Гэбриэла, с тихим ржанием подбежал к ним, и мальчик, подняв Алису на руки, вручил ей краюху хлеба:

– Дай ему, не бойся!

Девочка дала коню хлеб и тихо захихикала, когда его мягкие губы коснулись её ладошки.

– Хочешь его погладить? – Спросил Гэбриэл.

– Хочу! – Алиса без тени страха погладила коня. – Он хороший, и я ему нравлюсь!

– Мне тоже. – Откровенно сказал Гэбриэл. Сел в траву, Алиса села на бревно рядом с ним, благовоспитанно сдвинув коленки и сложив на них ручки. На ней было простое, даже уродливое платьице из серой дешёвой ткани, и грубые дешёвые башмаки, но она была такая хорошенькая и нежная, что казалась трогательной и милой даже в этих обносках – как бриллиант, завёрнутый в грязную рогожу. Гэбриэл, никогда не видавший маленьких девочек – вообще никаких девочек, – был как раз в том возрасте, когда мальчики становятся, с одной стороны, болезненно восприимчивы к определённым вещам, ещё не осознавая их, а с другой – они ещё чисты и очень, очень романтичны и полны восторженности. Их чувства и влюблённости в этом возрасте необычайно сильны и искренни, и являются для них источником самых ярких, болезненных, светлых, счастливых и несчастных переживаний. Гэбриэл влюбился в маленькую Алису мгновенно, со всей силой нерастраченного сердечного мальчишеского пыла. В этой влюблённости не было и тени чувственности – он не понимал ещё, что это, да и Алиса ещё была слишком мала, чтобы вызвать в нём её, – но в ней уже было всё, что есть в настоящей большой любви. Он испытывал к ней безграничную нежность, когда она, такая маленькая, такая хрупкая, со своими вишнёвыми глазами, бархатистыми щёчками, нежными маленькими ручками, смотрела на него и слушала про его лошадей. Ему хотелось что-нибудь подарить ей, сделать что-то для неё, спасти от диких волков, например; но единственное, что он мог ей предложить – это набрать ей вишен в крутом овраге, где было очень трудно добраться до лакомых спелых ягод, и на это отваживались только он да ещё пара самых храбрых и ловких мальчиков. Сев на траве у ручья, они съели ягоды, болтая и смеясь, и Гэбриэл позвал Алису строить запруду, чтобы половить рыбок. Запрудив глинистое русло, они ловили в скользких ямках юрких вьюнов и отпускали их в воду, и были так счастливы, что не замечали течения времени. Алиса выболтала ему все нехитрые секреты пятилетнего человечка, а он серьёзно выслушал и поделился своими собственными, уже гораздо более обширными, хоть и такими же наивными, планами. Он был умный и живой мальчик, и хоть о его развитии и образовании никто не заботился, он ухитрялся развиваться за счёт любознательности и острой наблюдательности. Он многое умел, у него были чуткие и ловкие руки и цепкий ум, он жадно интересовался всем: почему то, почему это, откуда берётся ветер, почему одни предметы тонут, а другие нет; сам изобретал и мастерил водяные колёса, игрушки и забавные штучки, и всё это спешил показать Алисе, наслаждаясь тем, как восхищённо она смотрит на него. Он продемонстрировал ей и свою физическую силу – не смотря на возраст, он уже мог на равных соперничать со взрослыми работниками фермы. И она влюбилась в него тоже, по-детски, восторженно и пылко. Он казался ей прекрасным, умным, взрослым, сильным и добрым.

Заметив, что Алиса вся вымазалась в глине, Гэбриэл, как мог, помыл её и почистил её платьице и ботиночки, которые помог обуть. Задержал её ножку в своей ладони:

– Какая у тебя ножка мягонькая и крохотная! – Произнёс, с нежностью пряча её в ладони и гладя. – И вся ты такая маленькая и прелестная! Как цветочек, анютины глазки, знаешь? Ты такая же, как он, нежная и хорошенькая…

– Почему тогда меня никто не любит? – Печально спросила Алиса, взглянув на него с трогательной доверчивостью.

– Не правда. – От всего сердца возразил Гэбриэл. – Тебя люблю я.

Она ахнула, прижав кулачки с переплетёнными пальчиками к груди:

– Правда?! Правда-правда?! А вы на мне женитесь?

– Угу. – Кивнул Гэбриэл. – Это огромная тайна, но тебе я могу сказать: Мы с Каем, моим другом, весной сбежим отсюда, в горы, вон туда. Станем разбойниками, и тогда я найду тебя, заберу с собой, и мы поженимся.

– А что такое горы? – Спросила Алиса. Гэбриэл легко подхватил её на руки и поднял повыше:

– Вон, видишь?.. Такие огромные, видишь?

– Это горы?! – Ахнула Алиса, восторженно глядя на огромных каменных великанов в снежных одеяниях, с окутанными облаками вершинами. Это были Норвежские Горы, не самые высокие – самыми высокими были Северные, – но девочке они показались такими громадными, такими таинственными и прекрасными, что это впечатление осталось с нею на всю жизнь.

– Как красиво! – Воскликнула она. – А почему они белые?

– Это снег. В горах он никогда не тает. Знаешь, как сверкает на солнце?.. Как в сказке. – Гэбриэл тоже восхищался горами, и много мечтал о них.

– Но снег же холодный! Как мы будем там жить?

– Ну, куропатки же ночуют зимой в снегу, значит, им тепло. И под снегом трава зелёная, не замерзает.

– И вы правда, меня возьмёте туда с собой?

– Обязательно. – Гэбриэл бережно опустил девочку на камень, присел рядом.

– А как вы меня найдёте?

– Что-нибудь придумаю. – Беспечно пожал плечами Гэбриэл. – Доктора поймаем, и будем его пытать, и он нам всё выложит, как миленький. – Услышав звук колокола, призывающего их домой, он с неохотой поднялся. – Вот бы вы остались здесь на пару дней, я бы тебе столько всего показал!

– А что сделать, чтобы остаться? – Спросила Алиса. Гэбриэл колебался. Ему безумно хотелось, чтобы эта девочка осталась с ним. Он бы заботился о ней, кормил, защищал её. Несколько секунд он всерьёз обдумывал, как бы спрятать и не отдать её, но ему достало ума понять, что это трудноосуществимо и чревато многими проблемами. Отказавшись от этого намерения, он взял её за руку и повёл к дому. И всю жизнь потом жалел о том, что не поддался этому порыву…

Доктор уезжал. Гэбриэл, давно приученный к тому, что спорить, огрызаться и вообще проявлять какое-то своеволие чревато неприятными последствиями, в этот раз решился на страшный бунт: выступил вперёд и сказал:

– Может, вы останетесь? Хоть на ночь. Алиса такая маленькая, ей надо поесть и отдохнуть… – И получил жестокую оплеуху от Доктора.

– Не смей, – прошипел тот, – даже в мыслях думать об этих существах, как о себе подобных! Она женщина! Маленькая, но женщина! Низшее существо, грязь, вышедшая из грязи и в грязь обречённая! Ты понял?

– Нет! – Огрызнулся побледневший от гнева Гэбриэл. – Не смейте так говорить, она лучше вас! – И новый удар опрокинул его на землю.

– Плетей ему! – Глухо приказал Доктор. – И на ночь коленями на горох! – И неожиданно вскрикнул: крохотная Алиса укусила его за руку и, вырвавшись, бросилась к Гэбриэлу, крепко обхватила его за шею, отчаянно воскликнула:

– Я вас люблю!!!

Её Доктор не ударил, не смотря на весь свой гнев – грубо оторвал от Гэбриэла и потащил за собой к карете. Кто потревожил осиное гнездо, и где оно было, так никто и не понял. Мамаша потом приказала работникам обшарить всё в поисках этого гнезда, но его так и не нашли. Невесть откуда взявшиеся взбешённые осы набросились на Доктора и Мамашу, жаля и кусая, и в поднявшемся переполохе Гэбриэл бросился к Алисе и закрыл её собой от страшной опасности.

– Не бойтесь. – Прошептала Алиса. – Они вас не тронут.

– Я найду тебя. – Пообещал Гэбриэл. – Я обязательно тебя найду!

– Я буду вас ждать. – Алиса погладила мягкой ладошкой его щёку. – Всегда-всегда!

Свою порцию розог Гэбриэл получил, и всю ночь простоял на горохе, но утром, когда Мамаша вошла к нему, встретил её дерзким и прямым взглядом тёмно-серых, со стальным блеском, как карандашный грифель, глаз.

– Забудь эту девочку. – Сказала Мамаша. – Тебе сказали, как ты должен относиться к таким, как она.

– Я женюсь на ней. – Возразил Гэбриэл, даже не морщась от сильной боли.

– Я не гадалка, и не пророчица. – Холодно произнесла Мамаша, не торопясь отвязывать его. – Но одно могу сказать совершенно точно: на ней ты не женишься никогда.

Глава первая: Гор

Погода на юго-востоке Нордланда зимой всегда была отвратительная. Кое-кто утверждал, что вовсе не всегда, а после войны эльфов с драконами, которая произошла лет пятьсот тому назад; что до этой войны весь юго-восток был эльфийским королевством Дуэ Сааре, и больше походил на цветущий райский сад. Но драконы выжгли не только сады и рощи; драконий огонь сжёг плодородную почву на несколько метров в глубину, превратив цветущие луга в унылые пустоши, болота и топи. От эльфийских дворцов остались только оплывшие камни, похожие на странных форм и очертаний столбы, которых много было разбросано на пустошах и вдоль дорог. Эти дороги одни остались свидетельством и напоминанием о роскоши и силе эльфийского королевства. Ровные, выложенные местным камнем, широкие и удобные, эльфийские дороги устояли и перед драконьим огнём, и перед не менее беспощадным действием времени.

Главная южная дорога вела из Элиота, где когда-то, говорят, находился город эльфийских магов Тарн, через Сандвикен в Кемь и дальше, через Кемское ущелье, в Найнпорт, когда-то большой эльфийский портовый город, а ныне – принадлежавший местному барону порт, утративший всё своё величие и всю красоту. Барон Теодор Драйвер вёл своё хозяйство из рук вон плохо. Доходы его происходили из какого-то другого источника, и благополучие подданных его не волновало нисколько. За последние двадцать с небольшим лет, с тех пор, как Драйвер окончательно разругался с принцем Элодисским, юго-восток разительно изменился, и изменился в худшую сторону. Дворяне, владетельные хозяева самых крупных феодов, таких, как Лосиный Угол, Кемь, Сандвикен, Ашфилд, Грачовник, – либо загадочным образом погибли, либо стали преданными друзьями и вассалами Драйвера, полностью попав в зависимость от него; деревни и маленькие посёлки нищали, фермеры разорялись, то же происходило и с цехами, и с мастерскими. Об этом никто не беспокоился. Но хуже всего был беспредел, который чинили на юго-востоке подручные барона, все, как один, высоченные кватронцы, одетые в чёрное, на вороных и тёмно-гнедых лошадях, которые бесчинствовали не только в Найнпорте, но и в остальных городах и посёлках, и никто не мог поставить их на место. Жители посёлка Прелестное попытались пожаловаться его высочеству, в итоге жителей убили, посёлок сожгли, а детей увезли куда-то, и никто так и не узнал, куда и зачем. Впоследствии судьбу Прелестного повторили Гремячее и Вороний Камень, и после этого у остальных пропало всякое желание кому-то жаловаться и у кого-то просить помощи. Жители нищающих деревень уходили на дорогу, грабить проезжающих и хоть так находить пропитание для семей. Некоторые, попав в кабалу к местному барону, вынуждены были продавать собственных детей, которые так же исчезали, неведомо, куда, и об их судьбе не было ни слуху, ни духу. Говорили, что Драйверу служит чёрная ведьма, Александра Барр, которую здесь звали Госпожой, и что ведьма эта продала душу дьяволу, приносит ему в жертву девственниц и молоденьких мальчиков, а так же купается в крови невинных детей. Правда, или нет, но Госпожу боялись хуже чёрта.

А в последние месяцы появились разные слухи о кошмарных колдовских тварях. О вампирах, выпивающих людей и животных досуха, так, что оставались только обескровленные сморщенные тела. О каргах, чудовищах Смутного Времени, с телом и лапами собаки, мордой и щетиной свиньи и глазами и хвостами крыс. О крылатой нечисти настолько страшной, что те, кто хоть краем глаза видели её, трогались умом и несли что попало, трясясь и заикаясь. И о том, что какие-то смельчаки всё-таки добрались до его высочества, но тот просто выгнал их вон, не пожелав ничего слышать и заявив, что проблемы Юга его не касаются.

– Никому-то мы не надобны. – Сплюнув, хрипло сказал щуплый небритый персонаж, грея руки в грязных митенках над костром, разведённым в убежище меж оплавленных камней на выходе из Кемского ущелья. – Ни королеве, ни принцу. Да и богу-то мы без надобности, а?..

– Богохульствуешь, Обротай. – Не менее хрипло и как-то лениво, без запала, произнёс сидевший у костра на корточках толстяк с бритой благообразной, хоть и грязной, физиономией бывшего духовного лица. – Только бог-то нас и помнит ещё, грешных. Это мы его забыли. Разбоем вот промышляем.

– Так ты, это, валяй. Покайся да оставь промысел-то. – Так же лениво возразил Обротай. – А не хошь, так и молчи. – Они все – пятеро оборванцев, хмурых, замёрзших и вооружённых как попало, – были голодны и с нетерпением ожидали, пока приготовится на огне их добыча: украденная с постоялого двора в деревеньке Дичь собачка. Погода, крайне скверная в последние дни, лишила их и того жалкого заработка, который они имели обычно, грабя таких же оборванцев, какими были сами. На дичь побогаче, сопровождаемую обычно вооружёнными наёмниками, нападать они не решались. Северо-восточный ветер, который здесь называли Белым Эльфом, нёс промозглый влажный холод и мокрый мелкий снег, вынудив возможных жертв задержаться у тёплых очагов в придорожных харчевнях. Бродяги костерили Белого Эльфа, эльфов вообще и свою поганую жизнь. Говорили о том, что в Междуречье и ветров таких нет, и народ богаче, но там и банды свои промышляют, сплошь из полукровок. А в Далвегане делать нечего, там народ такой же нищий, как здесь. Поближе к Элиоту бы податься, да там лесов и скал нет, не спрячешься… Кругом засада, а виноваты, знамо дело, Хлоринги. Его высочество послал людишек подальше с их бедами, да взвинтил налоги до небес, чтобы сынок его, полукровка, чельфяк проклятый, и дальше где-то в европах всяких пировал, беспутничал да с бабами озоровал – а баб у него, говорят, бывает по четыре в раз.

– Тьфу! – Сплюнул рябой работник меча и топора, – срам и паскудство, больше ничего! Ну, разве это дело: сразу четыре бабы?..

– Тут одной-то месяцами не видишь. – Просипел его коллега, лысый тощага с перебитым носом. – Четверо детей было, двое осталось. А может, и к лучшему: кормить меньше-то. Они ж, это, как сороки: дай, дай, дай! И жена-то, это, нудит и нудит, жрать, жрать, дети, дети… Домой идти-то не хоцца. Чё я, не знаю, чё дети-то?.. Чё нудить?.. Хоть бы раз улыбнулась да дала бы с радостью, да подмахнула бы, да…

– Тихо! – Привстал Обротай. – Никак всадник?..

Все притихли, вслушиваясь с надеждой. Потрескивал костёр, посвистывал Белый Эльф. К этим звукам примешивался такой желанный и долгожданный звук: чавканье копыт по грязи, слегка схваченной холодом. Бродяги оживились, потянулись к оружию. Копыта – это конь, а конь – это деньги. Или конина, на худой конец. И то, и то хорошо. Всадник, судя по всему, был один – неосмотрительно с его стороны! Бродяги собирались убить его, не задумываясь; им нужны были его деньги, его вещи, его одежда – любое рваньё можно было продать трактирщикам, которые давали за него хотя бы дешёвое пойло. А если всадник был одет хоть немного добротнее и теплее, то и вовсе хорошо: что-то могло перепасть и семьям. А жизнь всадника… Кого она волновала?.. Рябой вышел на дорогу, Обротай и Лысый вооружились арбалетами, скверными, но убить способными.

Всадник и в самом деле был один. Ну, если не считать огромного чёрного мастиффа, бегущего подле лошади. Обротай тут же прицелился в собаку. Конь переступил длинными ногами, захрапел, выпустив облачко пара из раздутых ноздрей – очень хороший конь. Олджернон, или даже кастилец?.. Вороной, без единой отметины, с модно подвязанным хвостом. Всадник, закутанный в подбитый мехом плащ с капюшоном, похлопал коня по шее, успокаивая.

– Спокойно, Лирр. – Голос был женский, и бродяги заухмылялись.

– Эй, слезай с коня-то, дамочка. – Сказал, ухмыляясь, Рябой. – Это четыре бабы на одного мужика – срам и паскудство, а одна на пятерых – самое то, а, Гнилой?.. Ну? Чё, это, непонятно чё-то?!

– В самом деле непонятно. – Голосом как бы немного утомлённым произнесла женщина, откидывая капюшон, и бродяги окостенели от ужаса. – Как вы ещё живы, идиоты такие?

– Госпо… – Заговорил Рябой, но договорить не успел: женщина щёлкнула пальцами, и бродяги застыли, роняя оружие. Бледное, некрасивое, но волевое лицо женщины, с большим горбатым носом, странным образом не казавшимся уродливым, а делавшим её узкое костистое лицо характерным и даже сексуальным, с ледяными бледно-голубыми глазами и узкими бледными губами осветилось изнутри мрачным удовольствием – она любила делать ЭТО. Способная убить этих бродяг мгновенно, она поступила иначе, наблюдая своими гадючьими глазами за агонией четырёх человек, которые дрожали и корчились от невыносимой боли, раздирающей их внутренности. Из глаз, носов и ушей их сначала сочилась, а потом хлынула чёрная кровь, но они не могли даже кричать. Рябой видел, по крайней мере, одного из них, и лицо его напряглось от ужаса и попытки крикнуть, взмолиться.

– Что-то хочешь сказать? – Лениво поинтересовалась Барр и вновь щёлкнула пальцами.

– По… по… поща… – Пролепетал Рябой, по щекам его ползли мутные слёзы.

– Пощады? – Изогнула почти невидимую бровь ведьма. Усмехнулась змеиной усмешкой.

– Я не знаю, что это такое, смерд. – Голос её мгновенно утратил ленивую томность. – Ты сдохнешь, но не совсем. Твои попы не врут, говоря, что смерти нет. Но то, что ждёт тебя, тебе не понравится.

Некоторое – не слишком большое, – время спустя всадница и большой чёрный пёс продолжили свой одинокий путь. Четыре страшно изуродованных трупа остались на обочине, а то, во что превратился Рябой, деревянно переставляя ноги, двигалось в обратную сторону. К постоялому двору, где ведьме не понравилась молодая жена хозяина.

Голуби страстно урчали, толпились на широком подоконнике, жадно глотали пшено и успевали тут же пофлиртовать; к ним постоянно подлетали всё новые и новые. В помещении было так жарко натоплено, что холодный воздух из раскрытого окна был даже приятен. Высокий долговязый человек, лет сорока пяти, неприметный ничем, кроме высокого роста и лица классического растяпы, с удовольствием подсыпал голубям пшено и любовался ими. Одет он был тоже неброско и с виду очень скромно; только намётанный глаз сразу определил бы, что одежда и обувь его были самого отменного качества и пошива, а камень на скромном колечке был дивной красоты и огромной стоимости инклюзом.

– Запечатай и отправь в Рим. – Он только что закончил диктовать письмо монаху-доминиканцу. – Обычными путями, чтобы все видели, что у нас нет тайн. Смотри, какой красавец! – Он указал на рябого, как далматинец, голубя. – Ну, как не верить в мир божий, когда он так прекрасен?

– Воистину. – Согласился секретарь. Человек, обожающий голубей, был Патрик Дрэд, специальный посол-инквизитор, предпочитающий, чтобы его называли просто мастер Дрэд. Впечатление на людей он производил самое благоприятное и безобидное: добрые, близорукие глаза, ласковые и словно чуть виноватые, добрая полуулыбочка на узких бледных губах, чуть заискивающие манеры. Но тех, кто с ним успел столкнуться вплотную, это уже не могло обмануть; как всякий высокопоставленный доминиканец, он был страшным человеком. В Нордланде Дрэд пока что держался в тени: у него здесь был свой интерес, ни в коем случае не совпадающий ни с интересами королевы, которую поддерживал официально, ни с интересами Далвеганцев, которых поддерживал тайно, ни с интересами междуреченских баронов, которых поддерживал тайно от королевы и Далвеганцев, ни с чьими бы то ни было ещё здесь. Цель его была проста: посеять смуту, раздор и смятение, уничтожить нелюдей, противных церкви, полностью уничтожить Хлорингов, Далвеганцев и Анвалонцев, поставить на их место марионеток Рима и утвердить власть Святого Официума и на этом краю земли. Он знал гораздо больше того, что знали все его оппоненты, вместе взятые, в его распоряжении были огромные средства, и всё это: знания и деньги, – он использовал, чтобы манипулировать людьми, словно куклами. У него был врождённый дар психолога, он отлично разбирался в людях и каким-то внутренним чутьём почти мгновенно распознавал их слабости и самые тёмные и постыдные тайны, что давало ему власть над ними. Дрэд знал, например, о трусости и развратности графа Кенки, и тот, как бы ни бесился, склонялся перед этим знанием, скрежеща зубами, внутренне проклиная Дрэда и себя. И то же самое происходило с другими людьми, которых использовал Дрэд. Они бессильно бесились, ненавидели его, боялись, мечтали избавиться от него – и подчинялись.

Отпустив секретаря, мастер Дрэд продолжал подсыпать пшено голубям, любуясь ими и забавляясь их проделками: он искренне любил птиц. В клетках у него распевали щеглы, малиновки, дрозды и скворцы, экзотические канарейки и кардиналы, был даже попугай. Дрэд сам ухаживал за ними, кормил, поил, чистил клетки и часами разговаривал с ними. А вот животных он не переносил, особенно кошек и собак.

Тихо постучав, вернулся секретарь.

– К вам посетитель, мастер.

– Кто? – Не поворачиваясь, спросил Дрэд. – Я никого не жду.

– Он не назвался. Но сказал, что у него есть для вас очень важная информация.

– Как он выглядит?

– Пожалуй, – почтительно, но без раболепия, склонил голову молодой, высокий и ладный сероглазый доминиканец, больше похожий на молодого воина, чем на монаха-секретаря, – он производит впечатление человека, у которого в самом деле есть что-то интересное.

– Он назвался?

– Нет. Я бы сказал.

– Впусти. – Дрэд не без сожаления прикрыл окно, отрезая струю свежего воздуха, уличный шум и голубиную возню, завязал мешочек с крупой, красный, бархатный, с золотым шитьём, и положил его в бюро, к нескольким таким же мешочкам. Пока он делал это – очень неторопливо, как делал всё и всегда, – дверь открылась, и вошёл неизвестный. Дрэд медленно развернулся к нему, придал своему лицу выражение самое что ни на есть безобидное и чудаковатое, но на гостя, судя по его странно неподвижному и очень холодному взгляду, впечатления это никакого не произвело. То ли он нисколько не удивился, увидев вместо грозного инквизитора классического растяпу, то ли ожидал этого, то ли просто так хорошо владел собой. Одет он был хорошо и в то же время как-то нейтрально, не поймёшь, к какому именно сословию и роду деятельности его можно было отнести. Ни дворянского герба, ни кольца с печаткой, ни цехового знака, ни рыцарской цепи и шпор… И на духовное лицо он не походил. Дрэд, мгновенно оценив его, решил, что это воин. Рыцарь, по какой-то причине не выставляющий напоказ свой герб, наёмник на службе какого-то крупного вельможи, но непременно человек, умеющий обращаться с оружием и уверенный в себе, не привыкший склоняться и подчиняться, зато умеющий командовать – и убивать. Глаза профессионального убийцы Дрэд узнавал мгновенно.

Что-то ещё насторожило Дрэда. Что-то… непонятное. Он даже молниеносно окинул взглядом скулы и уши незнакомца – но нет. Не эльф, не полукровка и даже не кватронец. Человек. И всё-таки…

– Чем могу помочь, сударь? – Он радушным жестом предложил гостю сесть, и тот спокойно уселся в кресло напротив хозяина, который тоже сел, демонстративно охая и поправив подушечку, какие подкладывают при геморрое.

– Возраст, возраст… – Пожаловался Дрэд, но гость и глазом не моргнул, никак не изобразив понимание и сочувствие, хотя бы из вежливости. Ниточка не протягивалась, сцепка не получалась; Дрэду, как всякому манипулятору, нужен был контакт, но пока не вышло. Легче всего ему было достигать своей цели, внушив гостю, что у того есть какое-то превосходство над ним. Человек неизбежно расслаблялся, преисполненный сознания этого самого превосходства… И Дрэд читал его, как книгу. Этот гость был крепкий орешек.

– Это я могу вам помочь. – Сказал гость, и Дрэд невольно дрогнул при звуке этого голоса: низком, невероятно низком, каком-то прямо… подземном. В лице гостя было что-то восточное: в очертании чеканных скул, раскосых глаз почти без век, в бронзовом оттенке кожи. В принципе, лица азиатов вообще отличались непроницаемостью для европейца, и Дрэд это знал… И говорил гость с акцентом, почти незаметным, но явственным. Дрэд улыбнулся мягко, словно хотел сказать: «Ну-ну. И чем же?». Но гость иронию улыбки так же проигнорировал.

– Посмотрите на это. – Он бросил перед Дрэдом на низкий столик тяжёлый кожаный мешочек. Дрэд наклонился, осторожно развязал кожаную тесёмочку, и застыл, не веря своим глазам.

Госпожа, или Александра Барр, въехала в Найнпорт на следующий день к вечеру, буднично, без помпы. Горожане, привыкшие к этой фигуре и ее псу, тем не менее, старались как можно незаметнее исчезнуть с ее пути, не допустить, чтобы ее взгляд остановился на ком-то из них. Копыта вороного Лирра глухо протопотали по грязной мостовой, прогремели в арках, звонко процокали по набережной, единственному красивому и богатому району города, и конь внес ведьму во двор трехэтажного огромного дома. Почти все ставни этого дома были закрыты, дым валил только из одной трубы. Было холодно: Белый Эльф, как всегда, принес мороз. Инеем покрылись морда, усы и даже грива коня, и капюшон ведьмы там, где его касалось ее дыхание. Тяжелые ворота затворились за ведьмой, и молчаливый высоченный кватронец в темной одежде взял Лирра под уздцы, пока ведьма спешивалась. Никто не произнес ни звука – ни ведьма не взяла на себя труд поздороваться или заметить что-нибудь банальное насчет собачьего холода, ни кватронец не подумал приветствовать госпожу. Спрятав руки в меховой муфте, ведьма поднялась по широкому крыльцу и скрылась за тяжелыми двойными дверями, пропустив вперед своего пса, а кватронец повел коня в конюшню.

До полуночи дом был тих и темен. Одно лишь небольшое окно на третьем этаже тускло светилось от огня единственной свечи. Невозможно было понять, как живет дом, и живет ли вообще?.. Но после полуночи дом оживился. Ворота снова распахнулись, и во двор въехали две большие грузовые повозки с крытым верхом. Была глубокая ночь, город словно вымер, улицы были погружены во тьму и тишину. Но двое охранников, впустившие повозки во двор, какое-то время внимательно вглядывались в темноту улиц, прислушиваясь к малейшему шороху. Только было тихо. Лишь чуть слышно шуршала ледяная крошка, которой посыпали мостовые низкие тучи вместо снега или дождя. Убедившись, что всё в порядке, охранники – двое высоченных кватронцев, – затворили тяжёлые ворота и задвинули засовы. И лишь тогда с козел первой повозки спрыгнула невысокая полная, но подвижная женщина, и первым делом потёрла свои озябшие руки, приветствуя неподвижно стоявшую на верхней ступени широкого крыльца Александру Барр, не смотря на холод, вышедшую в легком полумонашеском одеянии. У ног ее вновь был пёс, громадный мастифф, чёрный, как сажа, а за спиной, у двери – уже шестеро охранников, снова кватронцев, очень высоких, одетых в чёрное, с закрытыми лицами.

– Все здесь? – Ледяным голосом спросила Барр.

– Все тринадцать! – Весело ответила приезжая, энергично согревая руки. – Здоровёхоньки, не смотря на мороз!

– Иди в дом. Я посмотрю, что ты привезла, и вручу тебе твою награду. Новеньких уже отобрали; сегодня их десять.

– Маловато!

– Времена такие. Ступай. – Хозяйка дома подошла к повозкам, кивнула охраннику, и дверцы повозок открылись. Факелы осветили лица совсем юных девочек, с боязливым любопытством поглядывающих на неё и на собаку.

– Сейчас вы тихо и чинно выйдете, и так же тихо проследуете за мной. Ни звука! Всем понятно? Меня зовут Госпожа, но вам незачем ко мне обращаться, вам вообще незачем разговаривать. Ступайте за мной, по двое.

Замёрзшие девочки молча поспешили за ней. Они были взволнованы, замёрзли и сильно нервничали, но никто не издал ни звука. Самой младшей из них было двенадцать, самой старшей – семнадцать, но большинству было четырнадцать. Воспитывались они на ферме, как и та, где когда-то встретились Алиса и Гэбриэл, находящейся в глуши, и воспитывали их сурово, даже жестоко. С утра до ночи они работали на ферме, выполняя самую грязную работу, мыли, пололи сорняки, ухаживали за животными. Их ничему не учили, даже шить и готовить; болтовня наказывалась, вольности наказывались, лишние вопросы наказывались. Одевали их в бесформенные серые халаты, белые передники и серые косынки; ничего более красивого и яркого девочки в жизни не видели. Воспитывала их женщина, велевшая называть её Матушкой, и точно так же девочки не знали имён остальных людей, присматривающих за ними. Каждый вечер Матушка перечисляла их проступки, и порола их, каждую соответственно её вине; хоть девочки были в целом послушными и молчаливыми, как от них и требовалось, без порки всё равно дня не проходило, как бы они не старались. Самым страшным преступлением считалось непослушание или сопротивление; девочек, склонных к этим страшным грехам, наказывали чаще и суровее, и заставляли носить жёлтые ленты на рукаве. Развлечений не было, но девочки есть девочки: все они, тайком от Матушки, всё-таки позволяли себе маленькие шалости и вольности, плели себе венки, колечки из трав и ягод, инстинктивно стремясь украсить себя и как-то раскрасить свою жизнь. Тайком от Матушки они дружили, играли в какие-то нехитрые игры, и если им запрещали развлекаться, то они жили в очень красивом месте, и любоваться красотой окружающего мира им никто не мог запретить.

Вслед за Госпожой девочки пришли в сумрачный зал, где им велели снять верхнюю одежду и сесть за широкий стол, на котором стояли печенье в оловянных блюдах и подогретое вино в простых бокалах. Сегодня девочек не кормили и не давали пить, поэтому, едва им позволили, они мгновенно съели печенье и выпили вино.

– Слушайте меня. – Заговорила Госпожа. – Ваше воспитание закончено, вы, подкидыши, рождённые от противоестественной связи людей и эльфов, давно объявлены вне закона, и если бы не мы, вас давно бы придушили или утопили, как щенков, которые никому не нужны. Мы подобрали вас, кормили, защищали, и пришла пора за это платить. Всё, что с вами будут делать, правильно, законно и необходимо для вас же. Ваша обязанность – покоряться всему и беспрекословно делать всё, что вам прикажут. Что бы вы об этом ни думали. Послушание, покорность и безмолвие – вот ваша жизнь отныне. Вы принадлежите нам, и мы… – Она говорила, а девочки, согревшись, клевали носами и одна за другой засыпали, уронив голову на стол. Когда уснула последняя, Госпожа хлопнула в ладоши, и мужчины в чёрном вошли в зал, сноровисто раздели девочек и, обнажённых, выложили рядком на стол. Госпожа придирчиво осмотрела их: зубы, волосы, кожу, пальцы, гениталии и ноги.

– Семь кватронок, пять полукровок и одна эльдар. – Заметила, окончив осмотр. – Все в самом деле здоровые, и привлекательные. Почему эльдар такая взрослая?

– У них поздно течка начинается. – С поклоном напомнила Матушка. – Как раз после Нового года впервые кровь пошла. Нелюдь!

– Получи свои деньги. – Сказала Госпожа. – По дукату за кватронок, по три – за полукровок, и пять – за эльдар. – Она прошлась, разглядывая девочек, остановилась возле полукровки, беленькой и нежной, лет тринадцати на вид. – Эта останется, остальных уносите.

Кватронцы в чёрном одели девочек в холщовые рубашки, и Госпожа проводила их в погреб, где неожиданно, в бочке из-под масла, открылся ход, уводивший вниз, в темноту. Закрыв за последним из них дверь, женщина вернулась в зал в сопровождении пса, который заскулил и попытался облапать спящую девочку, но Госпожа строго прикрикнула на него:

– Сидеть, Бут! Спокойно. Не сейчас.

Пёс замер, всем своим видом выражая молчаливый протест: нет, сейчас! Хвост вытянулся, не виляя, взгляд маленьких красных глазок…

…был недобрым, угрожающим. Из горла, прикрытого железным шипованным ошейником, вырывалось глухое рычание, с вспененных брылей текла слюна. Гор ненавидел собак. Весёлых, преданных и дружелюбных псов-приятелей в его жизни не было, были лишь вот такие: злобные, кровожадные, свирепые твари. Он напрягся в полуприседе, глядя псу в глаза. Гор был обнажён, только чёрная маска, простая и плотная, прикрывала верхнюю часть лица, оставляя открытыми только рот, сейчас оскаленный почти так же, как у пса, да подбородок. Тело было покрыто ореховой настойкой, превращая его светлую, не знавшую солнечного света уже почти десять лет, кожу в смуглую, соответствующую его прозвищу, и скрывая множество шрамов. И он, и здоровенный мастифф, в точности такой же, как у Госпожи, сейчас находились на небольшой, метров четырёх в диаметре, арене, посыпанной песком, уже обильно политом кровью – это был не первый поединок сегодня. На каменных ступенях вокруг арены, покрытых роскошными коврами и звериными шкурами, располагались зрители – все, как один, мужчины, тоже обнажённые и тоже в масках, только роскошнее. У одних маски были синие, с золотом, у других – красные с золотом, их было меньше всего, и у третьих – чёрные с золотом. Кто-то угощался вином, кто-то – подростками-полукровками. В основном, мальчиками.

Пёс, всё ещё стремясь инстинктивно избежать поединка и запугать противника, оскалился страшно, захрипел, сделав вид, будто сейчас бросится – и Гор тоже зарычал, почти, как зверь. И пёс бросился на него, целясь в горло.

Это был момент истины: успеет Гор, или умрёт. Он знал, чего от него ждут, ради чего зрители платят золотом и торчат здесь сегодня. Успел: перехватил оскаленные челюсти почти у самого лица, и зрители затопали, закричали, засвистели оглушительно, многие подскочили, в азарте наклоняясь вперёд и вниз, туда, где Гор боролся с псом, тоже отчаянно сражающимся за жизнь. Даже мальчишки, которых ненадолго оставили без внимания, тоже уставились на арену, азартно прикусив губы или напротив, приоткрыв рты. Пёс бесновался, вырываясь, его лапы яростно рвали тело Гора, оставляя глубокие порезы, голова извивалась в железном захвате. Гор исхитрился поудобнее перехватить эту голову, прижимая тело пса к себе и лишая того возможности царапаться; напрягся, лицо покраснело, мускулы на шее, руках, плечах и даже на спине вздулись и окаменели, перевитые венами. Пёс рвался, хрипел, наконец, заскулил и завизжал, как щенок, когда Гор победил, сломав ему челюсти. Закричал, как человек, когда Гор, зная, чего от него ждут, перехватил его поудобнее и сломал ему хребет о своё колено под восторженные рёв, свист и вопли. Животное агонизировало; не смотря на свою ненависть к собакам, Гор испытывал сильное желание прекратить его мучения, добив его, но он знал, что зрителям это не понравится, и просто стоял, зная до долей секунды, что теперь будет и как ему поступать. Картинно, играя безупречным телом, по которому ручейками текла кровь из порезов, он развернулся к чёрному провалу под арену, из которого в этот самый миг вышел ещё один полукровка, и тот час же арена начала заполняться водой, превращая смесь песка и крови в жидкую грязь.

Если Гор своим сложением оправдывал имя, данное ему в честь античного божества: был высоким, даже через чур высоким, на голову выше любого высокого человека и даже эльфа Ол Донна, которые считались самым высоким народом на Острове, но при том стройным, тонким в поясе, широкоплечим, скорее изящным, чем мощным, с мускулами не бугрящимися повсюду, а красиво играющими под кожей, то и Арес – так звали его нового соперника, – тоже в полной мере ему соответствовал. Он был ниже ростом, с более рельефной мускулатурой, не таким длинноногим: истинный бог войны, выточенный из мрамора. Каждая мышца его была безупречно вылеплена и отчётливо выделялась на его обнажённом теле, покрытом бронзовой пудрой.

– Что, – глумливо сказал Арес, двигаясь по кругу по колено в грязи и давая зрителям возможность полюбоваться собой, – »», за»чил пёсика и возомнил себя о»нно крутым? – Сквернословия от них тоже хотели зрители, которые насладились агонией и смертью пса и теперь жаждали зрелища полегче. – А с мужиком попробовать слабо?

– А не пойти ли тебе на «й, у»ок? – Сплюнул Гор, тоже кружа по арене. – Пока по матюгальнику не в»»ли? – Танец их тел, без всякого преувеличения и пафоса прекрасных, завораживал и возбуждал стремительно сомлевающих зрителей.

– Вали его!!! – Непонятно, к кому обращаясь, завопил кто-то, и Гор и Арес стремительно бросились друг к другу, сцепились, меся грязь.

– Хэ сказал, сегодня ты побеждаешь… – Быстро прошептал Гор. – Но не сразу, а после того, как вроде бы я…

– Понял… – Сквозь стиснутые зубы бросил Арес. Игра была им знакома и осточертела до «не могу». Они боролись, а зрители стремительно делали ставки, азартно подбадривали бойцов и наслаждались зрелищем. Очень быстро от коричневого и бронзового великолепия борцов не осталось и следа под слоем грязи, а у Гора – грязи, смешанной с кровью. Но, не смотря на кровь и боль, он побеждал – его физическая сила давно стала легендарной в Садах Мечты. Он осилил бы Ареса в первые две минуты, и они оба это знали, но Хозяин распорядился иначе, и они подчинялись. Гор практически взял верх, схватив соперника за горло и почти утопив в грязи, но Арес – вот неожиданность! – извернулся и бросил в грязь Гора, лицом вниз, для надёжности сев на него верхом. Стройный рыжеволосый кватронец пошёл по рядам с чашей, в которую дождём – золотым дождём, – сыпались монеты. Юноша был не менее красив, чем Гор и Арес, но иначе: он был явно моложе, ему было не больше восемнадцати, ниже ростом, чем Гор и Арес, не такой мужественный и брутальный, более гибкий, менее мускулистый. Но по своему и он был великолепен, что признавали все зрители, кидавшие ему монеты и норовившие потрепать его по какой-нибудь части тела, особенно по ягодицам. Локи – так звали рыжеволосого, – не обращал на это никакого внимания, захваченный происходящим на арене. Старшие в подоплёку своих боёв его не посвящали, и Локи искренне считал, что в этот раз победил Арес, чему был несказанно рад: Гора он боялся и ненавидел. Со злорадной дрожью во всех своих внутренностях Локи следил исподволь за тем, как Арес макает Гора лицом в грязь, вынуждая признать его победу, и слушал, как тот матерится и плюётся.

– Сука! – Очень натурально выругался Гор, который и вправду был в бешенстве – кому понравится глотать грязь?! – Сука, сука, сука! Да, признаю, победил, тварь, «уй с тобой!!! – И Арес спрыгнул с него, издав победный вопль.

В тёмном коридоре, уйдя, наконец, с арены, Гор пошатнулся и оперся о стену, и Арес подставил ему плечо:

– Чё, это, херово?

– Нормально. – Сплюнул, утирая грязный рот, Гор. – Сильный, сука »»», попался, чуть брюхо мне не вспорол когтями своими »»»». – Стянул грязную маску. – Чашка полная? – Он имел в виду чашку со ставками гостей.

– С горкой. – Шлёпая по камню босыми грязными ногами, юноши вошли в тёплое светлое помещение, полное звона воды и сладких запахов: мёда, цветов, каких-то косметических снадобий. На первый взгляд оно было очень красивым, и Гору, да и другим парням оно очень нравилось. Напоминало римские бани, с бассейном, колоннами, мраморным полом, выложенным из чередующихся и складывающихся цветочным узором плиток нордландского черного и зелёного мрамора с прожилками цвета слоновой кости. Стены были облицованы в половину человеческого роста красным, в искрах, гранитом, а дальше шли барельефы на светлом песчанике, и вот они-то разрушали первое впечатление напрочь – или могли бы разрушить, взгляни на них нормальный человек, потому, что на этих барельефах вереница монстров с телами людей и головами животных насиловала и истязала женщин, связанных самыми немыслимыми способами. Неведомый художник – кстати, довольно неплохой, – постарался, чтобы не оставалось никакого сомнения, что это именно насилие: у женщин были искажены лица и раскрыты в крике рты… Точнее, если приглядеться ещё, это была одна женщина, эльфийка, с повторяющимися чертами и одним и тем же телом, изображённым не без любования. Насилуя, вервольфы полосовали её когтями, минотавры рвали на ней волосы, и так далее, и тому подобное. Эти барельефы всё ставили на свои места: это не было римской баней, это было место насилия и ещё раз насилия. Несколько ступеней от бассейна вели к ряду дверей, точнее, решёток, с наружными засовами, за которыми находились узкие камеры с тюфяком на полу и котлом для естественных надобностей, которые сразу же недвусмысленно обозначали положение их обитателей, точнее, обитательниц. Сейчас все они были на оргии, которая началась после боя Гора с Аресом, и здесь было пусто, если не считать Доктора и трёх его беременных рабынь. Беременных девушек временно освобождали от основного занятия, и они становились служанками Доктора, моя, чистя, убирая, прислуживая ему – Доктор был маньяк чистоты и порядка, – и терпели его издевательства. На сленге обитателей Садов Мечты это место называлось Девичником, хотя Хозяин звал его Чистилищем. Он так ненавидел женщин и все женское, что в его замке не было даже животных женского пола. И все служанки были либо старухами, либо уродками, горбуньями, карлицами – кем угодно, кроме нормальных женщин, и даже они не допускались в чистые помещения замка и в покои Хозяина и его гостей.

Много лет назад хозяин Найнпорта и Редстоуна, или Красной Скалы, создал нечто вроде секты, собрав вокруг себя единомышленников: содомитов и извращенцев, любивших особые удовольствия. Их было тринадцать человек; себя они называли Братством Красной Скалы. Для себя и для них Хозяин, барон Драйвер в миру, выстроил четырехэтажную массивную квадратную башню, которую стены замка и скалы скрывали от города и даже от моря. Чтобы совершенно случайно ее существование не открылось непосвященным, ночью в ней не горел ни один огонек, и никто с проплывающих в Ашфилдскую бухту кораблей пока так и не заметил ее. Попасть в башню можно было только через потайной ход, который тоже невозможно было обнаружить даже случайно. Ибо то, что творилось внутри, грозило тем, кто это творил, карами худшими, нежели просто смертная казнь.

Войдя в Девичник, Гор и Арес сразу же бросились в воду. В скале, на которой стояли Сады Мечты, находились какие-то термальные источники, и их горячую, желтоватую, с лёгким душком, воду строители башни использовали для обогрева всех помещений и для бассейнов, всегда тёплых и быстро самоочищающихся. Бассейн в Девичнике был самый теплый и удобный, а главное – здесь был Доктор, странное, непонятное существо, присматривающее за девочками и лечившее обитателей Садов Мечты. Его помощь Гору сейчас была просто необходима.

Первым, отфыркиваясь и хватая ртом воздух, из воды вынырнул Гор, откинул на спину длинные чёрные волосы, разделённые на пробор и обычно убранные за уши. Без маски, грязи и краски лицо его, овальное, с крупными, но правильными чертами, поражало всякого, кто его видел, своей нечеловеческой и несколько суровой красотой. Все эльфийские полукровки были красивы, но Гор выделялся даже среди них. У него был крупный, безупречно и мужественно вылепленный нос, не прямой и не горбатый, царственных очертаний, присущих только эльфам Ол Донна, князьям эльфов, с изящными и характерными ноздрями, высокий чистый лоб, точёные скулы, прямые чёрные, словно нарисованные, брови, длинные эльфийские глаза какого-то очень тёмного, почти чёрного, но не карего, цвета, и исполненный уверенности, силы и воли подбородок. В этом лице не было ничего женственного, ничего слабого, нежного; оно было сильным, волевым, даже суровым. Прекрасные глаза смотрели холодно, отстранённо, немного презрительно и даже жестоко, линия рта была безупречной, стопроцентно эльфийской, исполненной так привлекающего и так раздражающего людей эльфийского надменного превосходства. Эту безупречность ломал шрам на верхней губе, слева, заметный, но странным образом не портивший Гора, а смягчающий его суровую красоту и придающий ему даже своеобразный и очень чувственный шарм. Нижняя губа немного выдавалась вперед, делая его лицо, и без того гордое, окончательно надменным. Отбросив волосы, Гор принялся с остервенением отмываться от остатков грязи и крови, не обращая внимания на жгучую боль во всех ранах, вызванную жёлтой водой, которая буквально вскипела вокруг них с Аресом, пенясь и источая неприятный душок. На мраморные ступени перед ними вышел человек, ростом почти не уступающий двухметровому Гору, но в остальном – полная его противоположность. Насколько Гор был красив, настолько Доктор был неприятен: худой, сутулый, с костлявым телом, покрытым поросшей редкими бесцветными волосами бледной, красноватой кожей, с реденькой, но длинной шевелюрой на шишковатом черепе, с огромными руками и ногами, водянистыми глазами навыкате и широким, но тонкогубым ртом фанатика. Он имел противную привычку выпучивать глаза и облизывать свои лошадиные зубы, щерясь. Определить его статус в Садах Мечты было трудно: Доктор был, с одной стороны, почти свободен, то есть, мог покидать их и заниматься какими-то делами снаружи, был практически бог в Девичнике, имея над его обитательницами абсолютную власть, но при этом жил в покоях при Девичнике, не имеющих окон – так как там всегда горел огонь и было светло, – ходил голым, а так же заискивал и пресмыкался перед Гором. На последнего Доктор смотрел с тоскливым и алчным обожанием, ничуть его не скрывая, просто пожирал его глазами, ощупывая мысленно каждую деталь, и не находя ни малейшего изъяна, даже не смотря на то, что тело это было покрыто старыми и новыми шрамами. Вместо левого соска на груди Гора был старый ожог своеобразной формы, напоминающей тавро, которым клеймят скот, такие же ожоги были на животе, на бёдрах и на ягодицах; помимо ожогов была масса рубцов, шрамов и мелких царапин, а спина была просто одним сплошным месивом самых разнообразных отметин. Пальцы его рук, когда-то по-эльфийски длинные и изящные, были переломаны и навсегда искривлены. Но Доктора это не смущало – это никого в Садах Мечты не смущало, следы насилия здесь были нормой, хотя Гор в этом смысле переплюнул всех: его живучесть была под стать его физической силе.

Он выбрался из бассейна и выпрямился, морщась: царапины кровоточили и болели.

– Что, здоровый кобель попался? – Угодливо спросил Доктор. Больше всего на свете ему хотелось бы сейчас самому заняться Гором, а заодно и полапать его, но он сдерживался, зная тяжёлый нрав и страшный удар предмета своих желаний. Увы! В этом притоне содомитов содомитом Гор не только не стал, но и проникся к ним сильнейшим отвращением. Доктор был уверен, что Гор отдаёт такое демонстративное предпочтение женскому телу назло, но поделать с этим ничего не мог. Крикнул злобно:

– Шевели жопой, Паскуда, гнида затраханная! – И к Гору метнулась девушка-эльдар, красивая, с очень светлыми, почти белыми волосами и чёрными глазами, и с огромным животом – она дохаживала последние недели беременности. Одежды на ней не было никакой, как и на других подопечных Доктора. Упав перед Гором на колени, она начала старательно промывать его раны водой из серебряного кувшина, потом промокнула смоченной в специальном отваре тканью, остановив кровь, и намазала каждую царапину густым слоем мази. Гор вздохнул, расслабляясь: мазь приятно холодила и унимала жжение и боль просто мгновенно. Паскудя стёрла остатки мази и так, на коленях, отползла прочь… И получила удар дубинкой, без которой Доктор по Девичнику не ходил, по худеньким плечам:

– Что встала, тварь писежопая, одежду неси! – И девушка бросилась опрометью прочь.

– А я? – Спросил Арес, тоже выбираясь из воды.

– Обойдёшься! – Огрызнулся Доктор. – Дубина здоровая.

– Ага. Гор зато у нас воробышек. – Беззлобно фыркнул Арес. – Да на нём, как на собаке, всё заживает!

– Заткнись. – Бросил Гор, задумчиво глядя на Доктора. Он знал цену услуг последнего, но не выносил, когда тот касался его. И Доктор, положение и статус которого были неизмеримо выше, практически, пресмыкался перед ним, но при том был опасен, обладая злобной, мелкой, мстительной и поганенькой душонкой. Гор получал от него многое такое, на что, как собственность Садов Мечты, права никакого не имел, – например, сейчас он не имел права быть тут, – но за эти привилегии вынужден был кое-что позволять. Не много; но даже, как он это называл, «дать себя полапать» ему было противно. Доктор же был им одержим настолько, что и за это готов был на всё, надеясь своей угодливостью и полезностью всё-таки завоевать сердце предмета своих желаний и получить-таки доступ к вожделенному телу.

– Что Хэ? – Спросил Гор. «Папа Хэ» было их прозвище для Хозяина, но чаще всего он был для них просто Хэ. – У себя или там? (там имелось в виду на оргии).

– У себя. – Хихикнул Доктор, облизнул зубы, возбуждённо пуча свои водянистые глазки. Это выглядело так противно, что Арес поморщился и отвернулся, но на суровом лице Гора не дрогнул ни один мускул, не смотря на всё его отвращение. Даже выражение его тёмных холодных глаз не изменилось ни на грамм.

– Я пойду к нему. – Сказал он. Доктор знал, зачем, вновь противно облизнулся:

– Давай… рискни.

Арес быстро глянул на них. Он не знал, что за дела у Гора с Доктором; они вообще друг о друге знали крайне мало. В Домашнем Приюте – так называлось место, где жили шестеро избранных, имеющих статус не много, ни мало, как помощников Хозяина, – царила жесткая иерархия, каждый имел чуть больше привилегий перед последующим, и потому они были соперниками всегда и во всём. Все следили друг за другом, и, как Гор подозревал, доносили друг на друга постоянно. И самым уязвимым в этом смысле был сам Гор, так как занимал высшую ступень этой иерархии, был вожаком, с самыми большими привилегиями и свободами из всех, кто до него занимал эту «должность», благодаря собственным воле, харизме, уму и, нельзя это отрицать, обожанию Доктора. Но разве остальные парни, невежественные и основательно запутавшиеся в реальности, думали о том?.. Им казалось, что каждый из них достоин быть вожаком и иметь всё, что имеет тот. И в любом случае, исчезни Гор, выигрывал каждый, поднимаясь на одну ступень выше. Арес в целом был не плохим парнем, но стать вожаком не отказался бы и он, и Гор это знал. Он об этом ни на секунду не забывал, и потому друзей в Домашнем Приюте у него не было. У него вообще, давно уже, друзей не было.

Паскуда принесла ворох тряпок, чистых, но на том их достоинство и заканчивалось. И рубахи, и штаны были из серой дрянной ткани, сшиты были кое-как и висели мешком; но Гор, надев их, странным образом не стал выглядеть хуже. У него было врождённое чувство стиля и умение носить вещи; дрянная одежда выглядела на нём так, словно это тоже был некий стиль, скажем, молодой аристократ решил поиграть в крестьянина. А вот Арес, хоть и фигура у него была не хуже, и на лицо он был не менее красив, и осанка была великолепная, изменился разительно, превратившись в босяка в обносках.

– Он только что отсюда ушёл. – Сообщил Доктор, и Гор быстро глянул на него:

– Что делал?

– Мясо смотрел. – Голоса у них тоже были под стать: у Гора низкий бархатный тенор, почти баритон, у Ареса хрипловатый бас, у Доктора – противный блеющий тенорок. – Двух писежопых в Галерею велел продать.

– Эту, со сломанным носом, и вторую, с порванной губой?

– Ага.

– Давно пора. Уродок всё равно никто не берёт.

– Хэ того… уезжает завтра. – Сообщил Доктор. – А ты сегодня… э?

– Потом. – Резко бросил Гор, и поймал настороженный взгляд светло-серых, как песок, античных глаз Ареса. Но тот ничего не спросил – знал, что не ответят. Какие-то у Доктора и Гора были секреты… Впрочем, Арес подозревал, какие. В отличие от Гора, ему было плевать. Время, когда он умирал от отвращения, ненависти и жалости к себе, давно прошло. Теперь ему было плевать, что и с кем, и как. Доктор, так Доктор – бывали у него гости и попротивнее, когда он был моложе, тоньше и больше нравился гостям деликатного пола. Теперь его держали в Приюте в основном для того, чтобы боролся на Арене, и для того, чтобы дрессировал Чух – так это здесь называлось. Если Гор даёт Доктору – так и что?.. За кое-какие привилегии и Арес бы это сделал… Как это ни противно. Знать бы ещё, за какие, да подлизаться к Клизме – так они звали Доктора между собой? Но Арес был неплохим парнем – насколько это было возможно в этом месте, – и кое-какие понятия о правильном и неправильном у него всё-таки были.

– Я пошёл. – Чуть поколебавшись, что вообще-то было ему не свойственно, сказал Гор.

– Смотри. – Странно ухмыльнулся Доктор, ощерив огромные зубы. – Твоё дело.

Так, как сейчас, Гор не волновался уже давным-давно. В первые свои годы в Садах Мечты он бунтовал, боролся, пытался драться, пытался бежать, пытался покончить с собой, – всё тщетно. Он внешне смирился и принял условия игры, но не сдался и не сломался. Был ещё один способ вырваться отсюда, по сути, единственный путь, длинный, тяжёлый, полный компромиссов и унизительных уступок, но Гор, раз приняв решение и встав на этот путь, шёл до конца. И вот он забрезжил перед ним – свет длинного, длиной в десять лет, тоннеля. И Гору было очень, очень страшно, хотя совсем недавно ему казалось, что всякая способность к страху в нём давно уже умерла.

Всё было такое привычное, такое красивое, дорогое, и такое… опостылевшее! Королева Изабелла прикрыла глаза, чтобы вернуть себе обычное спокойствие и ровное расположение духа. Перед встречей с кардиналом Стотенбергом следовало быть обычной. В меру сварливой, в меру язвительной, в меру… Собой. Встреча и разговор предстояли не из простых. Кардинал хлопотал о браке племянницы королевы, Габриэллы Ульвен, и Седрика Эльдебринка, старшего сына герцога Анвалонского, но у королевы были на племянницу собственные планы. Да и не хотела королева отдавать единственную девицу Хлоринг, одну из самых знатных, богатых и прекрасных невест Европы, за анвалонского пентюха! Королева ненавидела Эльдебринков. Она была бездетной, и ничто не помогало: ни смена консортов, ни сильные чары, ничто. А герцогиня Анвалонская, в девичестве Стотенберг, бледная серая мышь, тощая, как кикимора, рожала каждый год, как из рога изобилия, и всё мальчиков, мальчиков, и всё здоровых, как на зло! На данный момент братьев Эльдебринков было аж восемь! Восемь здоровых молодых мужиков, не в мамашу высоченных, горластых, здоровых жрать и ржать! Королева их не выносила. Как только при её дворе появлялся какой-нибудь Эльдебринк, и у неё начиналась страшнейшая мигрень. Но как сказать это кардиналу, за которым стояли старейшие дома Нордланда, кичившиеся своим происхождением от соратников Бъёрга Чёрного, предка самой королевы, викингов, приплывших с ним на Остров в незапамятные времена?.. Высокомерному, спесивому мужлану, (королева всех не Хлорингов считала быдлом), такому же тощему, как его дорогая сестрица, и такому же… двужильному! Ничто его не брало: ни оспа, которая сильно попортила его лицо, и без того не особо красивое, ни горячка, ни мор, который во времена его послушенства выкосил весь монастырь, а Стотенберг даже не простудился, хоть и ухаживал за самыми заразными и безнадёжными! За то и продвинулся в церковной иерархии, а в итоге и вовсе надел красную сутану, змей постный. Хотя не без греха – королева знала, что осторожные сплетни о том, будто приёмная дочь герцогини Анвалонской София – на самом деле внебрачная дочь кардинала и графини Карлфельдт, чистая правда. Мало того: она знала, что связь кардинала и графини продолжается, хоть та формально была монахиней в монастыре святой Бригитты в Элодисе. Только что толку от того знания?.. Стотенберг был, хотя бы, свой. Островитянин. В последние годы, чуя слабость трона и Хлорингов в целом, Рим усилил давление, присылая своих агентов; вот даже инквизитора прислал… Тот обещал Изабелле всяческую поддержку, но королева иллюзий не питала: она Риму не нужна. Ему вообще не нужны были сильные и влиятельные рода Острова, в том числе и Эльдебринки, и Далвеганцы, что бы они там ни думали. Свалить их всех, и на их место посадить свою марионетку… Стотенберг, слава Богу, это понимал, и хоть в этом вопросе, хотелось бы Изабелле верить в это полностью, они были заодно…

Служанка бережно перебирала пряди волос Изабеллы. Никто не сказал бы, что этой тонкой, гибкой черноволосой красавице с яркими синими глазами Хлорингов недавно исполнилось шестьдесят два! Она и сама в это не верила. А ведь так оно и есть. Неоднократно смешав свою кровь с эльфийской, Хлоринги получили в итоге и редкостную красоту, и непостижимое простым людям долголетие – прадед королевы прожил двести два года. Единственное, что мешало всем мужчинам-Хлорингам доживать до двухсот и более лет – это наследственный порок, передающийся именно по мужской линии, больное сердце. Каким-то странным образом он напрямую был связан с другим пороком, так же наследуемым мужчинами: бешенством, охватывающим их в бою, и не только в бою. Многие Хлоринги были берсерками – и тогда сердце их не беспокоило. Именно из-за больного сердца его высочества на трон взошла его старшая сестра, Изабелла, в то время, как мальчик до двенадцати лет был болезненным, хилым, хрупким, вечно мёрзнувшим и быстро устающим подростком. Вылечила его эльфийская княжна, Лара Ол Таэр, похитив навсегда сердце, которое спасла…

Нет, об этом Изабелла думать не хотела. Она до сих пор не могла простить брату этот брак. Если бы он женился на нармальной принцессе! Которая родила бы ему наследника, да хоть бы и наследницу – какая разница! И не возникла бы эта отвратительная ситуация, когда в отсутствии полноценного наследника и при болезни Его высочества трон под Изабеллой опасно зашатался, да и само существование Хлорингов оказалось под угрозой. Будь она проклята, эта Лара, хоть о мёртвых, как говорится, или хорошо, или ничего… Вот ведь сделала одолжение, снизойдя до Гарольда Хлоринга! И создала такую проблему, что можно бы хуже, да не бывает! Брат после её гибели и утраты младшего сына потерял волю к жизни и добился того, что вернулась давняя сердечная болезнь, и результат: он уединился в Хефлинуэлле, и совершенно не интересуется ничем, кроме своей скорби, а ей в одиночку борись за трон и за жизнь…

Изабелла прикрыла глаза. Только хрен-то они все угадали: она ещё поборется!

Прислуживать особе королевской крови имела право только титулованная прислуга, не ниже баронессы. Вот и причёсывала Изабеллу баронесса, баронесса Шелли, полненькая миловидная блондиночка, весёлая и беспечная. У неё всегда было хорошее настроение, всегда рот до ушей, и никаких мозгов в голове, курица-курицей, зато руки у неё были золотые, и она никогда не унывала, не куксилась и не умничала, чего Изабелла не выносила.

– Мы все ждём-не дождёмся вашего племянника, ваше величество! – Трещала она, ловко укладывая роскошные вороные волосы королевы в две тугие улитки. – Говорят, что он просто неслыханный красавец, что и не мудрено, он ведь сын эльфийки! А правда, что сами эльфы сыновей эльфиек признают равными себе?..

– Нет. – Ответила Изабелла резко. – Эльфы никого не признают равными себе. Но таких детей они в самом деле презирают немножко меньше, чем других.

Шелли украсила волосы Изабеллы сапфировыми шпильками и жемчужными нитками, надела лёгкую корону, по сути, просто алмазно-сапфировую диадему, удобную и красивую в отличие от парадно-официальной, от которой у Изабеллы всегда болела голова: Венец Снежного Принца создавался, всё-таки, на мужскую голову. Диадема смотрелась просто роскошно на вороных, без единой седой нити, волосах королевы, которая выглядела едва за сорок, царственно и роскошно. Королева любила белое и чёрное; её утреннее платье, белоснежное, вышитое золотом и украшенное сапфирами, бирюзой и жемчугом, невероятно шло к её изысканной красоте. Перед кардиналом и его спутником, шестнадцатилетним юношей, предстала свежая и величественная красавица, с загадочной и немного утомлённой полуулыбкой на розовых, прекрасно очерченных губах с капризной морщинкой в одном из уголков. Мальчик так был потрясён красотой королевы, что забыл поклониться, как того требовал этикет, уставился на неё в восторженном ужасе. Кардиналу пришлось больно ущипнуть его, возвращая на землю. Юноша ойкнул, покраснел, как маков цвет, попытался извиниться, поперхнулся, и наконец поклонился, неловко, но очень почтительно.

– Позвольте представить Вашему величеству своего восьмого племянника, Вэлери Эльдебринка, младшего сына герцога Анвалонского. – Голос у Стотенберга разительно контрастировал с его суровым длинным скандинавским лицом: был мягким, приятным. Казалось, что голос этот принадлежит очень доброму и хорошему человеку.

– Надеюсь, это последний? – Поинтересовалась королева. – Мне казалось, что они никогда не кончатся! – Взглянула на мальчика, и пожалела о сказанном.

Вэлери Эльдебринк был свежий, красивый, румяный, что называется: кровь с молоком. Круглые серые глаза были чистыми, весёлыми и наивными, полные румяные губы с вечно приподнятыми уголками приоткрывали краешки крепких белых зубов. Светлые, почти белые волосы крупными кудрями вились вокруг простодушного лица. Глядя на него, Изабелла сморщилась, потом не выдержала, и весело и ласково улыбнулась: всей её предвзятости оказалось недостаточно против его обаяния. Он смотрел на неё с таким восторгом! «Дурачок!» – Подумала королева, но в этом слове было больше симпатии, чем насмешки. Толку-то с его восторга было… Но приятно, чёрт возьми.

– Вэл мечтает стать армигером графа Кенки. – Поведал кардинал. – Для того и приехал так далеко. – И на лицо королевы легла лёгкая тень, тут же и исчезнувшая, словно от дуновения ветра. Она высоко приподняла тёмные брови, зная, что это ей очень идёт:

– Кенки?.. Что ты знаешь о графе, дитя?

– Ну как же! – Оживился тот, проглотив «дитя». – Ваше величество! О нём знает весь Остров! Все знают, что он последний рыцарь без страха и упрёка, что он не гонится ни за богатством, ни за модой, одевается строго и просто и ненавидит грех! И не делает различий между бароном и смердом, искореняя зло и ересь! Да такой справедливости в мире больше почти что и нет! Он даже для своей дочери поблажек не делает! А как он верен своей Прекрасной Даме, своей покойной жене! – Глаза мальчика, став ещё больше и круглее, горели чистым восторгом и гордостью. – Двенадцать лет прошло после её смерти, а он по-прежнему носит траур и никому не позволил занять её место в своём сердце, а в её кресле подле его собственного всегда лежит свежий букет её любимых цветов!

«А о том, что он лично забил свою Прекрасную Даму насмерть прялкой, когда увидел, что она не прядёт, а тайком от него лакомится свежими сливами, ты знаешь?» – Подумала королева, но вслух не сказала ничего. Графа Кенки, младшего брата герцога Далвеганского, побаивалась даже она. Особенно – она. Мальчик начал и дальше восторженно перечислять достоинства и подвиги своего кумира, но кардинал остановил его:

– Все это и так знают, Вэл. И её величество – тоже.

Мальчик так откровенно покраснел и обиделся, что королеве стало его жаль. Она протянула ему свой молитвенник и сумочку:

– Будь сегодня моим пажом, Вэл. Доставь мне такое удовольствие! – И мальчик вновь вспыхнул, на этот раз – от гордости и благодарности, вновь – таких откровенных! Даже любимицы королевы, левретки Мими и Момо, дочери легендарной Жози, левретки графини Маскарельской, своим визгливым лаем не смутили его и не убавили в нём восторга и рвения. Две дамы, на приличном расстоянии сопровождавшие королеву, улыбались и переговаривались друг с другом шёпотом, то и дело хихикая и тоже слегка краснея, и отчаянно строя глазки смущённому этим вниманием мальчику.

Королева и кардинал, прохаживаясь по галерее, говорили о текущих делах: о налогах, о приближающихся праздниках, о слухах из Междуречья. Между делом кардинал поинтересовался здоровьем его высочества, и нет ли из Хефлинуэлла каких-нибудь новых вестей.

– Мой племянник возвращается из Дании. – Ответила королева. – Со дня на день будет здесь. «Единорог» отправился за ним ещё в октябре; они переждали равноденственные шторма, и сразу же пустились в путь.

– Море зимой опасно… Но его можно понять. Событие ожидаемое, только вот своевременное ли?.. Что его матримониальные планы?

– Это моя самая большая забота. – Призналась королева. – Мальчику двадцать три года; он красив, очень богат и знатен; сражаясь за датского короля, он приобрёл славу и известность в Европе. Практически все королевские дома Европы прислали уже мне портреты своих невест. Даже его святейшество прислал мне портрет юной Лауры Сфорца…

– Ей всего одиннадцать лет, я не ошибаюсь? – Чуть помрачнел кардинал.

– Да… – Королева засмеялась. – Тем не менее, придворный художник расстарался и пририсовал ей грудь пятнадцатилетней девы.

– Трудный выбор…

– И делать его именно мне. – Почти не скрывая ожесточения, произнесла королева. – Мой брат… Вы знаете. Читает книги, наблюдает звёзды и скорбит о Ларе, земля ей пухом, или что там желают эльфам после смерти.

– Её светлость приняла крещение, стало быть, ей открылось царствие небесное.

– Дай Бог. – Королева небрежно перекрестилась. – Девочка Сфорца мила, и очень выгодная партия, но пройдёт ещё три-четыре года, пока она сможет родить наследника, а нам он нужен уже теперь. Не полукровка, а полноценное дитя человеческое, самых безупречных кровей.

– Она принесёт не наследника, но нечто не менее выгодное и важное. – Заметил кардинал. – Покровительство Святого Престола.

– Угу. – Скривилась королева. – Разумеется. – Подумав при этом: «В этом случае до брачной постели может и не дойти. Гарет Хлоринг неожиданно скончается, а его вдова при поддержке Рима и крестоносцев сделается герцогиней Элодисской и станет вратами, через которые Ватикан придёт на остров. И если уж Ватикан придёт, то уже навсегда».

Вслух она этого не сказала, но кардинал в этот момент думал о том же самом, и мысли эти ему очень не нравились. Он был священником, занимал высокое место в церковной иерархии, но при том он был нордландцем, анвалонцем, крепко повязанным с этим Островом узами крови, и не хуже королевы понимал, что древние королевские семьи будут для Рима опасны, а потому – обречены.

– Мальчика нужно женить немедленно. – Возобновила свою речь королева после того, как отвлеклась на громкий смех одной из своих дам, которые всё-таки вступили в разговор с её временным пажом, и теперь напропалую кокетничали с ним. Их с кардиналом разговор протекал на фоне непрерывного хихиканья, щебета и прысканья. – Нет слов, Габриэлла – это тоже вариант, но она Ульвен, а Гарет – Хлоринг.

– И полукровка.

– И полукровка. Флора! – Окликнула королева одну из дам, и та тут же, оборвав хихиканье, присела в поклоне:

– Да, ваше величество?

– Потише. Не портите мне мальчика.

– Да, ваше величество. – Флора опять присела и снова прыснула, взглянув на Вэла Эльдебринка, который подмигнул ей и скорчил забавную рожицу.

– Он полукровка, – повторила королева, – но дети его полукровками уже не будут… А вот Хлорингами – будут.

– И у вас уже есть на примете подходящая девица? Одна из принцесс Европы?

– Брак с европейской принцессой – дело долгое. Пока будут длиться переговоры, пока невесту соберут и доставят к нам, пока свадьба, пока то, пока другое… Это дело не менее двух лет. Невеста есть здесь… Вам никто не приходит на ум, ваше высокопреосвященство?

– София Эльдебринк. – Кардинал не смог скрыть того, что произносит это с явной неохотой. От Изабеллы не укрылись ни эта неохота, ни тень на лице кардинала. Как почти все Хлоринги, в которых текла изрядная доля эльфийской крови, в том числе кровь Перворожденных, Изабелла была эмпатом, тонко чувствовала собеседника и ловко пользовалась этим. Практически любой её собеседник был для неё музыкальным инструментом, на котором она могла «по слуху» сыграть всё, что хотела. «Оберегаешь дочурку, папочка?» – Злорадно подумала она.

– Есть слух, что она незаконнорожденная. – Чопорно произнёс кардинал.

– Она Эльдебринк. – С нажимом произнесла королева. – Удочерив её, герцог и герцогиня Анвалонские укрепили её статус и узаконили положение. Да и её формальное имя, Бергквист, весьма древнее и статусное. Бергквисты по прямой происходят от Берга Однорукого, двоюродного брата Бъёрга Чёрного. Так что София – девица весьма правильных и чистых кровей. За нею не только Анвалонцы, за нею весь Норвежский Север. И подумайте о Эффемии. Если София родит наследника престола, ваша сестра станет бабушкой короля! Или королевы. Ведь всем известно: внуки от дочери – твои внуки, внуки от сына – чужие! Вы знаете мою сестру Алису, ваше высокопреосвященство!

– О, да! – Усмехнулся, оттаивая, кардинал. Королева вновь сыграла блестяще, заставив его взглянуть на брак Софии и Гарета именно с той стороны, с какой этот марьяж начинал выглядеть весьма и весьма заманчиво. Стотенберг в самом деле был настоящим отцом Софии. И любил дочь.

Очень.

Королева была несправедлива к Стотенбергам: кардинал не был ни скучным, ни невзрачным. Он был худ, высок, строен, с лицом длинным, но мужественным и довольно правильным. Оспа не сделала его уродом, так как привлекательность этого лица была не в красоте и не в совершенстве черт, а в его брутальности, которая осталась при нём. Более того – Адольф Стотенберг с возрастом становился только интереснее. В юности, благодаря крупному германскому носу и тощей кадыкастой шее он носил прозвище Гусёнок; заматерев, он превратился в стройного, мужественного, харизматичного мужчину, которому очень шла сутана. То же и его сестра Эффемия: худая, высокая, сухопарая девушка с возрастом только прибавляла полноты и мягкости, немного, ровно столько, чтобы становиться всё привлекательнее и женственнее год от года. А её материнство, вызывавшее столько злобной зависти у бездетной королевы, было вовсе не таким радужным: после седьмого своего сына, Артура, Эффемия подряд родила трёх мёртвых девочек, и эти мёртвые крошки до сих пор заставляли её рыдать по ночам и горько оплакивать их каждую годовщину. Вэлери просто спас её своим появлением от тоски и горя. Родив его, герцогиня Анвалонская вновь ожила, и постепенно вышла из опасной депрессии, а там и София появилась. Герцогиня так хотела девочку! Вэл и Софи были одногодками, очень дружили и были любимцами старших братьев. В этом Анвалонцам повезло: их дети были не ревнивы. Дружные, весёлые, добродушные, они были гордостью родителей, их главным богатством.

Нет слов, женить старшего, Седрика Эльдебринка, на Габриэлле Ульвен Анвалонцам очень хотелось. Во-первых, Хлоринги, как считали уже многие на Острове, доживали последние дни, и муж Габриэллы становился их естественным преемником. А во-вторых, весь Остров и пол Европы знало, что шестнадцатилетняя Габи неслыханно прекрасна, а какой отец не желает своему сыну красавицу-жену?.. Правда, ходил слушок, что красавица не в меру горда, строптива и спесива, но Седрика это не пугало. «Если в постели мы с нею поладим, – откровенно заявил он родителям, – то пусть её брыкается, мне это даже забавно будет». Письмо брата по поводу марьяжа Гарета и Софии застало герцогиню Анвалонскую врасплох. Первой эмоцией была: «Да ни за что!». Софи – дитя, ей ещё и шестнадцати нет, чистое, наивное и умненькое – и это беспокоило герцогиню больше всего. Умная девочка не будет уважать своего мужа только за то, что он муж. В случае, если в ней не будет настоящего уважения, она будет очень, очень несчастна в браке. Если средненькая девица найдёт утешение в тряпках, цацках и длине шлейфа, такая умненькая и пылкая девушка, как София, даже в детях едва ли обретёт счастье или хотя бы равновесие. Читая письмо брата и вникая в каждый из его доводов pro и contra, которые он излагал, как всегда, последовательно и дотошно, герцогиня начала, скрепя сердце, признавать выгоды и целесообразность этого союза.

«Насколько мне известно, – писал кардинал Стотенберг, – Гарет Агловаль не глуп, благороден, отважен и очень красив. Король Дании, рассказывая о нём в своём письме ко мне, использует только превосходную степень, и это, несомненно, говорит в пользу молодого человека. Гарет Агловаль начитан, образован, и это должно понравиться Софи. То, что он полукровка – серьёзный минус, но и не менее серьёзный плюс. Ты спросишь, как так может быть? Я отвечу. И отвечу так: полукровку на роль короля серьёзно никто не рассматривает, и это минус. Но вот его дети, дорогая сестра, обоего пола, от родовитой и достойной супруги, такими наследниками уже, несомненно, БУДУТ, со всеми вытекающими отсюда последствиями, и это уже для семьи невесты очень и очень серьёзный плюс. Габриэлла Ульвен, как мы с тобою это не раз обсуждали, дорогая сестра, вернёт Анвалону Маскарель, и это очень хорошо и выгодно для нас. Но по традиции Нордланда, которую ты знаешь не хуже меня, жених обязан сделать подарок невесте, и тут мы можем настоять на озере Долгом и на Эдессе, а это уже нечто большее, чем один Маскарель, и ты не можешь этого не понимать.

Теперь о том, что будет, если Гарет Хлоринг женится на Лауре Сфорца – а королева, конечно же, не случайно рассказала мне о ней. Лаура – родственница его святейшества. При всей моей преданности святому престолу, я не могу не сознавать, что, придя на Остров, Рим не потерпит конкуренции со стороны королевских семейств Нордланда, и избавится не только от Хлорингов, но и от остальных. Даже если у нас будет Габриэлла – она, всё-таки, не Хлоринг, она Ульвен. А вот дитя Гарета и Лауры будет Хлоринг – и Рим сумеет избавить его от соперников. О возможности брака Гарета Агловаля и Анастасии Кенки, я думаю, говорить вообще незачем. Подумай над этим, дорогая Эфи, и если найдёшь изъяны в моих рассуждениях, напиши мне, и я вновь хорошенько обдумаю всё это».

Далее он подчеркнул, что всё это следует не только обдумать, но и обсудить и с герцогом, и с самой Софией, и только после этого принимать решение. «Обстановка очень непростая, дорогая Эфи, очень непростая. Грозит новая война. Слабость Хлорингов привела к тому, что обстановка в герцогстве накалилась до предела. Юг уже совершенно им не подчиняется, и Междуречье всерьёз намерено отделиться в отдельное герцогство. Людей всё сильнее возмущает соседство эльфов, и то, что Хлоринги традиционно им благоволят. Лично я считаю, что эльфов пока что трогать нельзя. Нет слов: их давно следует изгнать на Север, в Эльфийские Горы, а лучше всего вообще уничтожить без всякой жалости, но ввязываться в войну с Ол Донна теперь, когда на Острове нет единства, и каждый готов вцепиться в глотку каждому, – самоубийство. Сначала нужно решить собственные проблемы, добиться мира, единства, и уже тогда, объединёнными силами, бросить вызов спесивым нелюдям. Но меня, увы, мало, кто слышит. Ох, боюсь, Эфи, Нордланд на пороге катастрофы! Северу пора вспомнить, что именно здесь возникла цивилизация людей; именно наши предки – Стотенберги, Эльдебринки, Карлфельдты, Бергстремы, – пришли сюда с Бъёргом Чёрным и сохранили и преумножили то, что он завоевал! По сути-то, Эфи, само государство заложили не Хлоринги, а их соратники, о чём Хлоринги предпочитают не вспоминать. Мы обязаны навести порядок! И самый простой путь к этому – брак наших детей, который развяжет нам руки и даст законное право вмешаться в процесс. Я считаю, что мирный путь к этому – самый правильный, и он более всего угоден Богу».

Эффемия, конечно, признавала все доводы брата вполне разумными, но как же ей не хотелось отдавать лапочку Софи за полукровку!

– Ведь все знают, как они неистовы и распутны! – Жаловалась она мужу, – нашу нежную, чистую девочку – этому красноглазому… сатиру!

– Ну, он сын Гарольда Хлоринга, – возразил герцог Анвалонский, Аскольд Эльдебринк, – так что я не думаю, что он плохо воспитан или слишком уж распутен. И потом, а кого бы ты хотела видеть мужем нашей Софи? Далвеганца, жирного извращенца? Его братца Кенку? Конрада Лефтера?

– Пусть это будет не принц крови, не герцог и не граф! – Воскликнула герцогиня. – Лишь бы девочке он был по сердцу и любил и уважал её! У нас есть сыновья, которые могут помочь нам укрепить своё положение и образовать нужные связи; а девочка пусть будет просто счастлива!

– А давай, познакомим их. – Пожал плечами Аскольд. – Я приглашу его в Урт – он ведь, насколько мне известно, уже вернулся?.. Погостит у нас, познакомится с Софи. Она у нас не уродина, не зануда, верно? Да и он наверняка не урод, ведь полукровка и Хлоринг! Может, всё между ними сладится само собой, а? Обещаю, Эфи, неволить девочку я не буду. Как бы ни было выгодно нам это событие, Софи пострадать не должна.

– А он примет приглашение? – Усомнилась герцогиня. – Он ведь только что приехал…

– Если не дурак и хоть что-то понимает в том, что творится – приедет. Мы ему очень нужны. А если он дурак, то он нам ни к чему… Все равно не проживёт долго.

Большую часть золота, доставшегося Хозяину от его опекуна и дальнего родственника, тот потратил именно на Сады Мечты, и не меньшую – на собственные покои на самом верхнем этаже Садов. Здесь были и бассейн с горячей водой из тёплого источника, и статуи обнажённых юношей, амуров, греческих и римских богов и героев, ковры, меха, дорогая мебель, золото, позолота, серебро, шёлк и бархат. Входя сюда, Гор начинал себя чувствовать неловко и неуместно, пряча эти чувства за своей обычной ледяной наглой невозмутимостью. У бассейна, где всегда тихо журчала вода, стояла позолоченная клетка, в которой когда-то долгие месяцы сидел он сам, связанный, чтобы не покончил с собой – Гор пытался сделать это столько раз, и столькими способами, что связывал его Хэ тщательно и так крепко, что у юноши до сих пор остались следы на руках, ногах и даже на шее. Теперь там сидел мальчик из нового Привоза, тоже темноволосый, тоже полукровка, весь в синяках, голый, стыдливо съежившийся при виде Гора и спрятавший лицо в коленях. Сердце Гора неожиданно сжалось. Больно резанули по сердцу воспоминание о самом себе и жалость к этому незнакомому пока мальчишке, и гнев, который он поспешно подавил в себе. Хозяин лежал в бассейне, обнажённый, но в маске, без которой Гор никогда его не видел, потягивал вино из высокого изящного бокала с золотым орнаментом. В полумраке в нише стояли его телохранители, без которых он никогда в Садах Мечты не появлялся и не оставался. В его покоях барельефов с монстрами и женщинами не было; только одна картина, на дереве, которую Гор ненавидел и которой даже боялся: на ней большой чёрный козёл насиловал эльфийку. Она висела напротив бассейна, в котором любил нежиться Хозяин, и, по-видимому, пользовалась его особой любовью. Художник, изобразивший это гнусное действо, немного не угадал с пропорциями и размерами, но главное – муку женщины и её отчаяние, – схватить сумел, навеки запечатлев её искаженное лицо и движение её тела. Находясь когда-то здесь, Гор не мог смотреть на эту картину, она рождала в нём болезненное и страшное чувство, до тошноты, до спазмов. Хозяин, обожавший наблюдать за мучениями нравственными даже больше, чем за физическими муками, очень любил следить за тем, как Гор прячет глаза и отворачивается от этой картины. Даже сейчас, давно, вроде бы, привыкнув к тому, Гор инстинктивно сжался, не видя этой картины, но чувствуя её. И зная, что Хозяин это видит.

– Что-то случилось, Гор? – Спросил он, делая знак мальчишке. Видя, до чего тому стыдно, он решил позабавиться, велев ему ублажить себя на глазах у Гора. Мальчишка съёжился, чуть не плача от бессильной ненависти и стыда, и то же самое, пополам с острой жалостью, чувствовал и Гор. Но Хозяин зорко следил за ним из прорезей своей чёрной, с золотом, маски, и Гор знал, что на его лице не дрогнет ни один мускул – это была его месть Хозяину за всё. Чего-чего, а своего удовольствия от его мук тот больше не получит!

– Всё в порядке? – Мягко, своим приятным голосом, даже с полуулыбкой, спросил Хозяин. Но Гор давным-давно не верил в его мягкость, не доверял его улыбками и знал, что в любой момент оттуда может проглянуть хищная и безжалостная злоба. Хозяин играл; но и Гор играл тоже. Их поединок начался давным-давно, и до сих пор Гор его выигрывал, по капле, по чуть-чуть, но отвоёвывал свои позиции. Он был сильнее в том, что не боялся смерти, и Хозяин это знал. Не было больше и тех, кем он мог шантажировать его – Гор больше не заводил ни друзей, ни любимчиков. Он был спокоен, холоден и почти бесстрастен.

– Да, в полном. – Ответил он.

– Я слышал, тебе досталось на арене.

– Фигня.

– Береги себя, Гор. Ты ведь знаешь, как вы мне дороги, все шестеро, но ты – первый из всех. Это место – моя Аркадия, где я создал земной рай… А вы – аркадийцы, Гор, юные, прекрасные, нагие и счастливые, лишённые предрассудков, ложного стыда и тлетворной женской власти…Так что привело тебя ко мне?

– Мне двадцать три.

– Понимаю. – Лицо Хозяина чуть исказилось от удовольствия, он запустил пальцы в волосы мальчишки, а глаза так и впивались в лицо Гора, ища в нём хоть тень истинных чувств, отношения к происходящему… Ничего. Лёд. – Ты хочешь в семью.

– Я полагаю, что буду там тебе полезнее, господин.

– Возможно. Но почему ты хочешь в семью? Каковы твои собственные желания, Гор?

– Я сделал здесь всё, что можно было сделать. – Осторожно сказал Гор. Он был умён, и этот вопрос предвидел, и в долгие часы раздумий отвечал на него и так, и эдак. Зная, что Хэ не поверит, если он будет говорить о пользе дела, преданности и прочей чухне, Гор решил быть предельно искренним. – Мне просто здесь уже скучно. Одно и то же каждый день… Чухи надоели уже так, что я их почти уж не хочу.

Хозяин мелодично рассмеялся:

– Вот тут я тебя, как раз, понимаю!.. Ну, и свобода, а?.. Ну, признайся, Гор, тебе хотелось бы время от времени покидать насиженное место?..

– Да. – Ответил Гор, делая в то же время вид, будто колеблется. Чуть-чуть, точно отмерив дозу, чтобы Хозяин решил, будто углядел, наконец, отголосок его истинного чувства и обрадовался.

– Что-то не так? – Тот клюнул и аж подался вперёд, жадно впившись в него глазами.

– Да… Я ведь полукровка. Ты сам говорил, и парни из стражи, они тоже подтверждают: полукровкам снаружи не сладко.

– И ты боишься? – Недоверчиво рассмеялся Хозяин.

– Ещё чего! – Гор сделал вид, что обиделся и прячет обиду. – Если и боюсь, то только того, как бы не наломать там дров… Я не привык, чтобы всякое быдло меня одёргивало.

– А вот это как раз хорошо. – Задумчиво произнёс Хозяин. Гор видел, что он что-то решает для себя, в чём-то сомневается, даже колеблется, и очень сильно. – Это, как раз, очень хорошо… Быдлу нельзя давать спуску, и ты как раз тот, кто это сможет… Кто сможет. Да и в руках остальных своих приятелей ты держать сможешь… Хорошо, Гор. Преемника ты себе уже приготовил?

– Арес справится, господин.

– Ты научил его всему?

– Нет ещё, но…

– Научи. Даю тебе… Три месяца на то, чтобы приготовить Ареса и Приют. И найди в Конюшне ещё одного мальчика, чтобы занял опустевшее место. Через три месяца я скажу тебе, что решил насчёт тебя.

– Спасибо, господин! – Гор так возликовал в душе, что чуть было не выдал это ликование, но Хозяину на несколько мгновений стало не до того. Отдышавшись и придя в норму, он посмотрел на Гора затуманенными похотью глазами:

– Завтра Привоз… Госпожа сказала мне, что там будет эльдар. Не трогайте её сутки, пусть смотрит, как вы работаете с остальными… Я завтра уезжаю, и не смогу сам ею заняться, но ты знаешь: ей – особое внимание. Эти твари самые опасные, её надо сломать так, чтобы головы поднять не смела и если надо, кровью ссала! Ты меня понял?

– да, господин.

– Ступай. – Хозяин махнул рукой, унизанной драгоценными кольцами и перстнями. И Гор ушёл.

И не сдержался: в два гигантских скачка слетел с крутой лестницы, подпрыгнул и завопил во весь голос:

– Й-а-аху!!!

Счастье, какого он не знал, наверное, никогда в жизни, и в последние десять лет уже точно, распирало его изнутри. Гору требовалось как-то спустить пар, но он точно знал, что поделиться ни с кем не может. Он добился-таки своего! Он дожил, он пришёл к концу пути и увидел свет в конце этого долбаного тоннеля! Хозяин любил рассказать ему, что он, Гор, никто, ничтожество, не имеющее ничего, и даже сам себе он не принадлежит, а является вещью Хозяина. Что он ничего не может, не может ни решать, ни действовать, ни как-то влиять на свою собственную жизнь… И вот – оказалось, что может! Он терпел, ждал и верил, и всё получилось! Прислонившись спиной к стене в тесном коридоре, Гор смотрел на узкое окно высоко вверху, и ему хотелось кричать и смеяться. Хозяина ждёт сюрприз! Нет, Гор не бросится опрометью прочь, как только у него возникнет такая возможность. Он был наивен и невежественен, но не глуп. И понимал, что, не зная ничего, абсолютно ничего о жизни снаружи, он в тот же день и пропадёт к чертям собачьим. Нет, у Гора и тут был план. Сначала он прикинется послушным, благодарным и исполнительным, всё выяснит, разведает, что за жизнь такая там, за стенами Садов Мечты, с чем её едят, подготовится, и свалит отсюда, от Хэ, от собак и волков, от извращенцев и убийц… Он столько ждал. Он столько терпел!.. Он не думал ни о реванше, ни даже о мести. Когда-то он не только хотел, но и пытался убить Хозяина, бросался на него, как впавший в бешенство от страха, боли и отчаяния зверёк. Но за прошедшее время тот успел основательно прочистить ему мозги, внушив веру в то, что всё происходящее – отвратительно, но неизбежно. Гор даже верил, что Хозяин на самом деле не самый злой и отвратительный человек на свете, что есть гораздо страшнее и злее, а главное – могущественнее, и вот они и вынуждают даже Хозяина поступать не так, как он хотел бы поступать с ними, которых считает своими детьми, а так, как он и поступает… В то же самое время Хозяин ведь находит возможность и как-то поощрить их, как-то продвинуть, дать им какие-то привилегии, и Гор не мог не признать, что где-то он прав. А жестокость… Что ж, в Садах Мечты без неё было никак, и это тоже Гор не мог не признавать. Он давно принял, как данность, то, что в его бедах и вообще в том, что он – вот такой и живёт вот так, виноваты не Хозяин, и не гости, а их паскудные мамаши, которые бегают трахаться с эльфами, не смотря на запреты и на то, что потом происходит с их детьми. А так же сами эльфы, которые тоже это знают, но, тем не менее, от траха с человеческими шлюшками не отказываются и судьбой своих детей совершенно не интересуются. И Гор ненавидел и тех, и других. Свою мать он даже мысленно иначе, как «эта тварь», не называл; а отца… Понятия об отцовстве у него были самые смутные, но откуда берутся дети, и куда деваются, родившись здесь, Доктор его просветил, и с той поры, как узнал это, Гор старался, чтобы его семя не попало ни к одной Чухе из тех, что он брал. В той части его души, где должны были находиться мысли и чувства к матери, у него была страшная чернота, какая-то пугающая его самого злоба и отчаянное неприятие этих чувств и мыслей; он не хотел, не мог и не позволял себе много думать о ней. Вообще старался не думать. А когда всё-таки приходили, непрошенными, эти мысли, он испытывал такую тоску, такую боль и злость, что быстро изгонял их из головы… жаль, что не мог окончательно изгнать из сердца. Порой Гор начинал непроизвольно мечтать о том, как оно будет: его свобода, его жизнь ТАМ?.. И порой он думал и о том, как найдёт свою мать, посмотрит ей в лицо, расскажет, что с ним было. В подробностях. И сделает с нею то же самое, что делали с ним – пусть попробует, каково это: стоять с содранными ногтями и исполосованной спиной коленями на битом стекле и подыхать от боли и жажды! А он оставит её вот так, и уйдёт… Навсегда уйдёт, обретя – Гор в это верил, – покой, свершив свою месть и восстановив справедливость. Потому, что, не смотря на всё его спокойствие, не смотря на выдержку и хладнокровие, и на то, что в целом теперь своей жизнью он был доволен, даже гордился собой, в глубине его души продолжал жить униженный и истерзанный подросток, который требовал справедливости и реванша.

Сердце вытворяло чёрт знает, что, радость клокотала в нём, разрывая грудь и превращая кровь в какую-то бурлящую весельем и сумасшествием смесь. Нет, в таком состоянии в Приют идти было нельзя! Три месяца… всего три – целых три!.. Теперь, когда появился этот срок, включился обратный отсчёт, и Гор почувствовал себя одной ногой на воле. При этом он с особой остротой ощутил, до чего ему опостылело здесь всё, всё, всё! Три месяца! Когда он не остался бы здесь и трёх минут! Как же их пережить?..

У них с Доктором был уговор – и вовсе не о том, что подумал Арес. Просто порой Гор оставался на ночь в роскошных гостевых будуарах, где те отдыхали от трудов своих неправедных, мылись и переодевались. Некоторые здесь же и развлекались, не отводя жертву в общий зал со станками и прочими приспособлениями, а так, в уединении и на банальной постели, потому и последние здесь тоже были, и довольно роскошные – по мнению Гора, никогда не видавшего настоящей роскоши. Что он вообще знал?.. С фермы, находившейся в страшной глуши, он попал прямиком в Сады Мечты; их везли в закрытых возках и в трюме баржи, он и дороги-то не видел. Он не знал, что такое замок, что такое город или деревня, он вообще ничего не знал. Но он был очень умён, и понимал, до чего сильно его невежество. Душа его жаждала какой-то информации, каких-то новых впечатлений, какого-то знания, и крупицы этих знаний и информации о внешнем мире он получал от гостей, Доктора, Хозяина и частично – от одного из своих парней, Эрота, который попал на ферму в восьмилетнем возрасте и кое-что помнил о жизни «на воле» и мог об этом вспомнить и рассказать. Ещё у Гора была книга: ему подарила её его постоянная гостья, дама Бель, когда он как-то признался ей, что хотел бы побольше узнать о мире и о людях. Читать он не умел и вообще не понимал, что значат чёрные затейливые значки, но книга была богато иллюстрирована, и Гор часами рассматривал картинки. На картинках люди занимались, мягко говоря, неприличными вещами, но Гора интересовало не это. Он рассматривал всё, что окружало этих людей, каждую мелочь, ведь художник помещал своих персонажей в интерьеры и пейзажи недоступного Гору мира. Книгу Гор хранил в тайнике, который обустроил в комнате при Приюте, где хранилась солома для их лежанок: соорудил из досок будку и закидал её соломой, надёжно скрыв от любых глаз. Там же он хранил и остальные свои сокровища: четырнадцать золотых дукатов, которые зачем-то давал ему второй его постоянный гость, священник, называющий себя Гелиогабалом, самодельную заточку и кусок вишневого пирога, давным-давно превратившийся в камень. Гор, обожавший вишню, хранил его куда трепетнее, нежели деньги, изредка позволяя себе отгрызть небольшой кусочек и воскресить в памяти забытый вкус. Бегом добравшись до своего тайника, Гор достал оттуда книгу и помчался в Девичник, уже не боясь встретить там Доктора: в сумерках тот, приняв измученных девочек, и велев Паскуде вымыть их и наложить компрессы на синяки и кровоподтёки, закрывался у себя, чтобы уже до рассвета не высовывать носа из своих покоев. Но Гор знал, где он прячет ключ от гостевых покоев специально для него, и, забрав его, остановился перед клетками, разглядывая бессильно лежавших на своих тюфяках девчонок, с которыми от души развлеклись на оргии. Нет… пожалуй, что не стоит. Не от жалости – жалости к девочкам Гор давно научил себя не испытывать. Просто никакого удовольствия измученные, избитые и истерзанные Чухи сегодня доставить ему уже не могли. Две из них тяжело, с надрывом, дышали, одна стонала, лёжа в странной и неудобной позе, четвёртая вообще сидела, вся тряслась и раскачивалась из стороны в сторону, держа перед собой опухшие и посиневшие руки. Груди и бедра всех четырёх были облеплены примочками и компрессами. Что с них было взять?.. Каким бы ни сделали его Сады Мечты и Хозяин, но садистом Гор так и не стал, и удовольствия от побоев и вида увечий и травм не испытывал, напротив. Бил, если требовалось, и бил легко, но никогда – для собственного удовольствия. Как бы он ни презирал девочек, но мучить тоже не хотел, и переключил своё внимание на Паскуду, которая старательно мыла столы. Две другие беременные девушки, которых Доктор, не мудрствуя лукаво, звал Пузатая и Брюхатая, уже спали в своих стойлах.

Паскуда была достопримечательностью Девичника: она жила здесь уже три года. Из девочек дольше года здесь не протягивал никто: даже если они не умирали от побоев, отчаяния и издевательств, их убивали просто потому, что они «теряли вид». Паскуда была эльдар – эльфийская кватронка, и возможно, поэтому «вид» не теряла, хотя носила уже третьего своего ребёнка. Оба предыдущих младенца были здоровенькими и хорошенькими девочками, просто на удивление, не смотря на скотскую жизнь их матери, и Доктор, глумясь, говорил, что держит Паскуду «на племя». На лицо Паскуда так же оставалась на удивление красивой, и каким-то образом сохраняла искру жизни в глазах, тогда как остальные девочки уже через пару месяцев превращались практически в зомби. Синяки под глазами и резкая худоба её, конечно, не красили, так же, как живот, казавшийся из-за худобы особенно огромным, зато груди у неё были, так же из-за беременности, прямо-таки отменными. Гор любил секс. Собственно, кроме секса, других удовольствий от своей жизни здесь он и не имел. И все свои знания о женщинах он подчерпнул здесь же, от Хозяина и Доктора. Последнего Гор презирал и никогда особо не слушал, но вот Хозяин… Ненавидя его, Гор, тем не менее, относился к его речам серьёзно. А поговорить тот любил, и говорил много, красиво, логично и очень аргументированно, так что Гор, юноша весьма не глупый, изъянов в его рассуждениях не видел. От Хозяина Гор узнал уже в первые же недели своего пребывания в Садах мечты, что женщины – существа подлые, ничтожные, тупые, но при том очень опасные. Не имея настоящего ума, они, тем не менее, очень хитры, и их хитрость смертельно опасна. «Чаще всего, – поучал он в своё время Гора, – они берут на жалость. Ты её пожалеешь, и она тут же присосётся к твоей душе, как пиявка, и ты сам не заметишь, как начнёшь ради неё рисковать собой, терять то, другое, третье. Все твои усилия будут направлены на то, чтобы ей было безопасно, комфортно, тепло и сухо, она ведь такая бедненькая, хорошенькая, хрупенькая, такая беззащитная в жестоком мире… А когда она возьмёт от тебя всё, что ты сможешь ей дать, она просто тебя бросит, и забудет. Ты отдашь ей всё, она не даст тебе ничего, да ещё и погубит, как погубили Сета – ты помнишь его?.. Считаешь, я жестоко поступил с ним?.. Но у меня не было выбора – он уже погиб. Ты же помнишь, что ради той дряни он готов был убивать даже вас, своих братьев! И его кровь – на ней, а не на вас и не на мне. Я давно живу на свете, мальчик, и научился не только видеть скверну в этих ядовитых тварях, но и выжигать её, выдирать с корнем, спасая вас же, дуралеев, от этой заразы!». Ещё он говорил, что девушки – ничтожества, в них нет ничего того, что есть благородного и высокого в мужчинах и юношах. Им неведомы ни честь, ни гордость, ни отвага. «Посмотри, как они пресмыкаются перед вами и с какой готовностью унижаются, и вспомни себя, вспомни, как боролся ты – так, что даже я восхищался тобой! Нет, кроме презрения и суровости, они не заслуживают ничего!». – И вот эти последние доводы действовали на Гора сильнее всего, потому, что сам он сильнее всего презирал именно раболепие и покорность. Девочек ему, не смотря на презрение и предвзятость, часто бывало даже жаль, но он научился игнорировать свою жалось, как учится колоть животных любой живущий в деревне мужчина. Да он и относился к девочкам, как к животным. Для него они были скотиной, которую нужно обучить, обломать и использовать. Методы Хозяина действовали безотказно: выросшие в глуши, неграмотные, невежественные, с детства забитые и запуганные, девочки попадали в Сады Мечты, где их сразу же самым жестоким образом ломали и втаптывали в грязь. Естественно, они своим поведением и повадками только подтверждали всё, что он говорил о них! Но Гор об этом не думал. Он вообще о них, как о живых и чувствующих существах, не думал.

– Пст! – Решив, что лучше Паскуда, чем вообще никого, скомандовал он, и девушка, бросив тряпку, метнулась к нему, опустившись на колени. – Пошла со мной.

Жизнь удалась! Полулёжа на роскошной постели перед горящим камином, Гор наслаждался вином, пирожными с серебряного блюда, засахаренными кусочками фруктов и орехами, да тем, что делала Паскуда, стоя на коленях у постели меж его ног. Отсюда живота было не видно, зато груди – вот они, а женские груди Гор любил. Особенно любил видеть, как они подпрыгивают в такт его движениям, но и так посмотреть было приятно. За столько времени Паскуда стала просто виртуозом в своём деле, и Гор не пожалел ничуть, что взял её. Он даже порой бросал ей печенье и кусочки сыра, с тем же самым чувством, с каким люди бросают подачки животным, не ощущая унизительности своего поступка, напротив: считая, что поощряет её и делает ей приятно. Ладно уж, пусть тоже порадуется! Паскуда, которую Доктор держал в чёрном теле, беременная и потому вдвойне голодная, жадно хватала эти куски и торопливо съедала, чем забавляла Гора весьма.

Он был очень, очень, очень доволен собой. У него всё получилось, он был успешен, он был на коне, нет – он был царь горы! Три месяца, потом – какое-то время на подготовку, и он пошлёт это место, и Хэ заодно, в самую вонючую жопу, а для него – свобода!!! Гор упивался этими мечтами. Всё, он победил! Только бы пережить эти три месяца, но это не проблема, он уже такое пережил! Довольный собой и своей жизнью, Гор готов был даже Паскуде уделить толику удовольствия, потому, получив от неё всё, что хотел, поставил щедрой рукой ей у камина на пол тарелку с остатками печенья и сыра:

– Валяй, жри, пока я добрый! – И, развалившись на постели, открыл книгу.

У него здесь и любимые картинки были. Например, картинка, где кавалер наяривал даму «по-собачьи» в портике богатого дома, а люди на улице и не подозревали, что происходит у них под боком. Гор любил эту картинку именно за то, что здесь видна была часть улицы, прохожие, балкон со свисающим с него богатым ковром, торговка молоком, и самое главное – панорама города на заднем плане. Гор с замиранием сердца рассматривал тщательно прорисованные художником детали: крепостные стены, башню, стражников с копьями, человечка с вязанкой хвороста, и двух лошадей, на которых ехали мужчина и дама… Гор до сих пор безумно любил лошадей, и каждый раз сердце его сладко сжималось, когда он рассматривал эту картинку. Или другую, где женщина ублажала конюха так же, как недавно его самого Паскуда, прямо на конюшне, в стойле, в присутствии роскошного белого коня. Гор даже гладил этого коня пальцем, наслаждаясь своей ностальгией, и мечтая, как уже скоро, очень скоро, будет иметь своего коня – может, даже белого, как знать! – и будет свободен… В голову лезли всякие глупые мысли, спать не хотелось совершенно: он был слишком возбуждён, чтобы спать. Хотелось поговорить; высказаться, похвастаться, в конце концов! Пусть даже и Паскуде, и что?.. разговаривают же люди с собаками! Гор был так счастлив, что не прочь был сделать счастливым кого-то ещё, поэтому щедрой рукой плеснул Паскуде и вина:

– Держи, выпей. Пей, говорю! Пользуйся моей добротой. Пей, это вкусно! – И девушка несмело взяла бокал. Некоторые гости любили так начинать свои игрища: прикидывались добренькими, предлагали еду, вино… Чем это заканчивалось, Паскуда отлично помнила. Но Гор, похоже, в самом деле просто дал ей вина. Она осторожно пригубила и аж зажмурилась, до слёз: вино было терпким, сладким, густым, и показалось ей нереально вкусным. С непривычки оно подействовало очень быстро: щёки её порозовели, глаза заблестели, даже настроение поднялось, стало как-то легко и почти хорошо. От очага было тепло, ковёр был мягким, сыр и пирожные – вкусными. Паскуда отлично понимала, что Гор взял её просто потому, что других было сегодня не взять… А жаль – ей понравилось. Вот бы почаще!

А Гор меж тем трепался:

– Ты даже не представляешь, что со мной скоро произойдёт, да и куда тебе! А я свалю отсюда, поняла?.. Свалю на фиг; кому что, а мне – свобода-а!!! – Он проорал это слово так, что Паскуда вздрогнула. – И будет у меня жизнь, понятно тебе, жизнь, настоящая, моя, и только моя, без уродов этих всех, без Клизмы, без Хэ… и без вас.

Девушка слушала трёп Гора, смакуя сыр и вино, и губы её порой трогала злорадная улыбочка. Не всё было так радужно, как ему представлялось, ох, не всё! Но Гор на неё не смотрел и её злорадства не замечал. Он наслаждался, и не подозревая, что это его последняя подобная ночь. Что где-то со скрипом и лязгом повернулось колесо судьбы, и желтая лента упала в темноту мрачного грота, а в далеком Ашфилде, о котором он и знать не знал, девичья рука погладила лак любимой лютни, и нежный тихий вздох ознаменовал прощание с прошлой жизнью и новые надежды. Что в устье Великой Реки уже вошел корабль с фигурой единорога на носу, разрезая обледеневшим килем свинцовые ледяные воды, по которым косами вился студеный пар. Никто еще этого не знал.

Глава вторая: Тринадцать

На рассвете девочки начали просыпаться; первая проснулась эльдар, Мария – она и уснула последней. Она была эльфийской кватронкой: дочерью эльфа и полукровки, почти эльф, поэтому была сильнее и здоровее своих подружек. По дороге нёсший её мужчина потерял жёлтую ленту с её платья; остальных трёх девочек с такими же лентами уже не было с ними. Проснувшись, Мария удивилась неприятному привкусу во рту, а так же тому, что все они, одетые в короткие и уродливые рубашки, как попало лежат прямо на каменном полу в странном, абсолютно пустом помещении. Здесь был очень высокий потолок, но само помещение было длинным и узким, как коридор. Три стены были каменными, из пёстрого мрамора, украшенные странными барельефами, а четвёртая стена – деревянной, с большой двустворчатой дверью, запертой снаружи. До потолка она не доходила, и Мария, задрав голову, увидела, что помещение снаружи – очень большое, с большими окнами высоко под потолком, светлое. Встав, Мария осмотрелась. Внимание её сразу же привлекли барельефы: на них очень реалистично и талантливо изображены были монстры с головами животных и телами людей, которые тащили за волосы, избивали и насиловали связанных женщин. Половые органы монстров были изображены настолько реалистично и тщательно, что у Марии, никогда не видавшей мужчин, но жившей на ферме и наблюдавшей спаривание животных, не возникло ни малейших сомнений насчёт того, что она видела. Как и насчёт того, что всё это было именно насилием: художник постарался, чтобы и в этом сомнений не было. У связанных женщин были страдальчески искажены лица и растянуты рты в беззвучном крике. Марии стало так жутко, что её даже затошнило. Что там говорила вчера Госпожа?.. Что всё, что с ними будут делать, правильно и законно?.. Но что именно с ними будут делать? Почему на них эти нелепые рубашки, оставляющие открытыми ноги, с огромными вырезами, из которых выпадают груди?.. Остальные девочки просыпались, поднимались; посыпались вопросы:

– Вот я уснула! Ты тоже?

– Где мы?

– Ой, а кто меня раздел?

– Мои волосы! Смотрите, мне обрезали волосы до лопаток!

– Ой, и мне!

– Где мы?

– А где Мина? И Тина, и Агнес?!

– И Ким нет! Девочки, где мы?

Мария молча показала Трисс, своей подруге, белокурой полукровке с серыми большими глазами и пухлыми губами, на барельефы, и та скривилась:

– Ой, нет! Фу-у!

– Что – нет?! – Тут же повернулась к ним Марта, кватронка, пепельная блондинка, кудрявая и кареглазая. На юге Нордланда каждую третью девушку звали Марта, и так же много здесь было сухопарых, грациозных кудрявых блондинок. Подойдя к подругам, она зажала рот ладонью:

– Ге-е-е! Вот мерзость! И придумают же такое!

– Где мерзость?! – Побледнела самая младшая, черноволосая темноглазая кватроночка, Клэр. – Что это? Что они делают?! Зачем это?!

– Тихо! – Приложила палец к губам Мария, у которой был самый хороший слух. – Кто-то идёт!

– Сколько сегодня? – Услышали девочки холодный низкий голос. Голос был мужской, несомненно мужской; с мужчинами, работавшими на ферме, девочки не общались под страхом самых суровых репрессий; они и видели-то их только со стороны и никогда – близко.

– Тринадцать. – Ответил голос, выше первого, скрипучий и неприятный, но тоже мужской. – Четыре для особых удовольствий, и того для вас – девять. Есть одна эльдар, правда, старая – семнадцатилетка, но красотка при том, в самый раз для тебя, Гор.

– Одну нам! – Напомнил кто-то, тоже мужчина, и холодный голос подтвердил:

– Вам, вам. – Сказано было у самой двери, и девочки отпрянули от неё. Они не понимали, что происходит, но им было очень страшно.

Дверь заскрипела, открываясь, и Мария первым увидела Гора: она как-то сразу поняла, что это он. Да его и невозможно было не увидеть первым, при его-то росте и красоте лица!. Но слишком правильное лицо и ледяной взгляд тёмных глаз были такими же, как его голос: жестокими и бесстрастными. Он посмотрел на Марию, задержал взгляд на её ногах, потом окинул взглядом остальных девочек, словно смотрел на животных, которых собирался использовать.

– Давай, сразу нашу выберем, Гор? – Обратился к нему рыжеволосый юноша, тоже красивый, хоть и иначе, и явный кватронец: из эльфийского в нём были лишь слегка заострённые уши, да нездешний блеск в глазах. Гор осмотрел девочек и вновь задержал взгляд на Марии, от чего она вся похолодела и сжалась.

– Выбирайте. – Кивнул он. – Мне вот эта нравится, эльдар.

– Она здоровая, как лошадь! – Сморщился Арес. – И старая, ей, поди, за шестнадцать уже! Мне вот эта, рыжая нравится! – И он рванул на себя взвизгнувшую Розу, пятнадцатилетнюю кватроночку с медными кудрями, молочно-белой очень красивой кожей и прекрасными чёрными бархатными близорукими глазами. Парни мгновенно содрали с неё рубашку и принялись щупать и осматривать, тиская груди и ягодицы:

– Смотри, какая смачная!

– Вы на рожу её повелись. – Холодно сказал Гор. – Она кватронка; чё, не знаете, что с кватронками бывает?.. Рожа станет страшная, а жопа у неё так себе, сиськи в стороны торчат, как у козы, и ноги короткие! Длинная-то круче! – И он потянул к себе Марию. Девушка молча, но сильно рванулась, и Гор от неожиданности выпустил её, а она, зашипев, как дикая кошка, попыталась проскользнуть между ними к выходу.

– Бешеная Чушка!!! – Завопил Арес азартно; они мгновенно схватили Марию и принялись лапать, награждая пока несильными, но чувствительными оплеухами. Мария отбивалась молча, пыталась царапаться, пинаться и кусаться, и её быстро скрутили.

– Гор, с неё начнём?! – Спросил Арес, чуть покраснев от раздражения и азарта.

– Нет. – Сказал Гор. – Её последней. Пусть смотрит.

– Так чё, кого возьмём? – Арес присмотрелся к Трисс, побледневшей, дрожащей от страха за Марию. – Рыжую или вот эту, губатую? Смотри, какие у неё сосалки смачные!

Парни заспорили, осматривая и ощупывая девочек, которые плакали, вырывались и пытались сжаться и прикрыться. Кроме Ареса, Трисс никто не захотел. Эрот, высокий, нереально красивый блондин с синими глазами и чёрными бровями и ресницами, полукровка-Фанна, редчайшее на Острове существо, так как Фанна практически не контактировали с людьми, захотел маленькую Клэр, но та была такой тоненькой, такой хрупкой, почти без груди, с узкими бёдрами, что его только подняли на смех. Приют явно склонялся к грудастым пышечкам: Розе и Саманте. Вторую, хоть Гор решил, что она получше Розы, тоже забраковали из-за возраста: ей было уже шестнадцать. Гор попытался предупредить парней, что Роза им очень быстро разонравится, но Локи, который часто спорил с Гором просто потому, что ненавидел его, всё-таки убедил всех остановиться именно на ней. Девушку заперли обратно в загон, Марию привязали за руки к кольцам в стене, а для остальных начался ад. Их насиловали, передавая от одного к другому, били, запрещая издавать членораздельные звуки, жаловаться и просить; принуждали делать такие отвратительные и шокирующие вещи, что многих рвало, и за это их опять били. Кудрявая Марта так визжала и орала, когда ее начали насиловать, что Гор прервал процесс и потребовал Доктора. Этого девочки знали: раз в полгода он появлялся на ферме и осматривал их. Осмотрел он и Марту, бесцеремонно раздвинув ее дрожащие бедра и заглянув в пах.

– Ничего страшного, просто истерит. Думает, хитрая, думает, вы ее оставите в покое. Рожу ей разбей, и трахай дальше, заткнется, как миленькая.

– Крови слишком много. – Возразил Гор. – Смотри лучше!

Доктор, недовольный, что ему возражают, за волосы скинул Марту с доски, на которой ее разложили, и палкой не жалеючи огрел по спине:

– В воду, писежопая, живо!

Марта не смогла встать на трясущиеся ноги, и ее швырнули в маленький, теплый бассейн в углу, где Паскуда, жавшаяся в сторонке и не поднимающая головы, старательно обмыла и подмыла ее. И сразу стало ясно, что крови и в самом деле много: она прямо-таки лилась ручьями по бедрам девушки, смешиваясь с водой.

– Ну?! – Грозно вопросил Гор. Доктор почесал в затылке.

– Че-чего?.. – Когда он волновался или пугался, он начинал заикаться, голос становился тоньше и противнее. – Ну, кровь. В первый ра-раз кровь на-на ляжках увидел? Пусть лежит в сторонке, пока не перестанет.

Марта упала на охапку соломы, куда Гор отправил и маленькую Клэр, заметив, что та стала белой, как смерть, и у нее начали закатываться глаза. Остальных не отпускали и не жалели, добиваясь абсолютной покорности и правильного исполнения команд. Мария наблюдала это с ужасом и бессильной яростью; для чего ее не трогали и дали просто наблюдать, она даже думать боялась. Всем, как ей виделось, заправлял Гор, и с каждой секундой персональная ненависть к нему в Марии росла и росла, пока не стала удушающе-страшной. Он то насиловал, то швырял свою жертву Аресу и шел, смотрел, как это происходит у других, давал команды и оценивал так хладнокровно, безжалостно и равнодушно, словно перед ним были не живые перепуганные страдающие девочки, а неодушевленные предметы. И даже когда одергивал увлекшихся парней, это выглядело, как забота о вещах, не о живых существах:

– Заканчивай ей сиськи крутить, Ашур, испортишь раньше времени, уродку никто не купит!.. Эй, Локи, в рожу не бить! Я кому сказал?! Сломаешь ей нос, я тебе самому все переломаю на хер! Рожи симпотные должны быть!

Марии начало казаться, что этот кошмар никогда не кончится; от страшного напряжения у нее болело все тело, особенно запястья рук, которые она напрягала и пыталась порой вырвать, чтобы освободиться и вступиться за Трисс, покорную, плачущую, и все равно получающую удар за ударом. Но Розе, запертой и не видевшей ничего, но все слышащей, было в разы хуже и страшнее. Она даже обмочилась от страха, ее трясло в истерике. Клэр, клубочком свернувшаяся на соломе, закрыла лицо руками и притихла, не шевелилась, не плакала, не дрожала – застыла, как каменная. Зато Марта рядом выла, то тише, то громче, на что никто не обращал ни малейшего внимания. В какой-то момент Мария увидела, что из под соломы, на которой Марта лежит, появился кровавый ручеек, который все увеличивается… И потеряла сознание.

Когда очнулась, ее подружек уже не насиловали, но заставляли делать такое, что те кашляли, задыхались, мычали, захлебываясь слюной, и Марию вырвало при виде этого. Она ничего не ела ни вчера, ни сегодня, и рвало ее тяжело, желчью. Один из парней, высокий жгучий брюнет с синими глазами, которого остальные звали Ашуром, заметил и заржал, подходя к ней:

– Учись, Чуха, смотри внимательно, поняла? Чтобы потом все делала правильно и радостно, корова длинная!

Гор, который намеренно не смотрел пока в ее сторону, глянул, встретил ее взгляд, и у него противно сжалось что-то в животе. Он тысячу лет не вспоминал, как попал в Сады Мечты он сам – и вдруг это воспоминание вонзилось в него, словно раскаленный клинок. То же самое – все было в точности то же самое. Он был так же привязан к кольцам в стене, вынужденный смотреть и сходить с ума от ярости и ужаса. Этот ужас и эту ярость он прочел во взгляде этой эльдар, вместе с ненавистью, которая полыхнула из ее расширенных глаз и обожгла, словно настоящее пламя. Но так не должно было быть. Это было неправильно, это шло вразрез всему, во что он верил и с чем жил. Гор еще не осознал, какой катастрофой это грозит ему лично, но уже ощетинился внутренне, уже напрягся и почувствовал желание во что бы то ни стало доказать этой девке и себе самому, что она такая же тупая скотина, как все они, что она не может быть ни гордой, ни смелой, ни упрямой. Что она сейчас превратится в дрожащее ничтожество, плачущее, скулящее и спешащее ублажить его, только лишь бы ее больше не били.

Потому, что если он не сделает этого, он просто не сможет с этим жить.

– Я буду дурак последний, если не поеду в Урт. – Широко шагая по внутренней галерее Хефлинуэлла, ведущей из Золотой Башни в Рыцарскую, отрывисто бросил Гарет Хлоринг в ответ на вопрос Марчелло Месси, своего друга, доверенного лица, врача и телохранителя. Молодой Хлоринг был зол и возбуждён – только что серьёзно поссорился с отцом, – и зрачки его длинных эльфийских глаз горели красным огнём, а ноздри породистого носа дрожали от гнева и отчаяния. Злился он на себя: отцу после ссоры ожидаемо стало плохо, и Гарет только что по лбу себе не стучал. Ведь знал же, знал! Что стоило промолчать?! Но теперь невозможно что-то исправить: отказаться от своего Гарет не мог, а без этого примирение с отцом было невозможно. Так что приглашение на Север было даже кстати…

– Они наверняка хотят женить одного из своих сыновей на Габи. – Продолжал он, смиряя гнев. – И хотят обсудить это, а то и посвататься… Нам это тоже очень выгодно. Всё плохо, Марчелло, всё плохо. Не знаю, насколько, сейчас Тиберий придёт, обрисует ситуацию. Но если мы ещё не в жопе, то настолько к ней близко, что я явственно ощущаю вонь. – Он говорил по-итальянски, потому следовавший за ними слуга не понимал ни слова. – Эльдебринки и их поддержка нам очень нужны. Потому я поплыву в Блэкбург так скоро, как только смогу.

– А ваш отец, патрон…

– Нам с ним какое-то время лучше не общаться. И там, на севере, – он остановился и посмотрел в глаза итальянцу, – я и начну поиски.

– Вы не отступитесь. – Итальянец не спросил, констатировал факт.

– Нет. – Выдохнул Гарет резко, разворачиваясь и рванув дальше. – Не обсуждается. Никогда! Либо ты без разговоров и сомнений ищешь со мной, – или возвращайся в Ломбардию, баста!!!

Марчелло благоразумно промолчал. Он знал своего патрона, и знал, когда тот шутит, а когда – нет.

Поднявшись на второй этаж Рыцарской башни, Гарет вошёл в свои покои – и застыл. Он ожидал привычные комфорт, тепло и покой, но помещение выглядело так, как и должно было выглядеть помещение, хозяина которого не было здесь десять лет – кругом были пыль, запустение, дорогая мебель была покрыта дерюгой и укутана в грязные от пыли полотна, дорогие ковры и шкуры убраны, в камине было темно, холодно и пусто.

– Merde! – Выругался Гарет. – Дор-рогая кузина! Роберт!!! – Заорал так, что звякнуло дорогое стекло. Минуты не прошло, как нарисовался оруженосец Гарета, девятнадцатилетний юноша с весёлыми зелёными глазами. И Гарет вызверился на него:

– Где слуги, »» вашу мать, где огонь в камине, где вино?!! Совсем здесь о»» ели?! Я домой вернулся, или где?!! Ты уже час здесь, твою мать, говнюк недоношенный, почему я прихожу сюда и вижу здесь вот эту »»ню?!!! Меня в харчевне лучше встречали – может, мне в харчевню вернуться?!!!

Марчелло, не говоря ни слова, занялся камином, Роберт, взгляд которого мгновенно утратил всякую весёлость, исчез.

– Чёрт, чёрт, чёрт! – Рявкнул Гарет, с каждым ругательством ударяя кулаком по стене. И сел за стол, на котором стояла ваза с какими-то высохшими, покрытыми пылью кусочками. В бешенстве смахнул её на пол и обхватил голову руками, ссутулив широкие плечи. Всё в самом деле было плохо. И не готовые к его приезду покои были не самой худшей из проблем.

Через минуту – Гарет только-только укрепился в мысли, что ни за что не пойдёт ночевать в другое место, переночует здесь, а утром… утром, во-первых, устроит разнос кузине, которая исполняла обязанности хозяйки дома при вдовом дяде и холостом кузене, и которую ещё неделю назад предупредили, что он вот-вот будет дома. А во-вторых, повыгонит всех слуг! – так вот, не успел он укрепиться в своих мстительных намерениях, как появился примечательный, незнакомый ему господин, чуть выше среднего роста, с благообразными и правильными чертами лица, неяркими волосами и бровями, и вообще, весь какой-то… идеальный. С одной стороны, неяркий – глазу не за что зацепиться, с другой – совершенно не к чему придраться. Волосы уложены волосок к волоску, брови – словно он их выщипывал или подбривал, аккуратная модная бородка, больше похожая на трёхдневную щетину, выглядела благообразной и ухоженной, одежда – опрятной, в меру модной и безупречно чистой. И голос у господина оказался приятным и негромким, а дикция – безупречной. Более того! Двигался господин неслышно и словно бы неторопливо, но покои Гарета преображались просто волшебным образом. Поклонившись Гарету, он поставил на стол канделябр о пяти свечах, отстранил Марчелло от камина, и там тут же загудел огонь; повернулся к столу – и две неведомо откуда возникшие служаночки ловко и быстро, а главное – почти не побеспокоив Гарета, смахнули пыль, покрыли стол скатертью и перед молодым Хлорингом появились подогретое вино с пряностями, блюдо с сыром и хворостом, салфетка и полотенце. Девушки, оказавшиеся при том и прехорошенькими: одна чёрненькая худышка, вторая – рыжая пышечка, – продолжили споро и бесшумно наводить порядок, а идеальный господин вновь поклонился Гарету:

– Прошу прощения у вашей светлости. – Сказал он. – Я подозревал, что подобная неприятность может возникнуть, но дворецкий Рыцарской башни слушать меня не стал, а без приказа её светлости действовать…

– Ты кто? – Перебил его Гарет, которого в значительной степени успокоили вино и сыр, но в гораздо большей – очаровательные девушки.

– Альберт Ван Хармен, милорд, один из младших герольдов его высочества. Понимаю, что сунулся не в своё дело…

– Нет, Альберт, ты не герольд. С этой минуты – ты мой управляющий. Дворецкого к чёрту, с Габи я поговорю сам. Откуда знаешь, какое вино я пью?

– Я слышал, как об этом говорил Тиберий, милорд. Ваше назначение – огромная честь для меня. Я всего лишь…

– Ты всего лишь сделал то, чего в этом доме не захотел сделать больше никто. – Буркнул Гарет. – Слуг поменяешь, подберёшь сам. Ни одна сволочь, которая не захотела жопой двинуть и позаботиться о моём приёме, здесь оставаться не должна. Девчонки твои?

– Нет, милорд, это горничные для чёрной работы, простые девушки, но расторопные и не болтливые. Я подозревал, что они понадобятся, и потому велел им на свой страх и риск находиться поблизости со всем необходимым.

– Будут горничными Рыцарской Башни. – Гарет взглянул на девушек, и его синие глаза потеплели, губы чуть изогнулись в многозначительной полуулыбке. Чёрненькая изобразила показное смущение, рыженькая же вызывающе облизнула губы и повела плечами так, что белая блузка как бы невзначай, но очень сильно обтянула грудь.

– Мы можем вам и постель согреть, коли хотите. – Сказала она, стрельнув глазками. – Там холодно! Только скажите, которая.

– К чёрту выбор. – Быстро сказал Гарет. – Согреете обе.

– Мы – девочки горячие. – Хрипловатым сексуальным контральто возразила чёрненькая. – Как бы жарко не стало…

– Мне?! – Фыркнул Гарет. – Да хоть всех своих подруг приводите! Как звать?

– Ким. – Сказала рыжая.

– Инга. – Сообщила чёрненькая, и призывно облизнула пухлые губы: молодой Хлоринг был чертовски хорош.

– Валяйте в спальню, Ким и Инга, займитесь постелью. А тебе, Альберт, кое-что на будущее. Ты знаешь, что у меня есть брат?

– Разумеется. – Вежливо наклонил голову Альберт, не выказав ни смущения, ни неловкости.

– Скоро он. Будет. Здесь. – Раздельно произнёс Гарет, твёрдо глядя ему прямо в глаза. – Я хочу. Чтобы. Для него. Были готовы. Покои над моими. Огонь. Бельё, Вино. Всё прочее. Без вопросов. Без комментариев.

– Насколько мне известно, – бестрепетно выдержав его взгляд и не выказав никаких эмоций, произнёс Альберт, – цвета их сиятельства – белый, маренго и серебро?

– Точно.

– Всё будет исполнено, милорд. Не извольте беспокоиться.

– Скоро привезут вещи и подарки, которые я приобрёл в Европе, – оттаял Гарет, – разберёшь там… Я всё подписал. Для брата и его покоев там тоже кое-что есть.

– Всё будет исполнено, милорд. – Повторил Альберт. Обменялся почтительным кивком с вошедшим Тиберием, и бесшумно исчез.

Когда Тиберию Фон Агтсгаузену было десять лет, его приставили к шестилетнему принцу Элодисскому в качестве наперсника, няньки, телохранителя и товарища для игр. Теперь его высочеству было пятьдесят семь, а Тиберию – шестьдесят один, и они по-прежнему были неразлучны. Тиберий был для его высочества много больше, чем друг и даже чем родственник – родственники могут обидеть, могут предать, но вообразить, чтобы Тиберий причинил зло принцу, было не реально. Гарольд Хлоринг был для Тиберия всем: солнцем, водой и солью, он жил ради него. Гарет с детства привык относиться к Тиберию не как к слуге, а как… к дяде, к примеру. И только Тиберий мог сделать ему выговор.

– Доволен, Гарет Агловаль Хлоринг?! Доволен тем, что сделал с отцом?!

– Он в порядке?

– Нет! Не в порядке! Он пережил самый сильный приступ с тех пор, как с ним случился этот треклятый удар. Ему всё ещё плохо, а главное – он страдает! – Голос Тиберия задрожал, на глаза выступили искренние слёзы. – Ссора с тобой ударила его в самое сердце, в его бедное больное сердце!

– Не начинай, а? – Гарет чувствовал себя виноватым и потому злился. – Сам знаю…

– А знаешь – вдвойне виноват! Трудно было уступить?!

– И соврать? – Вспыхнул Гарет. Поднялся. Он был не высокого – огромного роста, около двух метров, и возвышался над любым своим собеседником, как молодой великан. – Я не отступлюсь, понятно?! Я буду искать своего брата, потому, что я знаю: он жив. Он жив! Я вырос, я мужчина, чёрт побери, а не мальчик, которого вы могли взять за шкирку и выбросить с Острова куда подальше! Больше вы этого сделать со мной не сможете! Я вернулся не голым, я вернулся с золотом, и намерен потратить это золото на поиски, слышал?! – я ни геллера у вас не попрошу и не возьму! Я вернулся со своими людьми, которые прошли со мной всю Европу, а знаешь, что это значит?.. Что я ни в чём не завишу от вас, и вы ничего не сможете сделать теперь, ясно?! Ничего!!! – Глаза его пылали золотисто-красным огнём. – Вы похоронили его заживо, оплакиваете, как мертвеца – вместо того, чтобы искать! Смотри!!! – Он швырнул на стол пергаментный потрёпанный свиток, развернул его, и Тиберий увидел длинные столбцы цифр. Очень длинные. Перечёркнутые крест-накрест. – Я написал эти цифры, пока плыл в Данию по вашему приказу. Это десять лет, которые я прожил там!.. Я зачёркивал их, каждый день, после вечерней молитвы, и умолял брата дождаться меня. У меня целая сумка писем, которые я ему писал! У меня целый сундук подарков, которые я дарил ему на день рождения! Я знаю, зачем вы послали меня в Европу, но ничего из этого не вышло. Я не завёл ни одного друга, боялся брата предать. План был неплохой, но он не удался.

– Гарет… – Тиберий смотрел на него с жалостью, которая ранила Гарета в самое сердце и вновь разозлила его. – Гарольд и ты – моя единственная семья. Он пытался женить меня, но я не захотел его оставить, побоялся, что семья помешает мне отдавать ему всего себя, так, как он этого заслуживает. Думаешь, я не любил твоего брата?.. – Голос его задрожал. – Я ведь его крёстный отец! Я качал его вот на этих руках, он писал мне на колени! Если бы был хоть один шанс, что он жив…

– А я?.. – Перебил его Гарет. – Мои слова – это не шанс?.. Мы с ним близнецы, понимаешь?! Я знаю, что он жив, я знаю, когда ему плохо, а когда хорошо, ты понимаешь?! Я знаю! Почему вы меня не слышите?! Почему вы меня ни во что не ставите?!

– Потому, что мы искали, Гарет! – Тиберий тоже встал, гордо вскинув красивую седую голову, и Гарет почувствовал, до чего он оскорблён подозрением, будто они не искали мальчика. – Мы десять лет искали, Гарет – десять лет!!! Мы дважды перерыли Редстоун, заглянув под каждый камень, мы просеяли каждую песчинку на Юге сквозь мелкое сито, обыскали каждую деревеньку, нашли каждый охотничий хутор! Но мы не успокоились на этом – за Красной Скалой следили день и ночь, следили и с помощью людей, и с помощью эльфийских следопытов! И мы не забывали и об остальном Острове, мы искали и там. Даже в Далвегане – особенно в Далвегане. Мальчика нет, его нет нигде! – Голос Тиберия задрожал. – Мы оплакали и Лару, и его. Не думай, что это было легко! Посмотри на своего отца, посмотри, что горе сделало с ним! У него нет сил жить, нет воли к жизни, его дни пусты. Всё, что у него осталось – это ты. Он страдает из-за тебя, глупец! Он боится, что твои поиски приведут к разочарованию, которое убьёт тебя!

Гарет вновь сел, снова обхватив голову руками.

– Я не могу иначе. – Произнёс тихо. – Я знаю, что брат тоже страдает, что он в опасности. У отца есть я, есть ты, Габи, тётя Алиса, золото, слуги… А у него нет никого, он совсем один. Мне очень страшно, Тиберий. С каждым днём надвигается что-то непоправимое, я чувствую, что времени всё меньше, я обязан торопиться.

– Непоправимое надвигается не на него, а на тебя, Гарет. – Вздохнул Тиберий. – И на всех нас. Я скрываю правду от Гарольда и жду тебя. Ты нужен нам, а не призраку своего брата, при всей нашей любви к нему и скорби о нём.

– Ну, говори. – Обречённо вздохнул Гарет, и Тиберий присел напротив. Марчелло вложил в протянутую не глядя руку Гарета бокал с вином, подал вино и Тиберию. И тот заговорил. Про отколовшийся юг, про заговор междуреченцев, про вольный Русский Север, про Далвеган, про полукровок, про Рим. Про эльфов.

– Гарольда по-прежнему любят, но никто уже не верит в него и не считает его важной фигурой. Лайнел Еннер, самый старый и преданный его друг, прислал письмо мне, а не ему. Пишет, чтобы мы были готовы к самому страшному; пишет, чтобы опасались наёмных убийц, и предлагает подарить междуреченцам автономию, положившись на него. Предупреждает, что эльфы готовятся к войне, а сошедшие с ума междуреченские фанатики, которых подкармливает и подзуживает Далвеганец, то и дело провоцируют их. Я думаю, к величайшему нашему сожалению, он прав: Междуречье нам не сохранить. Передав легитимную власть Лайнелу, мы сохраним в нём сильного союзника, и, возможно, предотвратим войну… Хотя на это надежды мало. Но хотя бы войны с эльфами избежать удастся.

– Что королева? – Устало спросил Гарет.

– Её величество нам не союзник. Она обвиняет нас в том, что сложилась такая опасная обстановка, и бросит нас псам, спасая корону, без всяких колебаний и всякой жалости. Настойчиво приглашает в Элиот Габриэллу.

– Габи теперь – разменная монета. – Криво усмехнулся Гарет. – Кто её получит, тот и в дамках.

– Герцог Далвеганский сватался к ней. Не скрывая угрозы. Нами уже многие пренебрегают, Гарет. Многие – в открытую. Если дойдёт до схватки, нам не собрать людей. Я предлагаю взять золото графа Валенского и нанять людей. Хотя бы для защиты Гранствилла.

– Я подумаю над этим, Тиберий. – Устало потёр руками лицо Гарет, тяжело вздохнул. – Понятно, что если дойдёт до такого, золото ему может просто не понадобиться. Ступай к его высочеству и скажи, что я безумно его люблю. И уезжаю именно потому, что не хочу спорить и ссориться. И ещё… Я начну поиски по время поездки. И если не нащупаю ничего – вообще ничего, – то обещаю отказаться от поисков раз и навсегда.

– Куда ты едешь?

– В Анвалон. Меня приглашает герцог Анвалонский. Помнишь, ты рассказывал мне притчу о двух мышках?.. Хочу попытаться сбить масло. А если не выйдет, хоть нассать перед смертью кому-то в сливки – тоже вариант.

– Мы жрать. – Сказал Гор. – Этим дай пить, только немного; длинной не давай, пусть созревает. – После этого шестеро парней ушли, и с девочками остался Доктор. Неведомо, почему, так как рабом Садов Мечты он не был, мог покидать их, когда хотел, имел собственные покои и немалую власть, Доктор здесь всегда ходил голым, с дубинкой, обшитой кожей, с кожаной же петлёй. После ухода парней девочки приготовились немного отдохнуть, но не тут то было. Он прошёлся вдоль них, разглядывая и то и дело тыча в кого-нибудь дубинкой, и командуя:

– Эй, жопобрюхие! – Невыносимо-противным голосом, который только усиливал тошноту, овладевшую Марией. – Помойте мясо! Ты, Паскуда, побои им смажь, а вы, писежопые, слушать меня! В ваших убогих головёнках должна отложиться одна простая мысль: вы никто. Вас нет! Вы не существуете. Звать вас, всех до единой, Чухи, ну, и как мне захочется вас обозвать: паскуды писежопые, тварины поганые, гнилушки позорные, и как ещё мне захочется, фантазия у меня богатая. Всё, что в вас есть ценного – это ваши жопы и пипки, а кое-кому нравятся ещё ваши сиськи, рты и языки; так как без ваших поганых душонок это быстро приходит в негодность, то вас держат живьём, но боже вас упаси что-то о себе возомнить! Вы хуже скота; скот не разговаривает, и вы не смейте. Пищать, стонать, орать – сколько угодно, нам это нравится, но за любой членораздельный звук вас будут бить, пока не обосрётесь, и это не метафора. Я бы вообще ваши поганые языки поотрезал, но кое-кто из наших гостей любит их использовать, а желание гостя – закон.

Каждое слово, произнесённое в их адрес, Мария ловила, затаив дыхание, и в груди её делалось горячо и тесно от возмущения и ненависти. Да как так можно?! Они не скот! Если, как говорила Госпожа, всё это правильно и законно, то можно же им объяснить, рассказать, как правильно, что от них нужно, и если наказывать – они ведь привыкли к наказаниям! – то наказывать за дело, а не так, не так! И почему нельзя говорить, почему?! Она не смирится, не позволит поступать с нею так! И Марию трясло от волнения и готовности бороться, от нестерпимого ожидания неизбежности.

– Ну, что? – Наконец, после некоторой тишины, заполненной только сдавленными рыданиями и всхлипами, злорадно спросил Доктор. – Добро пожаловать в Сады Мечты? Паскуда, дай им воды, и клизму всем!

Наконец-то наступила тишина, если не считать горьких тихих рыданий Марты и всхлипываний остальных. Только теперь Мария поняла, что так напряжена, что у неё свело все мышцы. Кто-то из девочек вздохнул и зарыдал, остальные постанывали и тихо всхлипывали.

– Трисс! – Позвала Мария, – Трисс!

– Мария? – Слабо отозвалась Трисс.

– Мария, замолчи! – Шикнула на неё вторая после неё по старшинству, черноволосая зеленоглазая Саманта, или Сэм. – Ты слышала, что он говорил, говорить нельзя!

– Трисс, – не слушала её Мария, – ты меня отвязать сможешь?

– Дура, что ли? – Истерично всхлипнула Трисс. – Я тоже привязана… Мы все привязаны!

– Я бы помогла тебе, бедненькая, – у Марии слёзы хлынули из глаз. – Но я нечего не могу, я привязана! О, Трисс, бедная моя!

– Себя пожалей! – Прошипела Сэм. – Это всех нас ждёт!

– Но за что?!

– А я знаю?! – Истерично крикнула Трисс и разрыдалась, а Сэм вновь зашипела:

– Тише, тише, пожалуйста же! Вы слышали, что говорила Госпожа? – Дрожа, Сэм пыталась говорить уверенно и разумно. – Всё это законно и правильно… Мы должны отрабатывать своё содержание. Будем послушными, и нас не будут так бить… Главное, понять, что им нужно от нас, и что надо делать, чтобы они не злились, и всё исполнять правильно…

– Вам же сказали, что нужно! – Воскликнула Мария. – Наши жопы и прочее. Ты согласна быть этой… Чухой?!

– А у тебя есть выбор?! – Воскликнула Сэм. – Настоящего вреда нам никто причинять не собирается…

– А то, что вы все в крови – это не вред?! – Крикнула Мария.

– Тише! – Воскликнул кто-то. – Идут!!

В Приюте парни горячо обсуждали новеньких. Не смотря на откровенное презрение, как и все другие мужчины во все времена, они говорили о девочках и о сексе часто, да практически, всегда. А сегодня и вовсе не могли говорить ни о чём другом. Обсуждали их внешность, сходясь на том, что длинная, конечно, красотка, но старая и слишком высокая, только Гору и годится, а вот «губастая» – так они обозвали Трисс, – оказалась ничего такая, и жопа классная. Маленькая Клэр, тоненькая, с едва наметившейся грудью и узенькими бёдрами, понравилась одному Эроту, который любил именно таких, и над ним подшучивали, кто безобидно, а кто и почти оскорбительно, как Локи, к примеру. Эрот был очень красивым – мог поспорить в красоте с Гором, да и гостям Садов Мечты нравился куда больше, потому, что был гибким, стройным, необычным, немного женственным, ярким таким: синие глаза, светлые, почти белые, без желтизны, волосы, тёмные брови и такие же, и очень длинные, ресницы, – и довольно-таки странным мальчиком. Он единственный не скрывал, что жалеет Чух, и никогда их не бил, и ему единственному же это почему-то сходило с рук. Никто в Приюте не знал, кто такие Фанна, полукровкой которых был Эрот, но почему-то считали, что эта кровь даёт ему какие-то права, опять-таки, неопределённые какие-то, но даёт. Что бы ни случилось, кто-нибудь говорил: «Ну, он же Фанна!» – и готово дело. Один Локи, завистливый, амбициозный, скандальный, постоянно качал права, обвиняя Гора в предвзятости, но Гор такие разговоры обычно обрывал одним рыком, а если не помогало – и тумаком.

Да Эрот и сам мог постоять за себя. Не смотря на нежную экзотичную красоту, он был довольно высоким, совсем не много уступая в росте Гору, и неожиданно быстрым и сильным, на равных соперничая с Аресом. Просто насилия как такового, ни в сексе, ни в драке, он не любил и до последнего старался этого избегать, от чего казался слабым и уступчивым. Гор эту его особенность понимал и даже ценил, остальные пребывали во власти приятной иллюзии. Спокойно обедая, Эрот все подначки насчёт его любви «ко всякой дохлятине» встречал усмешкой и ленивым: «Да, мне нравится, и чё?».

– Да вы сами себе что выбрали? – Усмехнулся Гор. – Страшилу косожопую. У неё щас глаза потухнут, волосы паклями повиснут, синяки под глаза вылезут, и будет такое у»»ще, что вы сами и взвоете. Лучше бы чёрную, – так они обозвали черноволосую Сэм, – выбрали, раз длинная вам не по нраву.

– Не взвоем. – Упрямо возразил Локи. – И потом, ты же сам нам разрешил выбрать! Ты постоянно в Девичнике, когда хочешь, а нам что, забавляться с тем, что тебе нравится?!

– Рот закрой. – Привычно рыкнул Гор. Локи насупился.

– Я Хозяину все расскажу. – буркнул он. – Все про то, как ты одних облизываешь, одних гнобишь.

Гор посмотрел на него спокойно, но в тёмных глазах зажглась опасная красная искра:

– Фантазируешь? Мечтаешь меня сдать и на место моё сесть? Не бывать тебе на нём, и не мечтай. Даже если ты и меня, и Ареса, и Эрота сдашь и подвинешь, тебе вожаком не бывать.

– Это почему это?! – Запальчиво спросил Локи, покраснев, как все рыжие, до корней волос.

– Значит, всё-таки мечтаешь? – Лениво спросил Гор. – Это потому, что прежде я тебя придушу, как последнюю Чуху, и даже не вспотею.

– Или я. – Пригрозил Арес. – Мы здесь крыс не потерпим.

– Кто крыса, я?! – Вскинулся Локи, и Гор отвесил ему оплеуху, не слишком сильную, но ощутимую, от которой Локи поперхнулся и выронил кусок пирога. Красный и злой, но уже не смея огрызаться, он полез под стол, чтобы достать пирог, и продолжил есть молча, про себя бесясь и придумывая, как бы он отомстил Гору, если б мог.

Домашний Приют был самым большим и, пожалуй, самым красивым помещением на этом этаже Садов Мечты. Всего в башне было три этажа, на верхнем располагались покои Хозяина, Голубой Зал, где развлекалось только Братство Красной Скалы, Красный Зал, где устраивались игры, бои и оргии для всех – ибо со временем «гостей» у Хозяина становилось все больше, он заманивал дворян Пустошей и Далвегана сначала обещанием необычных удовольствий, потом – повязывая общим грехом, который осуждался и карался и обществом, и церковью, – особенно церковью, – наиболее жестоко и бескомпромиссно. Александра Барр под видом гадалки и знахарки проникала в замок и семью, вынюхивала, осторожненько обрабатывала, сводила с Драйвером, который умел необыкновенно красиво говорить и убеждать кого и в чем хотел. В результате их действий почти все Южные Пустоши теперь, от Найнпорта и Лосиного Угла до Ашфилда и Сандвикена, были практически полностью во власти Драйвера. Дворяне, даже графы Кемский, Сандвикенский и другие, были у барона Драйвера на крючке и не смели противиться ничему, что исходило от Хозяина Южных Пустошей. Развлечения в Садах Мечты стоили баснословно дорого. Такие денежные единицы, как серебряные талеры или, не дай Бог, медные геллеры и пенсы, здесь не котировались и даже не упоминались; цены начинались от пяти золотых дукатов за самых замученных девочек. Именно поэтому Драйвер, считавшийся теперь одним из самых богатых людей Острова, совершенно не заботился о том, как живут его подданные – деньги текли к нему рекой из другого источника.

Дороже всего стоило посещение Галереи Сладкого Насилия, опоясывающей всю башню этажом ниже. Там развлекались те, кто, как сам Хозяин, любили не столько секс, сколько убийство, и убивали не сразу, а после долгих и жестоких издевательств. Эти гости считались в местной извращенной иерархии элитой Садов Мечты, носили черные с золотом маски и платили за свои удовольствия неслыханные суммы. Именно поэтому в Садах Мечты и содержались в качестве рабов именно эльфийские полукровки и кватронцы – они дольше всех выдерживали все издевательства и оправлялись от самых жестоких побоев и увечий – чтобы подвергаться им снова и снова.

И, наконец, еще ниже этажом содержались собственно рабы. В Конюшне, самом большом и грязном помещении, содержались мальчики. Не смотря на то, что они были дороже, и требовались чаще, содержали их как попало, в длинном узком помещении, где вместо постелей были охапки соломы, а бассейна не было вовсе. Им не давали никакой одежды, и прежде, до того, как вожаком Приюта стал Гор, никому не было никакого дела, что здесь творится. А творилось черте-что. Старшие и сильные мальчишки и юноши образовали свою клику, и измывались над младшими, отнимая у них еду, избивая, насилуя и унижая тем ожесточеннее, чем больше унижали их самих. Младшие мальчики умирали очень часто, мало, кто из них доживал до того, чтобы присоединиться к «сильным». Гор навел здесь определенный порядок, сам распределял еду, скрупулезно расследовал возникновение каждого синяка, каждого перелома, каждой царапины, и если это было не законное следствие забав гостей, а самоуправство старожилов Конюшни, расправлялся с виновниками по-своему – и его боялись страшно. Так же он заставлял поддерживать здесь чистоту – Гор сам был чистюлей и не выносил ни грязи, ни неаккуратности, – и из Конюшни постепенно ушла вонь, за которую это место и получило свое название. Гор настоял на том, чтобы мальчишек небольшими партиями водили каждый день мыться в маленький бассейн, где нынче мылись подруги Марии, и на том, чтобы солому для подстилок тоже меняли каждый день, а так же дали мальчишкам доски для нардов, любимой игры обитателей Садов, и мячи. Результатом стало то, что мальчишки стали здоровее, спокойнее, и умирали крайне редко. На этом же этаже находился Девичник, покои Доктора и его лаборатория, помещения для «особого мяса», обычно, девственниц, которых сразу запирали отдельно для гостей, предпочитающих именно нетронутых девочек, простых деревенских и городских детей, купленных или похищенных у родителей подручными барона, которых называли «мясцо на раз», – они шли прямиком в Галерею, – и Домашний Приют, место для избранных, которых Хозяин называл своими детьми и которые занимались собственно ломкой и обучением новеньких девочек – новенькими мальчиками занимались в Синем Зале собственноручно Хозяин и Братство. Девичник был красивым, так как сюда, чтобы выбрать «мясо», приходили гости, и очень чистым, ибо Доктор, маньяк чистоты и опрятности, следил за этим истово. Так же чистоты и тепла требовали особенности женского тела: от холода и грязи появлялись заболевания половых органов, которые делали девочек неприятными для гостей. А главное – сюда обычно приходили за своим «мясом» те гости, кто только-только попался в сети Барр и Драйвера, и кто еще не избавился от традиционных пристрастий; поэтому такому гостю демонстрировали эти красоту и чистоту, и послушных, покорных девочек, которые «сами не против того, что вы делаете, им это нравится – смотрите, разве они плачут, разве они связаны, прикованы? Они чистенькие, ухоженные, красивые, живут в роскошном помещении!». Обычно такой гость приходил с приятелем, который был уже завсегдатаем Садов – делалось это для того, чтобы старожил при помощи алкоголя и подначек провоцировал новичка к все более изощренным забавам, к все более жестокому насилию. «Она же не сопротивляется! Ей это нравится, давай, сделай ей приятно! Это же полукровка, ублюдочная чельфячка, ей твои побои – как тебе жопу почесать! Ей даже не больно! Давай, чельфячка, кивни, если тебе нравится!». И она кивала – даже по нескольку раз, ибо знала, что будет, если она не кивнет. И гость, сначала пугаясь и сдерживаясь, пробовал запретный плод – и, как правило, входил во вкус, подогретый вином, в которое Доктор подмешивал нужные пряности и порошочки, а потом уже не мог без этого. И шел в Сады Мечты снова и снова, наскребая нужную сумму, от пяти до ста золотых дукатов – суммы, гигантские для Нордланда, – и в конце концов, так или иначе, но заканчивал убийством или изувечивал купленное «мясо» так, что становился либо завсегдатаем Галереи, либо должником Хозяина. И чтобы отработать этот долг, сам уже вел туда друзей и приятелей, соблазняя запретными «невиданными» удовольствиями. Именно для этого ломали и учили девочек Гор и его парни. И именно для этого они пользовались кое-какими привилегиями, и жили в сто раз лучше, чем мальчишки в Конюшне.

Домашний Приют был больше и просторнее Девичника, с очень большим бассейном, который предназначался не только для мытья, но и для плавания. Физическая красота обитателей Приюта стоила дорого, поэтому Хозяин позаботился, оборудовав здесь зону для занятий спортом – всё, что было известно и доступно на данный момент для поддержания хорошей физической формы, здесь имелось. Обитатели Приюта качали пресс, занимались с гантелями, подтягивались, поднимали тяжести, плавали, и делали всё это охотно и с удовольствием, так как всё равно, больше заниматься здесь было нечем. Разве что играть в нарды и в мяч, и развлекаться со своей собственной Чухой – для этого на другой стороне бассейна тоже было оборудовано местечко со столом, станком, перекладиной, чтобы подвешивать, и целым инвентарём плетей, хлыстов, ремней и кожаных пут. Приют был обустроен, как и другие помещения Садов, в псевдо-античном стиле, с колоннами, ступенями, с теми же барельефами на стенах светлого мрамора и песчаника, и ступенями и колоннами поделён на зоны вокруг бассейна. Одна зона была отведена под занятия спортом, другая – под развлечения, третья – под жилой сектор, где вдоль стены шли шесть лежанок в два яруса, на которых когда-то лежали засаленные и грязные тюфяки. Гор, любивший чистоту ничуть не меньше Доктора, давно выкинул их и вместо этого велел класть свежую солому, которая и пахла вкусно, и легко менялась. Так же здесь были пара лавок и два стола: большой, за которым ели, и маленький, за которым играли в нарды. Окон тоже было шесть, но располагались они так высоко наверху, что высоченный Гор даже в прыжке не мог достать рукой до подоконника, и забраны в частые решётки. У входа было стойло Чухи – настоящее стойло, как у животного, – а в дальнем углу сортир, на диво чистый и не вонючий. Как поддерживать его в таком состоянии, тоже придумал Гор: на дыру в каменном полу он клал две доски, которые, как только появлялся запах, скидывал вниз и клал новые. Порядок он наводил здесь сам, отправляя своих парней в Девичник на полдня, и выглядел Домашний Приют благодаря его стараниям весьма опрятно.

Кормили их немного получше, чем девочек и Конюшню, им даже доставалось мясо – чаще всего курятина, но порой перепадали и пироги с мясной начинкой, и даже сыр, а яйца, молоко и творог давали через день. Овощи они получали варёными и крупно нарезанными, а по большим праздникам им доставалось печенье или сладкие пироги. Гор, да и остальные парни, ещё помнившие Конюшню, искренне считали, что живут роскошно.

– Пошли! – Проглатывая последний кусок и запивая его молоком, скомандовал Гор, вставая. – Чухи там заждались нас! – И изобразил бёдрами недвусмысленное движение, вызвав громкий смех у своих парней. Оживлённо переговариваясь, они отправились к Доске.

Когда они вновь вошли к девочкам, не успевшим как следует отдохнуть и прийти в себя, Мария поняла, что скоро придет ее очередь, и внутренне вся подобралась и приготовилась сопротивляться изо всех сил, и ни за что не сдаваться, не выполнять их команды. Будет больно, пусть – она стерпит! Лучше боль физическая, чем боль от унижения. Наблюдая за Гором, который приковывал к себе все ее внимание, Мария окончательно прониклась убеждением, что все здесь делается с его подачи. Что именно он – их главный враг и мучитель, владелец этого страшного места. И ненависть ее росла и грызла ее изнутри: как она хотела его убить! Увидев его впервые, Мария поразилась его красоте, которая проникла в её сердце так глубоко, что теперь только усугубляла её ненависть. Среди красивых парней он выделялся не только ростом. Всё, что он делал: двигался, смотрел, говорил, – было красиво; в его движениях были ленца и грация большого, красивого, здорового зверя, и что-то ещё, такое… Мария никогда не видела никаких других людей, кроме тех, что жили с ними на ферме, да вот теперь Доктора, и не знала ещё, что люди тоже разные, делятся на сословия и ранги, но в Горе чувствовалось что-то благородное, какой-то врождённый аристократизм. И Мария, хоть и не могла бы это назвать или определить, это ощущала, выделяя Гора из всех. И другие парни, даже бунтарь Локи, это чувствовали. Гор был главным среди них. Они смотрели на него, подражали ему, слушали его. Если кто-то сказал что-то смешное, или произошло что-то смешное – с их точки зрения, – они смотрели на Гора, ждали его реакции и копировали её. Он был светилом этой маленькой системы, и остальные вращались вокруг него, нравилось это им, или нет. Его недовольства они боялись, даже Арес, тоже сильный и самостоятельный парень. Он был почти светилом – почти. Но Гор затмевал его во всём. Даже Доктор, мерзкий, страшный, почти лебезил перед ним! Как Марии было не увериться в том, что именно Гор – её главный враг?!

Все было, как и до обеда, ничего не изменилось, и никаких поблажек не делалось даже тем, кто, как Сэм, старался угодить и был послушен изо всех сил. Над ними напротив, издевались даже поганее, откровенно презирая и награждая позорными кличками. Клэр осмотрел Доктор и позволил ее «учить, осторожно только!» – и девочка досталась Эроту, который как раз таких и любил, вызывая этим насмешки остальных.

До Марии очередь так и не дошла. Ее оставили привязанной к стене. Хоть пить дали; немного, так, что Мария проглотила эту жалкую порцию тепловатой воды, даже не ощутив её. У неё болели руки и ноги, она устала, ей было дурно. Она не могла ни присесть, ни как-то облегчить своё положение, и постепенно всё её тело наполнялось усталостью и болью… Но она не сдавалась. Гор, перед уходом взглянув на неё, встретил всё тот же, горящий ненавистью и упрямством, взгляд, и это его взбесило окончательно.

– Длинную, – приказал он Доктору, и красный огонь в его зрачках выдавал его возбуждение, – больше не поить. Будет орать, дёргаться, палкой её отхерачь, разрешаю.

– С радостью. У меня к ней свой счётец! – Доктор противно облизнулся. – Это ж я её нашёл. Её, и всю её поганую семейку.

– В смысле? – Настороженно взглянул на Доктора Гор. И тут Доктор совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни, о чём и тогда не подозревал, и после так и не узнал. Он рассказал Гору то, чего тот ни в каком случае услышать был не должен.

– Они в лесу жили, мамаша их паскудная со своим хахалем-эльфом, ну, а я на них наткнулся случайно. Смотрю, и сама их мамаша красотка – вылитая вот эта, – и пацанчик у них маленький, лет восемь, а ничего такой, с мордашечкой симпатичной, со сладенькой попкой… Ну, и эта лежит, дристунья, в колыбельке, попискивает. Ну, я и вернулся с нашими, с Гестеном и парнями… Напали на них врасплох, эльфа сразу же скрутили, по башке и на кол… Пусть повисит! А мамаша её, тварь паскудная, за меч схватилась, и так, тварь, дралась – не всякий мужик сможет! И пацанчик туда же, белый весь от злости, а кидается на нас с кинжалом! Парни сначала не хотели эту тварь убивать, красивая больно, хотели попользоваться. Но когда она троих уложила, пришлось её пикой проткнуть. Нашим-то это без разницы… Пока не сдохла, успели попользоваться, и ещё как! А я хотел посмотреть, может, можно её того, спасти, красотка-то была та ещё, так она, мразь, представь, укусила меня! – Он продемонстрировал Гору шрам в виде полумесяца, который тот не увидел – от услышанного у него всё помутилось перед глазами. Он стоял, как оглушённый, не слыша, как Доктор рассказывает, как самолично прикончил мать Марии, выдавив ей глаза, как оглушили и связали мальчишку… Значит, вот так это происходит?.. Их мамаши не продают их без всякой жалости, а их убивают, забирая их детей, а самих… Гор с огромным трудом взял себя в руки, но когда он справился с собой и посмотрел на Доктора, это смотрел уже совершенно другой Гор.

– Я ей припомню, – жадно облизнулся Доктор на Марию, которая с ужасом смотрела на него, вся белая, как сметана, зрачки расширились и горели красным огнём, грудь вздымалась. Гор взглянул на неё, но теперь уже совсем иначе. Если бы Доктор рассказывал о ЕГО семье, как бы смотрел на него он?..

И словно в ответ на его мысль, в глазах Марии полыхнула такая дикая ненависть, что Гор даже вздрогнул. Руки её, связанные и бледные, сжались и напряглись, по скулам забегали желваки. Гор физически ощутил, до чего той хочется убить Доктора, но уже не мог её за это ненавидеть.

– Я ей припомню мамашу её паскудную, – продолжал Доктор, с угрозой рассматривая Марию, – она у меня ссаться от боли будет, тварь…

– Она эльдар. – Сказал Гор хрипло. – За неё будут не меньше пятидесяти давать. Поэтому не смей её калечить. Ты меня понял?

– Но Гор… – Слегка удивился Доктор, но Гор перебил его, рявкнув:

– Всё! Парни, кончай развлекаться. Наша, – он глянул на Доктора, – пусть пока тоже здесь посидит, ей дай пить и корку какую-нибудь.

Стало тихо… Сгущались сумерки. В тишине девочки тихо плакали и утешали друг друга. Мария всем сердцем рвалась к Трисс; они с Трисс искренне любили друг друга, как сёстры, делились абсолютно всем, заступались друг за друга, покрывали друг друга, помогали и заботились… Марии было бы гораздо легче, если бы они сейчас были вместе, или, хотя бы, если бы ей можно было утешить Трисс и позаботиться о ней. Дать ей воды, просто обнять её… Но та была так измучена, что отвечала коротко и очень тихо, чаще стонала. И всё-таки ухитрилась рассказать кое-какие подробности, от которых у Марии кровь стыла в жилах.

– Зачем?! – Вырвалось у нее.

– Не знаю! – Простонала Трисс. – Им это нравится, а на нас им плевать… От того, что мы кричим и сопротивляемся, им только веселее, они сами говорили, что те, кто сильнее сопротивляются, им больше нравятся…

– Я слышала. – Ответила Мария, – Бедненькая моя, как я хочу тебе помочь! Хуже всего, что мы с тобой сейчас даже утешить друг друга не можем!

– А я за тебя боюсь. – Призналась Трисс. – Я-то уже всё вытерпела, а тебе это только предстоит… А ты такая гордая! Матушка тебя всегда ругала и била… Прошу тебя, Мария, терпи завтра, не сопротивляйся! Пожалуйста! Не сопротивляешься, они тогда почти не бьют…

– Миленькая, я сама знаю, что делать. – Всхлипнула Мария. – Я уже всё решила.

– Не надо, пожалуйста, – заплакала Трисс, – не надо! Я тебя знаю, ты же дурная и отчаянная, а что будет со мной?! Как я буду здесь без тебя?!

– Всё будет хорошо, вот увидишь. Всё будет хорошо. Я их заставлю… заставлю отнестись к нам иначе. Им придётся, слышишь, придётся с нами считаться!

– Перестань! – Заплакала Трисс, и вдруг испуганно шикнула:

– Мария! Слышишь?! Слышишь, как Марта стонет?! Мамочка! Мне страшно!

Мария прислушалась. Кудрявая Марта и вправду, как-то странно хрипела, словно захлёбывалась.

– Помогите!!! – Закричала Мария, заколотив по стене ногами. – Помогите, кто-нибудь, Марте плохо!!! Помогите!!!

Она стучала, кричала и умоляла долго, пока не охрипла и ноги не заболели. Но никто не пришёл. Марта скоро затихла, и Трисс, которую привязали неподалёку от неё, на охапке соломы, плакала и твердила, что ей очень страшно. Все девочки, включая Марию, уверены были, что не уснут ни за что, но сон всё-таки сморил их, измученных и страдающих от голода, страха и неизвестности. Проснулась Мария опять первой, от громкого глумливого голоса Доктора:

– Подъём, писежопые, подъём! Эй… Проклятье! – Доктор заматерился на завизжавшую Трисс:

– Заткнись, паскуда! Сдохла и сдохла, вы все скоро сдохнете! Вот тварь, не иначе, нарочно! Эй! Брюхатые! Уберите падаль! Ты, иди мойся! И не пялься, – он принялся безжалостно колотить Трисс по рёбрам и заду, – привыкай, корова! Заткнись, заткнись, заткнись!!! – Каждый крик сопровождался ударом и жалобными криками Трисс. Мария в отчаянии завопила:

– Перестаньте, слышите?! Перестаньте её бить!!! Она и так измучена, хватит!!!

Повисла недолгая тишина. Доктор повернулся к ней, и девочки съёжились, уверенные, что теперь-то Марии конец.

– Это что это за бешеная чушка? – Глумливо спросил Доктор, медленно приближаясь к Марии и поигрывая палкой. – Это что ещё за говорящая скотина?..

– Я не скотина! – Хрипло крикнула Мария, рванув руки тщетно. – Это ты… ты скотина и тварь!!! Ненавижу тебя… ненавижу!!!

– Ах ты… – Задохнулся Доктор и ринулся к Марии, но от двери его настиг голос Гора:

– Стоять!!! – И Доктор замер с перекошенным от бешенства лицом, с выпученными глазами и ощеренным ртом.

– Ты слышал, что эта Чуха здесь орала?! – Голос Доктора от ярости дал петуха. – Ты по-понял, что она творит?!

– Слышал и понял. – Холодно сказал Гор и, заметив, что Брюхатая и Пузатая с натугой волокут к колодцу тело кудрявой Марты, на что с ужасом смотрят Трисс и рыжая Марта, повысил голос:

– Я же говорил тебе! – Это прозвучало так угрожающе, что Доктор залебезил:

– Бывает та-такое, неизвестно, по-почему. С ней всё в порядке было!

– С ней всё не в порядке было! – Рявкнул Гор. – Она громче всех орала, и крови было до фига, и я говорил тебе это! Ты допрыгаешься, ты меня слышал?!

– А ты-ты не много взял на себя?! – По голосу Доктора Мария поняла, что тот отчаянно трусит. – Ты не забыл, кто-то ты, и кто я?

– И кто ты? – С нескрываемым презрением спросил Гор. – Валяй, напомни мне!

– Да ла-ладно, Гор, – заюлил Доктор, – перестань. Ты-ты же меня знаешь, я не ри-рискнул бы, ежели б…

– Заткнись, клизма волосатая, – с презрением сказал Гор. – С Хозяином поговоришь.

– Да и поговорю. – Хозяина Доктор боялся не так, как немилости Гора. – Приедет, и поговорю…

– А длинную не тронь! – Сверкнул глазами Гор. – Мало тебе, что одна сдохла а другая чокнулась?!

– Такие, как эта тварь, с жёлтыми лентами идти должны. – С ненавистью глянув на Марию, сказал Доктор. – Их Мамаша, паскуда, совсем ничего уже не понимает, или пожадничала!

У Марии лента была, просто она потеряла её в пути. Но она никогда, и ни за что, не сказала бы об этом ни Доктору, ни Гору!

Последний приказал девочкам помыться и отдал их своим парням, а сам подошёл к Марии и развязал её.

– Иди, мочись, и мойся. – Приказал отрывисто. – Быстро!

Мария потёрла запястья, низко нагнув голову. Дверь, через которую пришли Гор и его парни, осталась открытой, между Марией и дверью в этот момент была только Доска. Согнувшись, Мария стремительно рванулась к двери, проскользнула под Доской, и, провожаемая криками и свистом, выскочила за дверь. За дверью был тёмный каменный коридор; Мария надеялась на своё эльфийское чутьё, подсказавшее бы ей безопасный путь к свободе, но чутьё молчало, и Мария растерялась. Здесь не было безопасных мест, не было возможности бежать… Но за нею слышались маты, проклятья и звуки погони, и Мария опрометью бросилась, куда глаза глядели. В коридорах было так темно, и они были такими запутанными, что Мария сразу же потерялась и притаилась в каком-то тупике, с каким-то колодцем, закрытом деревянной крышкой. Её вновь трясло, ещё сильнее, и она надеялась, что волнение и усталость виной тому, что она не может сориентироваться. Нужно было переждать, успокоиться, обязательно успокоиться, и Мария пыталась унять бешеное сердцебиение и срывающееся дыхание. Рядом её искали, матерясь и обещая ей такое, что страшно было даже просто слышать, не то, что представлять.

– Валите обратно! – Раздался совсем близко ненавистный низкий голос. – Я сам её найду. Вы мне только мешаете.

– Но Гор…

– Я что сказал!

Вскоре стало тихо-тихо. Мария не дышала, чтобы дыханием не выдать себя – Гор был совсем близко. И вдруг он тихо засмеялся и сказал:

– А из пипки-то пахнет! Сама подойдёшь, или ловить?

Мария, естественно, не издала ни звука, и вдруг увидела в темноте мерцание золотисто-красных зрачков. Рванулась, но Гор уже схватил её, и её ужаснула его сила.

И всё же она не сдавалась. Она боролась отчаянно и так истово, что Гор – даже Гор! – не мог справиться с нею. Она кусалась, царапалась, уворачивалась, извиваясь, не давая ему подмять её под себя, рыча от бешенства, и от отчаянного бессилия причинить ему голыми руками серьёзный вред. Если бы у неё было хоть какое-то оружие в руках, она убила бы его не колеблясь, и не испытывая никаких сожалений! Ногти её рвали его кожу до крови и даже попытались вцепиться в глаза, но Гор, схватив её за волосы, приложил её головой о камень, раз, и другой. И когда Мария обмякла на несколько секунд, Гор изнасиловал её, возбуждённый так, что сам рычал и сжимал её изо всех сил. Он словно обезумел, набросившись на неё, и кончил так, как давно уже не кончал, привыкнув и к насилию, и к красивым телам.

– ненавижу… – Рыдала Мария. – Ненавижу… Ты подонок… Ненавижу!!!

– Заткнись, Чуха. – Хрипло сказал Гор. – Заткнись!

– Я не Чуха! – Рванулась она. – Я Мария! И ты меня не заставишь…

Он наотмашь ударил её по губам, потом опять, так, что она упала на колени, зажав разбитые нос и губы. По пальцам хлынула кровь.

– Лучше молчи. – Прошипел Гор, схватил её за волосы и поволок, легко, словно тряпичную куклу. Он так ее в этот момент ненавидел! Но еще больше ненавидел, не понимал и боялся себя самого.

Их возвращение встретили улюлюканьем и свистом, струйки крови на бёдрах Марии – разочарованными возгласами.

– Эй, так не честно! – Воскликнул Локи. – Мы все хотели посмотреть!

– А кто это тебя так ободрал?! – Удивился Арес.

– Она. – Коротко сказал Гор, подтаскивая Марию к бассейну и с размаху окуная её в воду, не выпуская волос. – Ты! – Приказал Паскуде. – Мой её! – И Паскуда торопливо и тщательно подмыла и помыла Марию, которая стиснула зубы, чтобы не стонать от боли: Гор держал её нарочито грубо. Мокрую, рванул на себя, подтащил к станку, и начал привязывать, действуя так же намеренно грубо и нарочно причиняя боль. Такое было с ним впервые, и Гор в эти мгновения ненавидел Марию за это так, как никогда еще не ненавидел ни одну живую душу женского пола. Мария терпела изо всех сил, не плача, не скуля и не торопясь сдаваться и унижаться, и это взбесило Гора еще больше.

– Мы имели право посмотреть! – Осуждающе заметил и Арес. – Мы со вчерашнего дня терпели, не трогали ее!

– Ну, и что?! Подумаешь, вы»» ал!.. Она от этого не сдохла и не испортилась!!! – Выкрикнул Гор, вновь поражаясь себе самому: он никогда так себя не вел! Какого чёрта?! Да, Мария была необыкновенно красивой: высокой, ладной, золотистой, словно отлитой из какого-то вещества, которое хотелось трогать, гладить и мять, всё сильнее и сильнее, всё требовательнее и… Гор тряхнул головой: возбуждение вновь накатило с прежней силой. Мария была не просто красивой: от неё волшебно пахло, она вся была – жизнь, сила, страсть. Жизнь и страсть пульсировали в ней, она вся сияла и манила, соблазняла, сводила с ума. Упругая грудь, крутые бёдра, длиннющие стройные ноги великолепных очертаний, волнующий изгиб спины, тонкая гибкая талия, золотые кудрявые волосы, глаза цвета лесного ореха, с золотыми искрами… Гор изо всех сил давил в себе восхищение и жалость. Эльфийский инстинкт кричал в нём: не бить и ломать её надо, ею нужно восхищаться, её следует ласкать и любить!.. Её прекрасную кожу хотелось трогать руками и даже губами, прижиматься лицом к её груди и животу, дышать ею, наслаждаться ею… Когда-то он уже испытал нечто подобное, и теперь яростно боролся и с собой, и со своими нелепыми чувствами и желаниями, и с этими воспоминаниями. Тем более, что Мария уж точно не захочет, чтобы он ласкал её. И от этой мысли было как-то… досадно.

Девушка была так подавлена, что не замечала ничего вокруг. Ей было очень страшно. Что же это за место, в котором даже её эльфийский инстинкт был бессилен?.. Насилие не стало для неё потрясением: Мария насмотрелась на это за два дня и ждала этого; боли почти не было, крови тоже было немного – она была сильной и здоровой девушкой, довольно взрослой и крепкой. Лишение девственности отошло для неё на задний план, главным потрясением и главным ужасом было всё остальное. Не сдаться, ни в коем случае не сдаться – вот было главное её стремление сейчас, то, что поддерживало в ней дух и волю. Из разговоров других парней, а особенно – из поведения Гора, Мария поняла, что сопротивление и крики их только сильнее возбуждают и доставляют особое удовольствие, а значит – сопротивляться и кричать, даже стонать, она больше не будет. Насилия ей не избежать, но всё, что может, чтобы испортить им удовольствие, она сделает! Она докажет им, что никакая она не Чуха, и другие девочки – тоже! Мария заставит их считаться с собой, заставит заметить себя и если не отнестись по-хорошему, то хотя бы возненавидеть себя она их вынудит!

Гор злился, и чем дальше, тем сильнее. Его бесило всё, и все получали от него и резкие окрики, и даже оплеухи. Все справедливо решили, что это из-за того, что какая-то Чуха посмела ободрать его, и Доктор озвучил общую мысль:

– Да давай, её от»»здим, да и всё, а от Хэ я тебя отмажу!

– Как? – Зыркнул на него Гор.

– Скажу, что это я её, потому, что мясу дурной пример подавала, следовало срочно что-то делать. А ты валяй, – он мерзко облизнул зубы, пуча от возбуждения и предвкушения глаза, – накажи её!

Гор взглянул на длинную. Марию – он теперь знал это имя и мысленно называл её так, всё время одёргивая себя при этом и бесясь ещё больше. Вот ведь тварь!

– Валяйте. – Сказал он своим парням. – Жарьте её все по очереди, пока не заскулит и не прогнётся. По башке, по роже и животу не бить! Всё остальное – пожалуйста.

Сам он пока что к Марии прикоснуться боялся. Не хотел терять контроль над собой.

А Мария и тут ухитрилась взбесить его. Что бы с нею не делали, она не сопротивлялась и не издавала ни звука, от чего парни начали злиться и даже Арес, обычно спокойный, и, как и Гор, не бивший зря, принялся награждать её чувствительными ударами. Отвязав, они за волосы притащили её к Доске и, награждая болезненными шлепками по грудям и промежности, оплеухами и тычками, пытались заставить её кричать. Мария стиснула зубы и, жмурясь порой от нестерпимой боли, молчала. Заметив, что парни начинают выходить из себя, Гор прикрикнул на них:

– Не калечить! – Хотя сам едва сдерживался, чтобы не наброситься на нее и не выбить из нее стона и просьбы о пощаде.

– Да её убить мало! – Рявкнул Арес. – Вот ведь тварь, а?! Настырная, наглая, упёртая… тварь!!!

– Плетей. – Сказал Гор, сам вне себя от бешенства. – С насадками, как надо. И солью посыпать! И на ночь на горох!

– Может, мне её отдашь, а? – Шепнул Гору Доктор. – Я, в память о её мамаше, малость с нею позабавлюсь… Больно уж мне та тварь в душу запала, я ведь чуть руку из-за неё не потерял!

– Нет. – Сказал Гор. – И так, одна сдохла, по твоей вине, кстати, вторая чокнулась… А эта – эльдар, она долго протянет, и красивая, за неё можно будет не меньше полтинника брать за раз!

– Жаль… – Доктор вновь облизнул свои огромные зубы, и Гор неожиданно схватил его за шиворот:

– Только попробуй, клизма чёртова, сказать, что она сама сдохла! – Он понизил голос, почти шипел, и глаза его горели красным огнём. – Только попробуй! Понял?..

– Это же просто Чуха, Гор!

– Это не просто Чуха! Это дорогая и красивая Чуха, с большим сроком годности! Понял?! Смотри, если с ней что-то случится раньше времени, ты ко мне не прикоснёшься больше никогда, я не шучу!

– Гор! – Испугался Доктор, чуть ли не пресмыкаясь перед ним. – Да что ты, в самом деле! Я же ничего такого… Ничего! Ты же знаешь, я для тебя всё… Ты для меня… Я же даже Хозяину…

– Заткнись! – Шикнул Гор. – Ты меня слышал и понял, да?

– Конечно! – Закивал Доктор, протягивая к Гору дрожащую руку, но не смея коснуться его. – Как ты скажешь, как скажешь, я для тебя на всё готов, жестокий!

После ухода Приюта в этот раз девочек, всех, кроме Марии, помыли, и Доктор каждой из них поставил на ягодицы клеймо Садов Мечты, в виде виньетки СМ. Такая виньетка была у всех гостей и рабов Садов Мечты, но у гостей это была татуировка в паху, над девочками же Доктор покуражился и здесь, задерживая раскалённую виньетку немного дольше, чем нужно, прижимая немного сильнее и наслаждаясь их визгом и судорогами. И, естественно, ни обезболивать, ни обрабатывать ожоги он и не собирался. После этой процедуры девочек причесали Брюхатая и Пузатая, красиво уложили им волосы, на них надели ошейники с хитрым замком, который практически невозможно было снять, не зная его секрета, и Доктор велел им идти за Паскудой, сам ступая сзади, разглядывая их ягодицы со свежими клеймами и получая от этого своё, неведомое нормальным людям, удовольствие, да время от времени охаживая их напряжённые спины палкой, подгоняя – а когда они ускоряли шаг, охаживая снова, чтобы не бежали. По тёмным и намеренно запутанным и неудобным коридорам их привели в Девичник, и каждую, кроме Марии, заперли в клетке-стойле с решетчатой дверью – чтобы было видно все, что в стойле происходит, – с тюфяком на каменном полу и котлом для естественных надобностей в углу. Для того, чтобы от отчаяния они не наложили на себя руки, здесь приняты были все меры предосторожности: здесь невозможно было ни повеситься, ни повредить себя никаким иным образом. Перегородки были достаточно толстыми, чтобы девочки не могли переговариваться потихоньку друг с другом, вдобавок, новеньких разместили промеж «стареньких», которых осталось всего четверо от всех прошлых Привозов. Эти девочки уже совершенно погасли; двигаясь и подчиняясь на автомате, словно зомби, они уже не способны были ни на разговоры, ни на интерес к чему-либо. Как забитые животные, они весь день ждали одного: темноты, чтобы лечь на свой тюфяк и отдохнуть… Потому, что днём, как ещё предстояло узнать подружкам Марии и самой Марии, им отдыхать не придётся. Зная сильный и строптивый дух полукровок, Хозяин выстроил за годы существования Садов Мечты почти идеальную систему подавления и ломки, начиная с ферм, где девочек только кормили, поили и били, не обучая даже самым примитивным ремёслам и рукоделию, и заканчивая Садами Мечты, где их начинали бить и насиловать в первый же день, и продолжали делать это до самой их смерти. Гости измывались над ними страшно; собственно, за этим они сюда и ехали. То, что не позволительно было делать даже в самых разнузданных притонах, делалось здесь. Когда девушка от всего этого впадала в полное отупение, или её слишком сильно калечили – теряла товарный вид, – её продавали в Галерею Сладкого насилия, на убой. То же самое происходило и с мальчиками, с одним отличием: мальчикам можно было разговаривать, у них были клички, и у них был шанс попасть в Домашний Приют, а оттуда – в стражу Садов Мечты. Попадали единицы, но это всё же был шанс, это была надежда. Девочки же, которых всех, поголовно, звали просто Чухами, ни малейшего шанса не имели. Разве что, забеременев и не скинув в самом начале от побоев ребёнка, они получали относительную передышку на несколько месяцев. Но если роды «портили тельце», то она отправлялась в Галерею, не успев увидеть ребёнка.

Самых строптивых, таких, как Мария, обычно сразу же изолировали от остальных, чтобы не подавали дурной пример послушному «мясу». «Матушки» ещё на фермах заставляли таких девочек носить жёлтые ленты в знак того, что они «хуже всех». Их сразу же запирали отдельно и продавали тем из гостей, кто любил девственниц, а потом – если после такого гостя она оставалась жива, – Доктор подлечивал её, и девушку продавали прямиком в Галерею. Мария свою жёлтую ленту потеряла, и это избавило её от самой страшной судьбы – зато обрекло на более долгие и не менее жестокие мучения… Притащив её, связанную, в Девичник, Доктор позвал двух стражников, которые весь день находились в собственном помещении, светлом и почти комфортном, и передал приказ: пять плетей с насадками.

– А потрахать? – Спросил один из них, жадно ощупывая Марию глазами. Синяков и разбитых губ он не замечал: для всех здесь это являлось скорее нормой, и не отвращало от любимого удовольствия.

– Да на здоровье. – Ощерился Доктор. – Только учти, это тварь упёртая, она терпит, не визжит и не стонет даже.

– У меня застонет! – Уверенно заявил стражник, схватив Марию за волосы и рванув к себе.

Но Мария терпела. У неё болели даже стиснутые изо всех сил челюсти, и слёзы ручьями бежали по щекам, но она не издала ни звука, и не дёрнулась ни разу. Второй стражник всё это время стоял рядом с отсутствующим видом, на настойчивые предложения Доктора тоже «проучить тупую тварь» не реагируя вообще никак. Он был моложе своего напарника, но выше ростом, тоньше в поясе, и намного красивее. В сущности, если бы поставить рядом его, Гора, и даже Эрота, прекрасного, как сладкий девичий сон, сложно было бы выбрать того, кто из них красивее. Каждый был красив по-своему. Этот стражник был, как и Мария, эльфийским кватронцем, эльдаром; как у большинства уроженцев Дуэ Сааре, эльфийского юго-восточного побережья, у него были тёмные, почти чёрные, глаза и светлые волосы. Выглядел он настоящим эльфом, чистокровным, без всякой примеси человеческой крови, только в глазах, больших и мрачных, горел слишком жаркий для эльфа огонь. Он тоже был сдержанным, но его сдержанность отличалась от ледяной маски Гора – глаза выдавали натуру страстную, до бешенства, опасную. Сам себя он называл Штормом; в Садах Мечты его звали Фрейр, но на это имя он не откликался. В Приют, как поначалу хотел Гор, Фрейра взять не получилось – главным предназначением и занятием обитателей Приюта был секс, насилие над девочками, ежедневное и длительное, а Фрейр девочек – впрочем, как и мальчиков, – игнорировал и сексом занимался крайне редко, только в полнолуния, когда его эльфийская натура требовала того. Он вообще был невероятно строптив, зол и бесстрашен; когда он стал взрослеть, и для гостей Садов Мечты стало по-настоящему опасно связываться с ним, Хозяин хотел продать его в Галерею, не смотря на его экзотическую красоту и на то, что за «настоящего эльфа» содомиты готовы были выкладывать хорошие деньги. Спас его от этой участи Гор – сказал Хозяину, что мальчишка, конечно, бешеный, но в страже его качества здорово пригодятся – если Хозяин сможет его приручить. Гор хорошо изучил Хозяина, и знал, как его спровоцировать, а пацана спасти хотелось. Клюнув, Хозяин тут же принялся «приручать» дикого кватронца – и приручил. Мальчишка поверил ему, и стал самым его преданным слугой. Шторм смотрел Хозяину в рот, слушал каждое его слово, как откровение свыше, стремился служить ему лучше всех… Хозяин этой преданностью тяготился. Возможно, в глубине души он сам себя презирал – иначе, как было объяснить то, что наибольшее презрение и наибольшую ненависть в нём вызывали именно те, кто его любил и кто им восхищался?.. Как бы то ни было, Шторма он презирал и порой даже ненавидел, именно поэтому мальчишка уже третий год оставался в страже Садов Мечты и практически не получал заданий снаружи. Но Шторм этого не понимал. Ему казалось, что он не достаточно умел, ловок, полезен, и старался изо всех сил, чтобы доказать обратное. В то время, как его напарники в минуты отдыха пили вино, играли в кости и нарды, а то и навещали Девичник, Шторм занимался с холодным оружием, отрабатывал удары, блоки и подсечки. По сути, на данный момент он был лучшим бойцом из всех стражников Хозяина; остальные, даже его любимая Дикая Охота, состоявшая исключительно из высоченных кватронцев, привыкли иметь дело с перепуганными крестьянами, горожанами и рабами Садов Мечты. Стоило им столкнуться с настоящими бойцами из рыцарей или наёмников, и они способны были взять только числом. Шторм же в самом деле научился отлично владеть мечом – вот только Хозяина это не радовало. Напротив. Он никак не мог заставить себя отнестись к Шторму так, как тот того стоил; ну, ненавидел он эльфов, и всё тут!.. Впрочем, Шторм этого не видел и не понимал, а Хозяин неизменно обращался с ним лицемерно-ласково, называл «Сынок» (так как всё равно не помнил его имени) и даже то, что не даёт ему настоящих ответственных поручений, объяснял тем, что не хочет отпускать его от себя.

Шторм легко и безжалостно убивал, и ему было абсолютно всё равно, кого: женщину, ребёнка, старика или рыцаря. Хозяин уже дважды отправлял его с карательными функциями в провинившиеся деревни, и Шторм даже превзошёл его ожидания: на него не действовали ни угрозы, ни мольбы, и подкупить его оказалось тоже невозможно. Помимо его эльфийской крови и внешности, недостаток у Шторма был ещё один, и серьёзный: он не желал секса в Садах Мечты. Вот и сейчас, Доктор настойчиво предлагал ему Марию, даже настаивал, пока Шторм не выхватил кинжал, не приставил его к горлу Доктора и не произнёс медленно и холодно:

– Отвяжись.

– Ты-ты-ты осторожнее, эй! – Обозлился Доктор, с непонятной ненавистью ощерившись на Шторма. – Страх потерял, выблядок эльфийский?!

Шторм не произнёс ни слова, не шелохнулся, но взгляд его почти чёрных глаз с пылающими красным зрачками стал таким, что Доктор подался назад, ворча и бледнея от бешенства и меленького страха – Доктор был невероятно труслив. Стражники связали Марию, и пять раз от души ударили плетью с металлической насадкой. Это только кажется, что пять – это не много. Но когда каждый удар рвёт плоть до крови – это очень много. От первого же удара Мария закричала, правда, потом всё-таки нашла в себе силы стиснуть зубы и не кричать – и всё-таки стон рвался сквозь стиснутые зубы, она зажмурилась, напрягая все свои силы и всю свою волю. Доктор понял, что ещё удар – и девушка лишится чувств, после чего издеваться над нею какое-то время будет уже бесполезно, поэтому не попросил добавить пару ударов, хоть ему этого и хотелось. Мария сразу же вызвала в нём ненависть – и потому, что очень была похожа на свою мать, которая когда-то спасла Доктора от рысьих когтей, привела к себе домой, накормила и отвела в безопасное место, и которую он после этого предал и убил; и потому, что оказалась строптивой и гордой, а главное – смелой, а Доктор, как последний трус, гордых и смелых ненавидел особенно сильно, – и потому, что её хотел Гор, которого хотел Доктор. Гор знал, что делал, когда пригрозил ему. Если бы не эта угроза, Доктор именно так бы и поступил: замучил Марию до смерти, а потом сказал бы, что всё произошло случайно.

Но он и так без удовольствия не остался, самолично щедро посыпав солью раны на теле девушки и заменив горох, который назначил ей Гор, на битое стекло, у самого бассейна, чтобы её видели все остальные девочки из своих стойл и помнили, что бывает со строптивицами. После чего остаток времени до сумерек прохаживался вдоль клеток и расписывал им, какая жизнь их ждёт. Что выхода нет, что надеяться не на что. У них нет ни будущего, ни какого-то шанса не то, что улучшить свою жизнь, но даже просто выжить. Особенно красочно Доктор расписал Галерею, обещая каждой из них, что там они и сдохнут рано или поздно, и скорее всего, рано. Девочек в это время тщательно помыли и причесали беременные рабыни Доктора, красиво заплели их, смазали синяки и раны, наложили, где нужно, примочки. После того, как Доктор наконец-то ушёл к себе, Паскуда занялась Марией. Омыв и смазав её раны, она вдруг шепнула:

– Смирись. Они ни умереть тебе не дадут, ни в покое не оставят.

– Я не могу. – Простонала Мария. – Я не Чуха!

– Т-с-с! – Паскуда положила палец ей на губы. – Доктор ненавидит, когда мы говорим. Он вообще нас ненавидит… Они всё равно сделают тебя Чухой, хочешь ты, или нет. Всех делают.

– А тебя?

– И меня. Всех. – Она причесала Марию и завязала её волосы в красивый узел. – Как бы тебя ни били, а он требует, чтобы все были чистыми и опрятными. Я смажу тебе колени, через какое-то время они онемеют, не пугайся. Это, чтобы было не так больно. Какое-то время сможешь отдохнуть и поспать. И ещё раз говорю: смирись.

– Нет. – Чуть слышно выдохнула Мария. Паскуда покачала головой:

– Ты ничего не добьёшься, поверь мне. Ничего.

Стемнело, и Доктор заперся в своих покоях. Огней в Садах Мечты не зажигали, по крайней мере, ни в коридорах, ни в помещениях. Если обычные бордели работали по ночам, то в Сады Мечты гости приходили в обед и покидали их в сумерках, даже те садисты, что брали мясо в Галерею на несколько дней, на ночь уходили в замок. Ночью здесь было темно, тихо и жутко. Все окна здесь находились высоко вверху, и лунный свет по ночам освещал только потолок, а внизу царил непроглядный мрак. Даже полуэльфы, с их кошачьим зрением, ничего здесь не могли рассмотреть. В темноте шуршали в соломе крысы, тихо стонали и всхлипывали девочки. Трисс, безумно уставшая и измученная, всё-таки нашла в себе силы, чтобы позвать Марию.

– Тебе очень больно? – Спросила жалобно.

– Не очень. – Соврала Мария. – Матушка меня порой куда больнее порола.

– Ты врёшь, дурочка! – Всхлипнула Трисс.

– Нет.

– Зачем, Мария? Зачем?!

– Я не Чуха. И ты не Чуха, и другие! Если мы обязаны их ублажать, то почему не обращаться с нами нормально, не позволить отдыхать, разговаривать, жить вместе?! За что, Трисс?!!

– Мы не люди! – Подала голос Сэм. – Ты же знаешь, мы никому не нужны…

– Но парни тоже не люди! Но им можно, а почему нельзя нам?!

– Доктор же говорил: потому, что мы не такие. Мы созданы, чтобы нас использовали, кто захочет. Это не справедливо и ужасно, но как можно идти против всего порядка вещей?!

– Я не знаю, кто завёл этот порядок, – горячо воскликнула Мария, – но это жестоко и несправедливо, и я в это не верю! Если бы я была создана бессловесной, как корова, то я бы и не могла говорить, а раз я могу, не правильно мне это запрещать! Что дурного в том, что мы поговорим иногда?! Ничего!

– Тише! – Испугалась Трисс. – Он услышит тебя, и снова изобьёт, а я этого не вынесу! Я сегодня чуть не закричала, Мария, я тебя умоляю, не надо больше! Ты представляешь, как мне больно видеть всё это?

– Прости! – Мария вновь, не выдержав, заплакала. Как и обещала Паскуда, боль немного притупилась, но не ушла совсем; в отличие от остальных девочек, её не покормили и пить дали совсем чуть-чуть. Мария страдала от боли, обиды, унижения, страха и отчаяния, и не было ни малейшей надежды как-то изменить своё положение… А ведь она была такой молоденькой! Пусть старше других, но что это: семнадцать лет! Её враги не могли её видеть, и Мария дала волю слезам и отчаянию, прижавшись лицом к плечу и безнадежно рыдая. Пока не подействовало снотворное, которое Паскуда из сострадания подмешала ей в питьё, и она не забылась тяжким сном.

А Гор, в отличие от неё, спать не мог. Он лежал на своей лежанке, глядя в темноту сухими глазами, и вспоминал то ферму, то первые дни в Садах Мечты, то самого себя, каким он был до того, как стал Гором, и в груди его что-то томилось и металось, не давая уснуть и успокоиться. Гор изо всех сил пытался вернуть прежнее равновесие, проклинал Марию, и тех, кто привёз её сюда, не отметив жёлтой лентой, но при этом чувствовал, что проклинать надо не её, а себя самого. Гор не сломался, он просто достиг компромисса с собой и окружающей его действительностью; подчиняясь правилам, он в то же время сохранил живую душу и сердце, способное чувствовать и сострадать. Хотя самому ему казалось, что он совершенно бесстрастен и равнодушен, и Гор даже гордился этим втайне. Гостей он презирал, Хозяина ненавидел, хоть и подчинялся ему, и во многом ему верил. Промывая мозги Гору перед тем, как забрать его в Приют, Хозяин заставил его поверить, будто женщины – воплощенное зло, хитрые, нечистые, тупые и очень подлые. Гор верил – как он мог не верить, не зная ничего иного?.. – но в глубине его сердца жила память о девочке Алисе, единственном существе во всём мире, заступившемся когда-то за него и сказавшем: «Я вас люблю!», и при всей своей искренней вере, Гор до сих пор не мог думать об Алисе так.

Её он тоже вспомнил впервые за очень, очень долгое время. Так же, как и мальчика Гэбриэла, доброго, доверчивого и очень гордого; мальчика, которого когда-то безжалостно унизили, сломали и растоптали его гордость и доверчивость… И как же больно было это вспоминать! Гор стиснул зубы и зажмурился, пережидая душевную боль так же мужественно и безмолвно, как научился переживать боль физическую – сколько он её перенёс! Сердце подсказывало, что сейчас кое-кто страдает точно так же, как сам он когда-то; а страшнее всего то, что теперь мучителем и подонком выступает он сам.

«Она не может чувствовать то же, что и я. – Ожесточённо доказывал он себе, – она Чуха, у неё ни мозгов настоящих, ни души нет, она даже соображает не так, как я, почти, как корова или коза, тупее лошади! Они все сначала брыкаются, а потом дают и сосут без проблем всем подряд… Тупые и покорные, как коровы!». Но никто еще не боролся так, как Мария! Даже пацаны в большинстве своем сдавались раньше! Гор ворочался на своей лежанке, вороша солому и превращая своё ложе черте во что. Неправильно всё было, неопределённо, даже страшно. Как теперь жить, каким теперь быть?.. Как вести себя, чтобы не выдать, и зачем не выдавать, ради чего?.. «Ради свободы. – Напоминал он себе. – Ради того, чтобы выйти наружу…». А сердце вновь настойчиво напоминало Гефеста – и его последние слова, которые Гор услышал от него, когда ночью, рискуя оказаться рядом с ним, пришёл добить его и прекратить его мучения. «Я просто понял, что стою на краю ямы с дерьмом, от которого уже никогда не отмоюсь. – Сказал тот. – Я и так уже весь в грязи, и ты, и все здесь… Но то, что я должен был ТАМ сделать – это уже не грязь. Это кровь, дерьмо и ужас. От этого не отмоешься, Гор. Никогда». Гор его тогда не понял… И сейчас не понимал, хоть помнил каждое слово. Но что-то уже брезжило перед его совестью, что-то… Чего он ни видеть, ни понимать не хотел. Но Гор был очень сильным и цельным существом, очень умным, и в целом честным. Как он сам выражался, в голове у него «много было насрано», но природный ум и способность мыслить самостоятельно и здраво рано или поздно брали своё: и брали именно теперь. Врождённое чувство чести говорило ему: если ты, чтобы удрать, будешь терпеть всё и дальше, притворяться и участвовать во всей этой мерзости, если и дальше будешь мучить Марию, ты окажешься в том самом дерьме, о котором говорил Гефест, и не отмоешься от него, и не надейся».

«Но что мне делать-то?!» – Возопил он мысленно, перевернувшись в тысячный раз и лихорадочно горящими глазами глядя вверх, туда, где в недоступные окна лился лунный свет, чуть подсвечивая высоченный потолок. Здесь, внизу, царила кромешная тьма, в которой даже глаза полуэльфа были бессильны что-либо рассмотреть. Похрапывал кто-то из кватронцев – Локи или Ашур; полуэльфы не храпели. Всё было такое привычное – и в то же время какое-то чужое, неприятное, опостылевшее настолько, что хотелось заорать от ненависти и отчаяния. Гор зажмурился, пережидая приступ сильной душевной боли. А ведь совсем недавно он был так счастлив!

«Ненавижу Привозы. – Мрачно сказал он себе. – Ненавижу Чух… И себя ненавижу тоже».

Глава третья: Алиса

Гарету вновь снился этот далёкий огонь – в последний раз он видел его года два назад, ещё в Европе, и тогда ещё был уверен, что на огонь этот смотрит его брат. Что если он, Гарет, разгадает загадку этого огня, поймёт, что это и где, он найдёт брата. Но единственная примета, в которой он был уверен – это две скалы, высокие, узкие, словно две оплывшие свечи, между которых и виден был этот огонь. Гарет почти уверен был, что это маяк, но где?.. В этот раз вроде бы море заливал лунный свет, но самой луны Гарет не видел… Сев в постели, он закрыл лицо руками, сохраняя в памяти видение. Откуда падал свет луны? Понять это – значит, понять, на каком побережье этот маяк, на западном, или восточном?..

– К чёрту! – Выдохнул он. Девушки, Ким и Инга, выскользнули из постели, едва почувствовали, что он проснулся, и теперь торопливо одевались где-то, переговариваясь шёпотом и приглушённо хихикая. Гарет самодовольно потянулся: собой, как мужчиной, он заслуженно гордился, и считал, что побыть в его постели этим девчонкам за счастье. Но тут же и нахмурился: вчерашние проблемы проснулись тоже и омрачили утро, легли на сердце давящей тяжестью. Нужно было пойти, засвидетельствовать своё сыновье почтение отцу, и нанести визит кузине, на которую Гарет был так зол, что какое-то время всерьёз собирался вообще к ней не заходить и так и уехать, не поздоровавшись. Но соблазн поглядеть на дам Женского двора был слишком велик. Уехав десять лет назад в Европу, ко двору датского короля, своего деда, Вольдемара Аттердага, Гарет три года отучился в университете. Когда всенародно почитаемый король и любимый дед умер, Гарет отправился в Англию, к еще одному своему родственнику, Джону Гонту, герцогу Ланкастеру. Не смотря на разницу в возрасте, они стали лучшими друзьями; Гарет был в его свите в момент, когда был убит Уотт Тайлер на Лондонском мосту, и вместе с другими рыцарями бросился на толпу бунтовщиков – но поступок юного короля осудил, впрочем, как и его сюзерен. В Байонне сам Ланкастер посвятил его в рыцари на поле боя; уже став рыцарем, Гарет водил в бой собственных бойцов, пока в прошлом году не попал в плен к французам, не был выкуплен принцем Элодисским и не вернулся, наконец, домой. У него было шесть рыцарских орденов, в том числе знаменитый орден Розы. С ним вместе прибыли в Нордланд три сотни копий во главе с кондотьером Адамом Мелла, наёмником, который отдал ему свой меч и стал давным-давно не просто наёмником, но боевым товарищем и другом. Но три сотни – это так мало, так мало!

– Марчелло, – обратился Гарет к итальянцу, пришедшему помочь ему одеться, – не узнавал, наших людей разместили достойно?

– Узнавал, патрон. Адам ждёт в гостиной, у него масса каких-то замечаний.

– Не удивлён… – Пробормотал Гарет, в то же время придирчиво разглядывая себя в зеркало. Он был так строен и красив, что ему шло абсолютно всё, он и в крестьянском рубище смотрелся бы переодетым князем. Но, тем не менее, Гарет Хлоринг остался своим отражением недоволен.

– Нужно будет выкроить время и наведаться в Эльфийский квартал. Подобрать сорочек из эльфийского льна и батиста, обувь купить подходящую. А то что это за жалкое зрелище?..

Жалким зрелищем он назвал скроенные по последней бургундской моде – Бургундия в то время была законодательницей мод, – белоснежную сорочку с отложным воротником и широкими рукавами, манжеты которых, только-только вошедшие в моду, были сколоты топазовыми булавками, и камзол из так называемого «рытого» бархата глубокого синего цвета, с широченными рукавами, разрезанными по моде, так, что сквозь разрезы видна была белая сорочка. Подчёркивая свое рыцарство, Гарет игнорировал модные ми-парти, то есть, двухцветные штаны в обтяжку, с гульфиком, прикрывающим и подчёркивающим мужское достоинство, и носил шерстяные штаны с кожаными вставками, серебряным усиливающим плетением и шнуровкой по бокам – эльфийское изобретение, смотревшееся на нём великолепно, – и короткие сапоги для верховой езды вместо ботинок с загнутыми носами. Волосы, чёрные, толстые, прямые и очень густые, он стриг лесенкой, позволяя роскошным прядям каскадом падать на плечи, к восторгу и дикой зависти не только мужчин, но и многих дам. Цепь с рыцарскими орденами, перевязь с боевым мечом, и серьга в ухе с синим, как его глаза, топазом завершали «убогий» наряд. Гарет надел перстень со своим гербом: лилия, меч и грифон, золотые на сине-белом фоне, – и взял у Марчелло берет.

– Вы великолепно выглядите, патрон. – Искренне сказал итальянец, и в синих глазах Гарета мелькнула искорка самодовольства.

– Хотелось бы лучше. – Тем не менее, заметил он, поправляя берет так, что тот стал смотреться просто убийственно на его блестящих чёрных волосах. Гарет спустился в обшитую панелями из светлого дуба приёмную, где убивали время его оруженосцы и рыцари. Сейчас там были Роберт и Генрих, оба его армигера, а так же Адам, высокий суровый голландец с изрезанным шрамами и траченным оспой лицом, и Дитер Гейне, один из сотников, румяный улыбчивый светлоусый немец. Оба встали, звякнув амуницией, при появлении Гарета. Адаму было тридцать восемь, Дитеру – тридцать три, но оба они уважали и даже где-то побаивались двадцатитрехлетнего юношу. В бою Гарет Хлоринг был не только отважен, но и хладнокровен, быстр и страшен, в поединках чести – непобедим и бескомпромиссен. Фамильярности Гарет с собой не позволял никому, даже королям, умел сразу поставить себя, и закалённые в боях наёмники относились к нему с почтением.

– Что наши люди? – Обратился Гарет к Адаму. – Где их разместили?

– В казармах Хозяйственного двора, сэр. – Ответил Адам по-военному чётко. – Жалоб нет, сэр.

– А вопросы и пожелания?

– Есть, сэр.

– При Рыцарской башне есть свои казармы. – Обратился Гарет к Марчелло. – Надо узнать…

– Я уже узнал, милорд. – Невероятный Альберт был тут как тут, Гарет даже еле заметно вздрогнул. – Я приказал от вашего имени привести их в порядок, и скоро они будут готовы. Там около ста лет никто не жил…

– Понятно. – Гарет с опаской глянул на него. Какой-то этот Альберт был… идеальный, аж подозрительно. Марчелло, на которого Гарет бросил один мимолётный взгляд, тем не менее, Гарета прекрасно понял и чуть склонил голову.

– Мы можем сами нести стражу, сэр, – продолжил Адам, – ведь здешние пентюхи вовсе ворон не ловят! – С наёмниками Гарет общался на немецком. – Я прошёлся ночью по всем коридорам и по наружной стене, и меня даже не окликнул никто!

– Merde! – Выругался Гарет. – Сотня Гейне будет нести караул в Рыцарской башне с сегодняшнего дня, дармоедов выгнать на хрен всех до единого. Об остальных я сегодня же поговорю с Тиберием. – Он слегка поколебался. Глянул на Альберта:

– Слушай, э-э-э…

– Альберт Ван Хармен к услугам вашей светлости.

– Я ещё не герцог.

– Это неизбежно, милорд.

– Ну, потом об этом… Что вообще здесь творится? Я имею в виду…

– Люди расслабились, милорд. – Мягко произнёс Ван Хармен. – Их высочество все любят, но никто не боится. Люди воруют, ленятся, пренебрегают своими обязанностями. Её сиятельство графиня слишком юна, чтобы навести порядок, и вдобавок несколько… хаотична, я бы сказал. Она не боится быть суровой, но её суровость бессистемна и зависит от её настроения. Люди не работают, а подстраиваются под неё. Когда она не в духе – просто от неё прячутся, когда гроза проходит стороной, продолжают лениться. Боюсь, милорд, ваше имущество рассматривается обитателями этого замка, как источник собственных благ.

– Понял тебя. – У Гарета желваки забегали по скулам. Ему вновь захотелось рвать и метать, выматериться от души, сорвать переполнявшие его злость и отчаяние на ком-нибудь рядом – да хоть бы и на Альберте этом! Но Гарет взял себя в руки и сказал ровно:

– Что, колодки и позорный столб на Хозяйственном Дворе ещё стоят?

– Разумеется, милорд. Я взял на себя смелость и совершил некоторые перестановки среди слуг низшего звена. Слуг его высочества я, разумеется, касаться не смею, все они – титулованные особы.

– А набрать новых людей в городе и пригородах сможешь?

– Разумеется, милорд. – Ван Хармен позволил себе одобрительную улыбку.

– За лень и праздность – вон из замка. За неисполнение обязанностей – пинка под сраку и вон из замка. За воровство – в колодки или к позорному столбу, отрубить пальцы на правой руке и вон из замка. За измену – на дыбу. Кто у нас в тюрьме?

– Ганс Фон Зиберт комендант, милорд, Иеремия Стоун – палач и экзекутор.

– С ними я позже поговорю. А сейчас…

– Кастелян Гриб хотел бы встретиться с вашей светлостью после визита к Женскому Двору. Я настоятельно рекомендовал бы принять его.

– Что у него?

– Дело касается рыцарей их высочества и их содержания. По словам кастеляна, оно превышено во много раз, боюсь, благородные господа давно сочли вашу казну своей.

– Я его приму. – Приуныл Гарет.

– С прочими проблемами, если позволите, я разберусь сам и доложу вам обо всём, когда будет исполнено.

– Позволю. – Поколебавшись, сказал Гарет. Ну, не могло существовать такого идеального господина без всякой задней мысли! Вот так вот взял и нарисовался в самый нужный момент, такой нужный, такой ненавязчивый и своевременный… Просто куда деваться?! Без особого настроения Гарет отправился в Девичью Башню, а Марчелло, с полным кошелём денег – в Гранствилл, по своим делам.

Девичья Башня была двойником Рыцарской. В первой традиционно жили наследники мужского пола, в Девичьей – супруги, дочери и их двор, называемый Женским Двором. Его высочество был вдовцом, Гарет был ещё холост, и роль хозяйки Женского Двора играла Габриэлла… ну, как играла?.. Кое-как. При дневном свете Гарет по пути отмечал признаки упадка: пыль, паутину, оборванные портьеры, отсутствие свечей в канделябрах, а порой и отсутствие самих канделябров, следы грязных ног на блестящих плитах в Рыцарском Зале… Стиснул зубы, поднимаясь по парадной лестнице Золотой Башни в приёмную его высочества.

– Как он? – Спросил Тиберия, который вышел к нему навстречу.

– Плохо. – Ответил тот. – Остался сегодня в постели, отказался от завтрака… Спрашивал про тебя.

– Ты сказал ему?..

– Твои слова я ему передал.

– И?..

– Дай ему время. Твой отъезд, на самом деле – хорошая идея. У вас обоих будет время.

– Слушай, Тиберий… – Гарет оглянулся. – Этот Альберт Ван Хармен…

– Которого ты назначил своим управляющим?.. Он недавно при дворе. Но зарекомендовал себя с самой положительной стороны. Ненавязчивый, грамотный, исполнительный. Только…

– Только что? – насторожился Гарет.

– Как тебе сказать?.. У него нет ни семьи, ни жены, ни братьев, ни сестёр. Он словно из ниоткуда соткался, и всегда там, где он нужен. Не пьёт, не играет, не ходит к женщинам, не оставляет себе на ночь служанку, чтобы грела постель. Я подсылал к нему людишек, которые предлагали ему взятку за разные услуги – не взял. Но и не доложил никому. Писем никому не пишет. Вообще странный тип. Вроде и положительный со всех сторон, но в замке его не любят. Может, как раз за то, что такой положительный?

– Может. – С сомнением кивнул Гарет. Ничего, если у этого Альберта есть хоть одна кость в шкафу, не говоря уже о целом скелете, Марчелло её отыщет.

В Девичьей Башне его визита ждали с таким нетерпением, что аж воздух вибрировал. Весь предыдущий вечер дамы и девицы свиты Габи, всего шестнадцать штук, мылись, душились, выбирали туалеты и украшения, ленты и платки, скандалили, рыдали и истерили. Сегодня в приёмной зале графини Маскарельской сильно пахло жжёным волосом, горячим утюгом, лавандовой и фиалковой водой, розовым маслом и истерикой; дамы, расфуфыренные в пух и прах, снова и снова уверяли друг друга, что совершенно не интересуются молодым Хлорингом, вздрагивая всякий раз, как открывались двойные двери, и меняясь в лице, когда оказывалось, что шухер напрасный. Габриэлла – Габи, – тоже нервничала. Она забыла о том, что комнаты кузена нужно подготовить к его приезду, и теперь готовила отмазки, главной из которых была: она отдала своевременные распоряжения, а твари служанки их не выполнили. Виновные служанки тоже уже были назначены, и не подозревая пока о том. Ожидая справедливо рассерженного на неё кузена, Габи заочно уже злилась на него сама, оправдывалась и переходила в контрнаступление, не слушая, что ей говорили другие дамы. Слух об убийственной красоте молодого Хлоринга уже пронёсся бурей по всем закоулкам Хефлинуэлла, и все особи женского пола, от баронессы до последней кухонной замарашки, уже обсуждали его. Обсуждали его ордена, его внешность, его военные успехи, а с раннего утра, с лёгкой руки не то Инги, не то Ким, ещё и его постельные подвиги. Дамы, которым шёпотом поведали о них камеристки, таким же страшным шёпотом пересказывали это своим товаркам, горничные которых оказались не так расторопны. В приёмной стоял гул, то и дело слышались шепотки, хихиканье, звонкие возгласы и ахи. Лучший менестрель Хефлинуэлла, признанная на Острове звезда, Лучиано Делла Вольпе, тоже нервничал и то и дело сбивался с ритма, извиняясь перед Габи, которая тоже его почти не слушала. Рыцари стояли, чуть надувшись и уже заранее тихо ненавидя такого сильного соперника, который, ещё не появившись, уже завладел вниманием всех признанных красавиц, и только пажи Девичьей Башни, по воспоминаниям Гарета – самые противные и наглые мальчишки на свете, – вели себя, как обычно, то есть, болтали, шкодничали, задирали друг друга и дам, и вообще не стеснялись всячески проявлять свой противный нрав. Как большинство мальчишек всех времён и мест, они плевали на субординацию, титулы и заслуги, и когда-то здорово изводили юного Хлоринга, дразня красноглазым, остроухим и чельфяком, за что он их нещадно бил и получал потом от отца и Тиберия хороших люлей. То и дело какая-нибудь дама, обычно одна из самых красивых, вскрикивала и набрасывалась на малолетних шалопаев с руганью и тумаками: они то задирали им юбки, то прикалывали к этим юбкам что-нибудь, то запускали под них собачку или кота – в лучшем случае! – в общем, выражали своё восхищение их красотой и свои юные чувства, как умели. Когда герольд торжественно объявил:

– Старший сын его высочества, граф Гранствиллский, Июсский и Ашфилдский, сэр дю Плесси, кавалер орденов Розы, святого Георгия, святого Андрея Первозванного, Золотого Льва и Креста святого Павла, Гарет Агловаль Хлоринг! – Обладателя всех этих титулов встретил дружный женский визг: кто-то из пажей выпустил в толпу несколько крыс. Гарет, войдя, остановился в дверях, приподняв правую бровь: дамы визжали и запрыгивали на скамьи и сундуки, стояли визг, крики, смех и проклятия. Сразу же определив, в чём причина, Гарет тоже засмеялся и прямиком направился к кузине, которая одна не визжала и не металась, с презрением созерцая всеобщую панику. Габи абсолютно не боялась ни крыс, ни мышей, вообще была на удивление бесстрашна. Гарет поцеловал её в щёку, вдохнув сильнейшую волну аромата розового масла, которое неумеренно использовала Габи, произнёс:

– Здравствуй, дорогая кузина. Ты прекрасна, слов нет. – Ничуть не покривив душой. Габи, высокая, стройная, тонкая и гибкая, как лоза, была похожа на королеву, словно сестра-близняшка, только намного моложе. Черноволосая, с белой, безупречно-матовой кожей, васильковыми глазами и розовыми губами, немного узковатыми, но прекрасной формы, Габи была без всякого преувеличения и пафоса прекрасной, как эльфийская восковая кукла. Гарету она показалась ангелом, благодаря своим удивительным широко открытым глазам, обрамлённым стрелами длинных чёрных ресниц, глазам ангела, попавшего в какую-то беду, но слишком гордого, чтобы в этом признаться. Он хотел устроить кузине разнос за вчерашнее, и – не смог. Ни один нормальный мужчина, с нормальными мужскими инстинктами, не смог бы грубить такому существу! Да и хрен с ним, с холодным камином… Не замёрз же!

– Я думала, ты приедешь завтра. – Габи, видно, на свою красоту не очень понадеялась, и поторопилась оправдаться. – Велела служанкам камин почистить и протопить, а они, дуры косорукие…

– Забудь. – Махнул рукой Гарет. – Познакомь меня лучше со своими красавицами. – И он глянул, казалось, на всех дам одновременно. Глаза его, ярко-синие, нечеловеческие, умели смотреть так, что эта нереальная синь становилась вдруг тёплой, ласковой, тающей, завораживающей. Смотреть ему в глаза было трудно от яркости его взора; уже через несколько секунд начинало казаться, что синева эта плавится, плавает и течёт. Гарет силу своих чар прекрасно сознавал, и смотрел на табунок дам перед собой, как сытый волчара на хорошеньких ягняток. Взгляд его мигом выхватил статную белокурую красавицу с глазами бархатисто-серыми, похожими на вьюнки, со светлой сердцевинкой и тёмными ободками радужки; у красавицы была прямо-таки роскошная для её возраста – не старше шестнадцати, – грудь. Гарет любил грудастеньких, но таких молодых и красивых не жаловал. После того, как его в двенадцать лет соблазнила взрослая дама, – Гарет был уже тогда высоким и крупным для своих лет мальчиком, – и по сей день, Гарета осаждали женщины всех возрастов, калибров и сословий, привлечённых его красотой, титулом и богатством. Он привык к лёгкой добыче и не хотел, и не умел завоёвывать и соблазнять. «Помилуйте, какое соблазнение?! – Говорил он в мужском кругу. – Я их строю перед собой и тычу пальцем: ты, ты, и ты – раздевайся и в постель!». Никаких серьёзных отношений он не хотел и не заводил; считал, что «все бабы одинаковы, просто есть гонористые и много возомнившие о себе, есть дуры, а есть честные давалки, и последние предпочтительнее». Светловолосая красавица была из первой категории – возомнившей о себе. И потому взгляд Гарета достался другой даме, на первый взгляд, скромной и незаметной, но на взгляд Гарета – почти идеальной. Лет двадцати пяти, пухленькой, даже пышненькой, мягонькой, с тёмными ласковыми близорукими глазами, белой сдобной кожей и маленькими, почти детскими, ручками, она не бросалась в глаза, но исподволь пленяла своей сдобной нежностью и невероятной женственностью. Гарет, знакомясь с дамами, приседающими перед ним по мере того, как их ему представляли, отметил себе, что пышечка носит имя Вильгельмина Мерфи, что она вдова, и что она страшно застенчива. Решив для себя, что она-то и будет его первой жертвой, Гарет подарил ей пристальный взгляд, который подействовал, как и положено: Мина Мерфи в полуобморочном состоянии отступила к стеночке и в сладком ужасе постаралась скрыться от этого ужасного и в то же время прекрасного взгляда. А Гарет вручил Габриэлле шкатулку с подарками и главное сокровище: альбом, переплетённый в тиснёную золотом телячью кожу, с миниатюрами итальянского художника, на которых были мастерски изображены дамы в самых модных на тот момент нарядах, с самыми модными аксессуарами, от диадем до собачек и горностаев. Появление этого роскошного издания было встречено стонами и ахами, дамы столпились вокруг Габи, которая сама, при всей своей вредности, не сдержала восхищения, увидев первую же миниатюру.

– Смотрите, как она повязала барбет! – Воскликнула одна из дам.

– Да и шляпка, смотрите, какая прелесть! У нас таких и не видали!

– Это из Бургундии? – С замиранием сердца спросила Габи. Бургундия была её розово-голубой мечтой.

– Художник итальянский, – сказал Гарет, – но мода да, бургундская. – Он мгновенно завладел общим вниманием и восторгом, рассказывая о моде и обычаях при дворах Европы, заставляя рыцарей дуться и негодовать в сторонке. Гарет сыпал комплиментами, утверждая, что дамы во Франции и особенно в Дании скучны и некрасивы, зато в Хефлинуэлле – о-о-о-о!!!

– Рыцарские косы в Бургундии, к примеру, – он подарил синий взгляд красавице Авроре Лемель, – плетут, вставляя в них нитки и ленты, чтобы выглядели пошире и попышнее, вам же, прекрасная Аврора, это совершенно ни к чему, ваша коса – чудо Божье!

Аврора лишь повела плечом и поправила косу, и в самом деле, такую толстую и длинную, спускавшуюся ниже колен девушки и отнюдь не истончавшуюся к концу, что от неё невозможно было отвести глаз. «Гордячка!» – Фыркнул про себя Гарет. Он был абсолютно уверен, что сломил бы сопротивление гордой красавицы и соблазнил бы её на раз, но он не имел дела с девственницами, как бы красивы они ни были. Конечно, особых проблем у сына принца, одного из самых богатых людей Острова, из-за девицы пусть и хороших кровей не возникло бы, он легко откупился бы от её родственников, но Гарету эти проблемы были ни к чему. Слёзы, упрёки, истерики, шантаж, – он насмотрелся на это, становясь свидетелем отношений своих приятелей и знакомых. Вот Мина Мерфи – идеал! Не красавица, но сочненькая, мягонькая, пышненькая, самый смак – и при том явно не избалованная и очень застенчивая, а значит, преследовать его постесняется. Потрахает её, а потом выдаст замуж – вдова же! – и даст хорошее приданое. Гарет искренне считал, что это предел желаний и мечтаний любой женщины. Ну, подарки, конечно же – Гарет Хлоринг любил драгоценности и знал в них толк. Колье из белого золота с тёмными топазами здорово украсит аппетитную нежную шейку, и пойдёт к её карим глазам. Не чуждо ему было и благородство: он намеренно не уделял Мине никакого внимания, чтобы не привлекать к ней лишних глаз и сразу оградить её от сплетен и преследования. Их связь, какой бы по длительности ни была, будет для остальных секретом.

– А если честно, – им накрыли для завтрака один стол, где Гарет и Габи уселись только вдвоём, чтобы поговорить, – ты был в Бургундии?

– Был. – Усмехнулся Гарет. Герцог Бургундский, Жан Бесстрашный, был союзником англичан, и Гарет в самом деле был у него в составе английского посольства. – А кухня у нас по-прежнему отменная! Я такой рульки десять лет не ел!

– Ненавижу рульку. – Скривилась Габи. – Вообще свинину не люблю! А в Бургундии едят свинину?

– Едят. И свинину, и оленину, и фазанов, и кабанину. И многое другое. Лучшая кухня, как всем известно, в Венгрии, но и в Польше, я тебе скажу, умеют покушать… Блюда простые, но вкусные – умереть, не встать! Такую капусту со свиными ножками, какие я ел в польской корчме в Силезии, только во сне теперь и вспомнишь. А что ты так интересуешься Бургундией?

– Смеёшься?! – Воскликнула Габи так громко, что играющие на лютне и арфе Лучиано и Аврора посмотрели на них, не прерывая, правда, игру. – Бургундия – это центр Европы, это цивилизация, это законодательница мод! Изящество, стиль! Наш Остров – фу! Гарет, ты был в Европе, ты видел Бургундию, Тулузу, Венецию! И ты хочешь сказать, что наша помойка хоть как-то сравнится с ними?! Я тебя умоляю!

– Наша, как ты выразилась, помойка, – холодно сказал Гарет, – снилась мне каждую ночь. Я люблю наш Остров.

– А я ненавижу! Холодная, тупая, отсталая, унылая дыра! Настоящие европейцы над нами только смеются! Знаешь, что они про нас говорят?!

– Знаю. – Гарет бросил нож на стол, промокнул губы салфеткой. – Что мы – сброд, сбившийся в кучу со всей Европы. И врут, что мы живём в убогих халупах, спим с овцами и собаками, трахаемся – прости, кузина, – с эльфами и троллями и жрём свиную требуху с отрубями.

– И ничего это не враньё! Я ехала с Тиберием в Хефлинуэлл, и мы по дороге в таких помойках останавливались, что там ещё хуже! И они вовсе нас не презирают, и вовсе не травят, это пропаганда тех, кто пытается нас рассорить, кому это выгодно! При тётином дворе есть европейские послы, они признают, что тётя – образец европейской культуры, и её дворец… Гарет, она меня постоянно зовёт к себе. Говорит, что ко мне сватается пол Европы, и граф Тулузский – в их числе. Тулуза – это же почти что Бургундия!

– Тулуза – это французская провинция. После Альбигойских войн она потеряла и власть, и престиж, и значимость. Нам только и осталось, что породниться с изгоями.

– При чём тут… – Габи надула губы. – Мне вообще до политики дела нет! Что плохого в том, что я мечтаю о тёплом юге, о красивой жизни, красивых людях, о цивилизации?! Тётя пишет, что я красивая и юная, и могу выбирать то, что хочется, а не то, что придётся!

– Я бы тоже хотел, но не могу. – У Гарета совсем испортилось настроение. – А королева-то с письмами этими хороша, а?!

– Что?! Ну, что?! – Обиделась Габи, ломая печенье длинными изящными пальцами. – Она хочет мне добра, она одна только и хочет его мне! Да дядя, бедный дядя, он вообще о себе не думает, – Габи в самом деле любила его высочество, и Гарет многое готов был ей за это простить, – заботится обо всех, а о нём – никто… Гарет, я так его жалею! Я так хочу ему помочь! Зачем вы поссорились?.. Ведь все, кроме тебя, понимают, что…

– Габи! – Гарет резко встал, толкнув стол, и тот опасно качнулся, посуда зазвенела, вино плеснуло на скатерть. – Ни слова о моём брате, ясно?! – И Габи, встретив его пытающий красным взгляд, поёжилась. – Иначе поссоримся и с тобой!..

Девочек утром подняли ворчание и маты Доктора, проверяющего больных. Он носил с собой гибкую тяжёлую палку, гладкую, обтянутую кожей, с петлёй для руки; удары этой палки сыпались на беременных девушек, хоть те и не провинились абсолютно ни в чём, просто потому, что у Доктора с утра было дурное настроение. Впрочем, если у него было хорошее, было ещё хуже, потому, что в таком случае он не бил, а забавлялся. Все его забавы были извращенные и исключительно поганые и все причиняли боль, поэтому лучше уж, когда он просто бил.

Обследовав больных, Доктор переключился на Девичник. Девочкам приказано было по двое идти в нужник на клизму, потом мыться в бассейне, показаться ему, позволить рабыням причесать их, поесть и занять своё место на верхней ступеньке над бассейном, как положено, на коленях. Им запрещено было не только переговариваться, но даже переглядываться. Вскоре пришёл Приют; до обеда они развлекались с новенькими, не обращая ни малейшего внимания на их синяки и кровоподтёки. Парни чувствовали себя в Девичнике вольготно. Бассейн здесь был меньше, чем у них, в Домашнем Приюте, но зато более удобный и тёплый; на его ступенях можно было очень комфортно устроиться с Чухой, угощением и лёгким вином – другого им не полагалось, да и это они получали только здесь, в Девичнике. Доктор добавлял в него какие-то возбуждающие средства, и Приют с огромным удовольствием шёл и за этим допингом в том числе. Они бездельничали, пили и развлекались, потягивая вино и тиская девочек. В такие минуты они были вполне довольны собой и своей жизнью, и прежде так было и с Гором – а теперь ему мешало присутствие Марии, было для него, как бельмо в глазу, как кость в горле. Девушка стояла на коленях, под которыми натекла и запеклась небольшая лужица крови, и он, заметив это, быстро подошёл, увидел стекло, и заорал:

– Какого чёрта, Клизма, ты ей стекла насыпал?! Она же кровью истечёт! Убрать, живо! Придурок тупой, клизма волосатая… Мне не надо, чтобы она сдохла, мне надо, чтобы она стала нормальной Чухой!

– Не станет она нормальной. – Возразил Доктор, с ненавистью глядя на Марию. – Я тебе говорю. Эта дура, их Мамаша, или совсем свихнулась, или лишний дукат захотела; эта тварь – не для Девичника, она для Галереи. Паскуда вонючая, тварь поганая!

– Я не паскуда! – Собрав все силы, хрипло закричала Мария. – Это ты! Ты паскуда, ты – тварь!

– Чего-о?! – Задохнулся Доктор. – Это ты – мне?! Ах, ты… Он рванулся к ней, и Мария – и как только исхитрилась освободить руку?! – вцепилась ногтями ему в лицо. Доктор заорал, а Гор медлил, глядя на него с нескрываемым злорадством.

– Убери её! – Орал Доктор. – Убери её, она сейчас мне глаз вырвет!

Гор стиснул руку Марии, и та вынуждена была разжать пальцы в его железной хватке. Веки Доктора были в крови, он выл от боли и ярости:

– Мой глаз! Мой Глаз!!!

– Гор, это, надо что-то с нею делать! – Серьёзно сказал Арес. – Она же бешеная, в натуре бешеная!

– Стой! – Гор остановил Доктора. – Ты что, не видишь, она специально нарывается?! Она сдохнуть решила… – Он с ненавистью глянул на Марию Сам он всерьез боялся даже прикасаться к ней, его пугала сила собственных ярости и ненависти, он боялся не сдержаться и убить ее. «Я докажу тебе! – Безмолвно, но со страстью, возопил он внутри себя. – Я докажу тебе, тварь, что ты – никто! Что ты просто Чуха, тупая, злобная скотина, и все!!!».

– За кого, говоришь, она заступалась? – Спросил он Доктора, который успел ему наябедничать.

– За губатую! – Доктор только что не облизывался от предвкушения, почувствовав ярость и злобу Гора, и приписав ее нападению Марии на него, Доктора. Значит, он Гору не безразличен, вовсе нет! Доктор чуть ли не пел и не рыдал от счастья.

– За эту? – Гор подошел к Трисс, взял ее за волосы и посмотрел в посеревшее от ужаса лицо с расширившимися и почерневшими глазами. – Отлично. – Он посмотрел на Марию – Будешь еще болтать – я отрежу язык ей. Откажешься делать то, что мы хотим – буду бить ее. Оцарапаешь кого-нибудь – ногти ей вырву. И как тебе? Как тебе, сука?! – Повысил он голос, чувствуя, как от ярости сжимаются кулаки и кривятся губы, а по скулам бегают желваки. – Ради подруги сделаешь все, что я хочу?!

Мария сжалась, по щекам потекли слезы.

– Ну?! – Повысил голос Гор, тряхнув Трисс так, что она вскрикнула. Мария опустила голову и кивнула. И Гор застыл. Он настолько был уверен, что Чуха не способна на такое благородство, настолько верил в свое превосходство над нею, тупой, ничтожной, что не сомневался ни секунды, что та откажется. Она должна была отказаться! Обязана была отказаться, черт побери!!! И тогда он плюнул бы ей в лицо, унизив своим презрением, и отдал бы ее Доктору – пусть хоть убивает, теперь уже все равно.

Но она согласилась. Дрожа, рыдая от унижения и отвращения, она встала на колени перед Аресом, и Гор видел, чего ей стоило сделать то, что от нее требовали – как ломалась и корчилась ее гордость, как нестерпимо-стыдно и противно ей было. Она не плакала, когда ее били, но теперь, вынужденная унижаться, она уже не сдерживала и не прятала слез, не в силах совладать со своим лицом, кривившимся от отвращения, и с дрожью омерзения и стыда. Гор стоял и смотрел, забыв обо всем на свете, и если бы все присутствующие не были так поглощены происходящим, если бы и Доктор, и его парни не спешили бы отомстить Марии за непокорность, на перебой хватая ее, и кто-нибудь посмотрел бы на него, то не узнал бы вожака Приюта. Ибо Гор стоял и плакал. Его точно так же, как Марию, в этот момент корежило и терзало чувство стыда, отвращения и ужаса. Вся его ненависть, вся ярость обратились вовнутрь, на него самого, слезы, которых он не знал уже больше десяти лет, жгли глаза и щеки, но не сильнее, чем жгло отвращение к себе самому. Грудь сдавило ощущение катастрофы, Гор почувствовал, как из груди рвется вопль: «Оставьте ее!!!» – и он, очнувшись и осознав, что происходит, рванул прочь из Девичника, чего остальные в первый момент даже не заметили.

И долго потом он сидел в темноте, на краю колодца, обхватив голову руками и сотрясаясь от сухих рыданий. Ему хотелось кричать, и он кусал губы до крови, чтобы не привлекать внимания.

Видимо, это было в нем всегда – осталось с тех времен, когда он был добрым, смелым и благородным мальчиком, – просто он прятал это под наносным слоем жестокости и безразличия. Сломал себя, заставил смотреть на все вокруг не своими глазами, достиг какого-никакого комфорта, мира с самим собой, и вот все рухнуло. Гор всегда чувствовал, насколько хрупко его равновесие, и теперь понимал, что с самого начала именно этого и боялся. Он жалел, что не дал Доктору сразу убить Марию, и в то же время понимал, что этого было не избежать. Даже странно, что это не случилось раньше… Гор вновь вспомнил Гефеста, который был вожаком Приюта до него. Тот забрал Гора из Конюшни, выходил, откормил, стал ему другом… Последним другом здесь. И однажды при всех, перед очередной оргией, сломал шею девочке, которую приготовили для расправы, и сказал громко: «Теперь она в раю, а вы в дерьме». Его убили за это… Долго, долго и мучительно убивали. Гор тогда возненавидел Чух по-настоящему, терять Гефеста было так невыносимо-больно! Чувствуя, что остается совсем один, он сходил с ума, рвал и метал… И теперь это вспомнилось – но теперь он Гефеста не осуждал и девчонку ту не ненавидел. Если бы он был таким, как ему хотелось, то убил бы Марию в первый же день и умер бы сам. Потому, что как теперь жить?.. Он теперь не сможет исполнять свои обязанности так же хорошо, как прежде, ибо прежде он верил в то, что делал, теперь же все это вызывало в нем отвращение. И свобода больше не казалась такой желанной – ее пленительный свет померк. Никакая свобода не поможет ему забыть то, что он сделал! Совсем, как те, кого он всю жизнь ненавидел и презирал, он поступил с Марией совсем, как они! Он стал таким же, а может, даже хуже. Он уже не сможет насиловать девчонок, особенно Марию – к ней он и вовсе больше не притронется на за что. Разве что… Гор замер. Да. Он это сделает. Он убьет ее и себя. Избавит ее от кошмара, который начался для нее теперь, а себя – от мук совести и безнадежности. Все равно он больше не сможет притворяться, ему просто незачем притворяться и насиловать себя. Едва он так решил, как ему стало легче. Всем сердцем устремившись к своей новой цели, Гор успокоился, взял себя в руки и пошел обратно в Девичник.

Марии казалось, что это никогда не кончится – но когда она начала терять сознание, её оставили, наконец, в покое, и Приют отправился обедать. Доктор поставил ей клеймо и приказал вымыть и причесать. Мария была, словно во сне. То и дело она начинала падать, ей совали под нос какую-то вонючую дрянь и продолжали ухаживать. Что-то говорил Доктор, но Мария его не слышала, не понимала в полубреду. Когда ей позволили наконец лечь, она с облегчением провалилась в черноту. И не видела, как в Девичник пришли гости – мужчины в богатой одежде и масках, полностью скрывающих лицо, как выбрали себе девочек и объяснили, что им нужно – один потребовал, чтобы черноволосую девочку нарядили монашкой, а второй захотел фею со светлыми волосами. Выбранных девочек натёрли какой-то мазью, приятно и возбуждающе пахнущей, накапали в глаза сок белладонны, чтобы оживить потухший взгляд. Потом вернулись Гор, Локи и Янус с Аресом; Эрота и Ашура тоже кто-то купил. Гор пошёл взглянуть на Марию, предупредил Доктора, чтобы тот не калечил её и не избивал больше положенного, и вскоре куда-то ушёл, а остальные провели здесь время до вечера. Охранники приволокли вечером выбранных девочек, избитых, с кровоподтёками и ожогами, и Доктор занялся ими. К этому моменту девочки безумно устали и еле держались на ногах, но за это время уже усвоили, что любая смена позы чревата побоями, поэтому терпели изо всех сил. В сумерках над ними еще поиздевался Доктор, понимая, как они устали, и как ждут покоя, как он им нужен, этот покой, он еще куражился, прохаживался, поигрывая палкой и то и дело охаживая ею кого-нибудь из них. Но все кончается – кончилось и это. Наконец-то их, помыв и покормив, отпустили в их стойла… Они рухнули без сил, кто-то тихо плакал, но в целом стояла полная тишина. Всем новеньким, без исключения, страшно было даже подумать, что теперь это вся их жизнь – изо дня в день, из недели в неделю, без всякой надежды и всякого избавления.

В тот же день Приют, наконец, забрал Розу: ей выпала честь стать их личной Чухой, и жить в Приюте, в отдельном стойле. Вот только Роза не подозревала, что это честь, и визжала и рыдала так же, как все остальные. Если вдуматься, то Розе на самом деле повезло, только она этого не знала. Уже одно то, что она была избавлена от Доктора, остальные девочки посчитали бы чудом и счастьем, а ведь её ещё и не продавали гостям! Её насиловали только пятеро обитателей Приюта – Гор отказался, правдоподобно списав это на свое нежелание этой Чухи в Приюте изначально. Но она не знала о своём счастье, и страдала страшно. Она была слабой девочкой, и физически, и морально, и то и дело срывалась в истерику, что только бесило Приют. Как и предупреждал Гор, её красота заключалась в сияющих глазах, нежной коже и пышных волосах; как только её начали насиловать и бить, с неё всё это слетело, как пыльца с крылышек бабочки, и на первый план проступили не очень ровные зубы, чуть скошенный подбородок, короткая шея и некрасивые грудь и спина. Гор заявил, что они сами её выбрали, а он их предупреждал; и наотрез отказался просить о замене. Да и не могло быть никакой замены – личная Чуха и так была привилегией, которую Хозяин то и дело отнимал за любую провинность. Теоретически Гор мог поменять Розу на девушку с прошлого Привоза, но те уже давно превратились в зомби, и не привлекали парней совершенно. Само собой, злясь на себя и на Гора, отыгрывался Приют на Розе. Тем более, что три дня спустя, когда у новеньких зажили синяки, их выставили для гостей, и Приют теперь мог посещать Девичник не чаще двух раз в неделю.

Как обычно после Привоза, гостей было много. Все хотели попробовать «свежее мясо», и в Садах Мечты был аншлаг. Даже Гор, которого купить было баснословно дорого, в эти дни был занят. Гостей, способных заплатить за него пятьсот золотых, было всего двое: дама Бель и Гелиогабал. Но помимо этого, Гор участвовал в боях, когда ему приходилось бороться с другими полукровками, не уступающими ему в росте и физических данных, и даже с животными. Оружия, естественно, им в руки не давали никакого; но Гор отлично научился обходиться и без него. Он боролся с охранниками Хозяина, с Аресом и почти таким же сильным Ашуром, с собаками, и на его теле было немало отметин от собачьих зубов помимо следов от плетей и калёного железа. Это были бои всерьёз, и Гор был пока единственным, кто выжил в них во всех.

Первой пожаловала дама Бель, женщина, на взгляд двадцатитрехлетнего юноши, преклонных годов, то есть, лет сорока-пятидесяти, но при том прекрасно сложенная, сохранившая фигуру нерожавшей девушки, и с такими синими глазами, что они сияли, как сапфиры, сквозь прорези маски. Гор давным-давно, раз и навсегда, усвоил с гостями и Хозяином холодный, безразличный, грубовато-наглый тон, и не изменял ему, что бы ни случилось, и перед кем бы он ни оказывался. Все требования гостей он исполнял неукоснительно и холодно, была ли это дама Бель или извращенец Гелиогабал, обожавший смотреть, как Гор насилует мальчиков. Для более нежных созданий деликатного пола Гор был слишком высок, холоден, нагл и силён. И его это устраивало. Подросток, которого избивали и унижали, остался в прошлом, и Гор не хотел его воскрешать. Этот подросток когда-то страшно страдал от насилия и связанного с ним унижения, и придумал вот такую манеру, которая была его последним рубежом, и который он не перешёл бы даже под страхом смерти. В своё время Хозяин встал перед дилеммой: уничтожить строптивого полукровку, или всё же предоставить ему некоторые вольности, и он предпочёл второй вариант. Гор тоже благоразумно пошёл на кое-какие уступки, и до сих пор они вполне приемлемо сосуществовали. Гор не вставал на колени, разговаривая с Хозяином или гостями, не позволял лапать себя и не участвовал ни в каких играх, кроме борьбы; но, с другой стороны, он содержал Приют, Девичник и Конюшню так, что лучше и придумать было нельзя. Он ввёл кое-какие собственные нововведения, навёл образцовый порядок, и вот уже три года, с тех пор, как он стал вожаком, Сады Мечты существовали словно бы сами по себе, без происшествий, срывов и проблем. Мясо умирало реже и служило дольше, не было ни попыток побега, ни самоубийств, ни срывов. Дошло до того, что стражники, которых Хозяин набирал из бывших обитателей Приюта, перестали показываться в коридорах Садов днём, не караулили в Девичнике, не дежурили на кухне. Не было нужды, потому, что не было происшествий. Правда, как всегда в таких случаях, всем, в том числе и Хозяину, казалось, что это происходит само по себе, и он давно уже не замечал заслуг Гора, уверенный, что всё это – целиком заслуга его самого и системы, которую он создал.

А вот Гор знал, чего это ему стоило. Он обладал мощнейшими лидерскими качествами, тем, что в более позднее время будут называть харизмой, был умён и осторожен, отважен, отлично научился владеть собой, скрывать свои чувства и намерения, умел, если нужно, проявить жестокость и решительность, презирал боль и слабость. Он был доволен собой и гордился тем, как изменил мир вокруг себя. И не ожидал, что из-за какой-то Чухи мир этот начнёт рушиться, и сам он окажется на грани гибели… Ведь, не смотря ни на что, дурным и озлобленным Гор так и не стал, сохранив живую душу и горячее сердце. От природы он был прям и честен, и эти прямота и честность вкупе с врождённым благородством и мужеством, заставили его признать в Марии достоинство и живую душу, и больше уже он не мог жить и действовать так же, как прежде. Дольше всего и тяжелее всего Гору в своё время давалась борьба с жалостью. Он всегда жалел всех, кто был слабее, уязвимее, чем он сам. Всякие чудики, странные и хрупкие создания находили в нём заступника и опекуна; и жалость к девушкам была для него самой большой и опасной проблемой. Хозяин отлично сознавал, как опасны взаимные чувства меж его рабами, и бдительно выслеживал малейшие признаки их проявлений. Юноше, заподозренному в симпатии к какой-то конкретной Чухе, приказывалось забить её до смерти. Если он отказывался, её жестоко убивали у него на глазах, а его самого казнили, и тоже… весьма изобретательно и показательно. Гор уже не единожды становился свидетелем подобных расправ; но страх смерти его бы никогда не остановил сам по себе.

Как Гор и предвидел, Мария понравилась гостям настолько, что все хотели именно ее, и Хозяин назначил за нее небывалую до сих пор для девушки цену: пятьдесят золотых дукатов. Но даже эта сумма не отпугнула желающих, и в первый же день, как ее «выставили», Марии досталось так, что в Девичник ее принесли чуть живой. В этот день Гор понял, что тянуть нельзя, и ночью, дождавшись, пока Приют заснет, осторожно выскользнул за дверь, прихватив самодельную заточку и еще кое-что.

Коридоры Садов Мечты были намеренно запутанными, изобилующими тупиками, в большинстве своём узкими и тёмными. Огня здесь никогда не зажигали. Ночью всякая жизнь в Садах Мечты вообще умирала. Если в обычных борделях это был самый пик, то в Сады Мечты гости приходили к полудню и уходили в сумерках. Доктор ещё до ухода гостей запирался в своих покоях, и никакая сила не могла до восхода солнца выманить его оттуда. Только никто в Садах Мечты, кроме Гора, этого не знал… И коридоров Садов Мечты так досконально, как он, пожалуй, тоже никто не изучил. Гор несколько раз пытался бежать, и однажды почти месяц прятался в этих коридорах, в будуарах и даже в Галерее, питался сырыми крысами и пытался отыскать выход – тщетно. Его в конце концов поймали, и жестоко наказали за побег; но зато он с тех пор знал каждый уголок башни, пожалуй, едва ли не лучше, чем сам Хозяин. В ней было что-то… жуткое. Жутью дышало из колодцев. В поисках выхода Гор как-то проследил за процессией, состоявшей из самого Хозяина, мрачной тощей женщины в чёрном – Госпожи, – двух неизменных охранников и двух подростков, мальчика и девочки. Они спустились по винтовой лестнице глубоко в недра скалы, на которой стояла башня. Лестница кончилась площадкой без перил, освещённой зеленоватым вонючим пламенем, пылавшим в каменной чаше, а за площадкой угадывалась бездна, в которой, как показалось Гору, было нечто. Госпожа, произнося какие-то непонятные слова, нарисовала на обнажённых телах подростков какие-то чёрные знаки, которые вдруг вспыхнули таким же зелёным огнём. Дети закричали, вырываясь, и из бездны им ответил звук, от которого Гора всего скрутило: звук, похожий на скрежет железа по стеклу. Охранники швырнули визжащих детей туда, в бездну, и Гор опрометью бросился прочь, подгоняемый нестерпимым ужасом: он боялся услышать, и по звуку понять, что там происходит.

Помимо ужаса, обитавшего в недрах скалы, в Садах Мечты было что-то ещё. Гор не видел, что именно, но во время своих блужданий не раз слышал: шелест и скрип, шлёпанье и скрежет, клацанье когтей по камню, рычание и хрип… Гор был отважен, но ночных коридоров боялся даже он. И в эту ночь в Девичник пошёл, преодолевая нешуточный страх, то и дело замирая и напряжённо прислушиваясь и принюхиваясь, и сжимая в руке самодельную заточку.

– Рим недоволен вами, ваше высокопреосвященство. – Говорил мастер Дрэд, мягко, даже словно бы извиняясь, близорукие глаза доброго чудака сочувственно смотрели на кардинала, который, тем не менее, не выказывал никаких признаков раскаяния или тревоги. Знает, что за ним – весь Норвежский Север и половина Элиота, включая королеву! А если их Седрик женится на Габриэлле Ульвен – то и вовсе вся их семейка станет почти неуязвима…

Но в том-то и дело, что – почти.

– Вы совсем не работаете в пойме Ригины.

– В пойме Ригины сложно работать чужакам. Это анклав в сердце эльфийского леса, каждый чужак на виду.

– Подключите местных. Мне ли вас учить!

– Местные любят его высочество и почитают Хлорингов.

– И это плохо!

– Но это естественно. Там люди живут безопасно и хорошо, отличные дороги, никаких грабителей и банд, зажиточные крестьяне, богатые деревни…

– Это не может и не должно быть так! – Твёрдо сказал Дрэд. – Ибо процветание возможно только в лоне истинной церкви, процветание же еретиков и отступников есть нонсенс и вредит церкви, а значит, противно Богу!

– Его высочество – добрый католик. Я не раз прежде беседовал с ним и исповедовал его.

– Добрый католик не может иметь сына-полукровку, ибо никогда не свяжет себя какими-либо узами с нелюдью. Добрый католик не может осуждать святую Инквизицию, и открыто препятствовать ей на этом несчастном Острове!

– Увы, элодисцы – не единственные, кто не видит света истины и препятствует торжеству веры в лице инквизиции. Этого не хотят на Русском Севере, и даже в Далвегане, не смотря на их показное рвение, делиться властью не желают. Я уж не говорю о королеве… Её нельзя сбрасывать со счетов, её политическая слабость – мнимая. Изабелла, как кошка, всегда падает на все четыре лапы, и как кошка же, хитра и изворотлива. Найдёт дыру там, где и не чаяли, и пролезет туда, оставив всех с носом.

– Его высочество – это, конечно, особая статья. – Помолчав, сказал Дрэд. – Хотя на свете нет совершенных людей, его высочество – истинный человек возрождения. Я даже не попытаюсь как-то принизить эту роль. Я понимаю, что он любим своими подданными, и даже мятежное Междуречье медлит именно потому, что речь идёт о нём. Говорят, он очень сильно болен?

– У него был удар, впрочем, довольно давно.

– Но удар – это же приговор.

– Не понимаю вас. – Холодно сказал кардинал, глаза стали холодными, как два кусочка серого льда. Он тоже любил Гарольда Хлоринга. Его нельзя было не любить; это и в самом деле был прекрасный человек, против которого нельзя было сказать ничего. Рыцарь без страха и упрёка, блестящий ум, начитанный, образованный, тонкий… Слишком тонкий. Ему не следовало быть политиком, он и не был им – никогда. Это знали все, и даже его враги всегда оговаривались: «Конечно, лично против его высочества мы ничего не имеем!».

Дрэд знал и это, и то, что кардинал считал Гарольда Хлоринга своим другом. Поэтому заговорил мягко, почти вкрадчиво:

– Удар – это неизлечимо. Господь был милосерден к нему, несомненно вполне заслуженно, и его высочество не был ни убит, ни даже парализован… Но мы же с вами понимаем, что это лишь отсрочка.

– Все мы умрём.

– Да, да… все мы в руках Божьих! Вы знаете, до меня дошли слухи, будто в некоторых церковных кругах идёт речь о том, чтобы признать крещение, а стало быть, и брак эльфийки Лары Ол Таэр недействительным, а её сына – бастардом…

– Её крестил я. – Совсем холодно напомнил кардинал. – И венчал их тоже я.

– Да… да. – Дрэд помедлил, сцепив пальцы. – Я прямо так и заявил: это невозможно. Это решило бы некоторые проблемы – не так ли?.. Но это невозможно.

– Особенно, если не забывать, что Гарет Хлоринг не только родственник, но и фаворит датского короля, весьма дружен с герцогом Ланкастером, и получил рыцарский орден из рук кардинала Бенцони.

– Да… да. – Покивал головой Дрэд. – Конечно. Это следует учитывать, даже орден, да, да. Но ведь этот молодой человек – полукровка. А полукровки, как это признано всеми, существа изначально порочные и не умеющие контролировать свои страсти… Что, если он решит, будто отец мешает ему? Что, если он захочет власти прямо сейчас? Как вы думаете, простят ли ему смерть его высочества, столь любимого всеми, столь… уважаемого?

– Я не верю в это. – Помолчав, сказал кардинал. – И никто, я полагаю, не поверит.

– О! – Усмехнулся Дрэд. – Люди так легковерны… казалось бы, абсурд, невозможно – а люди верят… Уж вы-то должны знать это, как никто другой. Порой малейшего слуха довольно…

Кардинал промолчал, глядя на Дрэда колючими серыми глазами. «Я тебя насквозь вижу. – Думал Дрэд. – Вы всё-таки надумали женить Хлоринга на своей бастардке! Но это не входит в мои планы, да, да. Юные девочки так часто умирают до свадьбы!.. И становятся ангелами-хранителями своих родных. Так трогательно!».

«Думаешь, сможешь помешать мне, крыса Римская? – Думал кардинал, чувствуя холодную ярость. – Угрожаешь мне, угрожаешь моему другу, плетёшь интриги за моей спиной… Ты чужой здесь, и ты ничего не сможешь против нас! Какого чёрта тебе вообще здесь надо, упырь?.. Чего ты хочешь от нашего Острова?..».

– Может быть, отобедаете со мной? – Мило улыбнулся Дрэд. – Трапезничаю я скромно, хоть день и скоромный, но для дорогого гостя найдётся и что-нибудь поизысканней…

– Благодарю, но – нет. – Приподнял руку кардинал. – Я, знаете ли, тоже предпочитаю умеренность во всём. Да и возраст мешает предаваться излишествам… Мой повар готовит мне специальные блюда, которые только и может вынести мой желудок.

– Да, возраст, да, да… – Покивал головой Дрэд, ласково глядя на кардинала, но про себя ненавидя его искренней ненавистью. С не меньшей ненавистью вежливо и даже сердечно прощался с ним кардинал. Секретарь-доминиканец созерцал этот карнавал неслыханной благожелательности с усмешкой в латинских глазах.

Мина Мерфи весь день после визита Гарета Хлоринга была сама не своя. Его взгляд пробрал её до самых печёнок, она не знала, куда девать себя, пока он на неё смотрел. Потом, правда, он совершенно перестал её замечать, и молодая женщина, вместо того, чтобы обрадоваться этому, почему-то страшно расстроилась и почувствовала себя разочарованной. Даже попеняла себе: размечталась, серая куропаточка! Это птица не твоего полёта! Но какая птица!.. Гарет ушёл, о чём-то чуть не поссорившись с графиней, и дамы тут же стали вполголоса передавать друг другу две основные версии: по одной, они поссорились из-за того, что покои Гарета были не готовы к его возвращению, он застал там страшный бардак, даже камин был холодный – «вы представляете, какой скандал?!», и молодой Хлоринг сделал кузине выволочку без свидетелей. По второй версии – кто-то, видимо, всё-таки обладал хорошим слухом, – графиня что-то сказала о пропавшем брате Гарета, и тот осадил её, и очень резко.

– Неужели он в самом деле собирается его искать? – Недоумевали дамы и рыцари. – После стольких лет, после стольких поисков его высочества! Быть того не может, ведь всё давно ясно!

– Вы не ошиблись, дама Лемель? – Рискнула обратиться к Авроре Мина. – Ведь это так…

– Нет, не ошиблась. – Повела плечом Аврора. – Они заговорили о брате его светлости, и он резко осадил свою кузину. Сказал, что если она хоть слово ещё скажет о его брате, они поссорятся.

– Наверное, ему просто больно говорить об этом. – Рискнула предположить Мина. Есть такой тип людей – и мужчин в не меньшей мере, нежели женщин, – которые, в глубине души сознавая, что объект их желания слишком хорош для них, стараются выискать в нём изъян, что-то такое, что будет отталкивать от него обычных людей, а его, (её), образец благородства, не оттолкнёт, а напротив. И тогда их кумир, потрясённый и благодарный им по гроб жизни, станет со всеми потрохами принадлежать им одним. И это вовсе не в упрёк им – просто все мечтают и о счастье, и о какой-то гарантии это счастье не только получить, но и сохранить. Хотя бы и так. Для Мины Мерфи, которая отдавала себе отчёт только в том, что никогда и ни за что не хотела бы себе такого любовника, как Гарет Хлоринг, вполне понимала, что ей и думать о нём не следует, таким изъяном показалась его безнадёжная любовь к брату. Погибшему давным-давно. Все осуждают его, – думала Мина, работая над сложной вышивкой у ажурного окна, – но разве это вообще можно осуждать?.. Они ведь были близнецами, для него, бедняжки, это был самый близкий человек… Нет, она не думала – сознательно, – что на самом деле ищет для себя причину любить Гарета и надеяться на что-то. Она считала, что просто… просто по-человечески ему сочувствует. Он ведь даже не посмотрел на неё, уходя. Зато уделил столько внимания Авроре! И есть, за что. – Должна была признать себе Мина. Красавица, яркая, статная, гордая… Из небогатой семьи, но всегда с таким вкусом одетая! А её волосы, о-о-о! Такой роскоши нет и у королевы! И какие бы шляпки и украшения не накручивали себе остальные дамы, Аврора всех их затмевает простой косой – какой косой! – Мина думала об этом и таяла от собственного благородства. Ведь она не ненавидит свою соперницу, а восхищается ею – ещё бы, она ведь справедлива и реально смотрит на вещи… Наслаждаясь своей справедливостью, Мина весь остаток дня старалась быть поближе к Авроре, которая не особенно благодарна была за такое внимание, но и не избегала его. У девушки не было здесь подруг: во-первых, она была очень красива и горда, во-вторых, много читала, а Габи, не читавшая ничего, и большинство её дам, читавших редко и мало, считали, что она просто «выделывается», ведь чтение – это такая скука! И в – третьих, её не любила Габи, а уделять внимание тем, кто вызвал недовольство Габриэллы – значило вызвать огонь и на себя. Мина Мерфи, вдруг воспылавшая к Авроре симпатией, была девушке не совсем понятна, но ничего против общения с нею Аврора не имела. Тем более, что Мина, как оказалось, тоже читала, хоть и не так много, как Аврора, и им было, что обсудить. Неизбежно разговор зашёл о Гарете – о нём сегодня здесь говорили все. И Аврора сказала, привычно дёрнув красивым плечом:

– Красивый, мерзавец. Но такой самовлюблённый, просто ужас!

– Вам так показалось? – Помрачнела Мина. Ей хотелось бы думать, что Гарет Хлоринг недооценивает себя.

– Давай на ты? Я не так уж и младше тебя. – Младше шестнадцатилетняя Аврора была Мины ровно на десять лет, но решила сделать той комплимент. – Разве это незаметно?.. Он уверен, что неотразим, и, увы, прав. Он неотразим. Наглый, обаятельный, неотразимый мерзавец.

– Он так мил…

– Не были бы они такими милыми, разве были бы они так опасны для нас, девушек?.. Ох, прости, Мина, ты же замужем… вдова, верно?.. Прошу прощения, я…

– Я давно перестала оплакивать своего Мерфи. – Мина успокаивающе положила ладонь на руку Авроры. – Не думай, что разбередила старую рану. Да, это было ужасно… Он был такой молодой, и попался этому кабану… Я очень тогда горевала, даже болела. Но это прошло, и могу об этом говорить, и слушать. Всё в порядке!

– А ваши детки?..

– Я была беременна, но скинула ребёнка, из-за шока. Когда я его увидела… хоть его и обмыли, и привели в порядок…

– Ой! – Аврора закрыла губы рукой. – Ой, наверное, это было… ах, прости, Мина, я не хотела! Сколько же ты пережила, бедняжка?!

– Спасибо его высочеству. – Мина при воспоминании о том страшном дне чуть побледнела, но и улыбнулась. – Я так ему благодарна! Он прислал мне письмо, где выразил соболезнование и пригласил в Хефлинуэлл, чтобы я не чувствовала себя одинокой… Обещал своё покровительство. Если бы не это, родные отдали бы меня в монастырь. Я ведь всего лишилась. Имение мужа переходило наследнику мужского пола, женщине в правах наследования в их семье отказано.

– Его высочество, – с искренним благоговением признала и Аврора, – просто святой. Я так ему благодарна, так его уважаю! Так жаль, что он болен… Так жаль!

– О, да. – Вздохнула Мина, склоняясь над шитьём. – Я ещё помню, какие пиры и турниры устраивались здесь… Я была маленькой, мне было лет двенадцать, меня только-только начали вывозить в гости, мы приехали в Хефлинуэлл с покойным батюшкой, и словно в сказку попали. Я до сих пор вижу фейерверк над Ригиной, это так волшебно! Столько было цветов, такие были красивые столы… И его высочество, прекрасный, как сказочный принц, и его сын, тоже прекрасный… – Мина покачала головой. – Жаль, что всё кончилось вот так.

– Я слышала, – Аврора от волнения уколола палец и, ойкнув, пососала его, – что удар хватил его высочество из-за самозванца?

– Да. Я тогда только прибыла к его двору, в трауре ещё ходила. Это было… Года два назад?.. Да… осенью, ещё до Михайлова дня. Появился молодой человек, высокий такой, полукровка, я видела его мельком. Черноволосый, голубоглазый. Заявил, что он и есть пропавший сын его высочества, показал родинки на руке, ожог на плече. И шрам, у младшего сына его высочества должен быть шрам на губе, брат случайно уронил на него котёл с кипятком, и разбил лицо, и обварил плечо… Такая страшная история. У этого юноши всё было, как надо. Его высочество обрадовался, приказал готовить пир, собрался писать сыну в Европу, он был так счастлив, так счастлив! – У Мины задрожал голос. – Сэр Тиберий с самого начала был против, настоял, чтобы самозваного принца показали врачу, и тот сказал, что ожогу не больше полугода, и шраму на губе – примерно столько же, а родинки – татуировка. Вот тогда и случилось это… страшное.

– Боже, какая жестокость! – Искренне воскликнула Аврора. – Так сыграть на чувствах несчастного отца, и ради чего?! Ради денег!

– Ради богатства и титула люди готовы пойти и не на такое. – Возразила Мина. – Этот самозванец мог бы, страшно подумать, чего натворить! Избавиться от его высочества и Гарета, и стать единоличным наследником трона! Слава Господу, у него ничего не вышло! Но здоровья его высочеству уже никто не вернёт. Так же, как и радость в его сердце, и веселье в этот замок.

– Я не думаю, что Гарет Хлоринг будет вести затворнический образ жизни. – Хмыкнула Аврора. – Он не из тех, о, нет! Вот увидишь, что здесь будет если и не так, как прежде, но и не так, как теперь. Такие, как он, тихо жить не умеют.

Мина, вроде бы, и поверила своей новой приятельнице, но в то же время верить ей не хотела. В её мечтах они жили именно тихо. Вернувшись к себе в комнату, Мина села к окошку, уже в домашнем платье – робб, с волосами распущенными и уложенными служанкой в сеточку. Села, и принялась мечтать… В её мечтах Гарет лишился титула и денег, попал в темницу, она спасла его оттуда, увезла на север, в некий замок, который, видимо, остался собственностью Хлорингов потому, что был очень скромным и бедным, и там они вдвоём… Мина мечтала, кстати, и о том, что Гарет частично лишился своей красоты. Стал, к примеру, хромым. Сильно хромым. И руку повредил. Не совсем потерял – всё-таки, безрукий муж – это… Но повредил. Так, что нужен стал одной Мине. И тогда они с ним зажили счастливо и мирно. Такие вот мечты.

В разгар её мечтаний постучала служанка, общая на этаж, и сказала, что к ней господин. Мина, волнуясь, вышла, и увидела итальянца, спутника Гарета. Не красавец, но яркий, харизматичный, со светлыми пронзительными глазами и опасной улыбкой, он с нездешней вежливостью поклонился Мине:

– Сеньора Мерфи?.. Вы совсем итальянка, темноглазая, белла, белла донна Мерфи! Меня прислал мой патрон, сеньор Хлоринг, с комплиментом прекрасной сеньоре. – Он с новым поклоном вручил Мине плоскую шкатулочку. Она открыла и ахнула:

– Я… я не могу это взять! Заберите! – Но итальянец поклонился вновь, прижав руку к сердцу:

– Не могу! Скузи, прекрасная сеньора, прошу прощения, я не могу, не имею права вернуться к патрону с этим, он решит, что я не выполнил его приказ, мой патрон в гневе – о-о-о! Если вы хотите вернуть патрону это, сделайте это сами! И умоляю, не доверяйте слугам – вещь безумно дорогая.

– Я знаю… – Мина с тоской рассматривала ожерелье с тёмными топазами, глубокими, сияющими, сочными… прекрасными. – Но я не могу принять, и пойти туда не могу, это же…

– О, не волнуйтесь! Никто не будет в известности, слово чести! Вот ключ, прекрасная сеньора, от калитки во внутренней стене, и если вы появитесь там, вас встретят и проведут к моему патрону. Наденьте маску, тёмный плащ, и ни одна живая душа не опознает вас, а от меня никто ничего не узнает, клянусь честью! Если сегодня вы не принесёте подарок обратно, патрон будет считать, что он принят, и вы…

– Я принесу! – Быстро сказала Мина, забирая ключ и краснея. – Я… я не такая! Может, в Европе женщины и готовы были на всё, как только им свистнут, то здесь – нет! Я отнесу вашему хозяину подарок, и я… – Мина задохнулась, полная решимости высказать Гарету всё. Да как он смеет?! Он что, думает, что её можно вот так… Игнорировал её, даже не смотрел, заигрывал с Авророй… Значит, комплименты – Авроре, а ей просто… а ей – что?! Молодая женщина искренне готовилась к гневной и гордой отповеди, но когда её привели в покои Гарета, где давно было убрано, давно горел огонь в камине, было тепло и уютно, Мина оробела и слегка ослабла и духом, и телом. Гарет был в белой рубашке навыпуск и чёрных эльфийских штанах, освещённое огнём свечей лицо его было таким красивым, что Мина отвела взгляд, боясь сама себя и своих чувств.

– Я принесла… – Пробормотала она, упрямо пряча глаза, – я хочу сказать…

– Что купить тебя нельзя? – Гарет подошёл близко, так близко, что Мина почувствовала его запах – от него пахло свежим распилом ясеня, свежо и терпко. – Дорогая Мина! Я не покупаю никого, даже таких обворожительных созданий, как ты! Это просто подарок.

– Но почему мне? – Прошептала Мина.

– Потому, что мне так захотелось – Пожал плечами Гарет. – Ты прелестна, эти камни – тоже. Но вместе вы и вовсе будете неотразимы. Ну же, Мина, – он приблизился ещё ближе, – давай, наденем и посмотрим… – Он взял из безвольных рук Мины ожерелье. А Мина вдруг остро ощутила, что у неё сейчас будет секс. То есть, то, что она уже почти забыла, и чего вновь почти по-девичьи боялась… Гарет застегнул ожерелье на её шее, и вправду, смотревшееся прелестно. Шейка была белая, тонкая, нежная, мягкая, от прикосновений Гарета покрывшаяся гусиной кожей. Он засмеялся, и крепко поцеловал пискнувшую Мину, стиснув так, что она и хотела бы трепыхнуться – не смогла бы. И уже через пару минут Мина, частично раздетая, отдавалась Гарету Хлорингу прямо на столе, задыхаясь от ужаса и восторга, вскрикивая и кусая губы…

– Нужно как-то оправдать твои обновки. – Говорил на рассвете Гарет, одеваясь. – Чтобы не пошли сплетни, как только ты наденешь хоть один из моих подарков. Передам-ка я тебе деревеньку Торжок… Якобы небольшое наследство после какого-нибудь дяди. У тебя есть дядя?

– Нет… не знаю.

– Значит, был. Любимый муж обожаемой троюродной тёти… – Гарет засмеялся. – У тебя такой испуганный вид! Ну, ты чего? – Он нагнулся и ласково потрепал её по щеке. – Словно я страшный серый волк, а ты – бедная сиротка!

– Я боюсь, что всё это какое-то наваждение. – Призналась Мина. – Что вы забудете обо мне уже завтра…

– А я и не собираюсь обещать тебе любовь до гроба! Мне придётся жениться на выгодной невесте, и это, увы, не ты.

– А меня вы так стыдитесь, что…

– Вообще-то, это не стыд, а забота о твоём добром имени. – Хмыкнул Гарет. – Но если ты так тщеславна, что желаешь похвастать связью со мной, я не против. Меня это никоим образом не опозорит. Даже наоборот!

– Боже! – Ахнула Мина. – Милорд! Я как-то не подумала… О, какой же вы…

– Не влюбляйся в меня слишком сильно. – Остудил её порыв Гарет. – У этих отношений нет будущего, и ты должна это сознавать.

– Я сознаю. – Прошептала Мина. – Простите.

– Нам лучше встречаться не у меня. – Продолжил Гарет. – В саду с южной стороны есть коттедж и башня, там когда-то жила мавританская любовница нашего деда. Я велю там прибраться и дам тебе ключ. – Он присмотрелся к ней, развернулся весь, приподнял бровь:

– А что у нас такой печальный вид? Нет, тебе это ужасно идёт, ты такая интересная сразу становишься, миленькая такая. Но что произошло?.. Я тебя чем-то обидел?.. Или не удовлетворил? – Он сам рассмеялся абсурдности этой мысли, абсолютно уверенный, что это невероятно. Мина вскинула на него влажные глаза, и в самом деле, очень красивые, немного близорукие, но от этого только казавшиеся ещё милее:

– Я никогда не была ничьей любовницей…

– И тебя это волнует? – Гарет подошёл к ней, потрепал по подбородку. – Ты волнуешься, не становишься ли ты блудницей?.. Я принц крови, дорогая Мина. Быть любовницей принца – не позор, а почёт. В Англии герцоги и графы дерутся между собой за право подложить под короля или принца свою дочь или жену. Мы, конечно, не столь цивилизованы, но, тем не менее, я слишком высоко ценю себя, чтобы связаться с блудницей или просто не порядочной дамой. Или у тебя есть своё мнение на этот счёт?

– Я не могу думать о вас плохо. – Прошептала Мина, страшась посмотреть ему в лицо. Даже после интимной близости она продолжала бояться его и обмирать от синевы и нереальности его глаз. Ей много хотелось ему сказать, ещё больше – попросить. Но она не смела. Молодая женщина боялась без памяти влюбиться в него и чувствовала, что этого не избежать. Ей хотелось сказать ему, что она, не смотря ни на что, какую-то гордость имеет и даже готова противостоять ему, как ни страшно ей даже подумать об этом. Но говорила она это ему только в мечтах; наяву же всю её сковывала робость перед таким ослепительным любовником. И похвастать – да, хотелось!.. Но он прав – сплетни ни к чему. Здесь, в Хефлинуэлле, в отсутствие развлечений, гостей и новой крови, сплетни и злословие цвели особенно пышным цветом, были особенно ядовитыми и вредоносными. Гарету они не опасны, а её – Мину, её они погубят на счёт раз.

И всё-таки, как бы все удивились, узнав, какого мужчину отхватила себе скромная дама Мерфи!!!

Мария лежала, скорчившись, на своём тюфяке, с трудом найдя позу, в которой было не так больно, и держа перед собой на весу изуродованные руки, которые то и дело дёргала сильная боль. Услышав шорох возле своего стойла, она сначала удивилась, потом насторожилась: ничего хорошего она ни от кого здесь не ждала. Когда дверь открылась, и к ней склонилась высокая фигура, она дёрнулась и чуть не заорала, но Гор зажал ей рот, прошептал:

– Тихо, тихо… Я тебя не обижу.

– Ты кто?! – Прошептала Мария, дрожа.

– Не важно. Друг.

– Друг?!

– Ну… считай, да. Ну, точно не враг.

– Что тебе нужно? – Мария тяжело дышала. Изуродованные пальцы дёргало болью так сильно, что она сама вся вздрагивала и непроизвольно стонала на выдохе.

– Сам не знаю. – Искренне признался Гор. – Смотрел на тебя эти дни, и не мог успокоиться. – Мария видела в темноте только чёрный силуэт и блеск зрачков – полукровка. Что это Гор, ей в страшном сне не могло присниться, и она гадала, Арес это, Эрот или Янус?.. – Очень больно?

– А ты как думаешь?

– Что мне думать, я знаю. Я тоже… тоже всё это вытерпел. – Он присел рядом, волнуясь и стараясь скрыть это, чтобы она не испугалась и умерла спокойно, быстро, не страдая. – И тоже ради друга сдался. А тот меня предал потом, чтобы сюда, в Приют, попасть.

– Вас что, тоже бьют?..

– И как! – Невесело усмехнулся Гор.

– А от вас чего хотят?

– Того же, что и от вас. Пацанов здесь тоже насилуют, как и вас же, и чаще, чем вас – здесь в основном содомиты, тех, кто девок любит, сюда ходит мало, от силы двое-трое в день. Дай, пальцы намажу мазью… Она боль снимает. И выпей вот это, уснёшь. – Он заботливо придержал Марию, пока она жадно пила – пить девочкам давали очень мало, и они всегда чувствовали жажду и голод. Даже такое усилие утомило её, и она приникла к Гору, почувствовав себя так уютно! Он обнял её, придерживая, погладил плечо:

– Ничего. Эльдар быстро поправляются, быстрее даже, чем полукровки.

– Почему ты мне не помог? – Прошептала она, прижавшись к нему крепче. От его одежды пахло соломой, а от него самого – свежим распилом ясеня и хвоей. Он был горячим, горячее, чем она, кожа его была гладкой и мягкой, мускулы под кожей – почти железными. У Марии мелькнула мысль, что он совсем, как Гор, но она тут же испугалась этой мысли и прогнала её. Может, все мужчины-полукровки пахнут одинаково?..

– Нельзя. – Тихо сказал он, уткнувшись в её волосы. – Нам запрещено вас жалеть. Если меня только заподозрят, это, что мне тебя жаль, заставят бить тебя до смерти… А если я откажусь, сначала тебя убьют на моих глазах, а потом меня самого убьют. Я тебе помочь ничем не могу.

– Но ты помогаешь. – Так же тихо прошептала Мария. – Ты сейчас мне помогаешь. – Мазь и напиток начали действовать, боль притупилась, стало легче, и Мария обмякла в его руках, пригрелась, перестала стонать, дыхание успокоилось. – Спасибо тебе… Мне бы поговорить с Трисс, просто поговорить, побыть с нею…

– Вы подруги?

– Да… С самого детства, сколько себя помню, мы вместе… Она такая добрая, и весёлая! Если бы ты только знал… Почему, почему нам нельзя говорить и общаться?! Зачем надо нас так унижать?! Я готова подчиняться, пожалуйста, раз это моя судьба, я покорюсь… Но вы отнимаете у меня меня саму! Что я вам сделала? Что вам сделала Трисс?! Она в жизни своей никого не обидела, не ударила, всегда была послушной и ласковой! Зачем?!

– Я до вчерашнего дня думал, что знаю. – Грустно сказал Гор. – А теперь сам не понимаю ничего, да. Даже в башке все перемешалось и это… хрень какая-то, словно мыши насрали. А хуже всего – что ни фига я сделать не могу. И не делать нельзя. Сказать не могу, как хреново мне от этого! Могу это… Гору сказать, чтобы он тебя к твоей подружке пустил на ночь. Только Доктор куда уедет, так это…

– А Гор? – Мария аж задрожала и от радости, и от недоверия. – Он же такой…

– Гор не такой, как ты думаешь. – После долгой паузы сказал он. – И все остальные пацаны, они, ну, это… не такие. Нас всех просто заставляют такими быть.

– Но кто?!

– Хозяин. Это всё его, всё, и мы в том числе… Ты его вряд ли увидишь, он вами брезгует, он любит пацанов.

– Тогда зачем мы ему? – Сонно спросила Мария – снотворное действовала всё сильнее, и она с трудом боролась со сном.

– А вы ему на фиг не нужны. Но гости платят за вас деньги, потому он вас и содержит… Для нас и для гостей. И для оргий.

– А это что?..

– Была бы у тебя жёлтая лента – узнала бы. А так – не узнаешь. Повезло тебе.

– У меня была… – Сонно хихикнула Мария, уже не в состоянии открыть глаза и расслабившись в тепле его рук. – Я её… наверное, потеряла…

Гор сам чуть не засмеялся, напополам с проклятием. Это надо же! Какая мелочь иногда рушит парню жизнь!

Мария уснула у него на груди, расслабившись, потяжелев и тихонечко засопев во сне. А Гор сидел и не мог решиться. Он сжимал в руке заточку и так, и эдак, примериваясь – и не в состоянии нарушить целостность живого тела, сознательно и целенаправленно причинить ему вред. Мощнейший инстинкт сдерживал его руку, не давал стать убийцей, а может, как верят некоторые, – руку держал его ангел-хранитель, кто знает?.. Мария была живая, горячая, нежная. От нее хорошо пахло, она так трогательно и очаровательно посапывала во сне! Никакая борьба с собой и никакие здравые мысли о том, что это будет наилучший исход, что убив, он избавит ее и от унижений, и от страданий, и от боли и мучительной долгой смерти, не помогали: Гор просто НЕ МОГ.

– Прости! – Прошептал, жмурясь и скалясь от невыносимого стыда, разочарования в себе и душевной муки. – Прости, прости, прости… Я не могу!!!

Бережно уложил ее обратно на тюфяк, замер, нависнув над нею. И что теперь?! Безучастно смотреть, как ее продолжают избивать и смешивать с грязью? Но этого Гор тоже не мог и потому так боялся ближайшего будущего. Спасти ее – как?! Ни спасти, ни помочь ей он не мог. Стыд, сильнее всех остальных чувств, овладел им. Он гордился собой! Считал, что чего-то достиг! Да ничего он не достиг, он по-прежнему никто, послушный раб, исполняющий только волю Хозяина и не имеющий своей! Все, что он считал своими достижениями и победами, было самообманом, и теперь Гор так отчетливо видел это, что от боли хотелось кричать. Никто, никто, никто!.. Обратно в Приют он шел, не прислушиваясь и даже не думая об опасности. Ноги несли его привычным путем, а мыслями и душой Гор был неведомо, где – в какой-то глухой, безнадежной пустоте, и не было ничего, чем он мог бы заполнить эту пустоту, чтобы избавиться от отчаяния, стыда и безнадежности.

Когда он всё-таки вернулся к себе и уснул, снилось ему, что он занимается… любовью. С кем-то, кто был и Марией, и ещё кем-то… Не так, как привык и как делал постоянно, а именно любовью, обнимая, лаская, наслаждаясь ощущением желанного тела и ощущая его ответную ласку. И сон этот был таким блаженным и прекрасным, что, ощутив, что просыпается, и сон уходит, Гор чуть не заплакал от разочарования и сожаления.

Расставшись с Миной, Гарет с тяжёлым вздохом спросил у Марчелло:

– Кто там в приёмной?

– Кастелян Гриб, патрон. Ждёт с самого рассвета. Забавный человечек!

– Человечек?.. – Скривился Гарет. – Не-ет, надо сваливать в Анвалон! Но оставлять всё, как есть, нельзя… Вели приготовить мне коня, и сам собирайся, поедем в сады Твидла. Как только закончу с этим… Мухомором.

Кастелян Бонифаций Гриб оказался совсем маленьким человечком, пожилым, круглолицым, румяным, с белоснежным пушком на голове, сквозь который просвечивал голый блестящий череп, и с тонким, немного плаксивым голосом. Перед высоченным Гаретом он казался настоящим карликом, вдобавок, у него были не по-мужски маленькие ручки и ножки. Словно постаревший мальчишка. – Подумал Гарет. – Такой въедливый, хронический ябеда и подлиза, дотошный отличник, который придумает сам себе новые обязанности на ровном месте и даже учителям надоедает хуже горькой редьки. Он принёс Гарету списки рыцарей свиты его высочества, списки назначенного им содержания и списки их реальных расходов. В чём-в чём, а в дотошности Грибу отказать было нельзя! И не лень ему было узнавать, выпытывать, вынюхивать и скрупулёзно заносить в свои свитки, что купил сэр Юджин, что он съел на завтрак, сколько салфеток использовал и выкинул, (и в каком состоянии, подлец, выкинул вещь, которую можно было постирать и выгладить!!!). Картина получалась унылая и основательно Гарета разозлившая. Получалось, что господа сэры и в самом деле относились к казне его высочества, как к собственному карману, причём бездонному и неиссякаемому.

– Извольте убедиться, – пищал Гриб, и от искреннего возмущения и рвения у него встал дыбом пушок на голове, – ваше сиятельство, только по принадлежностям для бритья бюджет превышен в три раза! Византийское мыло было заказано и привезено кораблём для его высочества личных нужд, десять дукатов кусок, было сто кусков, осталось восемь… Из них его высочество использовал два с половиной!

– А почему у меня в покоях нет такого мыла? – Некстати обиделся Гарет. – Я каким-то обмылком мылся вечером!

– Ваше сиятельство! – Испугался Гриб. – Мне известно, что полукровки не бреются, не растёт у них, то есть, у вас, ваше сиятельство, борода, я и не подумал…

– Может, я и не бреюсь, но я МОЮСЬ! – Фыркнул Гарет. – Чтобы сейчас же у меня было византийское мыло!

– Я думал, что вам для бритья не надо…

– Я понял, понял тебя!

– Ваше сиятельство! У полукровок не растёт борода, и я думал…

– Всё, я понял и не злюсь!

– Но у полукровок бороды нет, они не бреются, и я думал, что…

– ХВАТИТ!!! – Рявкнул Гарет. Он уже заметил, что у Гриба есть несносная привычка объяснять по десять раз одно и то же. Человечек сморщился от испуга и обиды, маленькое круглое личико скуксилось, и Гарету мгновенно стало стыдно.

– Ладно, – примирительно произнёс он, – я благодарен тебе за то, что так заботишься о нашем имуществе. И за ту работу, которую проделал. Поверь, я не забуду об этом и найду, как тебя наградить. А меры мы примем безотлагательные. Теперь ничто не будет выдаваться ни из казны, ни из погребов, ни из хранилищ замка, ни одна самая мелкая мелочь, без одобрения Альберта Ван Хармена или Тиберия фон Агтсгаузена. И всё будет записываться, самым подробным образом, а раз в три месяца проводиться ревизия и все записи будут сверяться.

Гриб мгновенно просветлел и напыжился, прижал к груди свои свитки:

– А с этим что делать, ваше сиятельство?

– Я постараюсь придумать, как лучше поступить. – Вновь потемнел лицом Гарет. – так это оставлять нельзя. Я смотрю, эти сэры ограбили казну моего отца не на одну сотню дукатов, и с этим что-то надо делать. Я посоветуюсь с господином Фон Агтсгаузеном.

Гриб чуть ли не вприпрыжку удалился прочь, а Гарет, весь в тоске и сомнениях, отправился во двор, где уже ждал его конь, его любимец, присланный отцом ему в подарок на двадцатилетие прямо в Кале, где Гарет тогда находился. Конь был чистокровный олджернон, местной боевой породы, созданной на основе кастильцев, английских шайров и эльфийских лошадей Нордланда, отличавшейся от европейских рыцарских лошадей ростом – олджерноны были выше, – и некоторым изяществом, при несомненных крепости и мощи. У Грома – так назвал своего коня Гарет, – были широкая грудь и длинные и стройные ноги с мохнатыми щётками у копыт, длинная изящная морда, какие были только у эльфийских лошадей, огненные глаза и горячий нрав. Иссиня-вороной, без единой белой отметины, конь был ухожен так, что сверкал на солнце, словно отлитый из какого-то металла, длинная грива была расчёсана и отмыта, длинный хвост модно подвязан. Холодный ветер колыхал гриву, унизывал её белой крошкой мелкого снежка. Гарет поплотнее запахнул короткий подбитый мехом плащ, набросил капюшон поверх модного тёплого шаперона, натянул перчатки. Огляделся. Насколько он помнил, двор Хефлинуэлла всегда содержался в идеальном порядке. Сейчас… Нет, здесь явно подметали, сгребали снег, убирали конский навоз. Но груды собранного снега так и лежали у стен, перемешанные с навозом и соломой. Это так резало глаз! Заниматься этим должна была хозяйка замка, так же, как и слугами, и хозяйством, и бельём, и салфетками, и мылом… Гарет стиснул зубы. Ладно… Габи ещё такая молоденькая. Да и как ей совладать со всеми этими рыцарями и нерадивыми слугами?.. Гарет взлетел в седло, разобрал поводья. Что ж, хотя бы с этим-то он справится?..

Знаменитые сады Твидлов по семейной легенде начались с пяти яблонек, которые посадил Старичина Твидл, живущий отшельником у Брыльского перекрёстка и бравший пошлину с проезжающих в Ригстаун. У Старичины Твидла была внучка, полукровка, родившаяся задолго до эдикта, и потому крещёная и живущая в семье, как обычный ребёнок. Эта внучка вышла замуж за сына мельника и родила ему двойню за полгода до того, как близнецов родила герцогиня Лара. Разумеется, её взяли кормилицей к новорожденным принцам – и потому, что она была полукровкой, а значит, её молоко должно было быть наилучшим для полукровок же, и потому, что у неё самой была двойня, и это посчиталось благоприятным условием. Старичина Твидл, одержимый сохранением родового имени, настоял, чтобы муж внучки взял его фамилию; молодой Твидл как-то равнодушно относился к мельничному делу, зато полюбил яблоньки, посаженные Старичиной. Когда его высочество, в благодарность Глэдис Твидл за то, что та выкормила его сыновей, подарил ей землю от Брыльского перекрёстка до ручья Голубого, её муж разбил там сад, а по соседству с садом – и пасеку. Если поначалу над ним посмеивались и покручивали пальцем у виска, то уже через десять лет, когда яблони не только начали плодоносить, но и приносить доход, имя Твидла загремело по всей пойме Ригины. У него была, как говорили, «лёгкая рука» – всё, что он втыкал в землю, росло, цвело и плодоносило с необыкновенной пышностью. Про таких, как он, говорили: его в детстве поцеловала фея цветов. Помимо яблонь, он вырастил и груши, и вишню, и сливы, и даже абрикосы. Из собранных плодов и мёда варил джемы, варенье, марципаны, а главное: совершенно бесподобный сидр. Сидр Твидлов теперь, двадцать лет спустя, был достопримечательностью Нордланда и продавался даже в Европу. Молочные сёстры Гарета, Марта и Герда, давно выросли; Герда стала монахиней в монастыре святой Бригитты, а Марта вышла замуж, и её муж так же вошёл в семью, взял имя тестя и работал в Садах Твидлов. У них с Мартой было пятеро детей, среди которых наконец-то появились и мальчишки, которые так же должны были продолжать дело родителей. На Твидлов работала уже масса людей, они открывали кондитерские по всему Острову, в которых продавались их фирменные пироги, шарлотки, мармелад и марципаны, их сидр каждый месяц огромными партиями грузился на шхуны и баржи… А сами Твидлы были одними из самых богатых людей в Нордланде; сам Ганс Христиан Твидл был членом муниципального совета Гранствилла. Гарет очень любил свою кормилицу, Глэдис Твидл, и теперь ехал именно к ней. За помощью.

Маленькая и тесная сторожка Старичины Твидла давным-давно превратилась в жилище сторожа, который работал на его правнуков. А сами они жили в большом и красивом доме в глубине сада, трёхэтажном, с квадратной четырёхэтажной башней, с множеством хозяйственных построек. Дорога к этому дому, лежавшая среди ровных рядов яблонь, самых старых, ухоженных, была вымощена плитняком и заканчивалась широким мощёным двором, на котором двое мальчишек и одна девочка играли в снежки. Мальчуган поменьше под присмотром молоденькой девушки бил по снегу лопаткой с таким сосредоточенным видом, словно работал на благо семьи. Услышав всадников, все они, включая девушку, замерли, чтобы посмотреть, кто едет…

– Ба-буш-ка-а-а-а!!! – Закричала старшая девочка, – Хлоринги еду-у-ут!!!

Не успел Гарет спешиться и отдать поводья коня подоспевшему слуге, как из дома на широкое крыльцо вылетела Глэдис Твидл, едва успевшая накинуть на домашнее платье тёплую накидку, всплеснула руками:

– Гарет! – И бросилась к нему, широко улыбающемуся и раскинувшему руки для объятий.

– Какой же ты стал… – Сияя от счастья и глядя на него увлажнившимися от слёз большими серо-голубыми глазами, твердила Глэдис, высокая ладная женщина с правильными чертами красивого лица и нежной кожей. – Какой высоченный, и красивый, и модный! А конь у тебя какой! Это тот самый подарок его высочества?.. Мне Тиберий рассказывал… Пойдём в дом, мальчик ты мой, я тебя угощу, как раз всё готово… Я как узнала, что ты вернулся, так и готовилась тебя встретить… – Она говорила, и утирала слёзы, и знакомила его с домочадцами, и вела его в дом, и помогала снять тёплую одежду, и давала слугам распоряжения, и всё одновременно, и всё – обнимая Гарета снова и снова. Гарета тут же напичкали такими восхитительными сладостями и выпечкой, что он только мычал и жмурился, а потом налили расточающий божественный аромат напиток тёмно-вишнёвого цвета:

– Попробуй наш новый сидр! Ганс Христиан сварил его из вишни!

– Вишнёвый сидр?.. – Гарет понюхал напиток, – ум-м-м! Запах просто… божественный… – Он пригубил. – И вкус тоже! Марчелло, как тебе?

Итальянец, которого тоже усадили за стол и накормили, выразил восхищение ещё более эмоционально, мешая нордландские и итальянские слова и междометия. Ганс Христиан, не смевший сесть за стол с принцем крови, стоял подле и краснел от счастья.

– Мы отправили десятину, как и положено, к столу его высочества. – Глэдис погрустнела. – Никто уже больше двух лет его не видел. Он не покидает свои покои, живёт затворником. Как он? Слухи ходят самые ужасные. Что он-де не встаёт с постели, парализован, за него правят Тиберий и рыцари, даже какие-то якобы эльфы, которые скрываются в Хефлинуэлле и полностью подчинили своим колдовством там всех… Я часто встречаюсь с Тиберием, он и сюда к нам приезжает, говорит, что всё вздор, но ты же людей знаешь.

– Мы поссорились. – Признался Гарет. – Отец не такой, как прежде, но всё чушь, он не парализован. Правая рука только почти не работает, и правая сторона лица слегка перекошена, но он разговаривает, ходит, ясно мыслит. Если бы не его тоска и апатия, он бы даже, я думаю, поправился бы.

– А поссорились вы из-за…

– Да.

– Милый ты мой. – Глэдис погладила его по руке. – Как бы я хотела тебе помочь! И в поисках этих…

– Только не говори мне, что я не должен…

– Да как же не должен?! – Возразила живо Глэдис. – Как же ты не должен, когда он твой брат?! Мои Марта и Герда одной жизнью живут! Одна пальчик поранит, вторая из другой комнаты кричит и бежит к ней! Они сны одинаковые видят, и даже сейчас, Марта порой вышивание отложит и говорит: «У Герды стряслось что-то, мама!». И как в воду глядит… И если ты говоришь, что мой маленький Гэри жив, значит, он жив, значит, его нужно найти!

– Глэдис! – От всей души вырвалось у Гарета, который устал от неверия, от осуждения и неприятия своего упорства. – Спасибо тебе… Ты одна мне веришь!

– Ты же мне сыночек. – Ласково произнесла Глэдис, погладив его снова. – И Гэри тоже, бедный мой малыш. Мне никогда не забыть, – она быстро утёрла слёзы, – как тогда, когда это случилось, ему так больно, бедному малышу, а он твердит: «Не наказывайте Гари, он не нарочно!». И как ты, мой хороший, бежал и кричал, когда его увозили, за повозкой, у меня чуть сердце не разорвалось… Он так и стоит у меня перед глазами, маленький, хорошенький, как ангел, глазки эти его чудесные, веснушки…

– У него были веснушки? – Преодолевая смятение, сквозь ком в горле спросил Гарет. Глэдис закивала, утирая слёзы:

– Ага. И прехорошенькие! У тебя не было, а у него были… Госпожа Лара говорила: «Маленький мой человечек!». Как она вас любила! Ты был разбойник, непоседа, капризный и упрямый, она называла тебя «Мой дерзкий рыцарь», а Гэри был тихоня и умница, доверчивый такой, и очень ласковый… Она говорила: «Мой отважный паладин»… Поёт вам по-эльфийски, песенку про божью коровку: «А ну ап коэн, а ну ап…» – У Глэдис сорвался голос, и она заплакала, уткнувшись в грудь Гарету. Ганс Христиан, человек немногословный, но душевный, отвернулся, тоже утирая глаза.

– Я всё время думала, – успокоившись, произнесла Глэдис, – что же с ними случилось?.. Госпожа Лара была очень сильной, очень! Она была эльфийской луа, ведьмой, очень, очень сильной! Кто же смог её одолеть, какой силы это был колдун?.. И молюсь, молюсь каждый день о маленьком Гэри. Он и вправду отважный мальчик, и сильный. Он должен был выжить, не смотря ни на что. И ты ему нужен, и не сомневайся в себе ни секунды, Гарет. Если тебе нужна помощь…

– Нужна. – Признался Гарет. – Очень нужна.

Через два часа Глэдис Твидл въехала во двор Хефлинуэлла верхом на спокойном соловом палефруа, откинула отороченный собольим мехом капюшон и неодобрительно посмотрела на кучи снега и мусора. Глаза её чуть потемнели, став почти серыми, без голубизны, в глубине зрачков затеплился красный огонёк. Гарет, ожидавший вместе с Альбертом Ван Харменом и Грибом на верхней ступени парадной лестницы, злорадно произнёс вполголоса:

– Ну, ребята, вы попали! А я могу спокойно ехать в Анвалон.

Проснувшись, Мария не могла поверить, что все, что было ночью, ей не померещилось: слишком это было прекрасно. И она думала, что это был сон, ровно до того момента, как Доктор куда-то вновь уехал, а вместо него пришел Гор и сказал негромко:

– Сегодня будешь спать вдвоем с губатой, в одном стойле.

Выглядел он при этом таким злым, что Мария съежилась, и ликуя, и пугаясь: во что теперь выльется его гнев?.. Не пострадает ли от него неведомый друг? А главное – кто он? У Марии появился смысл в жизни: дождаться нового визита Приюта в Девичник, чтобы вычислить своего ночного друга. Сердце ее склонялось к Аресу, либо Эроту – первый казался ей самым красивым, второй – самым добрым. Но Эрот, – казалось Марии, – не мог бы что-то приказать Гору, или в чем-то убедить его. Оставался Арес… Помимо них, в Приюте было еще трое парней: жгучий синеглазый брюнет Ашур, рыжий Локи – оба кватронцы, – и светловолосый полукровка с сонными глазами: Янус, красивый, но какой-то словно бы заторможенный. Ашур и Локи проявили себя такими подонками в первые же дни, что даже ненавистный Гор постоянно одергивал их, и Мария не верила в то, что ночью хоть кто-то из них был способен на такие доброту и участие. Не похоже было, что это и Янус, ибо его пристрастия отличались от пристрастий Локи и Ашура совсем немного. И уж точно невероятно было, что это Гор, которого Мария ненавидела почти так же сильно, как Доктора, даже не смотря на слова ее ночного друга. Оставались Арес и Эрот, и Мария ждала их появления, и ожидание это помогало пережить дневные мучения. Сама мысль, что у нее есть друг, не только Трисс, которая сама в ней нуждалась, но и кто-то сильный, заботливый и готовый если не спасти, то хоть пожалеть, поддержать и помочь, придала Марии сил жить дальше и не впасть в отчаяние. Ночью она все рассказала Трисс, и та поверить не могла: «Он в самом деле, существует?!» – «Конечно, дурочка, мы же с тобой спим вместе сегодня!». «Значит, он сильнее Гора, раз заставил его… Это Арес. Уверена: это Арес!». Мария сама была почти уверена, что это Арес.

А Гор… Он вынужденно отложил решительные действия на потом. Спросит у Доктора, как убить Чуху так же, как в свое время Гефест? Гор видел это, но не знал, сможет ли сам повторить. Отложив это действо на потом, он тоже немного успокоился, но лишь немного – перемены были не только разительными и катастрофическими, но и смертельно опасными. Оставаясь вместо Доктора в Девичнике, Гор теперь сидел на краю бассейна с бутылкой вина и старался не смотреть на девочек – он вдруг понял, что не получает больше удовольствия от секса с ними. Прежде ведь он искренне считал, что Чухи не имеют никаких чувств, и им всё равно, что с ними делают. Что он лично ничего плохого не совершает, просто следует естественным порядком вещей… А теперь он видел так ясно, что это не допускало никаких компромиссов, что они измываются над ними, калечат и ломают их, и что для девочек это болезненно, противно и тягостно. А брать девушку, всем своим существом понимая при этом, что ей это противно и тяжело, Гор, как оказалось, не мог. Только вот на этом держалось все существование Приюта и его обитателей; если Доктор и Хозяин узнают, что Гор больше не исполняет своих обязанностей, стал бесполезен – конец его будет мгновенным, на этот счет Гор никаких иллюзий не питал.

С одной стороны – столько вытерпеть, столько пройти, дойти до победного конца – и тупо сдохнуть ни за что? Все его существо противилось такой нелепой участи. С другой – зачем оно все? У него ничего и никого нет, он никто. Он ничего не решает, ни над чем не властен. Думал, что добился чего-то… но оказалось – ни хрена, ничего он не добился. Как был хозяйской вещью, так и остался. Гефест тоже так думал. – Назойливо свербело внутри. – И он всех кинул: и Хэ, и гостей, всех. Он сделал так, как сам решил. Пусть это будет смерть, все равно. Зато это будет ЕГО решение. ЕГО выбор и поступок.

«Но почему?! Почему нужно отказываться от свободы, от жизни, ради кого?! – Возмущалась какая-то часть души. – Хэ ведь говорил тебе, что они на жалость таких, как ты, и ловят, и присасываются, как пиявки, пока не погубят… Разве с тобой не именно это и произошло? Ты ее жалеешь, ты их всех теперь жалеешь, и это тебя и губит… Выходит, Хэ не врет?..». Ведь Гора сейчас терзали именно жалость и чувство вины?.. Если бы это не было так опасно и коварно, не стал бы Хэ так стараться и так строго следить за этим?.. Ведь Гор уже делает для Марии что-то опасное лично для него. Хозяин прекрасно понимал, какая взрывчатая сила таится во взаимном притяжении полов, особенно между такими юными, красивыми и обездоленными существами, как его рабы, и безжалостно карал любое непослушание, душа бунт в зародыше. Четыре дня, пока Доктора не было, Гор маялся, думая то так, то эдак, то решаясь больше не потакать Марии и не думать о ней, то напротив, и не зная, к какому берегу прибиться. Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы с возвращением Доктора с ним не случилась удивительная вещь, перевернувшая его жизнь и судьбу, а вместе с ним – и всего Острова.

Позавтракав вместе с Приютом, взяв еду для Девичника, Гор пришел туда и увидел, что Доктор уже вернулся. Поставил корзины с едой и хотел уйти, но тут Доктор высунулся из своих покоев, подмигнул ему и сказал:

– Привет! Пошли, я тебе особенную Чушку покажу. Ты таких даже во сне не видал!

Гор пошёл за ним, скептически приподняв бровь, но через минуту это выражение исчезло, стекло с его лица, он просто выпал из реальности…

На столе Доктора без чувств лежала девушка. Самая прекрасная девушка, какую Гор только мог вообразить и пожелать. Маленькая, тоненькая, но с красивой и отнюдь не маленькой грудью, которая даже у лежавшей не расплывалась по телу, а вызывающе и красиво вздымалась, завораживая взор и томя тело. От макушки до пальчиков ног эта девушка была прекрасна; в ней не было ни одной чёрточки, которая не вызывала бы восхищение и вожделение. Все линии её маленького, но изящного и женственного тела были совершенны, она вся светилась в солнечном луче, падавшем из высокого окна на стол, тёмно-рыжие волосы сияли на сливочной коже. От длинных ресниц на щёки ложились голубоватые тени, губы, полные и нежные, красные, были чуть приоткрыты, маленькая рука с длинными и тоненькими пальчиками лежала на животе, почти касаясь рыжих завитков в паху, другая трогательно свесилась со стола. Ножки и бёдра её были невероятно длинные, стройные, завораживающе соблазнительные; Гор не видал таких даже у эльдар. Если бы Доктор смотрел на Гора, он понял бы, что с тем происходит, но он тоже смотрел на девушку, поэтому и не заметил смятения, так не свойственного вожаку Приюта. Миг, и Гор совладал с собой, вновь надев маску спокойствия и безразличия.

– Какая, а? – Гордо сказал Доктор. – Такую бы даже я… В жопку, разумеется.

Гор содрогнулся от внезапного приступа отвращения и гнева и с трудом взял себя в руки. Девушка была такой чистой, такой нежной, такой беззащитной в своей наготе и в своём беспамятстве, что Гору было стыдно от собственного вожделения, а слова Доктора резанули по сердцу.

– Кто она? – Спросил он, тем не менее, довольно равнодушно.

– Это для Папы Хэ.

– Для него? – Поразился Гор, зная об отвращении Хозяина к женскому телу.

– Он наследника хочет. – Пояснил Доктор. – Но на равной себе жениться не может – она ведь может про Сады узнать, родня там у неё, вся фигня. И потом, не факт, что она понесёт. Вот он и выбрал четырёх чушек, кватронок, красивеньких и здоровеньких, документы им справил, типа знатные сиротки, воспитал, как принцесс. Видал? Она читать, писать умеет, на лютне играет, за столом с королевой может сидеть. А Хэ её щас трахнет, если сможет, как самую тупую чушку, и если она понесёт, женится на ней, а после родов избавится – типа, жёнушка родами сдохла, такая трагедия! Элегантно придумал, а?

Гор не мог выдавить ни звука – так потрясло его то, что он услышал. Как происходят такие вещи, почему? Несколько мгновений назад он ничего не знал об этой девушке, и вдруг увидел ее… и что-то случилось. Что-то случилось! Гор не понимал всей величины катастрофы, он даже не осознавал её, и тем не менее она произошла. Эта девушка лежала перед ним, обречённая, прекрасная, беззащитная, и она уже была в нём – навсегда, хоть он этого и не понял ещё.

– Щас брюхатые её подготовят, и отнесёшь в Красный зал. – Продолжал Доктор. – Только маску надень. И не вздумай лапать! Она ни одного мужика не видала, жила в уединении, про тык-тык не знает ничего. Не напугай раньше времени, а то Хэ кайф сломаешь. – Доктор захихикал.

– Что с ней? – Спросил Гор. – Чего она, как мёртвая?

– Чтобы не потревожить, усыпил её. Она ведь, как цыплёнок, невинная и непуганая. Прикинь, её ни разу не стукнул, не тронул никто, она непуганая, – Доктор осклабился, – дура дурой, вот поржёшь, когда он ей ноги раздвинет! Ох, и напугается же она! Вот бы посмотреть! Расскажешь?

– Нет. – Сказал Гор. – Я пошёл одеваться.

Он даже испугался того, что чувствовал. Он не хотел видеть того, что сделает Хозяин с этой девочкой, он был обязан быть там, он хотел быть там и всё видеть, он боялся этого. Гор уговаривал себя, одеваясь: это очередная Чуха, жопа с сиськами, с нею сейчас сделают то, что положено делать с такими, как она. Проклятье, ей ещё повезло: её трахнет только Хозяин, и бить её никто не будет, да она просто в привилегированном положении! – и мучился от непонятной жалости, даже от какого-то непонятного страха. Он боялся себя самого. Впервые за эти годы он перестал владеть собой, и боялся этого. Гор боялся того момента, когда эта девочка придёт в себя и осознает происходящее. Жалость рвалась из него наружу, как он ни давил её, и в каком-то непонятном смятении Гор несколько раз завязал и вновь развязал тесёмки ворота новой рубашки. «Я не хочу. – Понял он. – Не хочу участвовать в этом. Я не хочу». Но если он откажется, он ее не спасет. Он погубит себя, а с нею все равно произойдет все, чего хочет Хэ. «Я никто. – напомнил он себе. – Я ничего не могу». Звук гонга позвал его, и Гор пошёл обратно.

Девушку уже одели в белую тонкую тунику и причесали. Она ещё находилась под действием дурмана, держалась с трудом, глаза были сонные, невидящие… Огромные глаза необыкновенного, вишнёвого цвета, мохнатые из-за густых длинных ресниц. Она сонно взглянула на него, заморгала, пытаясь присмотреться, покачнулась. Гор решительно, и нарочито небрежно подхватил её, такую маленькую – она едва доставала макушкой ему до груди, – такую лёгкую, как котёнок. От неё вкусно и нежно пахло, аромат был чистый, какой-то яблочный, с нотками жасмина, она была тёплой и мягкой, и какой-то… родной. У Гора возникло странное чувство: он уже держал её на руках, знал этот аромат, это тёплое нежное тело под прохладной тонкой тканью. Сердце его колотилось, как бешеное, он с трудом удерживал на краю сознания мысль о Докторе, который смотрит на него, борясь не просто с желанием – с потребностью погладить её, прижать к себе, вдохнуть глубже этот волшебный аромат, и остаться с ней наедине. Ничего в жизни ещё он так не хотел! Пошёл в темноту коридора, почти не сознавая, куда идёт, ноги сами несли его привычным путём. Девушка пошевелилась на его груди, ладошка скользнула по ней:

– Скажите… Где я? – Спросила она сонно, и голосок её, нежный и чистый, вновь сотряс до основания его душу.

– Скоро узнаешь. – Буркнул он.

– Вы мужчина? – Вновь спросила она.

– А ты сомневаешься?

– Я просто не видела никогда мужчин. – Призналась девушка. – Меня зовут Алиса, а вас?

– Как тебя зовут? – Споткнулся на ровном месте и выругался Гор. – Как ты сказала?

– Алиса. – Чуть слышно повторила девушка. – Что с вами?

– Ничего. – После очень долгой паузы ответил Гор. Что он мог ещё сказать? Что он мог сделать? Слишком хорошо и давно он понял, что ничего, абсолютно ничего сделать он не может!

Свет впереди заставил его очнуться. Они пришли.

Алиса чувствовала себя странно и как-то… даже страшновато. Дурман ещё действовал, она не вполне владела собой, и это очень волновало её. Ей было так важно произвести хорошее впечатление! И что такое с нею приключилось?! Сколько она себя помнила, она готовилась к этому дню. Ей внушали, что ей предстоит что-то важное и очень ответственное, что её готовят к какой-то особенной судьбе. С детства она вполне уяснила себе благодаря стараниям своих воспитателей, что ей очень повезло: кватронка, сирота, подкидыш, она никому не нужна, у неё ничего нет, и то, что о ней заботятся, её учат, как принцессу, настоящее чудо. Алиса была девочка очень старательная и ответственная, она серьёзно относилась к тому, что считала своим долгом, а тут такое… Что, если у неё ничего не получится, и её неведомый благодетель сочтёт её никчёмной и глупой?! Она всю дорогу повторяла про себя французские фразы, которым её учила Мадмуазель, в тысячный раз решала, какую французскую канцону исполнит, если потребуется… И так волновалась! Так волновалась! А ещё эта слабость и дрожь в руках – она ведь даже играть не сможет! И тошнота… Ей казалось, что она упадёт, едва этот огромный человек её отпустит. Вот, значит, какие они, мужчины. От него хорошо пахло: свежим распилом ясеня, терпко и свежо. Он был такой твёрдый, горячий, сердце его так сильно колотилось под её ладошкой. Вот бы он оказался тем самым её благодетелем, уважать которого заочно Алису учили всю её жизнь… Доктор дал ей что-то возбуждающее, и странные ощущения от близости Гора, волнение во всём теле, совершенно ей незнакомое, испуг… Помещение, в котором Гор отпустил её, поставив на пол и слегка поддерживая за плечо, было почти тёмным, но Алисе показалось, что оно очень большое. Перед нею на троне сидел человек, освещенный странным, зеленоватым огнем, горящим в двух чашах на высоких подставках. Человек, как и Гор, был в бархатной маске, почти полностью скрывающей лицо, синей, с золотом. Он был в белой шёлковой рубашке с кружевами, ворот которой был расстёгнут, и видна была грудь, поросшая черными волосами. Алиса впервые видела волосы на человеческом теле, это поразило её до глубины души, показавшись каким-то… неприличным, неприятным. Рядом, освещённый еще одним светильником на высокой витой ножке, стоял мраморный алтарь на львиных лапах, украшенный сценами насилия, которых, впрочем, Алиса не рассмотрела, потому, что ей было не до них. Почему-то ей стало страшно, хотя она и не понимала происходящего, но чувствовала, что это что-то нехорошее, ощущала какую-то опасность. Но девушка помнила, что перед нею человек, которому она обязана всем, что у неё есть, было и будет, и помнила, в чём её долг. Поклонилась ему грациозно, почтительно, но и с достоинством, стараясь, чтобы не было заметно ее смятения и неуверенности в ногах из-за легкого головокружения.

Хозяин показался ей противным. Вообще-то, он был всё ещё красив, хоть и несколько обрюзг, когда ему перевалило за сорок; черноволосый, сероглазый, прежде худощавый и стройный, и теперь ещё довольно привлекательный, он напоминал художника или артиста, в том числе и благодаря очень красивому, хорошо поставленному голосу. Но Алисе он показался противным – у неё было обострённое чутьё на людей. Она почувствовала, что брезгует им, и это расстроило её, заставив считать себя неблагодарной и стыдиться себя.

– Как тебя зовут? – Спросил Хозяин, рассматривая Алису.

– Алиса. – Ответила она, вновь чуть поклонившись. Его красивые губы чуть скривились:

– Я смотрю, ты хорошо воспитана, красиво двигаешься, красиво говоришь. Возможно, это тебе пригодится… позже. А сейчас меня интересует только одно: ты здорова? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, господин мой.

– Ты помылась?

– Что?! – Поразилась Алиса. Гор сказал:

– Конечно, её помыли. Ты что, Клизму не знаешь? – Он мучительно переживал за Алису, ему было плохо. Но он знал и то, что помочь ей не в силах, а попытка за неё заступиться приведёт только к тому, что с ними обоими поступят ещё страшнее. Больше всего на свете он хотел бы, чтобы Хозяин отослал его отсюда. В темноте он видел неизменных телохранителей, и полагал, что совершенно здесь не нужен. Но заикнуться об этом Хозяину было еще хуже, чем просто ослушаться. В том числе и для Алисы. Особенно – для Алисы.

Хозяин засмеялся. Смех у него был красивый, бархатистый, негромкий, чарующий.

– И верно! Ну, тогда снимай с себя тунику, Алиса, ложись на алтарь и раздвигай ноги.

– Что?.. – Вновь прошептала Алиса. У неё всё похолодело внутри, она даже подумала, что ослышалась. Возможно, если бы она знала, что такое мужчина и женщина, и каковы отношения между ними, она не ужаснулась бы так; если бы хоть кто-нибудь её предупредил, подготовил… Но она знала только, что нельзя представать перед другими, и особенно перед мужчинами, в неподобающем виде, что это страшный позор и грех. Алиса попыталась прикрыться, но Гор легко сорвал с неё тунику и заломил ей назад руки, чтобы Хозяин мог полностью увидеть её тело.

Тот скривился:

– Сисястая. Ненавижу сисястых. Но считается, что для моей цели такая лучше всего. – Встал, и Алиса тихо пискнула, увидев внизу его живота в чёрной густой поросли какой-то орган, ноги её подкосились, но Гор удержал её без малейшего усилия.

– Что… что происходит? – Прошептала Алиса. – Что вы делаете? Кто вы?

– Я твой хозяин, дура. – Бросил человек. – За мой счёт тебя учили, кормили и одевали всю твою никчёмную жизнь. И сейчас я собираюсь воспользоваться твоим телом по его прямому назначению. Гор, разложи мне её.

Гор легко, словно куклу, швырнул Алису на алтарь и прижал её живот рукой, так, что она не могла шевельнуться. Хозяин подошёл и раздвинул её ноги, встав между ними. Алиса, потрясённая какой-то абсолютной постыдностью этого положения, вышла из ступора, в который её вогнали ужас и неожиданность, рванулась, пытаясь сомкнуть и поджать бёдра, забилась, пытаясь оттолкнуть руку Гора, заскулила, потом закричала. Она рвалась, звала на помощь, умоляла, корчилась, в ужасе, не понимая, что с нею делают, зачем, за что…

– За что… – Тоненько твердила она, вздрагивая, – почему… Не надо, хватит… Хватит… Мне больно! – Но на её мольбы и жалобы никто не обращал никакого внимания. Хозяин оставил её только целую вечность спустя, отпустив бедра и отстранившись, поднял обрывок её туники и вытер свой орган, брезгливо скривившись. Дрожащая Алиса увидела кровь и едва не лишилась чувств, поняв, что это её кровь. Нога её сама собою тряслась в истерическом тике, она испуганно переводила взгляд с Хозяина на Гора и обратно, уже не веря в нормальность этих людей и в адекватность происходящего. Это были, наверное, какие-то преступники, какие-то монстры, вроде тех еретиков, про которых рассказывала Мадмуазель, которые клали тело девственницы на алтарь, творили с нею «всякие гнусности», а потом выпускали из неё кровь… Алисе было страшно, как никогда в жизни, она не хотела умирать! Она так старалась, она так ждала, так готовилась… К чему?! Сильнее, чем боль и кровь, её шокировали и ужасали безразличие, безжалостность и пренебрежение к ней; грубые руки, пригвоздившие её к алтарю, сотворили с её душой такое же зло, какое тело Хозяина сотворило с её телом – а может, и худшее.

– Унеси это к Доктору. – Хозяин чуть повёл бровью в сторону дрожащей и всхлипывающей Алисы. – И поосторожнее, в ней, все-таки, мое семя.

Гор подхватил Алису подмышки и под трясущиеся колени и понёс вниз, в темноту.

В целом его подготовило к этому появление Длинной и все те чувства и мысли, которые она разбудила в нём – он уже не был прежним. От природы в нём был очень силён инстинкт защитника, покровителя, была потребность защищать и опекать кого-то; и как все по-настоящему сильные люди, он благоговел перед хрупкостью и нежностью. Алиса просто взорвала его сердце: она была как раз такой, чтобы он не устоял перед нею. Девушки Ол Донна и полукровки были красивыми, сексуальными, какими угодно, но только не хрупкими, а Алиса была сама нежность, такая… беззащитная! Гор давно, сильно, даже истово ненавидел Хозяина, даже теперь, даже заставив себя забыть, что тот сделал с ним, но никогда его ненависть не была такой, как в моменты насилия над Алисой. Он очень сильно ощущал её невинность, так сильно, что сам устыдился своего вожделения, чего прежде с ним никогда не происходило. Насилие над Алисой шокировало его самого, хоть он пока этого и не осознавал; он сам был потрясён. Гор даже растерялся и не понимал сам себя, не понимал своих чувств, желаний, даже некоторых действий. Он мог думать теперь только о Гефесте и его поступке, восхищаться им и ненавидеть себя самого: у него опять был шанс, который он вновь просрал, как последнее дерьмо.

В каждом коридоре Садов Мечты был тупик, в конце которого находился колодец, назначения которого, помимо того, что в такие колодцы сбрасывались мёртвые тела, Гор не знал, но возле которых, в темноте, частенько сидел один, когда всё доставало, отдыхая. Ноги сами занесли его туда, и он сел на край колодца, бережно придерживая дрожащую и стонущую Алису. Ему хотелось как-то успокоить, утешить её, но он никогда этого не делал и не знал, как и что сказать. Вдобавок, утешение нужно было ему самому, о чём он не думал. Он просто сидел, не шевелясь, и держал её.

Алиса была в полуобмороке, но остро ощущала всё происходящее – из-за страха смерти. Она больше не верила этим существам и не понимала их, не понимала происходящего, ей казалось, что это какое-то безумие, что она сама сходит с ума. Если бы ей дали хоть минимум информации, она поняла бы, что её только изнасиловали. Это тоже был бы шок, были бы стыд и ужас, но не такой страшный, какой переживала она сейчас, ожидая, что её будут убивать, может, рвать на части, или ещё что-то жуткое… Её трясло всё сильнее – этот огромный человек сидел в кромешной темноте, молчал, сердце его угрожающе колотилось о её кожу, дыхание было неровным, жутким. Их презрение к её боли и мольбам ужаснуло её; Алиса поняла, что молить бесполезно, что она никто для них, что с нею сделают, что угодно, и она не сможет помешать им абсолютно никак…

– Что ты так трясёшься? – Вдруг спросил он хриплым шёпотом, и она болезненно содрогнулась при звуке его голоса, едва не закричав. – Всё кончилось, расслабься.

– Мне очень страшно… – Жалко призналась она. – Вы убьёте меня?

Он помолчал, и его молчание показалось ей очень красноречивым.

– Нет. – Сказал он наконец. – Тебя не тронут больше. Даже заботиться будут. Если ты понесла, то и вовсе… Женой Хозяина будешь.

– Если я… что? – Не поняла Алиса. Он опять промолчал. Почему такие вещи происходят? Может, потому, что её звали Алиса? Может, потому, что с самого отрочества Гор любил именно таких: маленьких, нежных и глазастых? Может, потому, что его инстинкт защитника не мог не сработать, когда кто-то так нуждался в нём, как Алиса? Может, на него произвели впечатление слова Доктора о том, что она не такая, как все, что образована и воспитана, как принцесса? Может, потому, что ему не суждено было обладать ею в любом случае? В конце концов, может, потому, что от неё так волшебно пахло? Может, все причины, может, ни одна?

– Почему вы молчите? – Спросила Алиса. – Не хотите пугать меня? Мне и так очень страшно.

– Я же говорю: не бойся. – Очнулся Гор. Рука его, поддерживающая её плечи, сама собой погладила и бережно приподняла их повыше. Это прикосновение, этот жест, такой добрый, Алиса ощутила так же очень остро, вдруг вся затрепетав от смутной надежды. Подалась к нему, прижалась, спрятав лицо на груди, зашептала горячо, вложив в эту мольбу всю себя, всё, что могла:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не убивайте меня! Я буду послушной, я не глупая, не бесполезная, клянусь! Я столько могу для вас сделать – не убивайте меня, умоляю!

– Я не собираюсь тебя убивать. Никто тебя не убьёт, даже не тронет, если сама не нарвёшься. – Резко сказал Гор, вставая. – А ты запомни одно: молчи. Не проси, не жалуйся, не плачь, не говори вообще. Чухи здесь должны молчать. Если не молчат, их бьют, и очень страшно бьют, пока не заткнутся. Поняла?

– Да! – задрожала Алиса. – А что это за место? Что здесь делают?

– По-моему, ты меня не поняла. – Усмехнулся Гор. – Сейчас мы придём к Доктору, там закрой рот. Я не говорил с тобой, ясно?

– Я… Да. – Шепнула Алиса. Ей не всё было понятно, но ужас слегка отступил. Инстинкт самосохранения подсказал ей, что Гор может её защитить. Что он единственный, кто её хоть как-то пожалел – Алиса чувствовала его жалость, не смотря на его грубость и резкий тон. И что удивительного, что её потянуло к нему? Она прильнула к его груди, сжавшись, и робко погладила её там, где билось сердце. Прошептала:

– Я сделаю всё, что скажете.

– Тогда, – с трудом сглотнув, сказал Гор, – молчи, не смотри на меня, не проси ни о чём. Я сейчас уйду, и мы больше не увидимся. Так что не проси зря, я ничего не могу для тебя сделать.

– Всё равно спасибо.

– Что?! – Он вновь запнулся, застыл. – За что?!

– Вы немножко утешили меня. Мне же было так страшно… А теперь уже не так. Вы… хороший. – Слёзы вновь побежали по её щекам, она зажмурилась. Гор молча пошёл дальше, всё ускоряя шаг. Ему было больно.

– Что наш Хэ, кончил? – Спросил Доктор. Он почему-то никогда не присутствовал ни на вскрытиях, ни на оргиях, хотя любил такие вещи. Возможно, был слишком узнаваем, и маска не помогла бы ему? Ему часто приходилось уезжать из Садов Мечты, и его могли узнать за их пределами? Гор не думал о таких вещах. Кивнул:

– Точно. – Положил Алису на стол для осмотров, отступил. Это был опасный момент: Алиса могла, не смотря на его предупреждение, вновь попытаться заговорить с ним, и выдать его. Доктор тут же сдал бы его Хозяину, иллюзий на этот счёт Гор не питал… Но Алиса молчала. Увидев очередного мужчину меж своих ног, она сжалась, заскулила, и Доктор грубо рванул её бёдра:

– Ну-ка, Чуха, заткни е»»о! О, как вскрыл он её, а? Визжала, поди? Шовчик надо наложить, держи, чтобы не дёргалась… Жаль, я не видел! – Гор зафиксировал бёдра Алисы своими железными руками так, что она не могла трепыхнуться, и Доктор, неприятно сопя, наложил пару швов в промежности Алисы, повреждённой насилием. Она тряслась и стонала, ухватившись за запястья Гора, и обмякла, когда они отпустили её, по-прежнему не понимая ничего, кроме того, что над нею зачем-то нелепо и страшно надругались, до крови ранив её, и кошмар не кончился, что бы Гор ни говорил.

– Ну, вот, будет, как новенькая! – Заявил Доктор, моя руки в серебряном тазу. – Если понесла – а они почти все на вскрытии и залетают, – то через пару месяцев у Хэ будет свадьба. Пошли, отнесёшь её, куда покажу, не хочу в крови мараться. Брезгую я кровью из ихней пипки.– Он захихикал, оскалив крупные жёлтые зубы. Гор поднялся вслед за ним почти на самую крышу, в светлую угловую комнату. Там было всё готово для «невесты» барона: на деревянную кровать положили чистый тюфяк, набитый соломой, и бросили шерстяное одеяло, рядом поставили маленький деревянный стол, на котором уже стояли кувшин с каким-то питьём, и тарелка с краюхой хлеба и творогом, а в углу – котёл для естественных надобностей. Паскуда, ожидавшая их здесь, надела на Алису полотняный шенс, сшитый на гораздо более крупную даму, помогла лечь на лежанку. Сунула под бёдра сложенное в несколько раз чистое полотно. Когда её одели, Алиса почувствовала себя немножко лучше, нагота сильно мучила её, ей было стыдно и страшно. В этот момент Гор стянул надоевшую маску, и Алиса, взглянув на него, приоткрыла рот, забыв на миг все свои страхи, таким прекрасным показалось ей его лицо. Первой из всех, кто до сих пор смотрел на него и восхищался его красотой, она увидела не холодную его суровость и высокомерие, а бесконечную, безграничную и обречённую усталость, затопившую его эльфийские глаза. Вся затрепетав от нелепой в её положении нежности, Алиса мгновенно простила ему участие в надругательстве над собой, и так же мгновенно полюбила: навечно. Она откуда-то знала, что собственная жестокость причиняет ему боль; что Гор не такой, как Хозяин и омерзительный Доктор, что он им чужой. Ей захотелось сказать ему, что он не одинок больше, что она видит и понимает, какой он на самом деле, и теперь есть та, кто готов прижать к груди его голову и дать ему отдохнуть… Но его взгляд напомнил ей: молчи! – и Алиса отвела глаза. Только вот с этого мгновения Гор вошёл в её душу и кровь и растворился в ней весь. Алиса наполнилась им и почувствовала в себе силы пережить случившийся ужас, который стал вдруг уже и не таким страшным в свете чуда, произошедшего в миг, когда Гор стянул с лица чёрную маску.

Гор тоже был переполнен этой девушкой так, что всё его существо томилось, металось и то ликовало непонятно, от чего, то ужасалось неведомо, чему, и всё это одновременно. Руки его до сих пор пахли Алисой, и он прижимал их к лицу; и ему хотелось смеяться, плакать, кричать, бежать, орать… Прежде, чем вернуться в Приют, он долго сидел на краю колодца, где сидел с Алисой, и дышал её запахом, и пережидал смятение, которое не мог показать Приюту.

И там Гору было больше не комфортно. Локи и Ашур, его постоянный напарник, такой же садист, издевались над их Чухой, и она стонала и кричала, переходя на визг. Гор почувствовал такое бешенство, какого давно уже не знал, подскочил к ним, пинком отшвырнул Ашура, плетью ожёг Локи, хлестнул девушку:

– Заткнись, тварь! – Заорал вне себя. Повернулся к Локи:

– Хватит уже, достали!

– Она жрать попросила, имею право! – Огрызнулся Локи.

– Ты здесь не один! – Вызверился Гор. – Визжит и визжит, у меня башка взрывается! Она жрала сегодня, Арес?

– А «уй её знает. – Пожал тот плечами. – Кажись, нет.

– Помой и покорми. – Гор пошёл в бассейн, с мощным плеском бросился в воду. Через пару минут к нему присоединился Эрот. Высокий, почти как сам Гор, изящный, синеглазый, он пользовался бешеной популярностью у гостей Садов, и стоил, конечно, не столько, сколько Гор, но дороже всех остальных – сто пятьдесят золотых дукатов. На ферму он попал не младенцем, как все остальные, а восьмилетним ребёнком – его продала туда тётка после смерти его деда, любившего и опекавшего внука. Эрот многое помнил о большом мире, многое мог рассказать, и Гор ценил его за это. Алиса, сама того не подозревая, задела самую чувствительную струнку в его душе: Гор очень страдал от информационного голода. Он был живым, любознательным, наблюдательным, думающим, с огромной потребностью не просто знать, но, главное, – понять. Барельефы, разговоры гостей и Хозяина, наблюдения над ними, даже книга с её картинками давали ему так мало! К мечте о теле Алисы присоединилась и мечта поговорить с нею, ведь она была не такая, как они все и их несчастные забитые девчонки. У Гора крепко засели в голове слова Доктора: «Она читать, писать умеет, воспитана, как принцесса!». Вот бы поговорить с нею, расспросить, раскрасить свою убогую реальность виртуальными красками… Он думал о ней весь день; Алиса приснилась ему во сне. В этом сне он ответил на её мольбу о помощи, подхватил её на руки и побежал, пытаясь спасти, но спасения не было – их настигали, рвали её из его объятий, насиловали прямо в его руках… Гору почему-то казалось страшно важным не отпустить её, не смотря ни на что, и он держал её из последних сил, гладил по голове, пока она стонала и кричала, твердил: «Не бойся! Не бойся, я не отпущу тебя! Я с тобой, не бойся!» – И проснулся от того, что Эрот трясёт его за плечи:

– Эй, Гор, очнись! Ты чего?!

Алиса снилась ему и на следующую ночь, и в последующие. Она перевернула всю его душу, все его существо. Гор больше не думал о Марии, не думал о свободе, о себе, о своих проблемах – Алиса заполнила собою всю Вселенную. Он думал о ней беспрерывно, неотступно, боясь спросить, даже самым небрежным образом, а Доктор не упоминал о ней. Что с нею? Понесла ли она? Когда её свадьба с Хэ? Гор шёл в Девичник с тайной мечтой хоть услышать об Алисе, но это было безнадёжно. И всё-таки ему хотелось быть хоть немного поближе к той, о которой теперь были все его помыслы. Он жадно прислушивался к разговорам Доктора со стражниками, ожидая, не промелькнёт ли хоть слово о девушке наверху; заходя в Девичник, с острой и непонятной ему самому нежностью смотрел на лестницу, ведущую туда. Еду для Садов Мечты получал он, в огороженной решёткой кухне, где орудовал злобный усатый повар с неестественно-жёлтым цветом кожи и синяками под глазами; какое-то время назад Гор стал получать помимо обычных больших корзин ещё одну маленькую корзинку, и догадался, что это для Алисы. Заглянув в неё украдкой, он увидел там творог, сушёные фрукты, тёртую морковь, тёмную бутылку с каким-то напитком… И не удержался: погладил эту бутылку и прижал к щеке. Тоска его была такой сильной, а потребность думать об этой девушке, хоть что-то знать о ней, творила такие вещи с его душой, что с этим что-то срочно нужно было делать. Гор боялся, что не сдержится и совершит какую-то глупость, как-то выдаст себя. Доктор уже заметил, что Гор охладел к сексу, и уже поинтересовался, всё ли в порядке у Гора с потенцией. А Гору снились то Алиса, то – как он любит её, и эти сны отнимали последние крохи желания секса наяву с забитыми и покорными рабынями.

Глава четвертая: Гленнан

Дни шли. Гор не видел Алису и ничего не слышал о ней, но чувство к ней не угасало. Она снилась ему во сне, мерещилась наяву. Однажды, придя в Девичник, он явственно ощутил её аромат и понял, что Доктор зачем-то приводил её сюда – и как же Гор страдал от того, что не пришёл чуть раньше и не увидел её!.. В корзинку еды для неё он тайком подкладывал украденные из будуаров для гостей печенье и орехи, и хоть так получал небольшое утешение в своих терзаниях. По ночам он тайком пробирался к двери, за которой была она, и, страшась заглянуть, сидел подолгу, прислонясь к двери и наслаждаясь подобием близости. Однажды ему показалось, что она плачет, и Гор, с бешено бьющимся сердцем, испытывая неведомый прежде ужас, осторожно отодвинул засов, стараясь не издать ни звука, и заглянул в щёлку. В комнате с двумя окнами после мрака коридоров ему показалось светло, как днём. Алиса спала, свернувшись в клубочек, откинув в сторону одеяло, натянув свой огромный шенс на поджатые в груди коленки. Лицо её, осунувшееся, бледное, было лицом настрадавшегося и наплакавшегося ребёнка, но и теперь прекрасное. У Гора сжалось сердце от болезненной нежности. Не в состоянии противиться силе, влекущей его к этой девушке, он подошёл, бесшумно ступая и почти не дыша, и опустился на колени, пожирая глазами её лицо. Мельком Гор увидел на столике нетронутый ужин, и заметил и то, что съела Алиса только орехи, которые положил ей он… Это наполнило его счастьем, как ничто ещё до сих пор. Что-то такое было в красоте Алисы, что сворачивало его душу в узел, заставляя её томиться, ликовать, болеть и сладко сжиматься. Пока Гор смотрел на неё, вздрагивая от священного ужаса, когда ему казалось, что она вот-вот проснётся, его переполняли нежность и наслаждение, сердце билось сильно и часто, и хотелось смотреть и смотреть на неё, долго, всегда… Дикая мысль пришла в голову: он не смел прикоснуться к ней! Гор её безумно хотел, хотел так, что все прочие девушки, даже самые красивые, потеряли свою привлекательность, не доставляя больше прежнего наслаждения, но он не смел её тронуть! Она была… как драгоценность, как что-то священное, неприкосновенное в своей чистоте и прелести. Потому так больно он до сих пор переживал внутри себя насилие над нею, шок и гнев ещё владели им, тревожа его сны, полные насилия, боли, ненависти и всегда теперь посвящённые Алисе.

Гор так и не решился ни разбудить её, ни прикоснуться к ней. Только осторожно вдохнул аромат от её рассыпавшихся по подушке волос и, осенённый внезапной мыслью, осторожно отрезал небольшую прядку самодельной заточкой, без которой ночью из Приюта не выходил. К богатствам его тайника в куче соломы прибавилась тёмно-рыжая прядь, которую он мог целовать, прижимать к щеке, гладить…Чувства им владели сложные и слишком тонкие, чтобы он сам мог их понять. Гор даже толком не понимал, чего хочет от Алисы и чего ждёт, потому, что поступать с нею, как с другими девочками, было немыслимо. Собственное вожделение к её телу Гор считал каким-то… постыдным, и ненавидел себя за него. Каким-то немыслимым чудом, отгородившись раз и навсегда от всего, что происходило вокруг, Гор ухитрился не пустить в себя ужасающую грязь, среди которой жил столько лет, и сохранил сердце и душу чистыми. И это сердце теперь любило, даже не осознавая пока своей любви, любило так, как можно полюбить только впервые, только в юности. Гор любил без всякой надежды, без всякой корысти, но в душе его исподволь происходила напряжённая работа – и в один прекрасный день его осенила мысль: он ведь всё равно выйдет отсюда, так почему… не с Алисой?! Ведь Хэ намерен убить её, едва она родит, а он, Гор, её спасёт!

И как только он подумал об этом, в сердце его, впервые за все эти годы, вспыхнула спокойная, непоколебимая уверенность: вот теперь он точно выйдет отсюда.

Корабль Хлорингов, «Единорог», ещё не вошёл в гавань в фиорде Чёрного Короля, а всё женское и большая часть мужского населения замка Урт стояли на ушах, и было от чего! Молодой наследник Хефлинуэлла оказался неслыханно красив. Высокий, синеглазый, черноволосый – с ума сойти! София ходила гордая, притворяясь равнодушной, но и её не могли не впечатлить соблазны, которыми природа наделила молодого графа просто непозволительно щедро. Увидев его в самый первый раз, девушка не поверила своим глазам: неужели он настоящий, и неужели это великолепное существо может принадлежать ей?! София не была дурнушкой, но Гор, например, сказал бы, что её привлекательность заключается не в красоте черт или фигуры, а в живости и яркости её взгляда, улыбки и манер. Девушка была высокой, от чего слегка сутулилась, стесняясь своего роста, и в первые минуты знакомства с новым человеком слегка комплексовала, но вскоре природные живость, остроумие и смышлёность брали своё, она забывала о том, что чего-то стесняется, и тогда её собеседник попадал под власть её очарования целиком и полностью. В ней сочетались вещи несочетаемые: София Эльдебринк была очень умной и не по годам проницательной девушкой, но при том – очень доброй и очень любила людей. Каждого нового человека она принимала, как дорогого друга, авансом даря ему интерес, доброту и уважение, и только какие-то дурные поступки этого человека, его неблагодарность или излишняя фамильярность, которую София не переносила, заставляли девушку отказать этому человеку в уважении – но это было уже навсегда. На вкус Гарета, София была слишком худа и молода, груди у неё, как он с сожалением отметил в первые же секунды, как таковой, не было, а то, что было, можно было назвать так лишь формально, но ему понравились и сияющий взгляд светло-карих глаз, и длинные ресницы, и густые волосы, двумя волнами, небрежно перевитыми золотыми шнурами, спущенные на грудь. Одевались в Анвалоне, все, даже герцогиня, довольно старомодно. «Провинциально» – вспомнилось Гарету модное в Европе словечко. Он привёз подарки, которые, он был уверен, окажутся кстати. Герцог Анвалонский ему понравился; понравилось, как он осведомился о состоянии его высочества и как добавил, что всегда считал себя другом Гарольда Хлоринга, и даже бился с ним бок о бок – в той памятной битве в Старом Торхвилле, когда будущий герцог Анвалонский, граф Фьёсангервена Лайнел Еннер и русский князь Фёдор Изнорский вместе с его высочеством, тогда ещё двадцатитрехлетним юношей, горячим и отважным, бились с чародеем и извращенцем Райдегурдом, которого до сей поры с ужасом вспоминают на Севере, пугая им детей и девиц. Гарет, обожавший отца, в последнее время с особой жадностью слушал о подвигах того в молодости. Это очень страшно: видеть, как тот, кого ты с детства привык видеть сильным и почти совершенным, кого боготворил и безмерно уважал, превращается совсем в другое существо, слабое, теряющее волю, память и даже, как казалось порой – разум. Для Гарета это было – как носить в душе открытую рану, как ожог, который не даёт забыть о себе ни на миг. Он потому, наверное, и сбежал – чтобы привыкнуть к этой реальности и как-то примирить себя с нею. Отец порой вдруг словно бы забывал нужное слово, глаза становились какими-то тусклыми, и в глубине их появлялся страх, видеть который было и больно, и жутко. Рассказ герцога Анвалонского о той памятной битве Гарет воспринимал как поток целебного бальзама на свою душевную рану. За столом герцог предался воспоминаниям, и его слушали все, даже София, которой он никогда не рассказывал всё так подробно о тех страшных днях.

– Ну, я вам скажу, и страшно там было! – Грохотал герцог, могучий, статный викинг, с рыжей бородой, светло-голубыми глазами и огромными руками, поросшими рыжей шерстью, – аж жопа съёживалась под доспехами, когда…

– Ваша светлость! – Укоряла герцогиня, но тот отмахивался:

– да ладно тебе, Эффи! Гарет – ничего, что я запросто к тебе? – Гарет, говорю я, сын Гарольда, а значит, парень с понятиями!

– Но здесь Софи и девушки!

– И что? – Смеялся герцог, и Гарет невольно смеялся с ним, хоть его и шокировали манеры старшего из Эльдебринков, – у всех есть жопа, и все про это знают!

– Но это слово…

– Слово! Подумаешь, слово! Что, так бывает, что ли: жопа есть, а слова нет?! – И София жизнерадостно рассмеялась, Гарет подмигнул ей, а герцог проревел:

– Молодец, Софи, молодец, моя девочка, ты настоящий сорванец, я тебя обожаю! Так вот… – Он осушил до дна здоровенный кубок, утёр рот салфеткой, предусмотрительно подсунутой герцогиней, – подошли мы с тысячей копий к Старому Торхвиллу… Город-то там давно разрушен был к тому времени, ещё Гэролдом Хлорингом, тем вашим предком, который кучу умных книжек потом написал, уехав в Ирландию… Прежде, чем книжки начать писать, он настоящим мужиком был и воякой доблестным, Север его ещё хорошо помнит. Так вот, этот самый Гай Гэролд разрушил Старый Торхвилл, одни развалины на берегу Виверриды остались, а этот дьявол Райдегурд их как-то ухитрился восстановить, не сами развалины, конечно, а замок на скале. Вот и представьте себе: дорога к замку идёт через разрушенный город, стены, обломки, старые камины обугленные, и из всех щелей вдруг полезло такое, что и рассказать-то не расскажешь! Какие только твари на нас там не кидались! Самые обыкновенные там были карги: помесь такая пакостная крысы, свиньи и собаки, размером со здоровенного секача, а зарубишь такую – и остаётся дохлая провонявшая крыса. Ох, и трудно было их рубить, шкура – как дублёная кожа, не всякий меч их брал… Ещё были такие летучие твари, вроде бабы, только с крыльями летучих мышей и зубами, как у щуки, их вообще было не убить, и если бы не эльфийские лучники, снимавшие их стрелами, задрали бы эти гарпии нас, как пить дать. Но самыми страшными упыри были какие-то, чёрные, с красными глазьями, как уголья, и такими же зубами щучьими, только длиньше, чем у щуки… Эй, музыканты! Чего заглохли?.. А ну, давай нам Найтвич! Ты, Брон с волынкой! Ну-ка, зажги нам!

– Ваша светлость…

– Молчи, Эффи! Не боись, меня и сквозь волынку слышно! Так вот… упыри, ага же. Ноги короткие, лапы длинные, и с вот такенными когтями, которыми они даже кольчуги рвали, твари… А самое страшное – убьёшь такого упыря, а на его месте, вот вам крест святой, мальчонка оказывается, и тоже – как будто не сейчас его убили, а неделю без малого назад… И так это жутко было, что если б не эльфы и не русы, которые как дьяволы в битве, бежали б мы оттуда… особенно, когда тьма настала дьявольская, и вой со всех сторон пошёл такой, что у некоторых из нас кровь пошла носом… Тогда твоя матушка, Гарет, тогда ещё даже не невеста Гарольда, выехала вперёд, руки подняла, скрестила их вот так, и заговорила эдак… даже жутко, и громко так, по-эльфийски, я, понимаешь, в их языке ни бельмеса. Заговорила, и как бабахнет! Как завизжит что-то, как полыхнёт! Она ведь луа эльфийская была, прекрасная герцогиня Лара… Ты, кстати, Гарет, похож на неё невероятно, правда, Эффи?..

– Да, – подтвердила несчастная герцогиня, которая очень боялась, что Гарет, прибывший из Европы, сын блистательного принца Элодисского, чей двор всегда был даже прогрессивнее королевского, сейчас в душе смеётся над их провинциальностью. Музыканты наяривали Найтвич, проглотив страшное разочарование – им тоже хотелось послушать. София постукивала ножкой в такт развесёлой мелодии, и Гарет – вдруг с облегчением заметила герцогиня, – тоже отбивал такт пальцами, с блестящими глазами и без тени насмешки слушая её мужа.

– И тогда мы ворвались в замок, потому, что ворота той эльфьей магией сорваны были с петель, и такая в нас, понимаешь, лютость образовалась, когда тех пареньков мы увидели и поняли, что Райдегурд – некромант паршивый и сначала их замучил, а потом в нежить превратил… Рубили мы слуг этих колдунских, как одержимые. Отец твой, скажу я тебе, бился так, как не всякий рус тогда бился. Многие считали, да и сейчас так думают, что он такой… изысканный, добрячок такой… Не так это, и не верь дуракам всяческим. Он боец знатный, от меча его ни одна тварь тогда не спаслась. Ворвались мы в замок, а в замке… Ох, дамы, что мы там увидели! – Герцог вновь приложился к кубку, и Гарет выпил на пару с ним. – Лужи крови на каменном полу, ручьи крови, вонь такая, что слёзы из глаз, и кругом мясо… человечье мясо, руки, ноги, головы, половинки голов, мозги, глаза… А самое ужасное – что всё это дети, – герцог хватанул кулаком по столу, – представляете?! Детишки, и порой и вовсе маленькие, только-только от мамки… Ох, и тошно нам там стало, ох, и муторно! Даже русы при виде эдакого ужаса плакали, а были и такие, кто поседел прям там, кого трясло, кто словно бы ума лишился… А биться там пришлось, я вам скажу! У Райдегурда не только нежить в слугах была, были и живые, то ли люди, то ли нет, и тоже колдуны: они в нас огненными шарами пулялись, камни обрушивали… Да, досталось нам тогда! Ежели б не эльфы, там и полегли бы мы все. В самое-то логово мы впятером прошли, я, луа Лара, её брат Тис, эльфийский князь, и тоже колдун, Гарольд Хлоринг и князь Изнорский. А Райдегурд… Вот как бы вам его описать?.. Пакость такая… лысый, как коленка бабья, тощий, весь какой-то жёлто-синюшный, с синяками под глазами, а воняло от него… Он, как эльфов увидел, так и затрясся весь, а они стали эдак, и Тис сказал ему что-то по-эльфийски. И тот на колени упал, весь дрожит, зубы ощерил свои, хрипит что-то о том, что, дескать, он вернётся, вернётся, убить его нельзя, якобы. Вокруг – тела детские, каким-то таким манером колдунским выложены, и личики у них такие, что сразу видно, смерть их лёгкой не была. Ну, мы и озверели малость… Фёдор Изнорский и говорит: «У нас, мол, обычай такой есть, на Руси. Ежели князь слишком уж лютует и подданных своих кровь проливает почём зря, значит, связывают его, подвешивают к потолку вниз головой в его собственном доме, и дом тот поджигают». Твой отец против был, говорил, что его судить и казнить надобно, но мы, и вправду, словно малость озверели. Но ведь и было, от чего! Связали мы этого гада, – заканчивал рассказ герцог в гробовой тишине, все смотрели на него, впечатлённые рассказом, София побледнела, – побили его тоже… немножко… и подвесили к потолку, как Фёдор говорил. Он извивается, визжит, а из тёмного угла вдруг кто-то как зашипит на нас! Я думал, крыса, посветил туда факелом, а там в железной клетке живой парнишка сидит, лет так шестнадцати, голый, в кулаке крысу держит, и, прошу прощения у дам, жрёт её. По подбородку кровь течёт, глаза бешеные. Рычит на нас, щерится… Мы и его хотели того… Но Гарольд прям крестом между нами кинулся: «Не надо, говорит, не убивайте его! Он, говорит, жертва этой твари, он, говорит, несчастное создание, я, говорит, его не дам убить, это не правильно, не по-божески!». Эльфы парнишку этого проверили, и Тис говорит: Он, мол, не колдун, у него и искры магии нет. Безобидный, то есть. Ага ж, безобидный! На нас рычал и щерился, а к Гарольду прижимался, как собака, и на Лару всё таращился, глаза, как у голодного кобеля… Ох, и противен он мне тогда был! Вот не жаль мне его было, верите, нет?.. Тварь он был, и плевать на причины, которые его таким сделали. Тварь и пакостная мразь. Надо было тогда оттолкнуть Гарольда, да и прирезать его…

– Кто это был, дядя? – Дрожа, спросила София.

– Теодор Драйвер, теперешний барон Найнпортский.

После праздничного, и при том такого домашнего ужина, как-то сами собой начались танцы. Вообще, Гарету здесь нравилось. Братья Эльдебринки, по словам герцога, в данный момент охотились в ущелье Кьёлль, но им уже сообщили, и они скоро должны были быть здесь, а тогда, по словам того же герцога, здесь и вовсе станет весело. Гарет не знал, куда уж веселее – местные рыцари и дамы не слишком обременяли себя условностями. София Эльдебринк серьёзно начала его увлекать: девушка была куда интереснее, чем его обычные пассии, живая, смелая, дерзкая, с нею хотелось спорить и общаться снова и снова. Когда в третий раз заиграл любимый герцогом Найтвич, Гарет вдруг спросил Софию:

– А хотите, леди София, я научу вас танцевать Хеллехавнен?

– Это же мужской танец? – Чуть пригнула голову София, глядя с таким лукавством, что казалась при этом привлекательнее всех красавиц мира.

– Это вас смущает?.. – Приподнял одну бровь Гарет. Она помедлила… и засмеялась:

– Я умею танцевать Хеллехавнен, милорд!

– Тогда – как говорит его светлость, – зажжём?.. – И София отважно протянула руку:

– Легко!

Рядом с высоченным Хлорингом высокая София сама перестала сутулиться – не смотря на свой рост, она была ниже Гарета на голову, – и держалась непринуждённо и оживлённо. Герцогиня смотрела на неё со смесью облегчения, грусти, ревности и лёгкого страха: а ну, как бедняжка Софи увлечётся этим красавцем слишком сильно?.. Когда они с Гаретом вдруг начали лихо отплясывать мужской танец, все остальные как-то немного растерялись, не зная, как реагировать, и герцогиня тоже, но герцог Анвалонский встал во весь свой рост и, захохотав и воскликнув:

– Э-хой, деточка!!! – Начал громко отбивать такт, хлопая в ладоши. За ним и весь его двор зааплодировал двум смельчакам. Этот танец, вообще-то, танцевали обычно рыцарь и его оруженосец; длинные юбки и шлейфы дам не позволяли выделывать такие прыжки и подскоки… Но София отлично вышла из положения, перекинув шлейф через руку, и давая всем присутствующим возможность полюбоваться её стройными щиколотками, а порой – и икрами. Они удивительно здорово смотрелись вместе: Гарет Хлоринг и София Эльдебринк. Уступая ему в совершенстве черт, София не уступала ему в привлекательности, яркой, юной дерзости. Она не жеманилась и не манерничала, как это было модно при европейских дворах, и поначалу этим Гарета озадачила и смутила, но потом – понравилась до того, что к ночи он уже думал, что едва ли не влюблён в неё.

Терзаясь и мечтая, Гор перестал уделять Приюту должное внимание, и результат не заставил себя ждать: Локи и Ашур убили Розу. От пинков в живот у неё открылось внутреннее кровотечение, и она умерла в ту же ночь. Хозяин не выносил, когда его имущество уничтожалось бесплатно, да ещё совсем новое и способное послужить ещё долго, а потому Приют был наказан: Гор получил тридцать плетей, к счастью, простых, без насадок, а Приюту было отказано в новой Чухе и запрещено ходить в Девичник. Теперь туда ходил только Гор, да стражники, так как Чух необходимо было учить каждый день. К плетям Гор привык, и не обращал внимания на слегка воспалившиеся рубцы на спине, добавившиеся к старым, а вот Приют без любимой забавы очень страдал. Гор, обычно очень активно действующий в таких случаях, в этот раз словно забыл о них – он все эти дни жил, словно в каком-то очарованном сне, погружённый в себя, с мыслями всё об одном и том же. Каждую ночь ему по-прежнему снилась Алиса, почти каждую ночь он ходил к её двери. Всё остальное стало таким неважным! Он раздражался из-за каждой ерунды, но Приют приписывал его состояние злости из-за произошедшего, и старался своего вожака не злить.

А потом случилось не иначе, чудо: Доктор позвал его и сказал, что уезжает вместе с Папой Хэ на две недели, не меньше, и Гор будет заменять его в Девичнике.

– Паскуда всё сумеет, – небрежно сказал он, – если заболеет кто, с ожогами, синяками и прочей хренью она справится. Всё остальное ты знаешь. Спать можешь в одной из комнат в том коридоре, ты знаешь.

– А эта… – Как можно небрежнее сказал Гор, – ну, которая для Хэ?

– Да с ней всё в порядке. Течки вроде нет, здорова, разве что куксится, тварь, но это без разницы. Можешь не париться о ней; еду ей Паскуда будет относить, главное, получай на неё отдельно, она гадина разборчивая, не жрёт ничего. И слышь… – Доктор украдкой потрогал его, – Длинную свою не затрахай!

– Ничего, от этого она не сдохнет. – Гор с трудом сдержался, чтобы не отстраниться – Доктором он брезговал, но и ссориться с ним не хотел. Две недели!.. Две недели, в течение которых он сможет общаться с Алисой!.. Гор и боялся, и хотел этого безумно. Прошло меньше месяца с тех пор, как он увидел эту девушку, а ему казалось – это длится уже много недель. Вся его жизнь разделилась на до и после. В случае с Алисой Гор даже не переживал, прав ли Хэ насчёт опасности и вредоносности женщин, нет ли – если прав, Гор счастлив был бы стать её добычей, пусть даже на время, плевать!..

Ожидая отъезда Доктора, Гор изнывал от нетерпения, но как только тот уехал, и Гор, оставив старшим в Приюте вместо себя Ареса, официально перебрался в Девичник, его охватил страх. И как он войдёт к Алисе, что скажет?.. Как она посмотрит на него – на того, кто помогал Хэ изнасиловать её?.. Слова Доктора о том, что Алиса воспитана, как принцесса, глубоко запали в душу Гору. Кто их знает, принцесс, какие они, что им нравится, что не нравится?.. Он инстинктивно чувствовал, что как-то надо оправдать свой визит, заявиться не просто так, а по делу, и заодно попытался принарядиться. К счастью, на его рост ничего достаточно нелепого не нашлось. Та жёлтая туника с лентами, которая показалась ему роскошным одеянием, просто на него не налезла, и Гор ограничился, скрепя сердце, новой серой рубашкой и такими же новыми штанами. Из гостевых покоев он спёр два пирожных и глиняную бутыль со сладким красным вином, и после обеда, встретив единственного гостя, посетившего Девичник, совсем было собрался идти, но решил ещё на раз помыться. Подобно всем полукровкам, Гор был очень чистоплотным созданием и мылся при каждой удобной возможности. Это оказалось очень удачной мыслью: в Девичник пожаловал Гестен, управляющий Хозяина, в его отсутствие присматривающий за Садами Мечты. Он, в отличие от Хозяина, любил и мальчиков, и девочек, да и вообще всё, что двигалось – Гор слышал от Доктора, что Гестен не побрезгует ни козой, ни овцой. Зная, как пахнут и те, и другие, Гор Гестеном брезговал, тот же его – ненавидел, и старался при каждой встрече оскорбить, обозвать, унизить всеми доступными средствами. Гор в ответ избрал тактику игнорирования. Абсолютного. Смотрел сквозь Гестена, рослого, длиннолицего, с жидкими каштановыми волосами, но крепкого, жилистого, с невероятно сильными руками и длинными ногами с огромными ступнями, со своей обычной ледяной невозмутимостью, и делал вид, что его здесь нет. Гестена это бесило страшно, но сделать он ничего не мог – Хозяин запретил третировать ценного полукровку.

– Выстави мне новеньких, – приказал он отрывисто, – сюда, передо мной! Хочу всех посмотреть.

Прошёлся перед смирно стоявшими на коленях девочками, сплюнул:

– Все?

– Нет. – Кратко ответил Гор. Гестен подождал, и почувствовал, что вновь начинает закипать: полукровка намеренно его бесил! Ведь знал же, что от него хотят, но из подлой вредности своей отвечал только на конкретный вопрос! Ладно… Хозяина-то нет, и будет не скоро.

– Шибко умный, чельфяк? – Подошёл к Гору вплотную Гестен, дохнув на него свежим чесноком – он только что пообедал. – Шибко умный, шибко смелый… Смотри ты, жопа драная, как осмелел, а?.. Забыл науку нашу?.. – С торжеством заметил, как напряглось лицо Гора, который науку их помнил. Чуть-чуть, но напряглось. Гестен ухмыльнулся. – А что ты скажешь, если я тебе сейчас велю её вспомнить?

– Что колодцы здесь глубокие. – Тихо сказал Гор, глядя ему в глаза. – Никто и никогда концов-то не найдёт.

– Чего?! – Ноздри Гестена раздулись. – Ты что… о»» ел совсем, чельфяк?

Гор бестрепетно смотрел ему прямо в глаза.

– Сделать что-то со мной ты сможешь только со связанным. – Произнёс так же тихо. – Но развязывать меня после этого не советую.

Гестен выхватил короткий меч.

– Ты и вправду о» ел, мясо. – Сказал жёстко. – Но я наглых люблю. Правда, люблю, я не то, что Хозяин твой. Докажешь сейчас, что ты не только наглый, но и не трус, я тебя пощажу. И даже не сдам Хозяину. Слово рыцаря. Не сможешь – обслужишь меня по полной. Пока мне не надоест. – Взмахнул мечом крест-накрест перед Гором, но тот даже не вздрогнул, глядя прямо в глаза Гестену. Тот бросил ему палку. – Сможешь выстоять передо мной – живи.

Гор никогда не сражался, никогда не держал в руках ни меча, ни даже ножа. Но в то же время ему казалось, что он… сражался во сне, что ли?.. Во всяком случае, он откуда-то знал, что нужно делать и как двигаться. Чувствуя, что палкой, как мечом, и даже как дубиной, орудовать не сможет, он схватил её за концы обеими руками и, не отводя глаз от глаз противника, ловко уходил от ударов и финтов, встречая меч палкой даже тогда, когда самому Гестену казалось нереально это сделать. Тот присвистнул с невольным восхищением, приостановившись:

– Где научился, чельфяк?

– С собаками сложнее драться. – Сплюнул Гор. – Они быстрее и злее.

– Злее, говоришь?.. – Гестен оскалился от злости. – Значит, злее… – Налетел со всей боевой силы – он был отличным рубакой, одним из лучших на Острове и уже совершенно точно лучшим на Юге. Каким бы Гор ни был ловким и быстрым, шансов против опытного мечника у него не было. Разрубив мощным ударом его палку, Гестен одной рукой схватил его за горло, другой направил меч в лицо, в опасной близости от глаз.

– Ну, что? Теперь страшно, щенок?..

– Думаешь, я смерти боюсь? – По-волчьи оскалился Гор и сам сделал движение навстречу острию меча. – Я десять лет её жду! Давай!

Гестен отступил, отталкивая его. Нахмурился, в лице уже не было того презрения, только настороженность, сомнения и опаска. Он вспомнил, что мальчишка и в самом деле пытался покончить с собой несчётное количество раз.

– Хорошо. Я дал слово, а рыцарь на ветер слов не бросает. Живи, чельфяк. Пока что. Так где, говоришь, ещё девки?..

– Одна. Гость забрал. Вот деньги. – Гор отдал Гестену пятьдесят золотых, и тот снова присвистнул:

– Однако? Что за девка такая, у неё что, манда золотая, что ли?

– Эльдар.

– Эльда-ар?.. Хорошо… Завтра наведаюсь, посмотрю, что за эльдар такая… А пока мне двух пацанчиков из нового Привоза, помоложе и посмазливее, на часок.

Часок растянулся на целую вечность – пока Гестен был тут, уйти Гор не мог. Но, в конце концов, тот ушёл, натешившись, и Гор, отведя пацанов обратно в Конюшню, наконец-то поднялся к заветной двери и остановился, смиряя волнение и прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Войдёт сейчас и скажет – небрежно так, – мне-то без разницы, но Хэ велел тебя кормить… нет, не так…это тебе прислал Хозяин… или нет… Гор осторожно отодвинул засов. И что он так боялся?! Ведь это Чуха, просто Чуха, это она должна бояться! Несколько раз вздохнув, Гор открыл дверь.

Алиса, всё в том же огромном полотняном шенсе, сидела на постели, натянув подол на ноги так, что виднелись только пальчики, и смотрела через стекло на море. Стекло было грязным, а море – серым и неспокойным. Лицо Алисы было печальным и нежным, измученным, под глазами лежали тени, губы сложились в усталую и печальную гримаску. И всё же она была такой красивой, что у Гора перехватило дух, отнялся язык и ослабли ноги. Он смотрел на неё вне себя от священного ужаса, не в силах поверить, что это обычное смертное существо, а не что-то волшебное и неземное… Она смотрела на море, хоть и поняла, что кто-то вошёл, а Гор стоял и смотрел на неё, не в силах ни заговорить с нею, ни уйти. Затянувшаяся пауза удивила Алису, и она повернула голову, увидела его, и лицо просияло от недоверчивой радости:

– Это вы! А я думала, что вы никогда не появитесь, что это запрещено… Я про вас часто думала!

– Я… – Гор забыл всё, что хотел сказать, чувствуя себя невыносимо глупо. – Я это… тебе вино принёс. И пирожные.

– Спасибо. – Она смотрела на него своими дивными большими глазами, и Гор не мог отвести взгляд. Ему хотелось встать на колени и сказать: погуби меня, выпей мою душу, возьми у меня всё, что тебе надо, только позволь мне на тебя смотреть! Пусть ты даже в сто раз хуже, чем говорит Хэ, мне всё равно! Если ты моей крови захочешь, я горло тебе подставлю! Только захоти от меня чего-нибудь, возьми меня, всё равно, зачем и как! Но он не мог ни сказать ничего, ни двинуться с места.

– Вы торопитесь? – Спросила она с надеждой.

– Нет. – Сказал Гор. Со стороны казалось, что он недоволен, и говорит хмуро и неохотно.

– Тогда, может быть, – робко сказала она, – вы поговорите со мной?.. Мы можем вместе выпить это вино. Если вы хотите.

– Да. – Сказал Гор, и наградой ему была радость в её глазах, сразу же заблестевших и просиявших так, что Гор зажмурился, не в силах вынести это сияние. Сел у стены напротив неё, не решаясь приблизиться.

– У меня одна кружка. – Смутилась Алиса.

– Да ничё. – Поторопился Гор. – Я с горла могу. То есть… Я не очень-то хочу. – На самом деле он умыкнул это вино из покоев для гостей, оно было хорошим, густым, тёмно-красным, и пахло изумительно, и конечно же, он его хотел. Осторожно положил перед Алисой пирожные, немного помявшиеся по дороге. Застыдился их помятого вида:

– Они это… немного помялись, но они вкусные. – Сказал чуть ли не заискивающе.

– Я съем, спасибо. – Сказала Алиса. Голос у неё был мелодичный и нежный, она говорила так красиво и правильно, что Гор, не умевший так, чувствовал её изысканность и особенность всем сердцем. – Если второе съедите вы, вместе со мной. И почему вы не садитесь на постель? На полу же холодно! – У неё была очаровательная манера некоторые слова словно бы подчёркивать интонацией, при этом слегка сжимая губки так, что в их уголках возникали просто волшебные ямочки, от которых невозможно было оторвать глаз.

– Не, нормально. – Быстро сказал он. – Я привык. – На самом деле он просто боялся сесть рядом с Алисой, стесняясь себя.

– Хорошо, что вы пришли. – Вдруг призналась Алиса. – Мне так плохо.

– Тебя бьют? – Тихо спросил Гор.

– Нет. Меня никто не трогает. – Девушка опустила глаза, теребя кончик рыжей косы тонкими пальчиками. – Меня никто не замечает… Словно я вещь. Я плачу, прошу, кричу… А меня никто не слышит. Осматривают, щупают грудь и живот, заставляют есть, купаться. Мне так страшно! Так плохо… Я хочу умереть, но и этого я не могу. – Она повернулась к окну, и Гор понял, не увидел, а именно понял, что она пытается справиться со слезами и отчаянием. Сердце сжалось.

– Доктор не трогает тебя?

– Трогает… – Смутилась Алиса, опуская голову. – Часто.

– Я не в этом смысле. Он тебя… не трахает?

– А как это? – Спросила Алиса. Гор смутился.

– Ну, я имею в виду… То же, что сделал Хозяин.

Алиса покраснела, ещё ниже нагнула голову. Прошептала:

– А разве это все… могут делать?..

– Вообще-то… да. Каждый мужик может.

– И вы?.. – Она не смела поднять глаз, руки чуть задрожали. – Вы для этого пришли?

– Не бойся. – Сказал Гор, ему вдруг отчего-то стало больно. – Я тебя не трону. Меня можешь не бояться.

– Я вас не боюсь. – Она решилась и посмотрела на него. – Я только вас одного здесь не боюсь. Я верила, что вы придёте и поможете мне! Хотя бы просто со мной поговорите… Я к вам часто обращалась, в душе, мне ведь больше не к кому… У меня никого нет на всём свете. Те женщины, которые меня воспитывали, они просто продали меня, как вещь – я сама видела, как они берут за меня деньги… Я думала, что у меня есть мой господин, для которого я росла и училась, но он… он оказался… – У неё запрыгали губы, она быстро повернулась к окну, и Гор увидел, как она напряглась, кусая губы и вновь пытаясь справиться со слезами. Прошептала:

– Простите… Я такая… Вам, наверное, не интересно со мной… Вы хотите уйти?.. – Голос её дрогнул от отчаяния и робкой надежды на то, что он возразит.

– Не, не парься. – Смущённо ответил Гор, отчаянно жалея её, и Алиса вновь почувствовала эту жалость, благодарно взглянула на него, утёрла слёзы.

– Скажите… Зачем он со мной это сделал? Я ведь и так готова была сделать всё, что он велит, меня этому учили, меня к этому готовили… Я так этого ждала! Я готова была быть послушной и благодарной, сделать все, что он хотел, повиноваться ему во всем… Зачем, зачем он это сделал?!

– Ему это… ребенок от тебя нужен. – Пояснил Гор. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, и Гор видел, что она его не понимает абсолютно. Вообще. Вздохнул. Сам он тоже имел представление о том, как получаются дети, самое туманное, только то, что ему говорил об этом Доктор. Но то, что и главное, КАК Доктор ему это говорил, Гор повторить Алисе не мог – она была такой нежной, такой деликатной, что Гор, столкнувшись с этим впервые, все-таки сумел почувствовать и понять главное: Алиса слишком нежна и чиста для Садов Мечты и царящей здесь грязи. Но и объяснить надо было – она до сих пор пребывала в каком-то кошмарном оцепенении, для нее случившееся было запредельным ужасом. И Гор, смущаясь – небывалое для него дело! – спотыкаясь на каждом слове, мучительно подбирая эти самые слова, но сумел кое-как объяснить Алисе, что у мужчины и женщины все так устроено, чтобы подходить одно к другому, и когда мужчина это делает, он оставляет в женщине семя, из которого и вырастают дети.

– Нет! – Воскликнула Алиса убежденно. – Мне Мадмуазель говорила, что детей приносят ангелы!

– И откуда тогда подкидыши, вроде нас, берутся? – Подумав, возразил Гор. Алиса вновь широко открыла глаза, не зная, что возразить, а Гор добавил:

– Видела, какое пузо у Паскуды? У нее там ребенок растет.

Алиса долго смотрела на него, переваривая сказанное. А Гор добавил:

– Иногда ребёнок там, внутри, шевелится. Я это видел: у Чу… у девушки живот шевелится, бугорки такие появляются, и пропадают. Странно так.

– И теперь я его жена? – Дрожащим голосом спросила Алиса. – Я должна родить ему ребёнка?..

– Если родишь, станешь женой. – Сказал Гор, не поворачиваясь.

– А сейчас?..

– Сейчас ты ещё никто.

– Я не хочу быть его женой. – Сказала Алиса тихо, но твёрдо. – Он очень дурно поступил со мной. Я не рожу ему ребёнка.

– У вас никто не спрашивает. – Гор повернулся к ней. – У Чу… девушек.

– Но не у меня. – Возразила Алиса. – Смейтесь, если хотите, но я уверена в этом, а почему, не знаю. Я не понимала, что происходит, но теперь понимаю, и больше он со мной этого не сделает. Спасибо вам… Спасибо, что рассказали. Мне теперь противно, но больше не страшно, я больше не боюсь. Жаль, что я не знала этого раньше.

– Тебе лучше родить ему ребёнка. – Сказал Гор хмуро. – Поверь мне, лучше тебе быть беременной.

– Я не хочу! – Быстро помотала Алиса головой. Он посмотрел на неё с жалостью.

– Я когда-то тоже говорил: «не хочу», и полагал, будто это что-то значит… Идиот. Никого моё «не хочу» не волновало. Наоборот, нравилось, это, возбуждало. Оно и сейчас ничего не значит. Пацаны и девчонки в Приюте думают, что я здесь сила, я власть… А я этот, никто. Я делаю то, что мне велят, и только так и живу, но пойди я против Хэ, и мне конец. – Он вздрогнул, услышав звук колокола. Алиса тоже услышала, вопросительно посмотрела на него.

– Мне пора. – Сказал Гор. – Сейчас охранники мясо вернут, я должен быть там.

Алиса затрепетала. Деликатность и воспитание не позволяли ей унижаться, но так страшно было остаться одной вновь! Гор был единственным, кто вообще воспринимал её, как живое существо, с кем можно было поговорить. Кроме того, она чувствовала его жалость, как бы он её не скрывал, чувствовала, что если кто-то в этом непонятном и страшном месте и может ей хоть как-то помочь, то это только он. Как попросить его вернуться поскорее, чем соблазнить, что у неё есть?!.. Девушка робко сказала:

– Вы вернитесь, пожалуйста… Когда-нибудь! Не думайте! – Воскликнула пылко, оправдываясь. – Я не хочу вас стеснять, или причинять вам неудобства… напротив, я могу… могу… вы можете… – Она густо покраснела. – Сделать со мной всё, что… хотите. – Последние слова она произнесла чуть слышно, даже слёзы выступили на глаза от стыда и страха. Но отчаяние и страх вновь переживать это невыносимое одиночество придали ей мужества, и она посмотрела Гору в глаза, готовая в самом деле позволить ему всё.

– Да не… – Он сглотнул, ему стало трудно говорить и дышать. – Не бойся, я приду. Сегодня приду, и на всю ночь останусь, если хочешь.

– Очень хочу! – Воскликнула Алиса так радостно и искренне, что Гор почувствовал себя счастливым. Быстро вышел, с её голосом и взглядом в сердце.

Марию вернули сильно избитой и уставшей, но в общем, целой – так, несколько синяков, для Садов Мечты ерунда. Зато одного из мальчишек приволокли волоком, ему разбили голову, и он был без сознания. Паскуда занималась им, а Гор следил за нею заинтересованно и задумчиво. Когда она закончила, он вдруг подошёл и сказал:

– Твой ребёнок шевелится?

Она застыла, потупившись, руки её непроизвольно прикрыли живот. Она побледнела, дышала быстро, и так же быстро билась жилка на её шее.

– Не бойся, – сказал Гор нетерпеливо, – я не причиню тебе зла. Ни тебе, ни ему. Просто мне любопытно. Можно потрогать? – Он протянул ладонь, и она послушно отвела руки, но видно было, как ей страшно. И Гор вдруг понял, что она боится не за себя, а за то, что у неё в животе. Когда он погладил её горячий живот, она вся содрогнулась и вновь сделала движение защиты, но слегка успокоилась, когда поняла, что Гор в самом деле не станет её бить.

– Ты знаешь, как он там живёт? – Спросил Гор. Девушка еле заметно покачала головой, ниже опустив её.

– Странно… – Сказал он. – Правда, странно… – Запнулся, почувствовав, как что-то изнутри толкнуло его в ладонь, воскликнул:

– Он шевелится! Блин, он в самом деле шевелится! Прикольно… – И запнулся: Паскуда вдруг расплакалась, тихо, горько, безнадёжно. Пытаясь удержать слёзы, она вся сморщилась, с силой кусая губы, и всё же не сдержалась, заревела в голос… Гор отступил, не понимая, и слегка встревожившись, и чувствуя невесть, почему стыд и жалость. Быстро пошёл прочь, проклиная себя. Ещё один удар по его спокойствию и его совести! У них ЕСТЬ чувства, у этих несчастных девчонок, они страдают, мучаются, боятся и переживают. И им не плевать на своих детей. И вновь шевельнулась страшная мысль: а что, если его тоже родила не какая-нибудь человечья Чуха, которая потрахалась с эльфом, а плод своей похендожки бросила на произвол судьбы, как говорил Хэ, а такая же, как эта, запуганная и униженная девчонка, которую потом убили без всякой жалости? Чувствуя, что просто обязан как-то успокоить и приободрить Паскуду, Гор принес ей немного вина и печенья, поставил на стол, на котором обычно Доктор осматривал пострадавших:

– Ты это… вот, поешь. Вина выпей. Не ссы, я не прикалываюсь. Правда, ешь. Просто так. – И ушел. Паскуда, изумленная, не в состоянии поверить в происходящее, осторожно подошла к столу, понюхала вино, лизнула печенье, вздохнула и прикрыла глаза от наслаждения… Потом взяла угощение и поделила со своими беременными подружками. Получилось помалу, но и это было для девушек настоящим праздником, неслыханным пиршеством, и они постарались смаковать микроскопические дозы как можно дольше.

Гор оставил, как всегда, клетки Марии и Трисс открытыми, а их самих свободными, и поднялся к Алисе, вновь прихватив с собой угощение, теперь целый ужин, и не просто ужин, а настоящий пир. В корзинке он принёс жареного цыплёнка, маринованную капусту, пирожки со щавелем и тёртую морковку, а так же немного мёда и краюху хлеба. И ещё вина. Больше всего Гор гордился цыплёнком – он вообще любил мясо, всякое, особенно жареное, но Алиса обрадовалась мёду и пирожкам со щавелем. Гор положил на постель Алисы доску, на доску поставил еду, и они ели, сев друг напротив друга, Гор жадно и быстро, Алиса – деликатно и изысканно. Время от времени поглядывая на него, Алиса поражалась его манерам. Гор был прискорбно невежественным и во многом совершенно диким, и в то же время в нём было какое-то врождённое благородство и даже… что-то почти изысканное. Он ел и жадно, и красиво в одно и то же время. Он не был неприятным и отталкивающим даже теперь, чавкая и роняя крошки. При этом он посматривал на неё, и лицо и взгляд его были такими странными, что Алису начало это смущать.

– Вы так смотрите на меня. – Сказала она, смущаясь. – Я как-то не так ем?

– Я вообще никогда раньше не смотрел, как Чу… как девушка ест. – Признался Гор. – Так красиво. Мы-то, мы просто жрём, да и всё. А ты… Ну… – Он опять не находил слов, смутно чувствуя какую-то свою несовершенность перед Алисой. – Смотреть приятно.

Девушка потупилась, смущённая и счастливая, подумав вдруг, что никто и никогда не смотрел на неё так восхищённо и не говорил ей такие приятные вещи…

– Зря ты мясо не ешь. – Произнёс между тем Гор с набитым ртом, за что в детстве Алиса получала строгий выговор от Матушки. – Лучше мяса только трахаться.

– Я ничего мясного не ем. И яйца не ем. – Алиса благовоспитанно делала вид, что не замечает изъянов его поведения. – И из молочного только творог.

– А что ты тогда ешь? – Изумился Гор. Для него больше еды не существовало, всё остальное было так, дополнение к еде.

– Ягоды, грибы, хлеб, булочки, – начала перечислять Алиса, – орехи, ах, как я люблю орехи! Овощи и фрукты, особенно яблоки и огурцы. И рыбу, только ту, которую ловят в море, не речную. Я жила в Ашфилде, он стоит на море, и Матушка говорила, что по утрам на рынке прямо в порту можно купить треску или макрель, я очень люблю макрель. Я никогда не была на рынке, – призналась она, – и моря никогда не видела. Я вообще никогда не выходила на улицу. Меня не выпускали. Я гуляла только в маленьком садике за домом, он был обнесён очень высокой стеной. Я никого не видела, кроме Матушки, Мадмуазель, Служанки и Учителя… Но я никогда не думала, что у Учителя есть что-то… как у вас. Он был такой старенький! Я ничего не знала о… Нет, я знала, что есть мужчины и женщины. Мадмуазель объяснила, когда я спросила, что у мужчин грубые голоса, они сильнее, больше, и у них есть кадык на шее, и ещё сказала, что мужчина – муж, а женщина – жена, и они живут вместе. Мужчина добывает еду и защищает женщину, а та ведёт его дом и заботится о нём… Но это всё. Понимаете?.. Я читала много книг, но там нигде не было про… про это.

– У меня есть книга. – Похвастал Гор.

– О чём?

– Не знаю. Там картинок много, но они как раз про это. Мне дама Бель подарила. Она бывает в Садах и покупает меня, чтобы я её… ну… имел.

– Правда?! – Расширила глаза Алиса. – Она сама это покупает?! Но это же так больно!

– Только в первый раз, когда целка рвётся. – Возразил Гор. – А потом… Бель вообще это обожает. Она здесь редко бывает, но уж если дорвётся, то только я её и могу утешить, как она говорит. Я, вообще-то, мало, с кем…

– Значит, – волнуясь, перебила его Алиса, – сейчас мне больно не будет?!

– Что? – Почти испугался Гор. Она смотрела ему в глаза широко распахнутыми глазами.

– Но я же обещала вам… Я хочу, чтобы вы почаще приходили ко мне, и хочу, чтобы вам было со мной хорошо. Если вам это так нравится, то я готова… – Глаза её против воли увлажнились от слёз, – готова вам… это дать.

Гор онемел. Он хотел её, это правда. Но почему-то сейчас, в том, как она это предложила, как она это сказала, было что-то… постыдное для него. Он сам себя не понимал, не понимал, почему так: он хочет, хочет до дрожи во всём теле, и она ведь сама не против!.. Но… Да что с ним такое?! Когда это видано – по крайней мере, в его мире, – чтобы он боялся прикоснуться к девушке, хочет она того, или нет?!

– Почему вы так смотрите?.. – Оробела Алиса. – Я что-то не так сказала?.. Я обидела вас?! – Это перепугало девушку до смерти, она даже заплакала. – Простите меня! Простите, пожалуйста, я не хотела сказать ничего плохого! Не уходите… пожалуйста, не уходите! – Вскрикнула, потому, что Гор сделал рывок к двери, вне себя от смятения и непонятной боли. Он выскочил за дверь, и Алиса, съёжившись, обхватив себя всю, спрятав лицо в коленки, заскулила от отчаяния. Что же она натворила!!! Он больше не придёт, никогда не придёт, а она умрёт здесь – она же умрёт здесь!!!

Гор стоял в коридоре, прислонясь к стене, сердце его гулко билось в груди. Он изо всех сил пытался справиться со своими чувствами, понять их. Что его так испугало, что с ним?!

Она предложила себя в оплату, вот что. – Вдруг дошло до него. Как мальчишки в Конюшне сами отдавали свои куски тем, кто сильнее, чтобы те их защищали или хотя бы не били. Она думает, что… думает, что он не станет к ней приходить просто так, что Гор – такой же, как все здесь, как Хэ, как Доктор… И это понимание вновь причинило ему боль. Никогда ещё так не ранил его никто, даже предавший его друг. Гор, который прежде знал только злость, отчаяние, отвращение и гнев, узнал и обиду. Но он был великодушен. Пережив приступ обиды и вызванного ею гнева, он понял и то, что просто не может позволить Алисе думать о нём так, что должен пойти к ней и сказать в лицо, что она ошиблась в нём, пусть поймёт, как была не права, пусть раскается!

Войдя, он увидел, что девушка лежит, свернувшись в клубок, и плечи её трясутся от беззвучных рыданий. И сердце его, только что холодное и гневное, мгновенно растаяло и даже заболело от жалости. Он хотел заставить её каяться, но раскаялся сам, опускаясь на колени и неловко кладя руку ей на плечо:

– Ну, ты это… чего? – Спросил смирно, забыв все свои гневные и гордые слова. Алиса болезненно вздрогнула, отняла руки от лица, заплаканные, огромные её глаза впились в его лицо, полные испуга, недоверия и – радости, такой болезненной, огромной радости, что Гор сам чуть не прослезился.

– Вы вернулись! – Дрожащими губами проговорила она. – Простите, простите меня!!! – Слёзы хлынули у неё из глаз с новой силой. – Я не знаю вашей жизни, я такая… такая нелепая… Я даже не понимаю, чем обидела вас, но я не хотела, не хотела, клянусь!..

Лицо Гора окаменело, и Алиса мгновенно поняла, что вновь причинила ему боль. Но чем?! Он молчал, собираясь с силами, но Алиса, всем сердцем, всей душой стремясь понять его, и отыскивая в его лице и глазах малейшие тени его чувств и мыслей, вдруг сама поняла, что его обидело.

– Ах, какая я ужасная! – Прошептала отчаянно, прижимая к груди кулачки с переплетёнными пальчиками, совсем так, как когда-то давно-давно, в ином мире и иной жизни. – Как я могла подумать… подумать, что вы пришли не потому, что вы добрый и хороший, а чтобы что-то получить от меня… Ах, как я перед вами виновата! Что мне сделать, что сделать для вас?! Я не могу видеть, как вам больно! Это от страха, – призналась доверчиво, – мне всё время, с того самого дня, как я очутилась здесь, страшно, очень, очень страшно, я чувствую, что я здесь умру… И никому это не интересно, никого это не трогает, моя жизнь, вся моя жизнь – ничто здесь…

– Я не хочу, чтобы ты умерла. – Сказал Гор, преодолев ком в горле. То, что она поняла его, то, что ей тоже оказалось не всё равно, что он чувствует, что Алиса приняла и излечила его обиду, окончательно сокрушило его дух. В эти мгновения он отдал ей всего себя, целиком, раз и навсегда, прекратив всякое сопротивление происходящему и всякую борьбу за себя. Может быть, более благополучному существу это показалось бы слишком огромным даром за такую малость – но для Гора, никогда в жизни не знавшего ни заботы, ни внимания, ни сочувствия даже, это малостью отнюдь не было! Эта девушка плакала от того, что причинила ему боль, тогда как большинство тех, кого Гор знал, причиняли ему боль, чтобы получить удовольствие. Он только не знал, как ей сказать, как дать понять всё это, слов было мало, и они были такие… жалкие! То, что с ним сейчас творилось, было куда больше всего, что он знал прежде, гораздо важнее и прекраснее. Ему говорили, что девушки – существа хитрые, бездушные, жадные и жестокие, но какой же это оказалось ложью! По крайней мере, в отношении Алисы… Гор не просто что-то понял, не просто влюбился – он окончательно переродился, целиком и полностью, он стал другим существом. Начатое по вине Марии перерождение, поначалу такое болезненное, Алиса завершила, и так, что это стало причиной огромного счастья и облегчения.

– Но вы неправильно меня поняли, – Алиса взяла его за руки, робко, едва касаясь, но и от этого легкого прикосновения мурашки брызнули по коже Гора и приподняли волоски на шее, он даже дышать перестал. В сущности, к нему впервые девушка прикоснулась так. – Я не купить вас хотела… Нет! – Глаза её сияли, а руки нежно гладили его ладони, и Гор, застыв, смотрел на её тонкие изящные пальчики, скользящие по его изуродованным… клешням. – И себя я предложила только вам и больше никому-никому! Это же такое личное, такое интимное, ваше тело, моё… Это так ужасно: когда тебя хватают против твоей воли и делают с тобой… такое! – Глаза её наполнились слезами. – Это больно, но боль – она пройдёт… И страх, – ах, как мне было страшно! – тоже кончится рано или поздно, но ведь это такое унижение! Как его пережить?! Этот человек, Хозяин, он очень дурной, – она покраснела от гнева, – дурной, подлый и трусливый… Он ничтожный, вот правильное для него слово! – Алиса обхватила его ладони, насколько хватило пальчиков. – Я не позволю ему больше взять себя; я лучше умру, но не предложу этого сама ни ему, ни этому ужасному Доктору, ни кому другому, только вам… Я маленькая, это верно, я ничего не могу вам противопоставить, я могу только умереть – и я лучше умру, но не позволю делать с собой ничего унизительного или недостойного! – Она была такой храброй и хорошенькой, когда торопливо говорила это! Гор взглянул на её ресницы – на нижних веках они были непривычно длинные и очень пушистые, от чего глаза её казались двумя звёздочками, мохнатыми, яркими, тёплыми, чуть красноватыми. Это вишнёвое пламя, которое просвечивало сквозь карюю поверхность, завораживало и затягивало. Под глазами Алисы пролегли голубоватые тени от слёз и усталости, но это делало их только ещё красивее, они ещё сильнее манили… И пугали.

– Вам я так сказала потому, что вы мне нравитесь. Мне кажется, – заторопилась Алиса, чуть покраснев, – что вам одиноко. Что вы страдаете. Простите, если опять говорю не то, пожалуйста, простите! Я так чувствую, мне так кажется, но я такая… нелепая, да? Вы первый мужчина, с которым я вот так разговариваю, я просто не знаю правил…

– Я тоже. – Чуть хрипло от волнения признался Гор. – Не знаю. Ты тоже первая чу… девушка, с которой я, это, так разговариваю.

Алиса прыснула, легонько сжав его руки:

– Вот забавно, правда? – Девушка вдруг звонко хлопнула в ладоши, и Гор вздрогнул:

– Я придумала! Мы с вами сами выдумаем правила! Ах, как весело! Первое правило придумаю я, второе – вы, и так далее, по очереди, я хорошо придумала?! Кто молодец?! – Она щёлкнула пальцами, – Алиса молодец… – Внезапно примолкла, вглядываясь ему в лицо. – Вам не нравится? – Спросила неуверенно. – Вы не хотите… Я и вправду какая-то нелепая, да? – Голос её задрожал. Гор содрогнулся, не зная, как сказать. Он чувствовал всё так сильно, и столько сейчас было в нём всего! Алиса была такая иная, настолько чуждая всему, что его окружало с самого детства! Она красиво ела, красиво и нежно говорила, держалась так непринуждённо и грациозно! Гору и во сне такого не могло присниться, он и не подозревал, что такое возможно, что такое бывает! И ему так было жаль Алису! Сердце его просто рвалось на части. Такая нежная, такая трогательная, такая… чистая! Непосредственная, порывистая, милая! И такая, как она – здесь! Большего контраста и придумать было невозможно! Гор с ужасом думал, что будет, когда Алиса столкнётся с жестокостью и безжалостностью Садов Мечты. То, что она уже видела – не в счёт; как бы это ни было ужасно, всё-таки, это не тот ужас, в котором они все существовали постоянно и так привыкли к нему, что он сам до сих пор понятия не имел, насколько это ужасно! Как спасти её от этого, как защитить?!

– Я… – Он мучительно искал слова. – Я просто… ну… это, не умею так, и говорю как-то… это. – Ему стало так противно от самого себя, что он чуть не бросился снова прочь. Алиса так пристально вглядывалась в его глаза, словно хотела увидеть что-то в самой их глубине, и у Гора от этого взгляда, от того, что она держит по-прежнему его руки и чуть поглаживает их большими пальцами, мурашки бежали по коже. И такое желание охватило его всего, что терпеть было почти невозможно.

– Вы очень хороший, Гор. – Убеждённо сказала Алиса. – Я не знаю, как этот противный человек заставляет вас служить ему, но это не важно… не важно здесь и сейчас. – Она отпустила его руки и осторожно коснулась его щеки. – Я хочу, чтобы вам было хорошо со мной. Очень хочу. И поэтому сказала вам… предложила вам… Если вы, конечно, хотите. И я не хотела вас обидеть, правда, не хотела! Мне так одиноко здесь, и очень, очень страшно… Это очень плохое место, и я, наверное, умру здесь. – Губы её задрожали. – Я так не хочу умирать! Почему я должна погибнуть, я же ничего плохого никому не делала?.. Я готовилась, и была благодарной и послушной, как меня учили, а меня… мне… – Слёзы выступили на её прекрасных глазах, и сердце Гора превратилось в мягкий-мягкий кусочек тёплого воска, с которым эта девушка могла делать всё, что хотела. – Давайте честно говорить друг другу всё-всё? Это будет первое правило!

Гор кивнул, не в силах издать ни звука. Желание стало таким сильным, что он аж дрожал, сдерживая его изо всех сил. Вспомнился его сон: как он занимается любовью, и так вдруг захотелось этого наяву! Быть нежным, и ощущать ответную нежность… Но разве девушки получают от этого удовольствие?.. Он прежде вообще об этом не думал, а теперь ему казалось, что они просто терпят, и всё… Но как поступить подобным образом с Алисой?! Сделать ей больно, и она перестанет вот так смотреть на него, превратится в запуганную и сломленную девчонку… Нет, только не это! Закрыв глаза, Гор чувствовал в себе такой сильный протест против этого, что самому было страшно.

– Что с вами? – Нежно спросила Алиса, снова коснувшись его щеки так, что у Гора всё внутри оборвалось и потянулось к ней, потрясённое, тронутое до самых глубин души. Так впервые почувствовавший ласку бродячий пёс тянется к приласкавшей руке, чуть не плача от удивления и радости. Его били, жгли, резали и рвали, оглаживали, восхищаясь статью, как породистого коня, порой даже облизывали, но никогда не ласкали – никогда! И никогда, никто, ни одна живая душа, не спросила у него, что с ним, даже тогда, когда он лежал, умирающий, в луже собственной крови. Гор задрожал сильнее от переполнивших его чувств, даже зажмурился, так захотелось обнять её и прижаться к ней – но он боялся того, что за этим последует, знал, что тогда уж не сдержится ни за что. А Алиса, не понимая, что творит с ним, погладила его губы, коснувшись шрама, и спросила снова, с таким сочувствием, с такой нежностью:

– Вам плохо?! Вы дрожите! – Она метнулась за одеялом и набросила на его плечи, и Гор судорожно усмехнулся:

– Мне не холодно. – Произнёс хрипло. – Я… Мне надо… уйти. Ненадолго.

– Мы же договорились! – Воскликнула Алиса. – Честно говорить всё-всё! Вы мне не верите?! Вы ещё обижаетесь на меня?

– Нет! – Гор открыл глаза, взглянул на неё с отчаянием. – Не могу я… Возле тебя! Хочу потому что… Не могу, как хочу!!!

– Это даже вот так?.. – Поразилась Алиса, расширив и без того огромные глаза. – Но ведь я же… я же согласна?..

– Я боюсь. – Признался Гор. – Ты ведь такая… маленькая. И это… – Слово, непривычное для его губ, вышло из него с трудом, как-то коряво, – нежная.

– Не бойтесь. – Алиса потянула с плеч шенс, такой большой, что легко соскользнул с них, открыв изящные плечи и такую прекрасную грудь, что Гор аж задохнулся, и уже больше не видел ничего, и не хотел видеть. – Я вам верю… – Сквозь какой-то туман доносились её слова, которых он почти не слышал и уж точно не понимал. – Вы меня не обидите…

Как тогда, во сне, он прижал её к себе, и Алиса прижалась к нему в ответ. И как в том сне, он не пользовался ею, а любил её – и пусть это было в первый раз, и он не знал, как это делается, но чувство к этой девушке, нежность к ней и восторг обладания сами диктовали все его движения, подсказывали рукам и губам, как. Сладость её кожи, запах возбуждения, смешанный с запахом яблока и жасмина, горячечность её объятий, удивлённые ахи и стоны, ответ её хрупкого тела, ласки её рук, зарывающиеся в волосы на его затылке пальчики, ноги, сплетающиеся на его пояснице, – это было таким наслаждением, какого он никогда не знал и даже не представлял! Во сне он только мечтал, сейчас его мечта обрела реальность и превзошла всё, что он только мог пожелать! Испустив громкий крик торжества и наслаждения, Гор замер, стиснув Алису в объятиях и чувствуя, как она бурно дышит и как сильно, почти так же сильно, как его собственное, колотится её сердце о его грудь. Она, так же, как и он, горела огнём, и так же медленно расслаблялась в унисон с ним, смиряя дыхание и возвращаясь из пучин наслаждения в реальность.

– Хорошо… – Прошелестели её губы у самого его уха. – Гор, это так хорошо! А вам?..

– Хорошо часто бывает. – Сглотнув, так же тихо ответил он, не открывая глаз. – А это волшебство какое-то.

Алиса пискнула от счастья и порывисто прижалась к нему, зарываясь лицом в его гладкие тяжёлые волосы.

– Вы же теперь никогда-никогда меня не оставите, правда?..

– Никогда. – Подтвердил Гор, хотя её слова вновь как-то царапнули сердце.

– Я всегда была одна. – Призналась Алиса шёпотом. – Меня никто не любил… Я никому была не нужна. Скажите, я вам… нужна?.. Хоть немножко?

Гор отстранился и лёг на спину рядом с нею. Сказал, не открывая глаз:

– Да. Ты мне и до этого была нужна. Ты как солнышко… тёпленькое, с лучиками. – Произнёс застенчиво, и Алиса порозовела от радости:

– Меня никто-никто так никогда не называл! Вы в самом деле так думаете?

– Я больше думаю. – Признался Гор. – Только сказать не умею. Ну… внутри столько всего, а в голове сквозняк какой-то. Но ты не думай, я только самое хорошее о тебе думаю. Честно.

Алиса склонилась над ним, заглядывая в лицо:

– Я хочу вас трогать. Можно?.. Вы такой хороший… Такой… сладкий! Можно?..

– Трогай. – Гор расслабился, чуть усмехнувшись. Ему было чертовски приятно, хоть как-то и неловко. Нет, всё-таки, Алиса была такой необыкновенной, такой странной и чужой! И такой близкой, такой… родной. Девушка потянула с него рубашку, и он приподнялся, помогая ей. Алиса оседлала его, готовая изучать, но увидела его грудь, и переменилась в лице.

– А это… – Спросила неуверенно, и Гор открыл глаза, удивлённый её тоном, – это… у всех мужчин так?.. Это так… надо?

– Это?.. – Гор с некоторым удивлением глянул на свою грудь. – А, это… не. Не у всех. Это вообще мне Аякс, скотина, сжёг.

– СЖЁГ?! – Алиса побледнела, глаза расширились. – Огнём?!

– Железом. Раскалённым. – Гор чуть нахмурился в лёгком недоумении. У Алисы увлажнились глаза, задрожали губы:

– Но вам же было… больно?!

Гор её совершенно искренне не понимал. Больно в Садах Мечты было всем и всегда; те, кто не умел терпеть, погибали тут же, подобно бедняжке Розе. Шрамы и ожоги были не у него одного – у всех. В его мире это было нормально, и никто друг друга не жалел. Иногда кто-нибудь смазывал приятелю испоротую спину да приносил воды в ответ на настойчивую просьбу. А следы жестокости на теле были привычными до того, что их никто здесь даже не видел. Девочки и мальчики сюда уже попадали со следами многочисленных порок, на это никто и не смотрел. Да, Гор в этом смысле переплюнул всех – столько, сколько у него, шрамов ни у кого больше не было. Но что в этом было такого?..

Он пожал плечами:

– Ну, да, ожоги страшно болят. Аж орёшь от боли. Но это когда было-то?

– А за что он вас? – Спросила Алиса, еле выговорив это сквозь слёзы дрожащими губами. Гор совсем растерялся. За что?.. «За что» их пороли и ставили коленями на толчёное стекло, а рубцы посыпали солью. А это так… развлечение. Как это объяснишь?

– Развлекался так. – Подумав, сказал Гор. – Да ты что? Зажило же уже всё.

– Я… я… – Алиса разрыдалась и упала ему на грудь. – Простите меня! – Взмолилась сквозь слёзы. – Вы так страдали… так страдали! Ну, почему, почему?! – Она порывисто села, утирая слёзы. – Что это за место, почему вы здесь?! Как этот человек вас принуждает… почему?! Вы настолько его лучше… настолько сильнее и добрее… Я не понимаю, не понимаю!!!

Гор взглянул на неё – и не ответил. Он сам вдруг осознал, что не понимает этого. Хозяин постоянно говорил, что он – никто, никому не нужное отребье, брошенное его шлюхой-мамашей. Что их содержание стоит дорого, их нужно кормить и одевать, содержать их в тепле и уюте. И что деньги, которые платят за них гости, он тратит на них же. Гор не очень понимал, что такое деньги, но сумел сообразить, что они нужны, чтобы обменивать их на еду и одежду. С детства он привык к мысли, что Хозяин имеет некое право держать его здесь и ограничивать его свободу; собственное стремление вырваться отсюда Гор считал преступным и как бы то ни было, а преступником себя сознавал.

– Не правда! – Воскликнула Алиса, когда он рассказал ей про то, что они так отрабатывают своё содержание. – Я в это не верю! Эта еда, которую нам здесь дают, и эта одежда – она очень дешёвая, она и одного дуката не стоит! Я не очень знаю жизнь, я жила так уединённо, меня не выпускали из дома, но я смотрела в окно, на улицу и рынок, я видела много всего, мне даже порт было видно! И я читала книги, и нигде, нигде такого не было! Люди, которые делали такие вещи, которые мучили других людей, были злом, и их наказывали! И были девушки, которых рыцари спасали от… от чего, я не понимала, теперь – поняла. – Алиса покраснела. – И эти рыцари были героями, а тот, кто поступал с девушками так бесчестно, был злом, и рыцарь его убивал! Это бесчестно, Гор, подло, бесчестно и гадко, и этот человек – гадкий, и… ничтожный, вот слово для него: ничтожный! Он мог сказать мне, что делает и зачем, и я не испугалась бы так, не была бы такой… и зачем, зачем он так унизил меня?!! – Вырвалось у неё от всего сердца. – Выставил голой перед вами, говорил такое, и так поступил – у вас на глазах!!! – Она была так ранена, так оскорблена и унижена, что не могла не говорить всё об одном и том же, пытаясь хотя бы выговорить свою боль, свой гнев и свою обиду. Все эти дни она говорила и говорила про себя всё одно и то же, обращаясь к человеку, так поступившему с ней, упрекала, даже угрожала, проклинала… И снова упрекала. И только Гор знал, что всё это было бессмысленно – Хозяин просто не считал её хоть сколько-нибудь достойной того, чтобы выслушать её упрёки. Зато с ним самим произошла удивительная вещь. Он вдруг задумался: а имел ли, в самом деле, Хэ права на него?.. По праву ли он держит здесь его и других?..

– Ты помнишь, как попала сюда? – Спросил он, вдруг перебив Алису. Та расширила глаза… И ответила:

– Да. Мне дали какой-то напиток, от которого я стала сама не своя и не могла пошевелиться. Но я всё видела! Меня несли по каким-то длинным лестницам и коридорам, тёмным, очень тёмным, и по каким-то пещерам, а потом один из тех, кто нёс меня, постучал в стену, вот так: – Алиса выдала по подоконнику замысловатую дробь, – и стена открылась перед нами. Словно дверь, хотя казалось, что никакой двери там нет. А потом я потеряла сознание. – Призналась смущённо. – И очнулась только тогда, когда рядом уже были вы.

Гору аж жарко стало. Он знал этот тупик, куда не было хода никому из рабов Садов Мечты, только ночью, когда стражники покидали их. На эту лестницу уходили гости и Хозяин, туда уходил порой и Доктор, но Гор, проследив их до лестницы, так и не смог увидеть, куда они выходят потом, а когда добирался туда ночью и шарил по стене руками, не находил никакого зазора, никакой щели, даже самой неприметной! Значит, теперь он знает, что нужно постучать… Только днём до этой двери не доберёшься, а ночью она вряд ли откроется – ночью к ней не может подойти ни стражник, ни гость.

– Что с вами? – Вновь поинтересовалась Алиса, заметив, что Гор где-то не с нею. Он перевёл на неё напряжённый взгляд.

– Задумался. – Признался смущённо. – Как удрать отсюда. До сих пор я думал, что это вообще никак… Что мы на острове каком-то. Из окон, – он кивнул на окошко, за которым давно наступила ночь, – только море и скалы видно.

Алиса помотала головой:

– Нет-нет! Это не остров! Мы не плыли на лодке, мы въехали в ворота какого-то большого дома…

– Мы тоже. – Оживился Гор, даже привстал, опершись локтём о постель. – Приехали ночью, в закрытой повозке. В доме нам дали вино и печенье, и всё, больше не помню ничего, очнулся уже здесь. – Помрачнел, вспомнив своё пробуждение. Алиса заметила тень на его лице, погладила по щеке, вынуждая посмотреть на себя:

– Вы обязательно покинете это место, Гор, я в это верю! Вы слишком хороший для него!

– А ты? – Спросил Гор, напрягшись. – Ты… пойдёшь со мной?

Алиса вся просияла, даже прослезилась, бросилась ему на шею:

– Я боялась, вы этого не скажете!!! Да, Гор, да, сто раз да: я пойду с вами, обязательно пойду, хоть куда, и я не буду вам обузой, нет-нет! Я столько всего умею, столько знаю! Я читать умею, и прочту всё, чего мы не знаем, я умею шить и плести кружева, и смогу зарабатывать нам на еду, смогу вести ваш дом, вам будет там уютно, Гор!

– Дом! – Хмыкнул Гор, обнимая её в ответ. – Откуда у такого, как я, дом?.. У меня одежды-то нормальной нет. Я даже не знаю, куда пойду… Да и не важно, главное, подальше отсюда!

– Я читала в книгах, – отстранилась от него Алиса, – про отшельников. Это такие люди, которые уходят далеко в лес, и живут там одни, уединённо, понимаете?..

– В лес?.. – Гор, который вырос на плоскогорье, и кроме небольших рощиц ничего не видел, слегка озадачился. И Алиса увлечённо рассказала ему, что такое лес – она не видела настоящего леса, но в гостиной дома, где она росла, висел гобелен с лесной поляной, небольшим озером и оленями, пришедшими на водопой. Гор слушал, затаив дыхание. Ему было так интересно, что он на какое-то время выпал из реальности, мыслями витая Бог знает, где. Домик, в лесу, вдали от людей, которые так их ненавидят… Пара лошадок, обязательно, Гор обожал лошадей и мечтал о них всю жизнь. Козочка для Алисы, куры… Он будет работать, охотиться – Алиса рассказала, что в лесу живут охотники, которые охотятся на оленей и птиц, – а Алиса – ждать его дома, готовить ему еду, шить ему одежду… А ночью они будут ложиться в одну постель, и…

– А если ты ребёнка родишь, – сказал Гор, неумело, но нежно гладя её волосы, – мы его будем любить. И пускай он от Хэ. Плевать. Он же не виноват. Главное, чтобы ему не пришлось, как я, сюда попасть…

– Я не рожу от него ребёнка. – Вновь убеждённо произнесла Алиса. – Я рожу ребёнка вам… если вы захотите. Но не сейчас. Я пока не готова. И не смейтесь, и не спрашивайте, почему я так уверена, я не знаю.

Наряду с Лионесом и Гранствиллом Блэкбург считали красивейшим городом Нордланда. Столичный Элиот и скучный Клойстергем уступали ему по всем статьям, а прекрасные эльфийские города были закрыты для большинства людей. Лично сам Гарет пальму первенства отдавал блистающему Лиссу, но находил Блэкбург весьма приятным городком. В отличие от мягких меловых холмов Элодиса, Анвалон был сложен из другой породы: мрамора, базальта, гранита. Скалы здесь были огромными, суровыми и дикими, подпирающими небеса и почти постоянно закрытыми облаками; здесь добывались железо, олово, медь, серебро, ртуть, малахит, множество иных минералов и металлов; поэтому Анвалон был, не смотря на маленькие размеры и скудость земли, богатым герцогством, почти не уступающим Элодису, а его кузнецы и бронники славились далеко за пределами Острова. Всё здесь было основательным, гигантским, поражающим воображение и подавляющим дух… День выдался солнечный, с оттепелью, и Гарет решил проехаться по окрестностям, осмотреться, подумать. Следовало подумать не только о том, с чего начать поиски брата, но и о том, что делать. Сюда он ехал, уверенный, что его зовут для того, чтобы обсудить брак Габи и Седрика; за те три дня, что провёл здесь, Гарет понял, что у герцога и герцогини Анвалонских план немного другой: насчёт него и Софии. Потому и братьев спешно отправили на охоту в далёкое ущелье, и София, обожавшая охоту, осталась здесь. И Гарету следовало хорошенько подумать, прежде чем принимать решение. Девочка ему нравилась, несомненно. Анвалонцы, союз с ними были ох, как нужны! Такой был соблазн, довериться могучему Анвалонцу и сложить на него все свои проблемы! Аскольд Эльдебринк казался таким суровым, простым, надёжным. Был другом отца, лучшим другом, а значит, зла не желает. И любил приёмную дочь, прямо-таки обожал, как и герцогиня, сестра, между прочим, кардинала Стотенберга, которого тоже отнюдь не лишним будет иметь в союзниках… И всё же Гарету потребовалось подумать. Он и Марчелло не взял с собой потому, что знал, что начнёт спрашивать у него совета, и отлично знал, что итальянец посоветует. Да и что тут советовать, что думать – всё очевидно!.. Анвалонцы возьмут всё в свои руки, им придётся кое-что уступить, скажем, ту же спорную Эдессу, зато остальные проблемы…

И независимость. Гарет вздохнул. Анвалонец, которого за глаза в Нордланде называли Бешеный Зубр, – мужик властный, мощный не только телом. Он все подомнет под себя, и Гарета, и Элодис – тоже. Отец… отец больше ему не опора. Он сам должен теперь стать опорой отцу. Только сможет ли?.. В Европе казалось, что сможет. Что он такой умный и решительный, просто куда деваться?.. А здесь всё так… И все же, все же Гарет не мог вот так взять, и отказаться от независимости. От намерений самому править своим герцогством, от свободы самому быть хозяином в своем доме. Да, у него нет здесь ни друзей, ни союзников… Пока – нет. Но будут ли?.. Он полукровка, а полукровок не любят. Даже в Гранствилле, он успел это почувствовать, на него посматривали если не с неприязнью, то с прохладцей и недоверием – точно.

Ну, а если совсем серьёзно, то что он имеет против Софии?.. Ничего. Ему так и так придётся жениться не для себя и сердца, а для герцогства. И если жена вдобавок будет ему интересна, приятна и мила, так это же просто дар Божий? Здесь, в Нордланде, ему супруги лучше и полезнее не найти. Не к Анастасии Кенка же свататься! Гарет никогда не видел эту девушку, которой сейчас, кажется, должно было быть семнадцать лет, но и не горел желанием увидеть. Между Далвеганцами и Элодисцами ещё со времён Генриха Великого существовала вяло текущая вражда, и они даже не пытались прекратить её с помощью брака, к примеру, между своими детьми. Далвеган с каждым десятилетием становился всё более проблемным и гиблым местом. После того, как люди частью уничтожили, а частью изгнали озёрных фей, озёра и их окрестности превращались в болота, населённые всяческими кошмариками, избавиться от которых оказалось невозможно. Феи прежде держали озёрную нечисть под своим контролем, без них же всё покатилось под откос. Люди нищали и бежали из герцогства, либо промышляли разбоем и контрабандой, королевские дороги заглохли, и все коммуникации теперь совершались через Элодис. Этим пользовались бандиты и прочие деклассированные элементы, и теперь Далвеган был местом опасным, неуютным и небогатым. Герцог Далвеганский Титус и его брат, граф Феликс Кенка, как большинство людей во всём мире, вместо того, чтобы как-то исправить положение дома, жадно смотрели через Фьяллар, на богатый и процветающий Элодис, на Междуречье и Эльфийское побережье. Чувствуя слабость Хлорингов, они торопились воспользоваться своим золотым случаем. Далвеганец, по словам Тиберия, уже дважды сватался к Габи и не сдержал угрозы, получив решительный отказ. Про него ходили неприятные слухи, что он то ли содомит, то ли ещё какой извращенец, и ему упорно, вот уже больше двадцати лет, отказывали все, к дочерям кого он пытался свататься, и в сорок с лишним лет Титус Далвеганский был ещё холостяком. Жениться на его племяннице?.. Нет, ни за что, даже если у неё сиськи из чистого золота!

Значит, остаётся София…Проезжая под скалой, на которой стоял замок, Гарет, откинув на время все нелёгкие мысли, любовался гладью фиорда, по которому плыл корабль, отсюда казавшийся булавочной головкой. Скалы поросли елями и берёзами, меж которыми ещё лежал снег – а дома, на юге, уже расцветали крокусы. И всё же Гарету здесь нравилось.

Ястреб закричал в небе, и Гарет задрал голову, пытаясь рассмотреть его. Не то, чтобы он верил в древнюю легенду – он давно уже в ней разочаровался, – просто по привычке. Ястреб, которого глаза полукровки отлично рассмотрели в вышине, был обыкновенный, пёстрый, маленький… Гарет усмехнулся своей наивности и детской привычке, и продолжил путь. Добравшись до Моста Горного Короля, Гарет придержал коня, любуясь им. Давнее восхищение никогда не покидало его: мост был настоящим чудом. Его построили цверги и эльфы Фанна для Карла Великого, предка Гарета, в благодарность за помощь в войне с драконами. Человеку такое явно было бы не по силам: невероятно высокий, мост мог пропустить под собой самые большие морские корабли, но в то же время был лёгким, изящным и ажурным; построенный из местного мрамора, цвета слоновой кости и бордового, с белыми прожилками, он и в цвете был шедевром, верхом совершенства. Гарет, чья эльфийская кровь делала его крайне восприимчивым к красоте, просто не мог не полюбоваться этим мостом.

– Не проезжай мимо, добрый человек. – Услышал он чей-то тихий голос, когда конь ступил на мост. Гарет обернулся. Сказано было тихо и как-то безнадёжно; это так не походило на обычное назойливое причитание нищих, что граф невольно заинтересовался. Человек сидел на земле, сильно ссутулившись и опустив голову, но Гарету показалось, что он молод.

– Я не подаю на улице. – Холодно сказал Гарет.

– Я знаю. – Был ответ. Роскошный вороной жеребец дёрнулся, прядая ушами, и Гарет успокоил его.

– Тогда что тебе нужно?

– Милосердия. – Человек откинул покрывало с ног, и Гарет увидел, что ног, как таковых, нет.

– Что я могу? – Резко спросил Гарет. – Разве что прирезать тебя из жалости!

– Хотя бы это.

Гарет прикусил губу. Конь закрутился под ним, и он вновь сдержал его.

– Где ноги потерял?

– Я пренебрёг правом господина. И тот наказал меня…

– Понятно. – Оборвал его Гарет. – Умеешь что-то делать руками?

– Я лучник.

– Вот тебе три талера; поешь, приведи себя в порядок и найди в Блэкбурге Марчелло Месси, моего друга. Если ты готов работать, он пристроит тебя в какую-нибудь мастерскую; хорошему лучнику ноги не нужны.

– Благодарю. – Ещё ниже опустил голову нищий. – Позволь и мне помочь тебе.

– Что ты можешь! – Презрительно фыркнул Гарет, и конь его, нагнув голову и скосив огненный глаз, забил копытом.

– Только подсказать тебе, как искать то, что ты жаждешь найти. – Сказал бродяга, и Гарет, вздрогнув, аж нагнулся к нему весь:

– Что ты знаешь о моих поисках, говори!!!

– Поезжай в Гленнан. Это твой шанс, используй его!

– Что за Гленнан, что это?! Куда мне ехать?!

– Поезжай вперёд, и узнаешь.

– Чего?! – Поразился Гарет, но больше ничего не услышал. Что-то его смутило, но что, он сам не мог понять. Послав коня вперёд, он всё-таки обернулся через пару минут, и никакого калеки не увидел. Хмыкнул:

– Надо же, какой шустрый! Нагнал туману… – И выбросил его из головы.

Мост объединял Старый Город и пригороды на правом берегу фиорда. Здесь, в пригородах, жили рудокопы и рабочие с рудников и шахт. Богатства Анвалона стояли на крови и увечьях; в пригородах, в невзрачных домах и лачугах, не стихал надсадный кашель, много было калек и слепых. И много было неприязни и нескрываемой ненависти во взглядах, когда Гарет проезжал, красивый, богатый, на великолепном коне, по этим убогим улицам. Он даже слышал, проезжая мимо какой-то харчевни:

– Людям жрать нечего, а тут животные по улицам катаются, нарядные, как майское дерево! – Но не повернул головы. Полукровок здесь не терпели совершенно. После печально знаменитого церковного эдикта, приравнявшего эльфов, дриад и прочих существ к животным, а полукровок – к противоестественным порождениям животных и людей, и потому особенно ненавистным, полукровкам было отказано в человеческих правах. Гарет родился за несколько лет до эдикта, и его мать, Лара Ол Таэр, эльфийка королевского рода, была обвенчана с принцем Элодисским, приняла крещение и причастие. Поэтому, скрепя сердце, церковные иерархи были вынуждены признать, что в особых случаях может быть исключение. Но препятствий было столько, что не всякий мог и хотел бороться с ними. После эдикта достаточно взрослые для этого полукровки бежали в горы и стали сбиваться в банды. Сами эльфы признавали, что те получались сильнее эльфов и умнее людей; это были существа сильные, ловкие, очень умные и опасные; и банды их, как уже было сказано, терроризировали север, как хотели – ведь именно в северных горах они могли чувствовать себя комфортно и безопасно. Если на юге, по крайней мере, в Элодисе, полукровки не сталкивались с ненавистью и смертельной опасностью – просто неприязнь, предубеждение, досадное и раздражающее, но и только, – то здесь, на севере, картина была иная. Озлобленные и отчаявшиеся люди с готовностью ополчались против общего врага. Здесь в домах не было даже слуг – полукровок; только в борделях попадались девушки-полукровки, которые ценились на вес золота потому, что были очень красивы, у них не гнили зубы, они не болели срамными болезнями и от них всегда хорошо пахло. Вот только держать их было опасно: они были строптивыми, сообразительными и ловкими, и часто убегали, нередко покалечив, а то и прикончив хозяина. В Нордланде вообще, по большей части благодаря усилиям тех же священников, цвёл миф о том, что полукровки развратны, нечисты на руку, жестоки и безжалостны. А о том, что творится в их притонах, и подумать-то было страшно, не то, что обсуждать это! Поэтому ничего удивительного не было, что на севере их ненавидели страшно. Если полукровку ловили где-нибудь, его ожидала мучительная казнь без всякого разбирательства и уточнения вины. Вина была уже в том, кто он есть. И полукровки отвечали ответной ненавистью; случалось, они вырезали целые замки и посёлки, где казнили одного из них. В общем, обстановка была та ещё, и Марчелло, друг, любимый слуга и врач, и постоянный спутник герцога, не даром так боялся отпускать его в эту самоубийственную поездку. Но Гарета не пугали и не волновали злобные взгляды и нелестные замечания, он просто их игнорировал. Галопом миновал узкие грязные улицы, где помои выплёскивали прямо под ноги прохожим, и в них ковырялись свиньи и дети, и где надсадный кашель и детский плач сопровождали Гарета по всему его пути; выехал на рудничную дорогу в виду гавани, свернул к посёлку, где жили добывающие мрамор и мраморную крошку рабочие, и совсем уже решил свернуть на дорогу, ведущую вдоль фьорда обратно, как вдруг ему почудилось, что кто-то произнёс слово «Гленнан». Гарет вздрогнул и внезапно почувствовал, как мурашки неторопливой волной прошли по телу и приподняли все волоски на коже. Придержал коня, прислушался, и вновь совершенно отчётливо услышал:

– …в Гленнан?

– Да прямо по дороге, и в ущелье, а там уже не спутаешь, тропа там одна!

Гарет зажмурился, тряхнул головой… и пустил коня лёгким галопом по дороге в сторону ущелья. Всё он понимал: и что это глупо, и безрассудно, даже опасно, и что это наверняка просто совпадение… Или ловушка?..

Место, нельзя было не признать, было выбрано идеально. Стремительно обернувшись, Гарет увидел за доли секунды всё, что требовалось: двое с крючьями для всадника и обученного биться коня, трое с пиками, и два арбалетчика. И рыцарь с незнакомым гербом на вамсе. Синие глаза Гарета заморгали, и он зачастил:

– Господа, господа, только без насилия! Я сам вам всё отдам… – Изумление напавших сменилось глубоким презрением. – Вот, я спешиваюсь, смотрите, конь какой хороший! – а это… – Гарет свистнул коню, и тот, повинуясь сигналу, прянул прочь, – кинжалы! – Он метнул их в арбалетчиков, мгновенно преобразившись. Блестящие эльфийские глаза почернели и заполыхали красным огнём, белые крупные зубы оскалились в волчьей ухмылке. Он обнажил меч, тяжёлый и длинный, выкованный в Лиссе, эльфами, на заказ, под стать его росту и силе, и такой же тяжёлый кинжал с шипами и мечеломом, поиграл ими, приняв боевую стойку.

– Шут ублюдочный! – Скривился рыцарь, тоже выхватывая меч.

– Да что с ним церемониться! – Воскликнул один из копейщиков, и они, все трое, разом напали на Гарета. И были неприятно удивлены его гибкостью и скоростью, которой совершенно не ожидали, видя его рост и тяжесть его меча. Гарет был быстрым и ловким, как огромный кот; два метра стальных и невероятно гибких мышц, скорость и реакция, превосходящие человеческие в несколько раз – вот, почему полукровок так боялись и ненавидели! Всё произошло в несколько секунд: Гарет пинком направил пику одного в живот второго, мечеломом вырвал пику третьего, ломая ему руку, проткнул мечом первого, стремительно крутанулся и разрубил почти пополам солдата с крюком. Против него остались рыцарь и второй солдат, и Гарет оскалился на них, с забрызганным кровью лицом, с окровавленным оружием.

– Тварь! – Крикнул, как плюнул, рыцарь. – Нелюдь вонючая!

– Кто тебя послал? – Сверкнул глазами Гарет.

– Весь Анвалон! – Голосом фанатика, решившего постоять за святое, воскликнул рыцарь. – Вы, животные, одним своим присутствием воздух портите…

– От тебя потом и псиной разит за милю! – Скривился Гарет. – И чесноком за две! Чья бы корова мычала…

– Сдохни, нелюдь!!! – Завопил рыцарь, бросаясь на него с тяжёлым двуручным мечом. Это было серьёзное оружие, и не будь Гарет так силён, поединок мог бы затянуться. Но Гарет был в разы сильнее рыцаря, и на голову выше, потому не стал с ним церемониться. Поймав и блокировав своим мечом меч противника, Гарет развернулся и перерезал противнику горло кинжалом, ногой оттолкнув затем содрогающееся тело. Солдат от греха бросился наутёк, и Гарет отвернулся, стирая кровь с лица рукавом. Пробормотал:

– Сам сдохни… Людь. – И мир вдруг обрушился на него и погрузил во тьму.

Очнулся он от того, что его зачем-то протирали мокрой тряпкой. Вяло отстранился и открыл глаза.

– У тебя всё лицо и шея в крови. – Сказал женский голос. Гарет сел и сморщился: голова кружилась и болела. Чья-то рука мягко уложила его обратно, и сопротивляться он не мог.

– А ты красивый, герцогёнок. – Заметила женщина. – Дай, кровь хоть с глаз уберу, а то ведь не видишь ничего!

– Кто меня ударил? – Гарету пришлось смириться. – Ты?

– Что ты! – Она засмеялась. – Солдат, которого ты не добил.

– Вот с-с-су… – Гарет вовремя вспомнил, что здесь дама, сдержался. – А я – лось!

– Лось – умный зверь, благородный и красивый. – Заметила женщина. Прополоскала тряпку и ещё раз, тщательнее, протёрла Гарету лицо. – Не чета человеку.

– Я не человек. – Гарет наконец-то проморгался, снова сел, отняв у неё тряпку. И увидел перед собой высокую, худую зеленоглазую полукровку со светло-рыжими, как огонь, волосами.

– Я вижу. Я тоже. – Засмеялась она.

– Как я сюда попал?

– Мои друзья принесли.

– Благодарю.

– Не благодари. Мы разбойники… А ты богач.

Гарет, продолжая сам стирать кровь, усмехнулся исключительно паскудно:

– Берегись, разбойница. За помощь я отблагодарю… А вот за попытку вреда – убью. И шантаж я тоже не потерплю.

– Я не боюсь. – Так же нагло улыбнулась рыжая. – Те, кто больше говорит, чем делает, здесь больше не живут.

– Как тебя зовут? – Спросил Гарет. – Кто я такой, ты, похоже, и так знаешь.

– Я Манул. – Без тени страха или смущения ответила та.

– И где я нахожусь, Манул?

– В Гленнане, граф.

– Где?!! – Вскричал Гарет, приподнимаясь снова. Манул пожала плечами:

– А что ты так всполошился-то?..

– Мне надо поговорить с вашим главарём. – Сказал Гарет, бледный, потрясённый, но уверенный в этот миг, как никогда, что он что-то узнает о своём брате, узнает прямо теперь, и его пробрала дрожь. Всё было не случайно, нет, не случайно! Ястреб в небе, калека на дороге, разговор, засада… Если бы он, такой, как есть, добрался бы до этого Гленнана, то в лучшем случае ничего бы не нашёл, Кошки – так называлась северная банда полукровок, – ему бы не показались. Всё было взаимосвязано, и это была – судьба.

– Чего тебе надо? – Жёстко спросила Манул.

– Это я скажу вашему главарю. – Гарет относился к женщинам не то, чтобы плохо, он их просто не считал за полноценных людей, как многие в его время.

– Он поговорит с тобой, только если я ему это посоветую. – Откровенно разглядывая его, сказала Манул. Гарет усмехнулся:

– И чего же ты хочешь? Сколько тебе надо?

– Если мне понравится, – Манул беззастенчиво запустила руку ему в штаны, – то нисколько!

– Никогда не расплачивался сексом. – Гарет не шевельнулся.

– А я расплачивалась. В борделе в Китежбурге меня покупали, кто хотел и мог.

– И ты этим хвастаешь? – Хрипло спросил Гарет. Манул была красивой, хищной и сексуальной, пожалуй, не так уж будет и накладно купить у неё что-то ТАКИМ образом…

– Этим – нет. – Она скинула зеленое шерстяное платье, под которым ничего не было. – А вот тем, что я сбежала оттуда, прирезав клиента и хозяина, и забрав их золото – да.

– А если я… – Гарет сглотнул пересохшим горлом, – откажусь?

– Не откажешься. – Она самодовольно улыбнулась. – Только не ты!

Гарет не сдержался, и скрутил наглую Кошку, развернув к себе спиной. Он старался не заниматься этим ни с полукровками, ни даже с кватронками – потом долго не мог вновь привыкнуть к человеческим женщинам, к их запаху, волосам и прочим деталям, – но всегда этого хотел. Поэтому одним разом и одной позицией они не ограничились.

– Ну, что? – Спросил несколько хвастливо, надевая штаны. – Я расплатился?

– Ты хорош! – Согласилась Манул, надевая платье. – Не всякой женщине понравится, когда её имеют без предварительных ласк, но, чёрт возьми, ты и без этого хорош! Жди, главарь с тобой встретится. А пока поешь и выпей вина. Тебе принесут. – Она исчезла.

От еды – пирога с олениной, довольно вкусного, и вина, тоже очень неплохого, Гарет не отказался. Секс всегда возбуждал в нём зверский аппетит. «Бедная Мина! – Думал он некстати. – С твоими волосатыми икрами и подмышками, нам больше не суждено быть вместе! Не надо мне было поддаваться этой Манул. Я, как запойный пьяница, стоит раз сорваться, и иду в разнос… Ух, как она пахнет, эта полукровочка! А грудки какие твёрдые, так и съел бы её! Ласки, Ха! Ласки для слабаков. Тот, кто не может как следует оттрахать, тот и ласкает изо всех сил… Мне это ни к чему!».

Греясь затем у очага в ожидании главаря, Гарет задремал. И снился ему всё тот же сон: словно он смотрит сквозь грязное стекло на бурное море, а где-то вдали, на границе моря и неба, горит огонь… Море было неспокойным, свинцово-серым, холодным. Его волны пенились и бурлили далеко внизу; по небу неслись грязные тучи. «Где ты?! – На границе сна и яви крикнул он в отчаянии. – Я весь Остров перерою, только намекни!.. Где же ты, мать твою?!!».

Ночь уже давным-давно вступила в свои права, но Гор и Алиса спать и не думали. Им было по-настоящему хорошо друг с другом, и каждый из них боялся потерять хоть минуту этого удивительного состояния, такого непривычного для них. Алиса обладала даром, которым обладают только женщины, и то не все: преобразовать пространство вокруг себя, создать уют практически из ничего. Она словно бы соткала вокруг них золотую паутинку, заключившую их в оболочку покоя и тепла, мягкого, почти физически ощутимого. В комнате было, вроде бы, очень чисто – Доктор, маньяк чистоты и опрятности, требовал от своих рабынь идеального порядка, – но всё равно здесь было убого, серо, до омерзения неуютно. Стёкла были мутными, грязными снаружи. За стёклами ветер гнал по небу рваные тёмные тучи, заставлял море бушевать и ходить бесконечными серыми волнами. Стёкла были так хорошо запаяны, что всё это буйство ветра и воды происходило словно бы в другом мире, внутрь не доносились ни звуки, ни даже малейший сквознячок. И как бы ни было вокруг и снаружи убого и неуютно, рядом с Алисой было удивительно тепло. Словно они сидели внутри золотого фонарика, тёплого и безопасного. Гор отдыхал, обнимая её, и телом, и душой. Больше того: именно сейчас он осознал, в какой комок сжались его душа и сердце, чтобы выжить здесь! Медленно, неуверенно, но он расслаблялся и открывался Алисе, которая первая за столько лет добралась до его сердца, взломав наросшую за эти годы защиту, как хрупкий росток дерева взламывает каменную плиту. Теперь Гор знал, что всегда хотел именно этого: нежности и ласки. Как всякий по-настоящему сильный человек, он благоговел перед хрупкостью и нежностью; инстинкт защитника и покровителя в нём был невероятно силён. Алиса была идеалом в этом смысле: нежная, прекрасная, хрупкая. Ей Гор мог простить и слабость, и даже робость, ведь она такая маленькая… Беспомощная. Ей не зазорно бояться, тем более, здесь, где частенько страшно даже ему! И ведь, не смотря на свою хрупкость, и страх, она выказала такое мужество, когда говорила ему, что не сделает ничего унизительного! Отвага в таком хрупком существе умиляла и восхищала. Впрочем – хоть Гор этого и не сознавал, – его восхитило бы что угодно, и если бы не было ничего реального, он бы это придумал, настолько сердце его было побеждено Алисой. Она не только подарила ему неслыханное наслаждение, не только приласкала. Гор полностью переродился, общаясь с ней. Всё, что бродило в нём и мучило после появления Марии, оформилось благодаря Алисе. Гор понял, кто он, что делает, и главное – что делать этого он больше не хочет, и не будет. Прежде Гор считал Хозяина подонком и сволочью, но ему и в голову не приходило взбунтоваться против него; юноша воспринимал своё подчинённое положение, как данность, неприятную, но неизбежную, а Хозяина – неким всесильным злом, с которым бессмысленно бороться, от которого можно только бежать. Алиса, назвав его ничтожеством, сначала показалась Гору едва ли не еретичкой, и если бы Доктор в своё время не внушил Гору уважение к ней, сказав, что она могла бы сидеть за одним столом с королевой, он решил бы, что она просто наивная дурочка, ничего не понимающая в жизни. Но в данной ситуации Гор считал, что Алиса в любом случае знает о настоящей жизни куда больше, чем он, и не мог ей не верить. И вдобавок, всё как-то очень легко и логично складывалось, поражая самого Гора: как он не видел и не понимал этого раньше?! Конечно, Хэ ничтожество и трус! Именно поэтому он никуда не ходит без телохранителей, которые нужны ему даже наедине со связанным и измученным мальчишкой. И бить девчонок, измываться над ними он заставляет их потому, что иначе им понравится! Ведь это такое блаженство, такой восторг: любить друг друга! Их девчонки, пусть и не такие, как Алиса, но тоже красивые, желанные, молоденькие!

Это было так больно: сознавать, насколько он виноват перед ними всеми, сколько зла он совершил, что Гор, лёжа рядом с Алисой, которая рисовала тоненьким пальчиком какие-то арабески на его груди, прильнув к нему, и рассказывала, как жила в Ашфилде, как училась, какие книги читала, зажмуривался порой и стискивал зубы от стыда, гнева и отчаяния. И что же ему теперь с этим делать?! Как жить, как исправить хоть что-то?!

Но жить было нужно. И не потому, что он боялся смерти! А потому, что теперь у него есть Алиса, и он должен жить ради того, чтобы спасти её. Глупые горячечные идеи: убить Марию, умереть самому – сгинули без следа. Он любил, и любовь требовала: живи! Живи ради нее, ради общего счастья, ради общей свободы. Спасти отсюда себя и ее – вот, что теперь было для него главным.

Впрочем, это-то как раз казалось Гору самым простым. Уже очень скоро, чуть больше месяца осталось, – он станет стражником, выйдет отсюда, и тогда украдёт у Хэ Алису, и они сбегут. И если для этого нужно будет драться – он будет драться; нужно будет кого-то бить – он будет бить! Теперь у него хватит сил на что угодно, потому, что кроме него Алисе надеяться не на кого. Чувство ответственности у Гора было достаточно сильно развито, чтобы он осознал смысл, которого прежде в своей жизни и даже в своей свободе не видел.

– А хотите, я вам спою? – Мурлыкнула Алиса.

– А это чего? – Насторожился Гор. Алиса хихикнула:

– Это не больно!

– А-а, делай, что хочешь, я твой. – Великодушно позволил Гор. – Только не щекоти! – И Алиса тут же, зловредно хихикая, пощекотала его подмышкой закинутой за голову руки.

– А-а-а-а, я же просил! – Притворно зарычал Гор, и девушка залилась звонким, как колокольчик, смехом, отбиваясь от него. Несколько секунд счастливой возни – и они притихли, охваченные новым приступом взаимного желания. За окнами по-прежнему бушевала буря, а здесь, в тишине, слышались только дыхание, звуки поцелуев и сладкие стоны. Алиса была такой маленькой, что Гор, чтобы видеть её перед собой, сел в постели, а девушка оседлала его, очутившись с ним лицом к лицу. Этой позы Гор никогда не видел здесь; она родилась из его нежности к этой девушке, из его нежелания уподоблять её несчастным девочкам из Девичника. Любовь наделила его обострённой чувствительностью к каждому её стону, каждому вздоху и малейшему трепету её тела, позволяющей угадывать, и угадывая – делать всё, чтобы ей было ещё лучше. Алиса поступала точно так же, и, отдавая, они получали столько же взамен – и были счастливы. Испытав свой первый оргазм, Алиса вскрикнула, а потом расплакалась, не в силах объяснить, что с нею. Когда встревоженный Гор всё-таки добился от неё, что произошло, и понял, то сам был потрясён: он думал, что оргазм испытывают только мужчины! Как уж сумел, объяснил это Алисе.

– И вы всегда это чувствуете?! – Вскликнула Алиса недоверчиво.

– Всегда. – Подтвердил Гор, не подозревая, на какую опасную почву ступает. У Алисы замерцали в глазах золотые искры:

– И вы делаете это с другими девушками?..

Всё ещё не подозревая об опасности, Гор брякнул:

– Да каждый день!

– И много их?! – Голос Алисы сорвался, она задышала чаще. Гор насторожился. Считать он умел, правда, только до двадцати. Пока юноша мысленно пересчитывал девушек в Девичнике, Алиса успела закипеть. Оттолкнула его:

– Значит, много?!

– Да ни фига не много! – «Успокоил» её Гор. – Тринадцать всего… – Он хотел сказать, что все они никто по сравнению с Алисой, уверенный в своей простоте, что ей это польстит, но не успел: девушка закрыла лицо руками и разрыдалась. Гор растерялся и испугался, не понимая, что с нею. Слёзы Алисы причиняли ему боль. С женскими истериками он привык справляться с помощью пары хороших затрещин, но это было в прошлой жизни… Да и нельзя было ударить Алису! Она рыдала и отталкивала его, требовала, чтобы он ушёл, твердила, что хочет умереть… Гор терял терпение и самообладание. Ревности, как таковой, он до сих пор не знал; девочки принадлежали им всем одновременно, и при взгляде на чужой секс он чувствовал не ревность, а возбуждение. До сих пор.

В конце концов Алиса озвучила своё горе:

– Зачем вы… мне… – Она чуть задыхалась, словно плачущий ребёнок, – ска… за… ли о… дру…гих?! – И снова заревела, а Гор сдвинул брови, всё ещё не понимая.

– Вы их тоже… солнышком зо… вёте?!

И тут до Гора дошло. Сцены ревности порой закатывал Аресу Янус, единственный содомит в Приюте. Он был влюблён в Ареса, а тот отвечал на его страсть только потому, что любил ласки и поцелуи, а девочек ни целовать, ни ласкать было нельзя. Янус часто ревновал Ареса по поводу и без, к какой-нибудь девочке, гостю и даже к Эроту или Ашуру – без какого-либо повода с их стороны. Сначала Гор развеселился, с некоторой долей тщеславия, но тут, совершенно некстати, ему подумалось о том, что было бы, если бы Алиса занялась любовью с кем-то другим. И замер, впервые ощутив эту нестерпимую боль. Это невозможно было ни представить без боли и ярости, ни пережить. Смех исчез без следа. Гор опустился перед нею на колени, погладил по голове:

– Солнышко… маленький мой человечек, прости меня, а? Я это… ну… дубина конченая. Но ты не думай! Я ведь никогда, клянусь, никогда и это… никого, вообще ни разу так не называл, это только для тебя это, ну, слово.

– Правда? – С надеждой взглянула на него Алиса. Её губы чуть опухли и были мокрыми от слёз, но в отличие от большинства рыдающих девочек, она ничуть не подурнела. Только радужка глаз как-то почернела и расплылась двумя жутковатыми кляксами, делая её взгляд совершенно нечеловеческими и даже… жутковатыми. Гор даже поёжился, впервые подумав: а кто она такая?.. Повторил:

– Клянусь. Я это… с тех пор, как увидел тебя, и не хочу других девчонок, зуб даю!

– Зачем мне… ваш зуб? – Судорожно всхлипнув, вредным голосом спросила Алиса, и Гор засмеялся тихо, чувствуя, что гроза миновала:

– Это пацаны так говорят, когда клянутся.

– Это очень глупо. – Ворчливо огрызнулась обиженная Алиса. – Не ожидала от вас такого!

Гор замолчал, глядя на неё задумчиво и чуть отстраненно. Лицо его стало неподвижным, как маска, и безумно красивым, а глаза, странного тёмно-серого, бархатного, как карандашный грифель, цвета, стали холодными и пустыми, как серые камни. Алиса порывисто обхватила его лицо руками:

– Я не хотела вас обидеть, не хотела!

– Да чего там. – Безразлично произнёс Гор. – Ты права. Ты учёная, а я кто? Что я тут видел, что узнал?.. Книгу эту позорную? И в той только картинки смотрю… Ты живая такая, ну… такая… – Он не знал слова «непосредственность», а замены ему подобрать не сумел, и только сильнее почувствовал свою ущербность.

– Нет! – Воскликнула Алиса так пылко и живо, что это пролило настоящий бальзам на душевную рану Гора, мгновенно заставив простить себе и истерику, и вредность. – Вы хороший, Гор! Вы храбрый, добрый, смелый! Вы такой замечательный! Я ещё тогда, когда… – Она покраснела, – когда вы сняли маску, и я вас увидела, я вам простила всё-всё, потому, что вы такой прекрасный, и не такой, как они! И каждый день думала о вас, мечтала, чтобы вы пришли, и говорила с вами… Вы мне снились! И вы пришли, Гор, и это так чудесно было, я такое счастье испытала, когда вы вошли, такое счастье… Я никогда в жизни не была так счастлива, как в это мгновение, когда повернула голову и увидела вас в дверях! Никогда, никогда не говорите о себе такого, слышите?..

– Ты других-то мужиков не знала. – Пробормотал страшно смущённый, но ужасно счастливый Гор. – Может, я хуже всех…

– Я знаю двух! – Воскликнула Алиса. – И они омерзительные!!!

– Сравнила. – Хмыкнул Гор. – Хэ и Доктор! Особенно Клизма – уж он-то точно самая поганая погань из всех, кто небо коптит.

– Почему так случается? – Алиса погладила его лицо, пальчиками поправила прядь тяжёлых гладких волос за ухо. – Такие чудовища имеют власть над таким, как вы?.. Это так несправедливо, Гор!

– Я мальчишкой был, когда сюда попал. – Гор вновь закрыл глаза, устраиваясь подле Алисы. Она села, поджав ноги, привлекла его голову к себе на колени и принялась нежно перебирать и укладывать его волосы. Это было приятно… расслабляло… уносило куда-то в иной мир, где было тепло, хорошо и безопасно, внутрь золотого фонарика, где они были только вдвоём. – Никто меня не спрашивал, чего я хочу.

– Вам было очень плохо? – Прошептала Алиса. – У вас такие глаза… вы так устали быть здесь, правда?.. И вы здесь совсем один были прежде?

– Да. – Шёпотом ответил Гор, горло перехватил спазм, он зажмурился, испытывая такие сильные, такие яркие чувства, которым даже названия не знал!

– Теперь у вас есть я. – Промурлыкала Алиса нежно. – Вы не один, Гор. Да, я маленькая, и слабая, но я люблю вас. Я никогда-никогда не предам вас и не оставлю! Я пойду с вами на край света, и даже если вы будете бедный и никому не нужный, вы будете нужны мне, всегда, до моего последнего вздоха. Здесь, со мной, вам не нужно притворяться и скрывать что-то, потому, что какой бы вы ни были, что бы ни сделали, я вас буду любить. Если вы кого-то ограбите или убьёте, я спрячу вас и скажу, что это не вы; если вы заболеете, я буду сидеть возле вас и исполнять каждый ваш каприз.

Гор судорожно втянул в себя воздух, но заговорить побоялся: горло перехватило, он боялся, что не совладает со своим волнением и… заплачет?.. Эта девушка держала в руках кусочек теплого воска – его сердце, – и делала с ним всё, что хотела, но делала это так нежно и бережно, что ему было хорошо. Никогда, никогда ни до, ни после, не испытывал он такой благодарности, такого благоговения, такой любви и нежности! В эти мгновения Алиса была для него всем, небом, солнцем, звёздами, жизнью, слезами и любовью. Её тепло, её слова, такие прекрасные, такие… нужные!.. Ведь он не слышал ничего подобного ни разу в жизни, ни от кого! Если бы он умел сказать об этом словами, если бы он знал такие слова, то сказал бы, что сейчас он на небе, в раю, и ничегошеньки ему в жизни больше не нужно, кроме этой девушки и её любви!

Алиса какое-то время, затаив дыхание, ждала, что скажет Гор в ответ на ее признание, но он молчал, и девушка заволновалась. А может, она поторопилась?.. Может, она вовсе ему и не нужна так, как она надеется?.. У него здесь какая-то своя жизнь, и может, Алисе в этой жизни совершенно нет места?

– Простите, что так распинаюсь перед вами. – Теребя кончик своей косы, сказала Алиса. – И что навязываюсь вам. Я не хотела быть обузой, не хотела, правда-правда! И меня хорошо воспитывали, я знаю, что нельзя так вести себя, как я веду. Но я…

– Ты не обуза. – Гор решился, присел, опершись на локоть. – Ты моё солнышко, ну, такое… тёпленькое, и это… моё чудо маленькое. – Его словно прорвало, и даже слова как-то ловчее стали складываться в голове и выходить наружу. – Я знаю, что значит: быть одному, никому не нужным, я всю жизнь таким был. Всё тянулся к друзьям, как дурачок какой, в грязь для них расшибался, а они либо продавали меня за мелочь какую-нибудь, либо… А, хрен с ними! Один парень был ниче такой, я им даже восхищался: Гефест, вожак наш бывший. Но его убили из-за Чу… из-за девушки. Я тогда не понял его, злился, девок вообще возненавидел. А теперь вот думаю: дурачок я, да. Всё думал неправильно, столько сделал глупого и дурного. Может, единственное, что я хорошего сделал – это пришёл к тебе сейчас. Потому, что ты – самое волшебное и хорошее, что со мной случилось за столько лет. Мне хорошо с тобой, солнышко моё, так, как никогда в жизни не было. – Он отдавал себе отчёт в том, что вручает себя в руки этой девушке, и отныне она вольна казнить его и миловать, как только ей захочется. Но это было не важно… Потому, что Гор был теперь уверен: если Алисы у него не станет по какой бы то ни было причине, он просто сядет и умрёт.

Алиса в ответ на эти слова обвила его шею руками и расплакалась у него на груди – от радости и облегчения. Когда она признавалась Гору в любви, ей было очень страшно, страшно от того, что она могла говорить в пустоту, что Гор вовсе не так сильно нуждается в ней, как она в нём. Алиса была искренней, пылкой, вспыльчивой, немножко вздорной, но ласковой девушкой, умненькой и отважной, не смотря на хрупкость и нежность. В таких крошках часто гнездится большое и храброе сердце; и Алиса была как раз из таких. Но, в отличие от Гора, не знавшего ничего и с девственной восприимчивостью впитывающего всё происходящее, Алиса много читала. И хоть её чтение проходило строгую цензуру, ей были знакомы, пусть только по книгам, и коварство, и лицемерие, и прочие вещи. К тому же сердечко её было больно ранено предательством женщин, воспитавших её, Матушки и Мадмуазель. Они никогда её не любили и не скрывали этого, но всё-таки Алиса не ждала от них такого жестокого предательства! Отправляя её с Госпожой и Доктором, Матушка сказала: «Лютня тебе не понадобится, и книги тоже». Алисе не дали с собой ни одной из её любимых вещей! А значит, – поняла теперь Алиса, – они знали, куда её везут и зачем. И вот так вот отправили, спокойно, безразлично… Ведь они жили с нею бок о бок столько лет, она привязалась к ним, она так старалась заслужить их одобрение и любовь! И – ничего?.. Все эти дни, пока Гор не пришёл к ней, Алиса переживала внутри себя эту страшную катастрофу, и плакала, плакала, плакала… Снова и снова говорила, упрекала, и вновь плакала… И если бы Гор, только-только обретённый ею, сейчас оставил её, Алиса была бы совсем убита, но не удивлена. Девушка всё время боялась, что он так и поступит, хоть это не мешало ей любить его. И вот он сказал ей, как сильно её… любит?.. Этого слова он не произнёс, хоть Алиса ждала его с замиранием сердца. Но он и так сказал такое, что наполнило Алису счастьем и подобием покоя. Солнышко… маленькое чудо… лучшее, что с ним случилось! Свернувшись, как котёнок, у него на груди, Алиса задремала, наконец-то спокойная, чувствуя себя в безопасности. У Гора было такое хорошее тело! Такое горячее, такое сильное, надёжное, большое; и так вкусно пахло! Так успокаивающе стучало сердце в его груди! Пальчики Алисы, гладя его, чувствовали шрамы и рубцы, и нежно ласкали их, напоминая ей, как он страдал. Женское сострадание мешалось с любовью; Алисе хотелось бы дать ему всю себя, всю свою любовь, всю нежность, чтобы он забыл о своих страданиях и…

И улыбнулся – хотя бы раз. За всё время с нею Гор не улыбнулся ни разу. Смеялся, усмехался, да – но его улыбки она не видела… Она еще не знала, что он не улыбнулся ни разу с тех пор, как вообще попал сюда, то есть, десять без малого лет.

Алиса спала у него на груди, а Гор, обнимая её и наслаждаясь её теплом и запахом, спать не хотел. Ему хотелось продлить это волшебное ощущение, насладиться им целиком, до последней капли. Он обнимал Алису и смотрел вдаль, туда, где на границе моря и неба, меж двух высоких узких скал, горел далёкий-далёкий огонь. Каждый раз, когда Гор смотрел туда, на этот огонь, ему казалось, что там – его дом. Что если он вырвется когда-нибудь отсюда, то он пойдёт именно туда, и там, наконец, будет спокоен и счастлив… А ещё ему казалось иногда, что кто-то зовёт его оттуда, и зов этот порой был таким сильным, что Гор почти слышал его наяву. Порой ему снилось странное место: мох, вода, дерево с длинными ветвями-косами, какие-то огоньки, голубые, розовые и золотые, какие-то искры, какое-то существо, которое он никак не мог увидеть, но которое было здесь и от его присутствия было хорошо и спокойно. Видел он и другие сны – в этих снах он был словно бы не собой, а кем-то ещё, и у этого кого-то был меч, был конь, он умел сражаться – и сражался, и порой получал раны, а самое странное было то, что если его ранили в таком сне, то потом у Гора наяву болело это место, эта рука, нога или бок. Он часто видел во сне изображение лилии, меча и грифона, хоть и не знал, что это грифон. Так часто, и так подробно, что мог бы нарисовать этот знак по памяти во всех деталях.

Луна, ненадолго заглянув сквозь разрывы в тучах в краешек окна справа, ушла, но её серебряное сияние заливало бушующее море, и в комнате было светло. Мечта о свободе вновь вгрызалась в сердце Гора, словно голодный волк, так, что он едва ли не стонал вслух. С мучительным недоумением смотрел на бушующее внизу море, кипящее белой пеной меж обломков камней у подножия башни. Вот же оно, вечно неспокойное, вечно в клочьях пены, – так близко, и так недостижимо! Оно есть – и его всё равно, что нет!

Боже, как же ему захотелось на волю! Немедленно, сейчас! Как же всё происходящее и находящееся вокруг ему постыло, и было омерзительно!!! И омерзительнее всего – тот самодовольный придурок, который давно-давно, в прошлой жизни – хоть по времени вроде и недавно, – лежал в будуаре для гостей, лакал ворованное вино и хвастался своими «успехами» замученной, голодной беременной девчонке! Как он не видел этого прежде, почему?!

Он не будет жить здесь. – Понял Гор. – Он любой ценой вырвется отсюда и заберёт Алису. И они уйдут в горы, как мечтал мальчик Гэбриэл, вместе, вдвоём. Он не отдаст её Хэ, не позволит ему…

От этой мысли Гору стало и смешно, и стыдно, и больно. Не отдаст?.. Не позволит?! Он – Хозяину?! «Ты никто. – Тут же вспомнилось ему. – Ты ничтожество, у тебя ничего нет, ты ничем не владеешь, ты ничего не можешь. Даже твоя жизнь – моя, я решаю, как тебе жить и когда умереть. Ты в моей власти, ты мой! И чем скорее ты это осознаешь и покоришься, тем лучше для тебя же самого!». И до сих пор Гор так и жил: сознавая власть Хозяина, не сломленный, но послушный. Но Алиса изменила ВСЁ. Она сама отдала Гору то, чего никогда не получит от нее Хэ: свою ласку и свое доверие. Никаким насилием, никакими побоями ЭТОГО он от Алисы не получит… И Гор оказался способен и понять это, и оценить. Лопнули и рассыпались в пыль незримые оковы, которыми сковал за столько лет его душу и разум Хозяин. Тело Гора ещё было в плену, но душа и сердце – уже нет. Прежде, ненавидя Хозяина, он всё-таки уважал его и верил ему. Но, осознав его ничтожность, Гор уже не мог его уважать. Страшный каменный идол рухнул со своего пьедестала, сброшенный хрупкой девушкой, почти девочкой, которую – как тот считал в гордыне своей, – он унизил, использовал и практически уничтожил. Рухнул и разбился в прах. Мария и вызванная ею буря в душе подготовила это, Алиса – завершила.

И Гору было страшно. Он был прям и честен, притворство было чуждо его натуре. Как, презирая свои обязанности вожака, он теперь будет исполнять их?! Как пойдёт в Девичник и будет мучить этих несчастных измученных девочек, сознавая в то же время, что творит?! Ведь прежде он, как бы то ни было, верил в то, что делает, и даже гордился собой… Ур-род!

«Ты пойдёшь, и будешь делать всё, что нужно. – Сказал он себе, поцеловав спящую Алису в висок и ощутив губами биение пульса. – Ради неё, чтобы она выжила и спаслась, ты будешь таким идеальным, чтобы аж тошнило. И тогда вы с нею спасётесь!».

«Я уйду отсюда. – Пообещал Гор далёкому огню. – Уйду, и Алису вытащу. И плевать, какой ценой».

– Не понял? – Холодно спросил Гарет. – Где главарь?

– Это я. – Дерзко улыбнулась Манул. Теперь она была в эльфийской кожаной броне, которая выгодно облегала ей точёную фигуру; рыжие волосы гладко зачёсаны и сколоты сзади. Так она казалась и старше, но и сексуальнее.

– Что за шутки? – Гарет встал, пылая от гнева. Манул тоже поднялась, неуловимым кошачьим движением, и не успел Гарет моргнуть, а у его лица уже был длинный эльфийский кинжал:

– А так?.. ЭТО тебя убеждает?.. Я Манул, Кошка, и все остальные Кошки подчиняются мне.

Стена позади её кресла была завешана всяческим оружием, от меча и гизарды до кистеня и дубины. Сама Манул держалась так, что ясно было: она отлично умеет пользоваться, по меньшей мере, кинжалом.

– И к чему был весь этот маскарад? – Спросил Гарет, не пряча злости. Манул хихикнула.

– Чтобы увидеть выражение твоего лица! Ты ведь женщин презираешь. А тут тебе без меня не обойтись!

– Ты ошибаешься, вовсе не презираю. – Гарет взял себя в руки. – Не доверяю, это точнее.

– А зови, как хочешь. Главное – ты не доволен!

– А тебя это радует?

– Забавляет. Так что тебе нужно, Гарет Агловаль Хлоринг, граф Гранствиллский и Июсский?

– Мне нужен мой брат.

– Ого!.. И всё? Больше ничего?.. А с чего ты взял, что он у меня?

– Я не уверен… Вообще ни в чём не уверен. – Гарет готов был даже унижаться, чёрт с ним, только бы поймать за хвост этот невероятный шанс, если он вообще был. Но он должен был быть! Гарета бил какой-то странный мандраж, словно бы всё происходило и с ним, и не с ним одновременно. Может быть, что-то похожее сейчас испытывал его неведомый брат, и это было эхо его чувств?.. Гарету казалось, что он стоит на коленях, а может – и придётся встать… – Но если он жив, то только в банде где-нибудь!

– Если он вообще жив.

– Он жив! – Воскликнул Гарет. – Я знаю это совершенно точно! Я чувствую всё, что с ним происходит; я знаю, когда ему больно, когда хорошо; знаю, когда… А, чёрт! – Он взъерошил себе волосы, встав и пройдясь по комнате.

– Как трогательно. – Манул следила за ним без тени эмоций. – Братские чувства – это так волнует! Но у меня его нет. У меня нет никого, кто хоть немного походил бы на твоего брата. Ведь, насколько я знаю, вы близнецы?..

– Он не совсем похож на меня. – Признался Гарет. – У него серые глаза, не синие; и в детстве у него были веснушки. Может быть, он и в остальном отличается, с братьями, родившимися в один день, такое бывает. У него шрам на губе, вот здесь, и ожог на левом плече; а на предплечье три родинки, как треугольник…

– Я же сказала, у меня его нет. – Повторила Манул. – Мне очень жаль. Можешь возвращаться обратно.

– Может быть. Может быть! Но вы не единственная банда в Нордланде. И я знаю, что вы общаетесь! Клянусь, я не сдам вас никому, мне это не нужно! Мне нужен мой брат, и больше ничего! А вот благодарность моя не будет знать границ. Я душу продам за малейший намёк, хоть за что-то!

– Его нет двадцать лет. Может, пора уже о нём забыть?.. Если он найдётся, тебе же придётся делиться! Или ты как раз для того и ищешь его, чтобы наверняка избавиться?

– Что?!! – Взвился Гарет. Глаза его полыхнули красным, но он вновь взял себя в руки. – Да что ты можешь понять, баба…

– Ты определённо ищешь не там. – Ледяным тоном произнесла Манул. – Всё, что я могу тебе сказать: поищи в Винетте. У схизматиков.

– Я… – Гарет прикусил губу. – Я просто хочу сказать. У меня нет ни одного друга. Я письма ему пишу, целую кучу накатал… Я подарки ему дарю на Рождество и наш день рождения, разговариваю с ним… Отец отправил меня в Данию, чтобы я успокоился; но каждый день, понимаешь, каждый день, я ждал и считал дни, пока мне не исполнилось двадцать три и я не вернулся на Остров! А ты говоришь… Ладно, раз тебе нечего сказать, прощай. Я поищу в Винетте… Возможно, ты и права.

– В Таурине есть эльф, его зовут Килмоэль. Или Ковыль…

– Я знаю эльфийский.

– Тем лучше. Так вот… Твой брат, насколько я знаю, исчез, не оставив никаких следов, словно и не было. Ни следов, ни сплетен, ни слухов, ни намёков… Даже евреи ничего не знают, а у нас говорят: чего не знает еврей, того не знает никто. Спроси Килмоэля, Виоль Ол Таэр. Он тебе расскажет о бесследных исчезновениях кое-что интересное. Может, это и не связано с твоим братом, но это всё, что, в благодарность за наслаждение, я могу тебе дать.

Он постоял… Кивнул, и вышел.

Гарету было досадно, но он умел держать удар. Снова разочарование… А ведь он был уверен, что здесь что-то есть, он это чувствовал! Что же, и чувства – ложь?! Порой ему становилось жутко: а что, если отец прав, и брат мёртв вот уже двадцать лет, и кости его сгнили в том лесном озере; а он, Гарет, лишь придумывает себе, что чувствует его и видит во сне то же, что и он?.. Что, если это самообман?..

Нет! – Напомнил он себе. Это были не только чувства, и не просто сны! Ведь у него и следы на теле появлялись порой, и боль он чувствовал настоящую!.. Гарет всё подгонял и подгонял коня. Винетта… Винетта. Гарет, всю юность прослуживший в Европе, научился думать о финнах и руссах – схизматиках, как об особых и не очень понятных людях, не верил им и побаивался их. Рим он не любил и считал опасным врагом, но Рим был известным злом, понятным и предсказуемым, а русы… Нет, прадед, однако, что-то странное учудил, отдав им северо-восток Элодиса! Теперь они жили там, как хотели, и требовали собственную епархию и разрешение строить свои храмы во всех крупных городах герцогства, от чего католики впадали в ярость и грозили всеми карами земными и небесными.

Но если вдуматься, – успокаивался Гарет, – то совет Манул очень логичен. Русы вполне могли держать у себя сына принца Элодисского, воспитать его так, как ИМ было нужно, и в нужный момент… «Маяк! – Вдруг осенило его. – Тот огонь, что мне снится – это может быть маяк в Винетте!». Аж жарко стало…

Нет. Не в Винетте. – Словно бы со стороны сказал ему кто-то прямо в ухо. Ты сам вспомни. Это эльфийский маяк. Это Таурин.

– Таурин. – Сказал Гарет вслух сам себе, и конь развернул в его сторону подвижные уши. – Эльф Килмоэль. Что ж… Ковыль, так ковыль… Э-хой, Гром! – И конь рванул вперёд таким галопом, что никакой больше разбойник, пожалуй, не смог бы встать у него на пути.

Глава пятая: Домашний Приют

На рассвете Гор проснулся, по старой привычке, за пару минут до удара колокола. Ему было тепло и хорошо. Алиса сладко спала, свернувшись клубочком в его объятиях, бесшумно, её дыхание он чувствовал телом, но не слышал. Нежно погладил её волосы, чуть влажные у виска. Девушка поёжилась, что-то сладко мурлыкнула сквозь сон, губы изогнула прелестная сонная улыбка. Какой она была прекрасной! Гор смотрел на неё и не мог насытиться созерцанием. У неё был слегка крупноватый носик, но при том такой характерный и такой симпатичный! Его легкое несовершенство только усиливало прелесть её лица. А какие у неё были губы! У Гора всё сжималось и теплело в груди, когда он смотрел на них, такие яркие и свежие, такие нежные и пухлые, так невероятно изогнутые, с такими прелестными ямочками в уголках, чуть приподнятых вверх! Когда они приоткрывались – вот так, как сейчас, – и показывали краешки белых зубов, немного неровных, но при том таких красивых, округлых, таких… женственных, – Гор не мог уже ни отвести взгляд, ни оторваться от неё. Её красота что-то такое делала с ним, что ничего важнее и желаннее для него уже не оставалось. Но он любил не только её красоту. Гораздо сильнее его держали ее непосредственность, необыкновенность, женственная пылкость и нежность, ее непохожесть ни на кого, кого он до сих пор знал. А так же что-то ещё, что-то неуловимое и необъяснимое, что юноша чувствовал всем сердцем и даже всем телом, но о чём не смог бы рассказать, чего сам не совсем понимал – но что покорило его и завладело всем его существом. Это неуловимое что-то и было Алисой, её душой. Чем-то таким, что возникло из небытия один-единственный раз и никогда уже не повторится и не вернётся; искра её жизни, её сути, неповторимая и уникальная. Гор был прост, но не примитивен, и думал об этом, любуясь Алисой, и эти тонкие и сложные мысли и чувства и мучили, и радовали его.

– Мне нужно идти, солнышко. – Шепнул он, целуя её ушко там, где прядь её рыжих волос образовывала изящный и трогательный завиток. Алиса потянулась, сладкая и тёплая со сна:

– Вы вернётесь?..

– Даже если меня того… убьют за это.

– Нет! – Алиса распахнула глаза и жарко обняла и поцеловала его… И Гор задержался-таки на несколько минут.

Отправляясь в Девичник, Гор чувствовал себя на седьмом небе. Ну, и что, что он ещё не на свободе?.. Зато у него только что был великолепный секс с Алисой, такой, какой никому здесь и во сне не снился, он скоро окажется на свободе, и заберёт Алису, и кажется себе самому героем. Смакуя про себя всё, что говорила ему о нём же Алиса, он исполнял свои ежедневные обязанности, и в то же время был с Алисой. Алисе он объяснял, что и зачем делает, не забывая похвастать, до чего сильно изменился при нём порядок в Приюте и на Конюшне, Алисе мысленно представлял своих парней, когда навестил их и принёс еду на день. Тех впечатлил его довольный вид, и Арес с завистливой усмешкой спросил:

– Всех девок, поди, ночью отодрал?

– А тебе завидно?! – Фыркнул Гор. – Всех-не всех, но пожаловаться не на что. А вы на хрена свою-то угробили, придурки?.. Вы ж сами её выбрали, сами настояли, хоть я и отговаривал. Вот и радуйтесь теперь, самостоятельные вы мои. – Гор потрепал по волосам Локи, и тот с психом отдёрнул рыжую голову, а Гор, насвистывая, пошёл прочь. Осмотрел пацанов в Конюшне, одного отвёл к Паскуде, чтобы та наложила примочек на синяки и посмотрела огромный кровоподтёк. И всё время был с Алисой. Окружающие были какими-то ненужными, ненастоящими, настоящей была она одна, и Гор, что бы ни делал, продолжал вести свой внутренний диалог с нею, рассказывая ей то, что не успел сказать, дополняя и уточняя то, что успел, и заново обдумывая то, что она сказала о нём.

Девушкам сегодня он принёс еды немного больше, бессовестно обобрав Приют. Ему всё не давало покоя воспоминание о том, как жадно бросалась на его подачки Паскуда, и Гор в этот раз поставил перед беременными девушками отполовиненную у Приюта еду. Здесь были не только варёные овощи, но и немного жареной курицы, и глиняный горшок с простоквашей.

– Жрите. – Сказал Гор, как ему казалось, по-прежнему холодно, но вышло грубо – из-за того, что ему теперь приходилось лгать и притворяться. Девушки, испуганно сжавшись, старались не смотреть на еду – им, бедняжкам, давно уже привычно было только одно: что их ненавидят и бьют. Причём бьют не за что-то, а просто так. И когда притворяются добренькими, бьют потом особенно страшно. У них настолько изменилось сознание, что они почти не понимали, что именно им говорят, кроме простых команд. Потому, что всё, что говорилось, было прелюдией к жестокости и побоям, якобы добрые слова и жалость оборачивались издевательством, и после первой страшной душевной боли – когда девушки, поверив, какие-то минуты страстно надеялись, что их в самом деле пожалели и спасут, – они просто перестали воспринимать эти речи и слышать их. И чтобы им просто так предложили еду, да ещё и мясо?! А есть хотелось! Паскуда первой рискнула и нерешительно потянулась за цыплячьей ножкой.

– Валяй, жри. – Поторопил Гор. – Скоро посуду заберу! – И поспешил к гостям.

Сегодня в Девичник ввалились двое молодых полупьяных мужчин в красных, с золотом, масках – синие носили содомиты, красные – любители девочек, и черные – элита гостей, завсегдатаи Галереи, убийцы.

– Эй, ты, дубина, – глумливо обратился старший из них к Гору, – Ты-то хоть разговаривать умеешь?.. Нам нужна вон та девка, – он указал на Марию, – и одень её монашкой. Урсулинкой. – Они оба противно захихикали, толкая друг друга, словно в требовании именно урсулинки было что-то очень забавное, понятное только им двоим.

– Пятьдесят золотых. – Сказал холодно Гор.

– Деньги я отдам твоему хозяину. Давай, дубина, наряжай свою девку, подмывай её, чего там вы с ними делаете! Время дорого! Шевели своей траханой жопой!

– Пятьдесят золотых. – Повторил Гор, не двинувшись с места и не переменившись в лице. Но внутренне примерился: у гостя был кинжал, у второго – тоже.

– Че-его?! – Вспылил гость. – Ты не о» уел?!! Перед тобой рыцарь, чельфяк ублюдочный! Встал на колени, попросил прощения, и отдал мне девку, живо!!! – Он схватился за рукоять кинжала. Мария затаила дыхание. Этих двух, увы, она уже знала достаточно хорошо, чтобы сейчас её всю затрясло от ужаса. После их забав она три дня пролежала в горячечном бреду, а все её внутренности разрывались от боли. Они подвешивали её к палке, распяв руки и задрав ноги, и насиловали сами, насиловали палками, рукоятками кинжалов, бутылками, даже подсвечником… Засовывали всё, что попалось под руку, лили на неё вино и уксус, поджигали ей волосы на лобке, тушили об неё лучины, мочились на неё… Не смея шевельнуться, Мария зажмурилась, с трудом сдерживая крупную дрожь и едва не плача.

– Пятьдесят. Золотых. – Раздельно произнёс Гор. Длинные эльфийские глаза его чуть сощурились.

– А за него, – тихо сказал второй, – Хозяин берёт пятьсот. За живого. Убьёшь или повредишь его – будешь должен три куска.

У гостя желваки заиграли по скулам, он стиснул кинжал со всей силы, так, что костяшки пальцев побелели. Но приятель был прав: убьёшь подонка, и с бароном потом не расплатишься. У него не было денег, но хотелось снова эту девку; приехать в отсутствие барона и Доктора и взять девку бесплатно показалось хорошей идеей… Кто ж знал, что этот чельфяк окажется таким непробиваемым?

– Противно марать о тебя честную сталь. – Сказал гость злобно. Резким жестом протянул Гору горсть монет:

– Вот твои деньги.

– Здесь пять золотых. – Не шелохнувшись, возразил Гор.

– Ты ещё и считать умеешь?! – Вспылил гость, но второй поторопился вмешаться:

– Вот тебе ещё золотой, здоровяк, и давай, забудем, что это была ТА девка. Скажешь Хозяину, что была другая. А золотой оставь себе. По рукам?

Гор мог бы и согласиться. Но он защищал не Хозяина, а Марию. Он помнил, какой её принесли от этих гостей, называвших себя Катулл и Голубь. Хотя бы сегодня, но у неё есть шанс избежать издевательств, и Гор обязан был этот шанс ей дать.

– За пять золотых эта, эта и эта. – Он указал на девочек с прошлого Привоза и потому дешёвых. – Выбирайте.

– Ах ты, тварь! – Взбеленился Катулл. – Ах ты, чельфячина позорный! Ах ты, жопа затраханная! Я заплачу твоему хозяину твою цену, понял?! Заплачу! И знаешь, что я после этого с тобой сделаю?! Знаешь?! Ни хрена ты не знаешь! Но узнаешь, мать твою в жопу, ты узна-а-ешь, тварь! Пусти меня!!! – Вызверился он на тихо выговаривающего ему что-то Голубя. – Да плевать мне, какую!!! Бери любую… – Выходя, он пнул в живот Трисс, которая была к нему ближе всего, так, что та упала, задыхаясь: он попал ей в солнечное сплетение. Мария дрогнула, не смея броситься к ней и не умея не страдать за неё.

– Паскуда, одень Чуху монашкой. – Приказал Гор. – ТЫ! – Ткнул пальцем в Марию. – Подыми губастую и отведи в больничку, Паскуда потом её посмотрит. И будь с ней! – Он говорил грубо, но для Марии его тон был не важен – сейчас она была рада его слышать. Бросившись к Трисс, она помогла подруге подняться, молча, но с бесконечной нежностью поддерживая её и сжимая её руку. Повела в соседнее помещение, где стояли два стола, на которых Доктор осматривал пострадавших и даже оперировал их: зашивал, вынимал осколки и посторонние предметы, вправлял кости, принимал роды. На полках вдоль стен он оставил лекарства и мази, уверенный, что Паскуда сумеет их применить. За три года эта девушка наловчилась даже ассистировать ему, хоть Доктор и не допускал ни на секунду до себя мысль, чтобы Чуха могла научиться чему-то большему, нежели перевязки, накладывание примочек и компрессов. Паскуда была умной и очень сильной девушкой, сильной и духом, и телом. Роды не могли испортить её тело, Сады Мечты и Доктор не могли сломить её дух. Она на самом деле знала уже почти всё то же, что и сам Доктор, и могла бы, при желании или необходимости, лечить не хуже него и готовить многие из его знаменитых зелий. Доктор бормотал себе под нос, и Паскуда жадно ловила каждое слово, запоминая и учась. Смысл своей жизни она видела в том, чтобы тайком от Доктора облегчать страдания других девочек, давать им обезболивающее, утешать и даже – прекращать их страдания в Галерее. Взяв на себя эту рискованную миссию, Паскуда сохраняла этим свои душу и разум, оставалась живой. Ну, а чего это ей стоило, знала только она.

Ещё, как бы дико это не показалось бы, ей помогала выжить любовь. Паскуда любила, ещё раз доказывая собой, что любовь превыше всего, даже превыше веры и надежды, поскольку ни верить здесь было не во что, ни надеяться не на что. Она любила Ареса, и жизнь её состояла из часов и суток ожидания, и минут ликующего счастья, когда Арес приходил в Девичник. Паскуда верила, что он хороший, что ему не доставляет никакого удовольствия мучить девочек, и что если бы он мог и не боялся Доктора и Гора, он был бы совсем другим – и кстати, как ни странно, не ошибалась. Она не ревновала, нет – она исподволь любовалась им и мечтала, чтобы его ранили, а Доктора не оказалось бы на месте, и тогда она ухаживала бы за ним… Так что даже здесь, даже в этом кошмарном месте, среди грязи и жестокости, жили и Любовь, и Мечта.

Паскуда занималась выбранной девочкой: причесала её, накапала в глаза белладонны, чтобы придать блеск потухшему взгляду, намазала тело ароматной мазью. Настороженно глянув на Гора, дала ей выпить немного макового молока, чтобы девушка не чувствовала боли и не понимала, что с нею делают. А Мария, тоже пугливо поглядывая на Гора, который демонстративно повернулся к ним спиной, ласкала и утешала Трисс.

А Гор… краем глаза видел их. Знал. И страдал от этого знания страшно. Да, сегодня он Марию отстоял; и даже дал им с Трисс несколько минут утешения. А дальше-то что?! Он обводил глазами помещение и словно видел его впервые, представляя, что сказала бы о нём Алиса. Что она сказала бы о барельефах, о стойлах, о несчастных девочках, вынужденных стоять целый день на коленях и ждать, когда они кому-то понадобятся? И Гора охватывали отвращение и бессильная ярость. Разбить бы всё это, сжечь, отпустив девчонок и мальчишек на свободу…

И убить Хэ и Доктора.

От этой мысли все волоски на теле Гора встали дыбом, а во внутренностях образовался ледяной клубок. Схватить бы Доктора за загривок и колотить рожей о член вон того вервольфа, пока эта рожа не превратится в месиво костей, мозгов, крови и обломков зубов! Гор когда-то видел это в Галерее и чуть не сошёл с ума потом: ему и днём, и ночью мерещился огромный круглый глаз, торчащий из этого месива в неположенном природой месте. Представляя, как визжит и захлёбывается собственной кровью Доктор, Гор чувствовал возбуждение, почти, как при сексе. Руки сами собой сжимались в кулаки, зубы стискивались сильнее и сильнее. Бить, бить, бить!!! И слышать хруст костей, и видеть его мозги и кровь… Чёрт!!! Гор хватанул воздух, словно тонул, тряхнул головой, сгоняя дурман и кровавую муть. Нет, убить он хотел и прежде, и кидался на Хозяина с яростью отчаявшегося волчонка, но впервые захотел не от отчаяния и не в состоянии аффекта, а в здравом уме и твёрдой памяти, трезво, почти хладнокровно. Человеческая часть его существа ещё не понимала своих желаний и чувств, ещё металась в смятении, а эльфийская половина уже хладнокровно и расчётливо решала, насколько это реально и как, если что, это осуществить? «Хозяина – почти невозможно. – Шепнул разум. – А Клизму – легко. Пообещать ему секс, сказать, что приду ночью. Из Приюта уйти ночью, когда все уснут, чтобы не спалили. Убить погань, скинуть в колодец, и пусть Хэ хоть сто лет ищет, ничего не найдёт и не узнает! Мы спали в Приюте, девчонки снаружи заперты все».

Возбуждение накатило с новой силой, и Гор обернулся к Марии. Паскуда уже приготовила «Урсулинку», и стражник увёл её к гостям; а Паскуда занялась Трисс, которая тихо стонала и не могла разогнуться. Гор позвал Марию к себе – тащить этот животный порыв к Алисе, подвергать её такой яростной страсти Гор боялся. И всё это досталось Марии, но в этот раз девушка была не против. Не хотела, нет, и удовольствия, конечно, не испытывала, но и насилием сейчас это не было. Мария по-прежнему считала Гора врагом и ненавидела его, но сегодня он поступил по отношению к ней и Трисс как-то даже благородно. Потому Мария почувствовала потребность ему угодить, отблагодарить единственным, чем могла.

И отблагодарила так, что Гор потом несколько минут нежился в бассейне и мечтал о том, как заберёт из Садов Мечты и Марию тоже, и они заживут чудесно втроём, в любви и…

– согласии?!! – Алиса зашипела, голос стал странно-вибрирующим, глаза вновь превратились в две жутковатые кляксы и заполыхали золотым огнём. – Где она?! Где она, эта ваша длинная, я убью её!!! Слышали?! Убью!!!

В комнате сразу стало как-то темно и трудно дышать, а черты Алисы словно бы исказились и потекли, Гору даже на миг показалось, что сейчас он увидит не Алису, а что-то иное, ужасное. Но в следующий миг девушка всплеснула руками и разрыдалась:

– Зачем?! – Рыдала она, заламывая руки. – Зачем вы издеваетесь надо мной, я же вас проси-и-и-ила-а-а!!! Я… я… я… я убью себя! – Алиса, взвизгнув, прыгнула к окну и заколотила в него кулачками. Гор схватил её в охапку, вне себя от отчаяния и раскаяния, а Алиса вырывалась, выкрикивая невнятные фразы о том, что пусть лучше он убьёт её своими руками, или отпустит её и даст ей самой себя убить, а потом идёт и целует свою Длинную – в слово это Алиса вкладывала столько яда, что Гор воочию видел перед собой длинную, чёрную, жирную пиявку, – пусть она даёт ему на её, Алисы, могиле, ведь им же «ни капельки не СТЫДНО», и «Не зовите меня больше Солнышком!!! – Визжала Алиса, – не смейте, слышите, не смейте, никогда!!!».

Гор умолял её не кричать, уверял, что раскаивается, и никакая другая, кроме Алисы, ему на хрен не нужна, стоял на коленях, но всё это, похоже, распаляло Алису ещё сильнее.

– Хорошо! – Оттолкнув её, поднял руки Гор. – Я, наверное, точно придурок, да. Но тебе-то зачем помирать?.. Я сейчас сам туда… – Алиса тут же прекратила рыдать и кричать, и в ужасе уставилась на него. Гор, злой, как тысяча чертей, отошёл к двери, глядя на окошко, примерился, и…

И Алиса, прыгнув на него, и обхватив руками его пояс, а ногами бедро, повисла на нём с отчаянным воплем:

– Не надо-о-о!!!

– Ну?.. – После паузы спросил Гор, всё ещё ершась, всё ещё злясь, но уже остывая и даже чувствуя комизм ситуации. Алиса сильнее прижалась к нему и всхлипнула.

– Ну?! – Повторил Гор с нажимом. Алиса зажмурилась, не отпуская его ногу.

– Я не буду разбивать окно. – Пообещал Гор. – Если ты больше визжать не будешь. У меня и так в ухе звенит.

– Я не визжала! – Отлепилась от него Алиса и принялась торопливо приводить в порядок волосы. – Вы… вы… вы… жестокий!!! – Выпалила гневно. – Сначала унизили меня, а теперь…

– Ни фига я тебя не унижал!

– Это было унизительно!!! – Топнула она ногой. – Значит, унижали!!!

– Разумно. – Признал Гор. – Прости меня, а?

– И вы пойдёте снова к своей Длинной? – Казалось, что больше яда в одно слово вложить было невозможно… И зря казалось.

– Нет. – Честно ответил Гор. – Я и на десять таких тебя не променяю. – Подумав, для усиления эффекта добавил:

– Даже на пятьдесят.

Алиса прыснула, утирая слёзы, и Гор вздохнул с облегчением, с нежностью глядя на неё. Заплаканная, взъерошенная, словно птичка, такая… трогательная! Огромный шенс сползал с её хрупких плеч, и она то и дело поправляла его жестом, от которого сердце Гора вновь превращалось в кусочек тёплого воска. Упав с плеча в очередной раз, коварный шенс открыл и прелестный терракотовый сосочек… Гор так взглянул на него, что Алиса, весь женский опыт которой не насчитывал и целых суток, мгновенно поняла и его чувство, и то, как можно его использовать, чтобы Гора примерно наказать. С капризным выражением лица прикрыла грудь, отстранилась от его протянутой руки:

– Я не могу после такого! – И добавила пушечный залп:

– Хотя вы и силой можете, я ведь с вами не справлюсь!

Гор застыл, лицо вновь превратилось в безжизненную маску. Алиса, увидев это, мгновенно раскаялась и взмолилась:

– Не смотрите так, пожалуйста! Я не хотела вас обидеть! Просто вы мне сделали очень больно, и я хотела тоже… Нет, я не хотела, не хотела! – На глазах её вновь заблестели слёзы, – Ну, почему я такая нелепая?! Я не могу вас наказать, не могу! Вы так меня обидели, а я не могу вас обидеть! Вы мне можете делать больно, а я вам – нет, почему, почему?!

– Солнышко… – Гор осторожно взял её за плечи, и она уже не сопротивлялась, поникла перед ним. – Я ведь это… не специально. Я это… болван какой-то просто, да. Я о тебе сегодня весь день думал, всё придумывал, что бы тебе такое хорошее сказать, чтобы ты улыбнулась, а пришёл, и того… до слёз довёл тебя. Ну, и кто из нас нелепый?

Алиса шмыгнула носом. Прыснула. Всхлипнула. Взглянула на него своими огромными, прекрасными глазами, трогательно улыбнулась сквозь слёзы:

– Простите меня… пожалуйста. Я так вас люблю. – И Гор, выражаясь фигурально, пал к её ногам, так что Алиса вполне могла бы поставить ногу на него и повесить его скальп над своим очагом – если бы не принадлежала ему сама вся, без остатка.

– И я тебя люблю, маленький мой рыжий человечек! – Выпалил Гор, словно бросился в ледяную воду – так страшно ему было произнести это! – Я твой, солнышко, я весь твой! Ты не думай… Хэ мне ногти с пальцев срывал, требовал, чтобы я сказал: «Я твой, господин!». Я не сказал… Он мне все ногти поотодрал, я так и не…– Алиса, издав вопль возмущения и сострадания, принялась целовать его пальцы, орошая их слезами. Гору, которого всю жизнь только били и истязали, была так приятна её жалость, что, боюсь, он порой нарочно упоминал что-нибудь эдакое, чтобы получить от Алисы новую порцию сострадания и ласки. Поцелуи после ссоры, с привкусом слёз и адреналина, получились какими-то особенно жаркими. Совсем юная, неопытная и неискушенная, Алиса оказалась огненно-страстной и талантливой в любви. Может, – если только это применимо к этой сфере – гениальной. Её полнейшее невежество в этом вопросе, с одной стороны, заставило её пережить страшнейший шок, когда она не понимала, что с нею делают и зачем, и готовилась к страшной смерти, с другой стороны – оно же избавляло её от предубеждений и ханжеского стыда, от ощущения греховности. Но и бесстыдством это не было. Алиса просто любила, любила искренне, радостно, творчески, отдаваясь Гору вся целиком и так же, всего целиком принимая его самого. Ей нравилось – хотя нравилось, наверное, слабое слово, – восхищение Гора ею самой, она упивалась им, гордилась, оно дарило ей такое наслаждение и так возбуждало! Другими словами, огонь в ней загорался от его огня, но какой огонь! Принесённая Гором еда сиротливо стояла в сторонке, а они любили и любили друг друга, настолько потерявшись во времени, что Гор вздрогнул, услышав колокол. Колокол руководил всеми действиями в Садах Мечты: будил их, вызывал Приют, – у каждого из парней в Приюте был свой сигнал, – и напоминал гостям о том, что время вышло. Один вечерний удар означал, что пришла пора прервать развлечение, идти мыться, приводить себя в порядок и одеваться; второй – что пора покидать будуары и Галерею, и третий – что пора стражникам убирать в Галерее и отводить живых к Доктору.

– Чёрт! – Гор оторвался от Алисы, которую увлечённо целовал, готовясь к новому подвигу, – чёрт, чёрт, чёрт!!!

– Что случилось? – Встревожилась Алиса.

– Я… пора мне… – Гор не попадал в штанину и от того бесился, – да »»баная ты сука! – Кое-как натянув штаны под нервный смешок Алисы, он схватил рубашку и кубарем скатился с лестницы.

Успел – он успел даже рубашку надеть. Закрыл стойла девочек, встретил стражника, который принёс «урсулинку», чуть живую, всю в крови, держа её, словно куклу, поперёк живота.

– Куда мясо? – Спросил небрежно.

– Чего с ней? – Нахмурился Гор.

– Да хрен знает. Озверели прям. – Стражник, молодой полукровка, хорошо помнивший Гора по Конюшне и с симпатией, как и многие из них, относившийся к нему, пожал плечами, поудобнее перехватывая девушку. – На меня ещё наехали, прикинь? Еле удержался, чтоб не вломить.

– И правильно, что удержался. – Гор показал стражнику на стол. – Таких люлей бы отхватил потом!

– да знаю… – Стражник довольно осторожно положил девушку на стол. Постоял, глядя на неё, завороженный видом, потом вдруг сказал:

– Лучше б померла.

– Чего?! – Поразился Гор. Тот с вызовом глянул на него:

– А что? Не лучше для неё, что ль?.. Да ладно тебе, Гор. Я как стал наружу, в город выходить, о»» ел просто. Дайкинские Чухи по улицам шастают, болтают, сколько хотят, с мужиками лаются, цацками увешаны, одеваются во всякое такое. А наши-то, Гор, наши в сто раз красивее и лучше! Значит, дайкинам позорным можно, а наших надо вот так?..

У Гора похолодело всё внутри. Этого парня звали Клык, он помнил его – в стражу Клык попал только осенью, после Конюшни. Нормальный был парень, весёлый, смышлёный… Он сейчас искренне, или проверяет его?.. Ведь и такое в Садах Мечты бывало, Гор знал. Сказал холодно:

– Ты хороший парень, Клык. Только поэтому: ты этого не говорил, я не слышал.

– А, да ладно! – Клык махнул рукой, глянул последний раз на девушку и ушёл. Гор долго вздохнул и позвал Паскуду.

У несчастной «урсулинки» были сломаны рука и рёбра, вывихнуты обе щиколотки, разбито лицо, губы, выбиты зубы… Паскуда знала, что она выживет; но знала и то, что лишившись привлекательности, выздоровевшая девочка отправится прямиком в Галерею. Осторожно касаясь её, она, тайком от Гора, налила смертельную дозу в широкую плошку и дала ей выпить. Отошла. Всё ещё находясь под действием наркотика, девушка вряд ли вообще понимала, что происходит, вряд ли по-настоящему страдала… «Прощай, бедняжка Мэри. – Паскуда знала имена всех девочек в Девичнике. Она одна, кроме Доктора, их и знала. – Прощай, моя хорошая. Тебе теперь никогда уже не будет больно…».

Гор оцепенел, заметив, как странно шевелится девушка, и поняв мгновенно, что она умирает. Дёрнулся было, чтобы приказать Паскуде сделать что-нибудь – и не стал. Как и Клык, и сама Паскуда, он понимал, что так – лучше.

Но бросить её в колодец, как мусор, Гор тоже не мог. Пусть он не знал, как зовут эту девушку, кто она такая, что чувствовала, о чём думала и на что надеялась. Но она была… его. Именно в этот миг Гор понял, что все они – его. Он встречал их здесь, он ломал их, превращал в то, во что превращал, он был их кошмаром и мучителем. Но они были – его. Он в ответе за них, бедняжек, он – и никто другой!

– Помой её. – Приказал он Паскуде. – И одень… это… красиво.

Она изумлённо взглянула на него, обожгла чёрными огнями огромных глаз, один из которых слегка косил, и потому придавал её взгляду какую-то роковую особенность. Но возразить не посмела, омыла ещё тёплое тело, с помощью Гора одела в белую, с золотым шитьём, тунику, дешёвую, но красивую. Гор поднял её на руки и ушёл, оставив Паскуду недоумевающей… Нор в последнее время всерьез ее озадачивал. Делился едой. Не трогал девчонок. Когда он сидел на краю бассейна в Девичнике и смотрел прямо перед собой, Паскуда исподтишка наблюдала за ним, изучала, пытаясь понять, что с ним такое. Гора словно подменили. В глубине сердца девушки даже шевельнулась какая-то жалость к нему. Не смотря ни на что.

Гор поднялся в Красный зал, взял с каменной скамьи роскошную рысью шкуру, завернул в неё хрупкое тело, и пошёл выше, на самый верх, на плоскую крышу, откуда и сбросил тело в бушующее далеко внизу море.

Было очень холодно, дул пронизывающий ледяной ветер, даже здесь, на огромной высоте, нёсший мельчайшие водные брызги и мгновенно вымочивший лёгкую рубашку Гора. Но он не торопился уходить, дрожа и жадно глядя в небо, хмурое, серое, но такое огромное! Выходить сюда было нельзя, да и не знал никто из рабов Садов Мечты – кроме него, – путь к этой неприметной низкой двери… Но Гор столько табу уже нарушил! Он и в самом деле был свободен теперь. Он не принадлежал больше ни Садам Мечты, ни Хозяину, ни Приюту, был пленником, но не рабом. Странное у него было ощущение: что поступил правильно, и что никогда себя не простит. Он спас Марию и разозлил гостей так, что они оторвались на этой несчастной девочке. По сути, он её убил… Или освободил?.. Какая разница?..

– Как мне им помочь? – Прошептал Гор, глядя в небо. И заорал, перекрикивая шум ветра и моря:

– Как мне им помочь, мать вашу, как?!

София была так очарована Гаретом Хлорингом, что в эти дни парила в облаках, смущая и тревожа этим приёмную мать. Герцогу тоже нравился Гарет, и он не понимал тревоги своей жены, смеялся над нею.

– Эффи, ты прям клуша! Да это ж прекрасно, что девочке он нравится! И она ему нравится, это я тебе, как мужик, говорю! Ишь, как у него глаз-то горит, когда он на неё смотрит! И правильно! Софи наша девушка видная, красивая, огненная!

– Но если что не так, ей будет больно! – Сморщилась герцогиня. – Я так боюсь её боли… Она такая искренняя, такая… прямолинейная, ей будет тяжело перенести, если что не так…

– А что не так-то? – Удивился герцог. – Ну, ты, Эффи, даёшь! – При всей своей огромности и видимой неуклюжести, герцог Анвалонский был умён, соображал быстро и остро, был безжалостным и решительным человеком. – Да я уверен, что сейчас он поехал всё обдумать и решимости набраться. Шаг-то серьёзный. Мы от него не скрывали, что поощряем его, София и подавно. Мы ему нужны, Эффи, очень нужны. А как он, подлец, Хеллехавнен пляшет, а?! А?!! – Он тряхнул свою жену, и та заулыбалась:

– Да, это у них хорошо получилось…

– И конь у него – огонь! Я хочу, чтобы он нашу Звезду покрыл, как ты думаешь?..

– Как думаешь, Анжела, куда он поехал? – София всё посматривала в окно, выходившее во двор. Оттепель к вечеру сменилась пронизывающим северным ветром и мелким снежком, сыпавшимся на камни двора.

– Даже представить себе не могу. – Призналась Анжела Андерсон, бессменная подружка и компаньонка Софии. – Я же говорила тебе, его итальянец, и тот переживает.

– А если с ним что-то случилось?.. Полукровок не любят!

– Ай, Софи, не накручивай себя! Может, просто заблудился, он ведь здесь впервые.

– Он слишком отважный. – Вздохнула София, вновь устремляя взгляд за окно. Она сидела с ногами в высоком окне второго этажа, и любимый кот Маффин уютно устроился под боком, успокаивающе мурлыча. Северные коты были здоровенные, лохматые, с длинными умными мордами и кисточками на ушах, и характером – больше собаки, чем кошки. Маффин всюду следовал за Софией, как щенок, гонялся за мячиком и приносил его девушке в зубах, и признавал только её одну. Чувствуя, что хозяйка в смятении, он, как мог, пытался её утешить: бодал её большой лобастой головой, басовито урчал и изображал любимые её позы, которые Софию неизменно умиляли – но сегодня тщетно.

– Смотри, смотри! – Встрепенулась она, вставая на колени и почти прижимаясь лицом к окну. – Итальянец, и сам дядя, они поехали искать!!! – София спрыгнула с подоконника и помчалась к герцогине.

– Мама! – Воскликнула, влетая в комнату. – Мама, они поехали искать Гарета?! Что-то случилось?!

– Во-первых, твои волосы. – Попыталась быть строгой герцогиня. – Во-вторых…

– МАМА!!! – Закричала София, и герцогиня почувствовала, что всё внутри неё оборвалось. Вот и случилось то, чего она боялась: девочка без ума от этого красавчика! Вся бледная, глаза испуганные…

– Ничего ещё страшного не случилось. Возможно, он просто заблудился. Успокойся немедленно! Что это такое?! Ты хоть понимаешь, что подаёшь повод…

– Какая разница, мама! – София заломила руки. – Я должна была поехать тоже…

– Ничего и никому ты не должна. Гарет Агловаль взрослый мужчина и сам знает, что ему нужно и как ему поступать. Он в опеке не нуждается. Тем более – в опеке молоденькой девочки.

– Здесь так ненавидят полукровок! – София вся сжалась, и герцогине стало её жаль так, что сердце заболело. Ну, вот что с нею делать?! Как её защитить, как ей помочь?! Страдает, дурочка, и как ещё страдает! Герцог считал, что Гарет увлечён Софией, но герцогиня особого увлечения-то не видела. Да, ему с девочкой весело и интересно, но это не то! Огня, который загорелся в Софи, в нём не было и в помине. Девочка его одного слышала, его одного видела, а он вспоминал о ней время от времени – и это не то! Вот сейчас, уехал – ничего не сказал, и ладно, что не сказал им – но не сказал и ей!

– Софи… – Герцогиня подошла и поцеловала её в лоб. – Милое ты моё дитя…

– Мама, я не дитя. – Вздохнула София. Да. Не дитя больше… Когда она была маленькой, все её проблемы герцогиня с лёгкостью руками разводила. Поцелуи, подарки, игрушки, новые платья.…Теперь – всё. Девочка вот-вот останется один на один со всей сложностью мира, и ничем ей не помочь, только что состраданием и поддержкой… Но выйдет замуж, уедет на юг – и поддержать-то будет сложно. Сыновья – они другое. И за них душа болит, но их не так жаль, не так за них страшно. Когда она мечтала о девочке, не так ей всё виделось!

– Посиди со мной. – Вздохнула герцогиня. – Посидим вместе, подождём… Мы женщины, это наше дело: ждать. Выйдешь замуж, так и будешь: он то на охоте, то по делам герцогства на какую-нибудь задрипанную ферму ускачет… То в столицу, то в гости к таким же шебутным соседям. А ты сиди себе и пряди, вышивай, служанок гоняй, чтобы не ленились и не воровали, да заставляй себя не думать о том, что с ним может произойти.

– Я буду на охоту с ним ездить. – Всхлипнула София, по-детски прижимаясь к герцогине.

– Ох, я и забыла, ты же сорванец у нас! – Они обе нервно рассмеялись. Кот, прибежавший за Софией, прыгнул на колени девушки и тоже пытался её утешить, как уж умел. За высоким окном сгущалась темнота, и мело мелким, мокрым снегом, налипая на рамы и наличники.

Герцог вернулся уже под утро, но женщины, не сомкнувшие глаз, бросились ему навстречу, едва услышали стук копыт и голоса во дворе. Уже в холле София увидела, что ни итальянца, ни Гарета с герцогом нет, и побелела, как смерть, споткнулась, схватилась за герцогиню. Та жадно смотрела на мужа: тот выглядел разгневанным, но ничего страшного, вроде, не случилось…

– Жив ваш… – глянув на своих женщин, сказал, как выплюнул, герцог. – Жив, здоров и плывёт в Таурин!

– Куда?.. – Переспросила поражённая до глубины души герцогиня.

– В Таурин, мать его! – Рявкнул герцог. – Верно говорят, хоть в жопу эльфа целуй, а добра от него не дождёшься! Холодные и паскудные твари они, все до одного!

– А что случилось? – Спросила герцогиня, – Аскольд?! Вы поссорились?..

– Поссорились?! С кем?! – Герцог сбросил на руки слуге посыпанный снежком плащ, принял из рук другого слуги бокал с вином. – С гадёнышем этим?! Я, как проклятый, носился по дорогам и по тропинкам в поисках следов его, нашёл, рванул в ущелье… трупы там нашёл!

– Трупы?! – Ахнула герцогиня, сильнее сжимая руку Софии, которая стояла ни жива, ни мертва.

– Трупы. – Нехотя признал герцог, до дна осушив кубок одним махом, и рукой утирая рот. – Рубится этот гадёныш знатно, от пятерых отбился один… Дорога там одна, в Гленнан, где по слухам Кошки отираются. Ну, думаю, забрали его в плен, ради выкупа. А он, гляди-ка, едет нам навстречу! Живой, невредимый, наглый, как твоя мать! Я, говорит, должен немедленно ехать в Таурин, вещи можете прислать позже, или оставить себе, и всем привет! Чтобы я ещё хоть когда-нибудь произнёс имя этого…

– Как это?! – Поразилась герцогиня.

– А мне?! – Воскликнула София. – Что он передал мне?..

Герцог посмотрел на неё, и на лице его София прочла всё.

– Привет передал. И извинения. – Буркнул герцог.

Но София знала, что он лжёт.

Странно, но Гор так и не спалился ни стражникам, ни Гестену, пропадая у Алисы все дни напролёт и ночуя с ней же. Домашний Приют он посещал раз в день, принося им еду и быстро расспрашивая Ареса обо всём происходящем. С Алисой они не только и не столько занимались любовью; они говорили долго-долго, и обо всём на свете. Алиса тоже была наивна и несведуща, но она была всё-таки образованной. Она много читала, изучала риторику, латынь и географию, и могла рассказать Гору, жадно слушающему её, гораздо больше, чем он мог узнать до сих пор. Он принёс ей свою книгу, в которой прежде мог только смотреть картинки, и Алиса сказала ему, что та называется «Охота на единорога». Прочитала вслух несколько страниц, и призналась:

– Я ничего не понимаю… Это так странно. Я не понимаю, о чём она. – И Гор засмеялся презрительно:

– Да всё о том же. Это как игры их поганые, когда они прямо не хотят сказать, что думают и чего хотят, а всякими там словами прямые вещи называют. Ну, там, член – копьём, траханье – пахотой, всё такое. И думают, что это как-то их оправдывает. Эта охота на единорога – это про траханье, от первого и до последнего слова. Вон, и картинки про то же!

Алису поражало не столько то, как мало он знает, сколько то, как он умён. Он не только книгу эту понял с первых же страниц. Когда она объясняла ему что-то, Гор понимал быстро, схватывал самую суть, сразу выделяя её зерно из всех плевел. Алиса смотрела на него с ужасом и состраданием, и искренним возмущением в адрес тех, кто так преступно пренебрегал этой душой, этим умом… Как можно было превращать его в простую игрушку, запирать его здесь?! И что сделать для него, как ему помочь, как спасти его из этого места?! О себе она не так беспокоилась. Гор изо всех сил оберегал её наивность и покой, следил за каждым своим словом, чтобы не рассказать ей больше, чем она может вынести, не поселить страх и отчаяние в её душе. Её игривость, её живость так ему нравились, так его умиляли! Когда она пела ему, приплясывая, детские французские песенки, когда, прищёлкивая пальцами, хвалила себя: «Кто молодец?! Алиса – молодец!», он смотрел на неё с нежностью и чувствовал, насколько же ему легче и светлее рядом с ней! Юноша стремился не только её защитить; он чувствовал в себе настоятельную потребность помочь ей, побаловать её, приносил ей орехи и сладости и ощущал себя счастливым, глядя, как она их ест. Постепенно Гор подготовил Алису к тому, что с возвращением Доктора они не смогут быть вместе днём и им останется только ночь; девушка смирилась с этим, хоть и нехотя. Гор обещал ей, что скоро – уже совсем скоро, – он станет стражником, получит возможность выходить на волю, и тогда похитит её у Хэ и увезёт подальше, в лес, где они и начнут свою одинокую, вольную и счастливую жизнь. Алиса обожала мечтать с ним вслух о том, как это будет, и Гор так поверил в эту мечту, так сжился с нею, что воочию видел и домик свой, и ручей, и даже мостик через него, невесть, когда виденный им когда-то в детстве, а может, и целиком плод его мечтаний, кто знает?.. десять дней пролетели, как сон, счастливый, тревожный, сказочный. Все это время Гор и Алиса пребывали где-то в ином месте, только формально оставаясь в Садах Мечты, и самозабвенно любили друг друга каждую свободную минуту. Они были Адамом и Евой этого ада, и то, что в раю считалось грехом, здесь, в аду, вело к спасению.

Гарет стоял на корме корабля и смотрел на удаляющиеся огни Блэкбурга. Он только здесь вспомнил, что ничего не передал Софии, и его мучили сожаления – девушка, наверняка, будет оскорблена. И конечно же, подобного пренебрежения не заслужила. Марчелло, отчаянно мёрзнувший, кутался в меховой плащ и старался встать так, чтобы хоть что-то защищало его от пронизывающего ледяного ветра.

– Патрон, вы сами говорили мне, что будете дураком, если…

– Считай меня дураком. – Перебил его Гарет. – Герцог, по крайней мере, именно так обо мне и думает. Для него я дурак и скотина.

– Но что случилось?

– Ты будешь смеяться, – горько усмехнулся Гарет, – но ничего такого, что оправдывало бы мою дурость. Совсем наоборот. В конце концов, я просто плыву искать брата.

– И что бы он с ним стал делать, если бы нашёл? – Презрительно усмехнулся граф Кенка.

– Вряд ли он сам это понимает. – С таким же презрением ответил барон Драйвер.

– Но он направляется в Таурин. Драйвер, ты не лжёшь, щенок давно мёртв?

– Само собой. В Таурине, а равно и где угодно ещё, он ничего не найдёт, как и его отец. Ничего нет! Щенок мёртв, и его кости истлели в недрах башни. Даже эльфийская магия крови ему ничем не поможет.

– Тогда почему, чёрт возьми, – внезапно побагровел Кенка, – он тащится в этот долбанный Таурин?! Ему там нечего делать! У него ни эльфийской родни там нет, ни друзей, а он прётся туда всё равно! Побывал в вонючем Гленнане, у ублюдочных Кошек, и сразу потащился в Таурин! Какого чёрта?! Это совпадение, а?!

– Там ничего нет. – Повторил Драйвер. Он боялся Кенки, как почти все на юге и западе Нордланда. Герцог Далвеганский, старший брат графа, был единственным, кто не трепетал под ледяным взглядом глаз графа, светло-серых, таких светлых, что казались бесцветными, но с тёмным ободком, что придавало его взгляду какую-то нечеловеческую выразительность. Драйвер боялся его, даже не смотря на то, что Кенка был гостем его Садов Мечты, и Драйвер знал, кем на самом деле является ревностный католик, безупречный муж и суровый отец, рыцарь без страха и упрёка, и так далее. О его брате ходил слух, что тот извращенец и держит у себя в замке маленьких девочек, не старше семи лет; говорить об этом вслух не решались, но этого слуха было довольно, чтобы равные герцогу рыцари и дворяне объявили ему молчаливый бойкот; его не приглашали в гости, его приглашения отклоняли при малейшей возможности, и он до сих пор был холостяком. Ни один дворянин из тех, кто был равен ему происхождением, не отдал бы за него свою дочь, а безродные девицы, которых родня готова была продать с потрохами хоть извращенцу, хоть чёрту, за деньги и привилегии для себя, герцогу были не нужны. Кенка прекрасно понимал, что даже самые безобидные из его забав – а он был постоянным гостем Галереи Сладкого Насилия, – покончат с его авторитетом раз и навсегда, и во власти Драйвера было сделать это, так как только он один знал, кто скрывается за маской Агамемнона. Гости Садов Мечты всегда были в масках, и считалось, что они не знают друг друга… И всё же Драйвер боялся его, а не наоборот. Он тщательно скрывал это, но Кенка это знал, потому и обращался с Драйвером нагло и презрительно, и тот терпел, бесился, но терпел.

– С ним следует покончить. – Сказал Кенка. – Как и с его братцем, и их эльфийской мамашей. Но действовать надо осторожно. В тот раз мы не знали, что эльфы могут с помощью своей магии крови, по сути, нам просто дико повезло. Сейчас так повезти нам не может. Вдобавок, гадёныш на короткой ноге с королями и принцами половины Европы. Это должно быть обставлено так, чтобы к нам не вело никаких нитей, вообще никаких. Говорят, этот выродок эльфийский любит замужних баб?.. Хорошо бы сделать так, чтобы его убил ревнивый муж.

– Говорят, он хороший боец.

– На каждого хорошего бойца найдется боец ещё лучше. Я займусь этим. А ты задействуй всех своих шпионов и выясни, какого чёрта элодисец тащится в Таурин! Слышал?.. Любой ценой выясни! Не хватало ещё, чтобы эти поганые эльфы откопали-таки какие-то следы! – Кенка с подозрением взглянул на Драйвера. – Ты, случайно, ничего не скрываешь от меня, а? Например, мальчишка вдруг, да совершенно случайно уцелел! Нет?.. Если так, то берегись, Драйвер! Ты меня знаешь!

Драйвер знал, знал очень хорошо, а его страх додумывал остальное. Любой садист по своей сути трус, поскольку именно страхом и порождается жестокость. Трусами были и Драйвер, и Кенка, просто Кенка был сильнее и умело прятал свой страх, а порою даже превозмогал его благодаря лютой гордости; потому и брал верх над Драйвером, с его душевной хрупкостью, комплексами, чрезмерно развитым воображением и артистизмом. В этот век брутальных мужчин, которые начинали убивать раньше, чем бриться, поэты были не в чести. Артисты и художники принадлежали к самым презренным членам общества, что-то среднее между проституткой и трубочистом. Рыцарь мог позволить себе написать стих между боями, или играть на лютне – это даже возвышало его над другими, но боже его упаси сделать это своей профессией, зарабатывать этим себе на жизнь! Или, хуже того, пренебречь войной ради искусства! А у Драйвера была душа артиста, причём, худшей их разновидности: середнячка, но при том обладающего отменным вкусом и в глубине души сознающего, чего он стоит. Барельефы Садов Мечты были его произведением, и с технической стороны они были даже не дурны, но истинному знатоку Драйвер не показал бы их никогда.

С Кенкой они встречались в Сандвикене. Кенка посещал Сады Мечты тайно, соблюдая строжайшую конспирацию, никогда не бывал в Редстоуне, проникая туда через дом Барр. Для всех же они встречались только на нейтральной территории. У Драйвера здесь был дом, большой, удобный, в самом престижном районе этого не очень комфортного города, и туда он отправился, чтобы выпить и прийти в себя. Он пребывал в нерешительности. Внутреннее чутьё подсказывало: надо было срочно мчаться в Сады Мечты и убить опасного раба. Уничтожить так, чтобы и запаха его не осталось! Но Драйвер был жаден, и это была его самая большая слабость. Гор стоил пятьсот золотых дукатов; на этой неделе должен был посетить его очередной гость с нужной суммой, вдобавок… Вдобавок, Драйвер не мог удержаться, и не заработать даже на смерти Гора. Алчность помешала ему сделать то, что следовало, прямо сейчас.

Когда до Дрэда дошла весть о том, как Гарет Хлоринг разом настроил против себя Эльдебринков, он долго и со вкусом смаковал эту новость наедине со своим секретарём.

– Кто бы мог подумать, что он такой болван! – Веселился Дрэд. – Нет, в самом деле! Я не ожидал от него, по молодости лет, ни большого ума, ни какой-то опасности моим планам, но чтобы мальчишка был настолько туп… Видно, и правда, время Хлорингов на этом Острове ушло. Что ж, девушки, бывает, умирают… Да, да. А бывает, и не умирают, живут, здравствуют и выходят замуж… за того, за кого следует. Ты бы женился на бастардке? А?

– Женился бы. – Спокойно ответил секретарь. – Если бы за ней давали хорошее приданое, я сам не был бы доминиканцем, а её родня – настоящая родня, естественно, – была бы мне полезна.

– Похвальное здравомыслие. – Кивнул Дрэд. – Да, да… настоящий швейцарец!

Когда вернулся Доктор, Гор продолжил навещать Алису, но теперь только по ночам. Не смотря на опасность этих прогулок, Гор не пропускал ни одной ночи, чтобы проведать свою Алису. И каждый раз она бросалась к нему, прижималась изо всех сил, и несколько минут молчала, приходя в себя. Осмотры и прикосновения Доктора были так унизительны, этот человек был Алисе так противен, что она с трудом выносила его, и жаловалась Гору, смахивая слезинки с длинных ресниц: «Я не могу, не могу! Это невозможно терпеть, Гор, это омерзительно!». Гор, который знал лучше кого бы то ни было, насколько это омерзительно, молча укачивал ее, обнимая, и все больше и больше мрачнел. И когда, наконец, вернется Хэ? Гор решил, что поставит вопрос ребром: пусть Хозяин переводит его в стражу прямо теперь. Пусть дерзко, пусть рискованно, но видеть, как страдает его солнышко, он не мог. Алиса страдала не на словах, она и в самом деле страшно менялась. Личико стало бледным, осунулось, под глазами вновь пролегли голубые тени. «Он такие страшные вещи говорит! – Шептала Алиса, дрожа от пережитого унижения. – Гор, скажите, скажите, это ведь неправда – что он говорит, это не может быть правдой, верно же?». Но Гор только вздыхал и сильнее стискивал зубы. И обещал Алисе, что скоро они уйдут отсюда. Он был уверен, что Алиса беременна, не от Хэ, так от него, и не слишком волновался за неё… И как оказалось, зря. В один прекрасный день, не успел Гор сходить за едой и проведать Конюшню, как его вызвал Доктор. Гор уже знал, что Хэ вернулся, и ждал, когда тот будет у себя, в Садах Мечты, внутренне готовясь быть убедительным, почтительным и настойчивым, и во что бы то ни стало добиться своего. Он думал, что Доктор зовет его, чтобы сообщить о том, что Хэ уже здесь, но, придя к нему, увидел Алису. Бледная, подавленная, она сидела в углу, на тюфяке, с прижатыми к груди кулачками, и при виде Гора низко-низко опустила голову. Гор почувствовал холод и мертвенную жуть; ему пришлось отвернуться и сделать вид, будто он что-то высматривает в Девичнике, настолько трудно оказалось взять себя в руки.

– Хочешь её? – Спросил Доктор.

– Что это значит? – Резко спросил Гор.

– А у неё течка. Ни фига она не понесла, просто задержка была. А может, для неё и нормально раз в два месяца. Хэ её не захотел повторно, и теперь она обычная Чушка, для оргии. Сегодня как раз будет.

– Она не целка! – Гор боролся с собой изо всех сил.

– У неё течка, – подмигнул Доктор, – за целку сойдёт! Я уже её в жопку того… хе-хе! Отличная жопка! – Доктор отвернулся в этот момент и не видел глаз Гора. Тот впился ногтями в ладонь и с трудом, но справился с собой. – И ты, если хочешь, можешь попользоваться… Небось, никогда не е»ал такую, а?! Будешь?

– Буду. – Хрипло сказал Гор, и Алиса съёжилась сильнее, слёзы потекли по бледным щекам. – Но без тебя.

– Чё так?

– А хочу так. – Гор еле держал себя в руках. Ему было жутко, хотелось закричать и броситься на Доктора с кулаками, и он был вынужден собрать в кулак всю свою волю и выдержку, чтобы вести себя нормально. – Оргия когда?

– Через час. Гости уже съезжаются. Дама Бель будет!

– Вау. – Мрачно сказал Гор, и Доктор заржал. Гор за локоть схватил Алису и повёл, почти потащил, к Доске – первое, что пришло ему в голову. Алиса не противилась и не удивлялась. Насилие, совершенное над нею Доктором, было таким ужасным и омерзительным, что она чувствовала себя грязной и противной. Поэтому грубость Гора её не удивила…Хоть и причинила боль. А Гор, толкнув её на Доску, обхватил голову руками и несколько раз метнулся по помещению, вне себя от ужаса и отчаяния.

– Чёрт, чёрт, чёрт!!! – Заорал он страшно и несколько раз так сильно ударил кулаком в стену, что на руке показалась кровь. Алиса тихо взвизгнула, сжимаясь и закрывая лицо руками. Он стоял, тяжело дыша, не обращая на кровь внимания. Алиса робко обратилась к нему, он повернулся, и в глазах его было так темно и страшно, что она жалобно заскулила в смертной тоске:

– Пожалуйста… пожалуйста… Я не виновата! Я просто ничего не смогла сделать… Я не смогла!..

Он молча смотрел, примеряясь, как бы сломать ей шею, чтобы она не почувствовала ни страха, ни боли. Но она уже была в ужасе, и Гор не мог вынести её ужас. Поднял голову к окну высоко вверху. Интересно, сможет ли он выломать решётку и выброситься с Алисой на скалы?.. Он даже не понял, о чём Алиса ему пытается сказать.

– Не убивайте меня, пожалуйста. – Прошептала она, и Гор очнулся. – Я не хочу умирать… Я же не виновата! Я не хотела… Пожалуйста!..

Гор замер. У неё тряслись губы и руки, она смотрела на него с таким ужасом! Он понял, что убийство написано у него на лице, и скривился от боли и ненависти к себе, не способному скрыть от неё ничего. Сказал хрипло:

– Если бы я мог сам умереть вместо тебя, я был бы счастлив. Я бы прямо сейчас это сделал… Если бы я только мог купить тебя собой, я всю кровь бы отдал! Если бы я мог что-то…

– Что происходит? – Всхлипнула она. – Пожалуйста, пожалуйста, скажите… Объясните мне что-нибудь!

– Крепись, моя маленькая! – Гора трясло, и это ещё больше пугало Алису. – Они собираются тебя убить; я не дам им этого сделать, я лучше сам убью тебя! Ты хотя бы мучиться не будешь! Тебя и себя…

– Я не понимаю… За что меня убивать?! Что я сделала?!

– Ты не беременная. Хэ ты больше не нужна; и он отдал тебя для жертвоприношения. Поверь, это мерзко. И я не дам им с тобой это сделать, ни за что. Верь мне: ни за что!

– Вы не злитесь на меня?

– Да за что?!

– Я не хотела… Но он меня ударил такой палкой, и повалил на стол… Прямо лицом на стол повалил… И я не смогла ему помешать… – Алиса зарыдала. – Мне было так больно, и так проти-и-ивно-о!!! Но я сопротивлялась, я не хотела, клянусь!!! – Она вцепилась дрожащими пальчиками в его запястье, глядя огромными, полными слёз, глазами. – Я не хотела!!!

– Господи… – Гор сам почувствовал, как у него защипало в глазах. – Солнышко… что ты такое… Разве я не знаю эту мразь?! Я же знаю, что ты не могла ничего против него! Жаль, что меня с тобой не было… Я бы там его убил!

– Вы не сердитесь?! Вы не сердитесь! – Алиса снова расплакалась, теперь от облегчения.

– Да забудь ты об этом! – Взмолился Гор. – Ты меня не слышишь?! Ты меня не понимаешь?! Не важно уже это!

– Не важно?! – Вскричала Алиса. – Не важно?!! – У неё началась истерика, которую Гор, всегда справлявшийся с женскими истериками с помощью пары хороших ударов, долго не мог успокоить. Время катастрофически таяло, а она всё не хотела слушать его, вырывалась, рыдала и упрекала в жестокости, пока он не выдержал и не заорал страшно:

– Да заткнись же ты!!! Дура!!!

После этого Алиса притихла, глядя на него так, что Гор почувствовал себя жестоким убийцей и садистом, не достойным жить на земле. Но ему было плевать, сейчас его волновало другое.

– Как только я тебя выведу в зал, – торопливо заговорил он, игнорируя упрёк в её глазах, – делай вид, что потеряла сознание, и не подавай признаков жизни, что бы ни происходило вокруг, ты поняла?.. И что бы со мной ни происходило, тоже терпи и не подавай признаков жизни! Остальное я сделаю всё сам. Ты меня слышишь? Ты меня понимаешь?!

– Мне всё равно. – Гордо сказала Алиса очень вредным голосом. – Делайте, что хотите.

– Да что ты за… – Гор сам был близок к истерике. – Времени больше нет, тебя вот-вот поведут в Красный зал, а ты здесь дурью маешься!!!

– Дурью?! – Взвизгнула Алиса. – Дурью?! Да как вы можете?!!! Как вы…

– Ты сейчас умрёшь, дура! – В сердцах крикнул Гор. – Ты поняла меня, нет?! Ты поняла?!

– Нет!!! – Крикнула Алиса. – Ничего я не поняла! И не хочу понимать!!! Не надо мне вашей помощи, ничего мне от вас не надо, уходите!!!

– Нет, ты невозможная дура! – Гор кипел от бешенства. – Не-ет, прав Хэ, вы отрава, вы – зло! И пасть вам затыкать – единственный выход!

– А вы… А вы… – Алиса с визгом бросилась на него. И Гор понял, что делать. Понял, и, перехватив кулачки Алисы, которыми она пыталась ударить его в грудь, скрутил её и сжал сонную артерию, как его когда-то научил Доктор. После чего, призвав всю свою решимость и собрав в кулак всю свою волю, несколько раз ударил бесчувственную Алису так, чтобы разбить лицо и наставить синяков. На шум прибежал Доктор, и завопил, увидев Алису:

– Ты что, сдурел, долбо»б хренов?!

– Она сопротивлялась и с кулаками бросилась на меня! – Вызверился Гор. – Ты бы слышал, что она орала, тварь такая! Мелкая, а дикая! – Он не скрывал теперь своих чувств, но выглядело это естественно и оправданно.

– Да ты хоть понимаешь, что натворил?! – Доктор наклонился над Алисой, делая судорожные движения длинными руками. – Гости уже здесь, кого я им выведу?!

– Целку из нового Привоза. – Пожал плечами Гор.

– Обыкновенную?! – Взвыл Доктор. – С фермы?!

– Думаешь, они спросят, умеет ли она читать?..

– А Хэ?! Он тебя убьёт!

– Тебя тоже. – Нагло сказал Гор. – Это ведь ты мне её дал.

– Сука! – Заорал на него Доктор. – Сука ты, понял?!

– Поможем друг другу? – Невозмутимо спросил Гор. – Скажешь Хэ, или я скажу, прямо щас, что она сбесилась, бросилась на нас, кусалась, царапалась, и пришлось её успокаивать.

– И обо что она тебя укусила? – Недоверчиво спросил Доктор. Гор, не переменившись в лице, сам себе до крови рванул ногтями по плечу и по груди, с силой укусил за руку:

– Так пойдёт?..

– Ты сам бешеный… – Доктор страшно боялся боли, и не то, чтобы самому себя укусить, но от малейшей царапины впадал в ступор. – Допустим… Но ты на себя всё возьмёшь, понял?! Я только тебя прикрою! И ты мне должен, понял?.. Ты мне должен!

– Сочтёмся. – Гор посмотрел на Алису. – Запри её пока. Я ей припомню всё, сучке.

– Такая крошечная? – Недоверчиво спросил Хозяин. – Такая жалкая и мелкая тварь?..

– Я сам удивился, господин. – Сказал Гор. – Потому, наверное, и не сдержался, вышел из себя… Боюсь, она долго не придёт в норму, и я готов за это ответить.

– Само собой, ты ответишь. – Кивнул Хозяин. Он был недоволен, но не настолько, как боялся Гор. Девственницы у него были, и катастрофы не случилось. Гор только боялся за дальнейшую судьбу Алисы, но сейчас было важно, что она спасена от оргии.

– Отведёшь им ту, с зелёными глазами. – Покусав губы, сказал Доктору Хозяин. – Она красивая, кажется… Для меня они все на одно лицо, тупое и грязное мясо… А что делать с этой, мелкой… тварью…

– Господин! – Гор, неожиданно даже для самого себя, опустился на колени и склонил голову. – Прости Приют, господин! Парни всё поняли и впредь будут умнее. – Он почти не верил в успех, просьба родилась сама собой, сию секунду. До этого он думал только о том, как покончить с собой и с Алисой, не причинив ей ни страха, ни боли.

– Чего ты хочешь? – Спросил Хозяин. Гор практически никогда не вставал на колени, и Хозяин был впечатлён.

– Парни мучаются без Чухи. И без визитов в Девичник. Уже почти два месяца прошло, господин! Прости их!

– Однако, это нагло, нет? – Хмыкнул Хозяин, но в голосе его не было обычной злобы, так, лёгкое раздражение. Ну, надо же, как этот парень предан своим друзьям! Хозяин подозревал, что Гор содомит, и с кем-то из Приюта у него связь. Скорее всего, с Эротом, а скрывает эту связь он только потому, что уже не раз Хозяин шантажировал его этими отношениями и многого добивался. Расспрашивая парней из Приюта, Хозяин колебался между Эротом и Аресом, даже хотел как-нибудь проверить, но пока руки не доходили… Что Гор мог польститься на какую-нибудь девушку, Хозяин и в страшном сне не мог предположить.

– Накажи меня, но прости их. – Быстро сказал Гор.

– Ладно. Пусть снова ходят в Девичник. А что касается новой Чухи, то у меня нет сейчас для них лишней. Привоз был неудачным, трёх уже нет… Можете взять из старого Привоза… Хотя…

– Да они уже никакие. – Возразил Гор. – Парни про них и слышать не хотят…

– Тогда терпите до следующего Привоза.

– Господин, тогда это… А отдай нам эту, мелкую!

– Что?!

– В Девичнике она всё равно сразу сдохнет, она дикая, но хлипкая. А у нас протянет до следующего Привоза. И у меня, – Гор постарался, чтобы это прозвучало угрожающе, – есть к ней кое-какие счёты. Ещё не хватало, чтобы меня Чуха какая-то мелкая до крови царапала! Она у меня эту кровь собственным языком слижет, и ноги мне будет лизать, паскуда.

Хозяин несколько секунд молчал, потом спросил Доктора:

– Она в самом деле хлипкая?

– Точно. – Кивнул тот. – Она и в Приюте долго не протянет. Да и на оргии с неё проку было бы не много… Гонору много, а толку мало. Её больше лечить придётся, чем использовать…Я бы её просто сбросил в колодец, да и всё. Но если Гор проследит за этим, она какое-то время в Приюте сгодится.

Гор почти не дышал; сердце его билось тяжело и бурно. Он даже боялся, что Хозяин и Доктор слышат его стук. Если получится… если получится… Но ему страшно было даже надеяться; это был акт отчаяния, и больше ничего. Ему казалось, что он не смог скрыть своё смятение, что сейчас Хозяин его разоблачит, и всё, это будет его конец. У него тряслось всё внутри, в животе возникла ледяная сосущая пустота, дыхание перехватывало, и он только ниже нагибал голову, понимая, что не в состоянии скрыть своих чувств.

– Гор, – заговорил Хозяин, – ты должен понять кое-что. Это не простая Чуха. Она действительно много думает о себе, и, благодаря своему воспитанию, не похожа на других. Я отдам вам её… Но ты должен обещать мне, что открывать рот она не будет. Это очень опасно, Гор.

– Не для меня. – Надменно возразил Гор, сам поражаясь тому, как спокойно и равнодушно звучит его голос.

– Я полностью доверяю тебе. – Кивнул Хозяин. – Но что касается других, особенно Эрота, следи за ними во все глаза! Она опасна больше других, и затыкай ей рот сразу же и любой ценой! Ты меня понимаешь?

– Я всегда так делаю.

– Я знаю. Потому и доверяю тебе. Можешь забрать её, но если увидишь хоть какую-нибудь опасность для своих парней, убей её в ту же минуту, я не стану наказывать тебя за неё. Ты меня понял?

– Да, господин. Спасибо, господин. – Пробормотал Гор. Внутри него всё ликовало так, что он с трудом сдерживал дрожь и восторг. Алиса по-прежнему находилась в опасности, но от оргии и жертвоприношения он её избавил, и уже это было чудом. – Я хотел спросить ещё про… про Семью. – Это он сказал уже для того, чтобы теперь, после такой неслыханной удачи, как-то обыграть своё волнение.

– Позже, Гор.

– Я мог бы, – не сдался Гор, – обслуживать своих постоянных гостей и будучи в страже, это не…

– Я сказал, позже, Гор. – Оборвал его Хозяин мягко, но эта мягкость, как Гор уже давно знал, была ещё хуже ярости, поэтому заткнулся он мгновенно. И поспешил за Алисой.

– Скажи мне спасибо! – Хвастливо заявил Доктор. – Я тебе подыграл, и ты мне кое-что должен!

– Не сейчас.

– Но сегодня! И смотри; что бы Хэ не говорил, но когда она сдохнет, он у меня спросит, почему. И от меня зависит, что я ему скажу, и что он после этого с тобой сделает!

– Да, да. – Раздражённо произнёс Гор. – Я помню; не волнуйся. Давай мне её. – Он уже почти не владел собой.

– Прямо щас?.. После оргии заберёшь.

– Оргия надолго затянется, ты же их знаешь.

– Ну, завтра.

– Я сейчас её заберу! – Повысил голос Гор. Доктор сощурился.

– Что-то ты какой-то нервный…

– Не твоё дело! Где она?!

– Да забирай… Просто она ещё не пришла в себя.

– Ничего. Я это как-нибудь переживу.

И только забрав Алису и унеся её из Девичника, Гор без сил опустился на край колодца, потому, что ослабевшие от волнения ноги его отказались держать. Его трясло, он даже радоваться пока не мог, и даже облегчения не чувствовал, настолько пережитый стресс был силён. Он бил Алису… Он её бил!.. Ради её же спасения, но что это значило для него! Он пережил свою с нею смерть, физически ощущал её дыхание, видел себя на месте Гефеста, с выдавленными глазами и содранной кожей; видел, как глумятся над Алисой гости! Приходя в себя, он качался взад-вперед, прижимая к себе Алису, кусая губы. Это было невозможно, невероятно, в это просто поверить было нельзя – и все же он смог это сделать! Он её спас! Он её спас… Она была жива! И он был жив, и у них по-прежнему был шанс поселиться вдвоём в лесу… А ведь только что он уже попрощался с мечтой и самой жизнью!

С трудом успокоившись, Гор пошёл к Приюту. Но внутрь Алису не понёс, решил на ночь спрятать её в своём тайнике. Ночью он придёт к ней, всё объяснит, успокоит… Только сначала нужно успокоиться самому. Гор сполз по стене, продолжая прижимать к себе бесчувственную Алису, откинул голову назад, закрыв глаза. Простонал, зажмурясь:

– Я не хочу туда идти… Солнышко, как я не хочу туда идти!!! – Этот полустон, полукрик вырвался из его сдавленного горла невольно, Гор не привык как-то выражать свои чувства наружу.

– Как я ненавижу это всё! – Шептал он, глядя лихорадочно блестящими глазами в пустоту перед собой. – Как я этих… тварей вонючих ненавижу! Раньше как-то… как-то выключал это в себе и словно бы меня там и не было… Я их не видел и не слышал… А теперь… Я не могу! – Он вновь зажмурился, стиснутым кулаком постучал себя по лбу. – Не могу, не могу! Лучше сдохнуть, чем туда… – Он притих, постепенно расслабляясь и беря себя в руки. Взрыв отчаяния прошёл, и Гор сознательно замораживал в себе отвращение, гнев и ужас перед тем, что сейчас будет происходить. Он всё сделает, как надо. Он всё вытерпит и не выдаст себя ни единым взглядом. Чтобы вырваться отсюда, чтобы спасти свою Алису. Лицо его словно бы замёрзло, вернув выражение ледяной невозмутимости, усталости и затаённого презрения. Он знал, что там будет, и понимал, что виноват в участи девочки, которая займёт место Алисы, сам. Он даже не пытался найти себе оправдание, хоть оно у него и было: эта девочка всё равно была обречена, не сегодня, так завтра, в любой другой день, и каждый день невыносимого ожидания длил её муку. Гор принимал эту вину и готов был с нею жить. И так же отдавал себе отчёт в том, что сделал бы это снова, и снова, и опять, потому, что не мог отдать на это Алису. Бережно приподнял её плечи и поцеловал в лоб, прошептал в закрытые глаза:

– Ничего не бойся. Я с тобой. И всё зло на мне… Ты будешь чистой, солнышко. – Уложил Алису в будку, прикрыл соломой, вышел и запер дверь. Уже прозвенел колокол, и Гору надо было торопиться в Красный зал.

Сегодня всё помещение Красного зала было ярко освещено: с потолка свисал гигантский обруч со светильниками, горящими во всю мочь каким-то странным, белым, с лёгким зеленоватым оттенком, пламенем. Это пламя источало сильный запах, от которого Гора всегда слегка мутило, напоминая о каком-то давнем, забытом, но мучительном кошмаре. Помещение, как и показалось в тот раз Алисе, было очень большое, выстроенное в форме античного театра, очень красивое, даже роскошное. Белый и красный мрамор, золоченые орнаменты по колоннам, вишнёвый бархат портьер, медные светильники. Барельефы с прекрасными обнажёнными юношами, ласкающими друг друга, чередовались с обычными для Садов Мечты изображениями насилия над женщинами. На полукруглой сцене, декорированной гирляндами из бронзовых листьев и виноградных кистей, стоял белоснежный алтарь на львиных лапах, украшенный резьбой, позолотой и сценами насилия со всех четырёх сторон, и трон из сахарно-белого мрамора, с великолепной резьбой, устланный рысьими шкурами. От сцены с алтарём и троном веером расходились ступени-сиденья, застеленные коврами и шкурами, на которых вольготно, с вином и закусками, расположились гости, два десятка человек, из них всего две женщины, в чёрной и синей масках, обильно украшенных золотом. (Синие маски носили содомиты, красные – садисты, любящие мучить и калечить, но не убивать, и чёрные с золотом носили убийцы, считавшие себя элитой гостей). Все они были обнажены, и почти все были непривлекательны – толстые, либо слишком худые, с безобразными животами и волосатыми телами. По контрасту с великолепным телом Гора, и такими же телами его партнёров по Приюту, они казались по-особому убогими и мерзкими. Гор, смотревший теперь на всё глазами Алисы, с трудом сдерживался, собирая в кулак всю свою волю, постоянно напоминая себе, что если только он не сдержит отвращение и гнев, ему конец – а потом умрёт и Алиса, и умрёт страшно.

Четверо юношей из Приюта, в простых чёрных масках, стояли по обе стороны от трона, Гор и Эрот держали девушку – полукровку с каштановыми волосами и зелёными, как мох, глазами, очень красивую. Она была в простой белой рубашке, волосы заплетены в простую косу. Бледная, как смерть, она со страхом смотрела на гостей, на Хозяина, сидевшего на троне. Всё это время её держали взаперти, не отвечая на вопросы, не объясняя ничего, не разговаривая с ней… Она не знала, ни что стало с остальными девочками, ни того, что будет с нею самой. Ей было очень страшно, очень, слёзы бежали по бледным щекам.

– Друзья мои! – Сказал Хозяин.– Дорогие мои друзья! – Голос у него был приятный, богатый оттенками, сочный и звонкий, голос, способный очаровывать и влечь. Да и сам он, не смотря на некоторую обрюзглость тела, всё ещё был красив; в нём было что-то изящное, артистичное, некий богемный шарм. Чёрные волнистые волосы роскошной гривой спадали на плечи и спину, осанка у него была прямо-таки царственная, жесты красивых рук были изящны и полны достоинства. – Сегодня особенный день: двадцать пять лет нашим Садам Мечты. И у меня для вас подарок! Взгляните на эту особь. – Он сделал широкий жест, и Гор с Эротом, сорвав с девушки шенс, завели руки ей назад, выставляя её в самом выгодном ракурсе. Та вся затряслась, зажмурилась, слёзы потекли сильнее. – Она выросла в закрытом доме, в полнейшем целомудрии и абсолютной чистоте; она нежна, неискушённа и непорочна.

– Какая прелесть! – Хрипло произнесла высокая женщина в синей с золотом маске – дама Бель. По скамьям пронеслись ахи, восхищённые присвистывания и причмокивания.

– Она настолько чиста, насколько вообще может быть чиста женщина. – Продолжал Хозяин. – И, насколько я могу судить – вы знаете, мои дорогие, я не любитель этого, – довольно красива. Поэтому, полагаю, это хороший подарок. Поступим так, как и в прошлые разы. Трое счастливцев, заплативших больше всех, угостятся первыми, потом она достанется залу. Локи!

Рыжий парень пошёл в зал с золотым блюдом; начался торг. Гор придерживал жертву; для него это была рутина, он не думал прежде о чувствах девушек, но сейчас его мелко потряхивало изнутри от нетерпения, волнения, сомнений. Он очень давно научился отгораживаться от всей этой грязи стеной равнодушия и ледяного презрения, найдя компромисс между своей так и неуничтоженной Садами Мечты гордостью и своим положением. Он ухитрялся сохранять достоинство, даже исполняя прихоти оплативших его извращенцев, даже участвуя в оргиях, где достоинство утрачивали даже сильные мира. Но сегодня барьер не работал. Гор видел происходящее, словно бы впервые; и словно впервые, слушал Хозяина. Нежна, неискушённа и непорочна! Значит, изначально она не грязь, как Хозяин всегда говорит – это они сейчас смешают её с грязью! «Ты врёшь, – думал он с ненавистью, – опять, как всегда и во всём! Ты сам – грязь, враньё и дерьмо… Как же я тебя ненавижу… Как же я тебя ненавижу!!!» Он смотрел на гостей, и словно впервые видел и их тоже: лица затуманены похотью, сальные глаза, уродливые тела, жадные рты… Внезапно он почувствовал присутствие рядом с собой Гефеста – спокойного черноволосого парня, кватронца, который был вожаком Приюта до него. Раньше Гор его не понимал, считал его смерть глупой и напрасной, полагая, что никакая Чуха, как бы жалко её ни было, не стоит этого. Теперь же он словно воочию слышал его низкий глуховатый голос, которого тот никогда не повышал: «Наконец-то ты меня понял, Гор. Дело даже не в ней. Дело в тебе. Ты, как и я, стоишь на краю бездонной ямы с дерьмом. Тебе решать, свалишься ты туда, чтобы выжить, или устоишь и умрёшь чистым».

Про яму он сказал ему тогда, ночью, когда, уже с сорванным скальпом и выдавленными глазами, ещё жил, ещё был в сознании, когда впереди были ещё два дня страшнейших мучений. Гор его тогда не понял; зато понял теперь.

– Дорогой Гектор – сто двадцать пять золотых дукатов. – Подводил итог Хозяин. – Уважаемый Аякс – двести золотых. Восхитительный Катулл – сто пятьдесят…

– Пятьсот. – Сказала дама в синей маске. – Чтобы этот жеребец первым поимел её!

Гор вскинул голову. Дама Бель приезжала сюда, чтобы покупать его; она использовала его по прямому назначению, и заставляла отработать все пятьсот с лихвой. Гору и в голову не могло прийти, что кто-то из гостей сделает его участником всего этого! А главное – он вдруг понял, что именно произошло с ним тогда, когда Хозяин насиловал Алису. Он в очередной раз сломался, и произошедшее тогда отвратило его от насилия раз и навсегда. Гор больше не мог этого сделать, и не мог не только морально, но и физически! Это была катастрофа. Если только чудо какое…

– Э-эй! – Возразил «уважаемый Аякс». – Девка моя! Я буду первым, и вот золотой поверх твоих пятисот, Бель. И поверх каждой твоей суммы будет один сверху.

– Сдаюсь. – Недовольно произнесла Бель, разваливаясь на своей скамье и поднося к губам бокал, чтобы скрыть досаду. Гор прикрыл глаза, переводя дух.

Из зала уже поднимался высокий, как Гор, но при том совершенно безобразный, рыжий, весь, вплоть до пальцев огромных рук поросший жёстким волосом, кривоногий, пузатый Аякс, по-медвежьи ступая, приблизился к девушке.

Следующим был Брут; пока он насиловал её, Гор кивнул Аресу и Эроту, и те исчезли, вернувшись через какое-то время с четырьмя новенькими девушками, Марией, Трисс, Мартой и Сэм, и шестью мальчиками, тоже из новеньких. Оргия понеслась.

Как Гор и думал, его купила дама Бель, которая вновь вынудила его ублажить её с лихвой на все пятьсот золотых. Мария, которая думала, что видела уже всё самое страшное и мерзкое здесь, поняла, что всё предыдущее было только цветочками. Вскоре Мария начала терять сознание, и её бросили на полу, как ненужную вещь. Приют подобрал измученных жертв, кроме Мины, и уволок их к Доктору; в Красном зале с гостями, Хозяином и главной жертвой остался только Гор, который обмыл истерзанную девушку и положил на алтарь. Она не шевелилась, но жилка на шее билась – Мина была ещё жива. Хозяин подошёл к ней и кривым и тонким ножом проколол эту жилку. Кровь ударила ключом, Мина слегка задрожала. Гор закрыл глаза – никогда не мог видеть того, что происходило после. Хозяин выпустил кровь в мраморную чашу, смешал её с вином, и гости принялись, толкаясь и торопясь, облизывая пальцы, пить эту смесь… Гор не смотрел, но знал, что они делают, и его мутило от отвращения. Он чувствовал боль и стыд, отвращение, облегчение: для этой несчастной девчонки всё кончилось, – и радость от того, что он избавил от этого Алису. Любовь эгоистична; и Гор мог думать только о той, кого любил.

Прощаясь, дама Бель провела рукой по его груди и животу:

– Жаль, что Хозяин не продаёт вас. Я не пожалела бы никаких денег, прекрасный Дионис, чтобы ты был только мой. Пошёл бы ко мне?

– Купила бы – пошёл. – Холодно ответил Гор. – Мне плевать.

Она засмеялась.

– Не думаю, что на самом деле ты не хотел бы поменять эту помойку на более приятное место, вроде моего дво… дома. Спал бы на перинах, ел бы всё, что хотел, и всё было бы только твоим…У тебя были бы слуги, и… служанки. Я не прочь порой побыть зрителем, как сегодня. Это было великолепно! Так что ты скажешь?

– О чём?

– Ты хочешь ко мне?

– Я сказал: купишь – пойду.

– Купить тебя невозможно. Но я привыкла получать то, что хочу. – Она потрепала его по щеке. – До свидания, мой прекрасный жеребец!

Гор проводил её презрительным взглядом. Он всех их презирал, это была его внутренняя защита. Не в первый раз ему приходило в голову, что их никто не заставляет приходить сюда и делать то, что они делают; а значит, не Гор развратен и грязен, как они говорят, а они. Гости удалились через верхние двери, Гор – через нижние, за алтарём. На мраморном полу осталось лежать тело жертвы – его потом уберут стражники, выбросят в ближайший колодец… Словно и не было. Гор поёжился: эти мысли донимали его теперь постоянно. Если бы у него не получилось, там сейчас лежала бы Алиса. Стражники грубо подобрали бы её нежное тело, за руку, или за ногу, и швырнули бы в колодец, как мусор… Что было бы с нею там? Куда бы она попала? В рай, как говорил Эрот, единственный из них, кто хоть что-то про это знал? А её тело?..

Войдя в Приют, Гор стянул маску, на ходу потянулся с довольным рычанием:

– Ух, кончилось!

– Хорошо тебе. – Сказал Эрот. – Ты бабу трахал. А я сперва Хэ ублажал, а потом этого, помнишь, с бородавкой на подбородке…

Гор обхватил его за шею:

– Расслабься! Представь, как он срёт, мигом успокоишься! А у меня для вас новость, хорошая. Вас простили! Валите с утра в Девичник, а то Чухи там всю науку позабыли.

– Йя-ху! – Заорал Арес. – В Девичник с утра, парни!!!

Остальные ответили восторженными воплями, Локи запрыгнул сзади на Ашура, и так, с матом и хохотом, они повалились в бассейн. Гор вновь заметил, что Эрот старается держаться рядом с ним, и постоянно пытается угадать его желания, чтобы исполнить их. Вообще-то, Гору Эрот нравился; он вообще испытывал слабость к странным, хрупким и нуждающимся в нём существам. Его сердце было, как сказал однажды кто-то, любимым прибежищем для слабых и беззащитных, для всех странных и непохожих на других. Но, как уже было сказано, эти создания не единожды предавали его, или не успевали предать, погибнув у него на глазах. Гор больше не хотел ни того, ни другого. И когда Эрот принёс ему к бассейну кусок пирога, Гор спросил дружелюбно, но твёрдо:

– Ты, случаем, не влюбился в меня? Тогда сразу должен сказать: это зря. Я не содомит, мне девки нравятся. Тебя я могу только оттрахать, но без удовольствия, из жалости.

Эрот покраснел:

– Я тоже не содомит! Да, внешность у меня девчачья… Но я не содомит! И мне тоже девки нравятся, хоть и не такие, как вам.

– Угу. – Кивнул Гор. – Тощие и хилые, без сисек. Благодарение небу, таких здесь раз – два, и обчёлся!

– А мне нравятся. – Упрямо сказал Эрот. – Что здесь такого?..

– Ничего. – Гор впился зубами в холодный пирог, жёсткий, как подошва, но с некоторым количеством мяса внутри. Ему нравилось – лучше он всё равно не пробовал. Эрот не отходил, и Гор, прожевав, повернулся к нему:

– И снова здравствуйте. Чего теперь?

– Я поговорить хочу.

– Говори.

Эрот покраснел.

– Ты можешь подумать, что я прогибаюсь перед тобой, но это не так. Я ни перед кем не прогибаюсь, и если бы я сам не захотел с тобой сблизиться, ничто бы меня не заставило…

– Я не собираюсь сближаться. – Холодно сказал Гор. – Лучше разойдёмся сразу, чтобы не было никому из нас неприятно.

– Я хочу знать причину. – Упрямо сказал Эрот. – Если дело во мне, это одно; если нет – совсем другое.

– Ты мою спину видел? – Гор встал. – Это следы дружбы. Дело не в тебе. Просто я не хочу никаких друзей. Они мне не нужны. Ты хороший парень, но даже для хорошего парня исключений я делать не собираюсь. Всё. – Эрот открыл было рот, но Гор оборвал его так решительно, что настаивать юноша не посмел. – Спать ложитесь. Не знаю, как вы, а я устал, как собака.

Он страшно переживал за Алису, которая наверняка уже пришла в себя и сходит с ума от страха и неизвестности. И, наверняка, от боли… Гор приготовил для неё мазь и примочки, но уйти, пока все не уснут, не мог. Огней здесь не зажигали, и зимой в это время Приют уже крепко спал; но был уже конец марта, и дни стали длиннее. Часто, задрав головы, обитатели Приюта заглядывались на ярко-голубое небо в высоких окнах. Они были юными и полными жизни; их тянуло на волю, и теперь, весной – особенно. Поэтому засыпал Приют долго. Янус флиртовал и обжимался с Аресом, Локи и Ашур о чём-то шептались и хихикали, свесив с лежанок рыжую и смоляную головы. Эрот сидел по-турецки и смотрел, не отрываясь, на гаснущий в окнах свет. «Да чтоб вас…» – Гору казалось, что время не движется, и Приют засыпать не собирается. А что, если на Алису сейчас… крысы напали?! Картинка была такой яркой, что Гор аж подобрался весь. Спасая его, вдруг прозвучал гонг, и он сорвался с места, бормоча:

– Какая бля… – И бросаясь к дверям. Так поздно его ещё никогда не вызывали, и он с ужасом подумал, что кто-то обнаружил Алису… Или Хэ передумал… Или Доктор настучал на него…

Вызвал его, в самом деле, Доктор. Весь опухший и красный, он трясся, и бессвязно бормотал что-то, смазывая себя какой-то мазью.

– Ты чего бормочешь, эй?! – Рассердился Гор.

– Говорю тебе, пауки! – Доктора трясло. – Со всех сторон, вот такие! Как полезли на меня, я просто о…

– Звонил чего?

– Так они на меня полезли!!! – Заорал Доктор. – Что я должен был делать?!

– Ты что, с тараканами не мог справиться?

– Какие тараканы? Пауки, – Доктор чуть не плакал, – здоровые! Вон, смотри! И стражи уже нет, я тут один… От этих паскуд толку никакого!

– А чего ты от них хотел?.. – Гор нагнулся, разглядывая давленых пауков. И в самом деле, большие, чёрные, жирные… Даже ему стало неприятно. – Им тебя любить не за что!

– А что я их потом отхерачу, всё равно?!

– А ты их и так херачишь, какая им разница? – Гор раздавил ещё несколько пауков, не додавленных Доктором, смахнул с него и убил ещё пару. – Откуда они, интересно?.. Я никогда таких не видел!

– Я тоже. – Мрачно кивнул Доктор. И заканючил:

– Останься, а?

– Не-а. – Ухмыльнулся Гор. – Я пауков боюсь до смерти!

– И тебе всё равно?!

– Абсолютно. – Гор задумчиво осмотрел стены. – А на Чух они нападали?

– Прикинь – нет! Только ко мне все ринулись; ни на одну тварь не заползли, вон, смотри, и к тебе не лезут! Да что же это такое, а?!

– Может, на какой запах лезут? – Предположил Гор. – Короче, мне пора, совсем темно уже. Пошёл я! – Не обращая внимания на причитания и протесты Доктора, Гор пошёл, а потом и побежал, обратно. Тяжело дыша, ворвался в комнату с соломой, огляделся. Алисы не было. Он позвал её по имени, и нечеловеческое ухо уловило слабый шорох. Гор длинно вздохнул от облегчения, и сказал:

– Алиса, солнышко, это я!

Она тихо всхлипнула где-то в соломенных недрах:

– Гор?.. Это вы?..

– Я, я… – Он прошёл к подоконнику и сел под ним, откинув голову. – Вылезай, никто сюда сейчас не придёт. Мы одни… На всю ночь.

Алиса выбралась к нему, с соломинками, застрявшими в волосах, с синяком под глазом и разбитыми губами. Он с нежностью и жалостью посмотрел на неё, привлекая к себе.

– Где я? – Прошептала Алиса, уткнувшись ему в грудь.

– В хранилище для соломы. – Пояснил Гор. – У меня тут тайник, я порой здесь прячусь.

– У меня голова болит. – Пожаловалась Алиса. – И половина лица, и рот… У меня кровь на губах! Что со мной?

– Я… – У Гора перехватило дыхание. – Я… понимаешь… Надо было, чтобы ты не попала на оргию; и я тебя… я тебя ударил. Чтобы ты стала… ну, непригодной для них.

– Вы меня… били?! – Прошептала Алиса, с ужасом глядя на него огромными глазами… Нет, одним огромным, и другим чуть заплывшим глазом. У неё задрожали губы. – Но за что?!

– Не за что, а зачем. – Гор испугался, что она вновь начнёт кричать и громко плакать возле самого Приюта, и их услышат. – Тише, умоляю, солнышко! Нельзя, чтобы тебя услышали, нельзя, чтобы нас с тобой увидели!

– Вы стыдитесь меня?!

– Боже мой! – Застонал Гор. – Нет! Я люблю тебя, обожаю, горжусь тобой, но здесь…это… да как сказать-то! Тебя убьют, и меня убьют, если тебя увидят здесь со мной! Ты это понимаешь?! Ты вообще, способна это понять?!

– Я не дура! – Обиделась Алиса. На самом деле она, разумеется, Гора не понимала. Он щадил и оберегал её, и она до сих пор не знала, где именно находится, что именно ей грозит, и как вообще устроены Сады Мечты. Алиса, конечно, была чуткой и умной девочкой, и понимала и чувствовала, что здесь, в этом месте, очень страшно; видела, что Гор не договаривает чего-то, что-то скрывает от неё, но от этого было ещё страшнее…Когда Доктор изнасиловал её, она была уверена, что Гор этого не стерпит и не простит ему; очень боялась этого, молилась про себя, чтобы Гор не совершил чего-нибудь непоправимого, за что его накажут, но когда он так спокойно и холодно отреагировал, это ранило Алису в самое сердце, даже сильнее, чем само насилие. Особенно горько было от того, что она всё равно его любила. Обречённо прощала ему предательство, и замыкалась в себе, мучаясь от недоверия и страха… Внешне притихшая и покорная, Алиса внутри была вся напряжена и до смерти перепугана.

Гор, и не подозревая об этом, постарался, как мог, извиниться перед ней, попытался даже объяснить, что не ударил бы, если б была хоть какая-то альтернатива, и Алиса, вроде бы, покорилась и приняла его извинения. Послушно позволила поухаживать за собой: Гор принёс мазь, которой щедро снабжал их Доктор, и чистую ткань, которую пропитал мазью и сделал примочки на синяки Алисы.

– Ну, вот. – Сказал, целуя её в тёплую макушку, пахнувшую и соломой, и всё тем же тонким и сладким, её запахом. – Клизма, хоть и тварь конченая, а дело своё знает, мази у него шикарные. К утру никаких отёков уже не будет, так, синяки, но они тоже скоро пройдут. Всё заживёт, солнышко моё. Думаешь, легко мне было тебя ударить?.. Я словно себя самого бил, нет, даже хуже… Себя, наверное, и то легче было бы.

– А вас кто поцарапал? – Всхлипнула Алиса.

– А… это я сам. – Засмеялся Гор. – А свалил на тебя. Типа, ты на меня набросилась, вот я тебя и ударил, не удержался…

– Вы невозможный. – Не сдержалась Алиса, голосок стал вредный-вредный. – Не только меня побили, но ещё и выставили меня… истеричкой какой-то.

Гор опять откинул голову на стену, устало прикрыл глаза. Нет, порой ему с Алисой было очень трудно… И в чём-то Хэ был прав: они не такие, как парни. Пробормотал:

– А тебе так важно, что Клизма о тебе думает?.. Тогда я тебя успокою: он вас вообще ненавидит и презирает, всех, чохом, и тебя в отдельности – тоже. Для него вы – не люди. Чухи просто, да.

– Я знаю! – Обиделась Алиса, даже попыталась отстраниться от него. – Он мне много раз это говорил, спасибо, что напомнили!

Гор промолчал, ничего не ответил. Он устал так, что мелькало даже обречённое чувство: а пошло всё… Что будет, то и будет. Завизжит, расплачется, выдаст их обоих – и пускай… Усталость была не физическая, а душевная. Он так давно, так долго был один, так долго нёс в себе боль, ярость и отвращение ко всему, что делал, и в то же время делал хорошо… Столько перенёс, добиваясь свободы, что даже свободы уже почти не хотел. Сильнее всего его тяготило одиночество. С раннего детства Гор был уверен: он не один, он не должен быть один. С ним должен быть кто-то, пустота рядом тяготила его. И он стремился заполнить эту пустоту, находя себе друзей, которым был предан всем сердцем – а они либо предавали его, либо покидали… Постепенно Гор стал сознавать, что с его дружбой что-то не так. Что он стремится дать своим друзьям больше того, что те могут дать ему в ответ; ждёт от них чего-то невозможного. И с того самого момента, как он это понял, в нём поселились страх и пустота… Эту пустоту заполнила Алиса, она дала ему то, чего ему так не хватало: понимание и любовь… Но понимала она его, всё-таки, не настолько, насколько понял бы друг. Гор уже понял, что не всё может доверить ей, встречая порой какое-то почти фатальное непонимание таких простых вещей! Ведь он не хотел обижать её, а она порой обижалась на пустом, по его мнению, месте. Нет, это не отталкивало его, и не делало его любовь и восхищение меньше. Она просто была другая, и с этим приходилось считаться, вот и всё.

Он просто устал. Просто устал, и всё… Сегодня случилось столько всего… Душа его надорвалась и томилась, душевная боль овладела им. Сколько дней еще впереди, в течение которых он должен как-то уберечь Алису от насилия со стороны Домашнего Приюта, как-то не выдать себя, исполняя обязанности вожака, которые теперь так ненавидел? Всё это казалось сейчас Гору такой непосильной ношей, настолько надежда и силы покинули его, что он почти сдался в этот момент давящей тяжести, которую нёс всё это время, бессознательно противясь ей, отказываясь отчаиваться и сдаваться.

Алиса почувствовала его состояние, и какой-то смутный страх. Она тоже чувствовала эту тяжесть, словно какая-то злая, чёрная и даже словно бы одушевлённая воля сознательно давит её и стремится завладеть ею. И так же, как Гор, Алиса не давала этой воле подчинить себя, берегла в себе память о радости, свете и тепле, берегла в себе любовь и жажду жить. В это мгновение ей стало так страшно, что она аж похолодела вся, прижалась к Гору сильнее, поцеловала его грудь:

– Что с вами? – Спросила нежно-нежно, погладила его, приласкалась, заглянула в лицо, бледное, усталое, какое-то обречённое.

– Устал. – Прошептал он. – Сильно… сильно устал.

– Тогда поспите. – Она вновь привлекла его к себе. – Отдохните, я с вами, я же с вами! Я позабочусь о вас… – Она наклонилась и начала осторожно целовать его висок, скулу, краешек рта. – Я вас люблю… Очень-очень люблю, Гор… – Замурлыкала чуть слышно, так нежно, что у него опять мурашки побежали по коже:

– Когда устал ты падать на колени,

Нет сил вставать и продолжать идти,

Когда в душе бушуют страшные метели,

И чувствуешь себя, как птица взаперти.

Когда глаза пеленою закрыло

И камень на сердце лежит,

Открой ты мне душу, милый,

И все страдания свои расскажи.

Расскажи, почему ты болеешь?

Отчего ты ночами не спишь?

Знаешь, идти одному сложнее,

Позволь мне помочь в твоём пути.

На себя не бери ты много,

Всё разделим с тобой пополам.

Эта боль – она ненадолго.

Давай взгляд устремим к небесам?

И чтобы не случилось, знай,

Я с тобой хоть в ад, хоть в рай*

– И Гор, повинуясь этому нежному напевному шепоту, расслабился, успокоился и погрузился в золотистый свет, покинув Сады Мечты и вернувшись в маленький золотой фонарик, где было легко, тепло и покойно, где были Алиса и её сияние, и никаких тревог, никакой усталости. Может быть, ничего у него и не выйдет… Но это не страшно. Страшно жить без цели и надежды; но сейчас надежда есть, она есть! Да, будет страшно и трудно. Но зато, если всё получится, какой будет награда!.. Гор вновь увидел, ясно-ясно, рождённые его мечтой ручей, деревья и домик, такие настоящие! Услышал, как сочно хрустит травой вороной конь с белой стрелкой на лбу, такой живой – протяни руку, и коснёшься блестящей шерсти. А в доме… У Гора перехватило дыхание: он увидел Алису, качающуюся на качелях. На ней было такое прекрасное платье, розовато-бежевое, с золотисто-коричневым и белым узором, и волосы были уложены красиво и даже изысканно, и покрыты шляпкой из накрахмаленных кружев, кокетливой и тоже изысканной. Она качалась и смеялась, запрокидывая голову, такая беззаботная, счастливая, такая… прекрасная! Он даже не подумал, что никогда не видел качелей, и уж тем более – прекрасных платьев и кружев. Он даже не нашёл бы слов, чтобы всё это описать! Но это видение окончательно успокоило его и придало ему сил.

– Я тоже очень люблю тебя, Алиса. – Прошептал он, не открывая глаз. – Очень. Нам с тобой столько вытерпеть здесь надо…

– Мы вытерпим. – Пообещала Алиса. – Я всё вытерплю, если вы будете со мной и будете меня любить. Вы не смотрите, что я такая маленькая. Я сильная! Я знаю, что сильная, знаю! И вы мне верьте, пожалуйста!

– Кстати… Солнышко… На Доктора сегодня пауки напали. – Гор прекрасно помнил ос, напавших когда-то на Мамашу. Алиса чуть напряглась, и спросила деланно-безразличным голосом:

– Правда?.. И что?..

– Да ничего… Просто странно. Я здесь ни разу…

– Так ему и надо. – Вредным голосом произнесла Алиса. – Мне его ничуточки не жалко. А вам?..

– Я его убью. – Сказал Гор. – Когда-нибудь. Не смогу простить ему того, что он тебя трогал, тварь.

– Ну, тогда и не беспокойтесь об этих пауках. – Приласкалась к нему Алиса. – Лучше расскажите мне, я теперь всегда здесь буду жить?..

– Не получится. – Кусая губы, сказал Гор. – Хорошо бы, но нельзя… Хэ и Доктор знают, что ты здесь, и нечего не поделаешь. Ты будешь в Приюте, а там… – Он зажмурился. Отдать Алису Приюту – это было совершенно немыслимо. – А, ладно, завтра всё расскажу. Давай, сейчас отдохнём, а?.. Я сегодня так устал, что просто слов нет…

– Вы спите. – Нежно погладила его Алиса. – Я здесь, и присмотрю за вами…

– И пауки, да? – Хмыкнул Гор. – Они тоже за мной присмотрят?..

– О чём вы? – Невинно спросила Алиса. Гор близко посмотрел ей в лицо: ресницы её затрепетали, взгляд стал таким честным-честным! Он засмеялся, и поцеловал её. Какая она, всё же, была прелесть! Даже когда злилась и выводила его из себя! Даже когда обманывала его!

– Хотел бы я знать, кто ты. – Прошептал он.

– Я тоже хочу. Но я не знаю.

– Похоже, никто не знает… – Гор тяжело вздохнул, устраиваясь поудобнее. Завтра будет тяжело и снова очень опасно… Но то – завтра. Сейчас есть редкая возможность отдохнуть, и он, чёрт побери, её заслужил!..

На рассвете Гор оставил Алису, вновь заплакавшую – она не хотела оставаться одна, ей было страшно. Гор, как мог, успокоил её и вошёл в Приют. Он понимал, что существования Алисы всё равно не скроет, нечего и надеяться. О ней мог сейчас спросить Доктор в Девичнике, мог поинтересоваться Хэ – Гор знал, что каждого из его парней Хэ то и дело расспрашивал о происходящем в Приюте и о нём, о Горе, тоже. Кстати, рассказал ему об этом только Эрот; даже Арес скрыл от Гора эти расспросы. А про Алису Хэ спросит обязательно, это после того-то, как он самого Гора предупреждал насчёт неё!

– Где был? – Арес уже проснулся, и встретил его у бассейна.

– На Клизму пауки напали, он истерить там начал, как Чуха.

– Какие пауки? – Удивился Арес. – Тут даже мух нет!

– Сам удивился. Но пауки точно были, и жирные, падлы, такие! Клизму искусали, он весь опух. Щас сам увидишь.

– И ты что, – захихикал Арес, – пауков от него отгонял?

– Нет, помогал им его кусать. – Фыркнул Гор. – Жрать накрывай.

– Там фигня одна осталась…

– Вот фигню и накрывай. – Гор разделся и бросился в воду. Рявкнул от наслаждения, выныривая и откидывая с лица мокрые волосы. В Приюте бассейн был больше, глубже, хоть и прохладнее, чем в Девичнике; здесь можно было плавать. – Щас пойду за жратвой. И приберусь здесь, а то грязно, как у дайкинов. А вы, так уж и быть, развлекайтесь до вечера, а то Чухи там уже сохнут от скуки!

– Чухи, мы пришли! – Завопил Локи, врываясь в Девичник. Гор услышал смех Доктора, вышедшего посмотреть. Рожа у него, не смотря на то, что тот обработал её всем, чем только мог, выглядела плачевно. Но говорить о пауках с Аресом или кем-то из Приюта он не захотел, злобно огрызнулся и ушёл. Гор постоял немного, наблюдая за своими парнями. Они соскучились и отрывались во всю… Гору было сегодня тяжело наблюдать это. Он настолько переменился, что сам себя не узнавал. Он вдруг стал видеть всех этих девчонок, которых вообще прежде не воспринимал по отдельности. Раньше они для него были набором тел на любой вкус, теперь он видел их лица, их глаза, замечал гримасы боли, отвращения и отчаяния на этих лицах. Ему было так страшно, что Гор с трудом давил в себе этот страх. И понимал, что нельзя больше оставаться здесь, он погибнет, с таким отношением ко всему происходящему – погибнет, и очень скоро. Терпеть и делать вид, будто ничего не происходит – но до какого предела?! Если всё его существо рвётся надавать по мордам Локи и Ашуру, измывающимся над Клэр, рявкнуть на Ареса и Януса, вдвоём насилующих плачущую от боли Трисс? Позволить дрожащей от усталости Марте пойти и прилечь?! Она ведь здесь на фиг пока не нужна, её никто пока не выбрал! Позволить им спать вместе, немного поговорить, пожалеть друг друга?! Что в этом плохого, чёрт возьми?! Даже если верить, что они вредные, хитрые и всячески плохие, во что теперь Гор верить не мог, но даже если в это верить, почему, чёрт возьми, с ними нужно ТАК?!

И почему он раньше не думал об этом?.. Это было так очевидно, так явно, что теперь Гор только что по лбу себе не стучал, негодуя на собственные слепоту и глупость. Вспоминая о том, как слушал Хэ и верил ему, Гор чувствовал себя униженным; думая о своём участии в развлечениях и оргиях гостей – запачканным. Своих парней ему было… жалко, но он ни за что не стал бы открывать им глаза и повергать в пучину тех же мук, в какой пребывал сейчас сам. Одно он знал совершенно точно: если бы не Алиса, не стремление спасти её во что бы то ни стало, он уже сегодня сделал бы что-нибудь отчаянное. Первое – убил бы Доктора. Гор так хотел его убить, что аж скулы сводило и кулаки сжимались, а ногти больно вонзались в кожу! Тварь мосластая, пучеглазый урод… А потом… Потом убил бы Марию и покончил с собой. Он знал, что этим ничего бы не изменил и никому бы не помог. Просто это было невыносимо, невыносимо!!! Всё это зло, вся эта мерзость!.. До чего это было всё убого, гнусно… Разговоры парней, их развлечения! Сам он, придурок, участвующий во всём этом! Гор закрыл глаза, стиснул зубы, чтобы не заорать и не наброситься на них на всех прямо здесь и сейчас. Чтобы сдержать себя, он представил себе Алису, перепуганную, заплаканную, ожидающую его, и только на него надеющуюся… Помогло. Оставив Приют развлекаться, Гор пошёл на кухню. Вместо злобного усатого повара сегодня там была маленькая горбунья с длинным лицом.

– А ты из Приюта, великан? – Спросила она, сверкнув ослепительно белыми крупными зубами.

– Да. А ты кто?

– Новая кухарка. Повар помер, земля ему пухом. Вас шестеро?

– Семеро. Шесть парней и Чуха. Один у нас…

– Знаю, Фанна, животной пищи не жрёт, ему капуста с грибами и чай из ромашки.

– А есть что-нибудь вкусненькое? Мёд там, или орехи?

– Сливы засахаренные есть. Хочешь?

– Хочу.

– Но их мало, только на одного.

– Мне одному и надо.

– Тебе самому, а?

– Не твоё дело.

– Может, и не моё, только с меня же спросят, если чё!

– Я знаю, что у тебя и для гостей есть что-то. – Обычно с поваром сидел стражник, но с горбуньей никого не было, и Гор решил рискнуть. – Вино там, фрукты…

– А тебе-то что?

– Дай мне. – Нагнулся к ней Гор.

– А нельзя. – Оскалилась горбунья, и подмигнула.

– А я никому не скажу.

– А нельзя. – Повторила та, и снова подмигнула.

– А в глаз?

– А рискни.

– Тебе что, жалко, Чуха?

– Марта, великан. – Перестала улыбаться горбунья. – Зачем тебе вино?

– У меня болеет кто-то, я хочу… побаловать.

– Что мне будет за это?

– Золотой.

– Че-его?!

– Чего слышала. – Гор выпрямился. – Дай мне вина и что-нибудь вкусное, что для гостей делаешь, я дам тебе золотой.

– Монету. – Жадно сказала горбунья. Гор выплюнул на ладонь золотой, спрятанный за щеку, и получил глиняную, запечатанную сургучом бутыль с вином и пару пирожных, а так же горсть засахаренных слив, и поспешил в тайник, к Алисе.

Алиса дремала, склонив голову к плечу, и Гор присел рядом, любуясь ею. Осторожно коснулся её руки. Не смотря на бережность прикосновения, она проснулась, открыла глаза, посмотрела на него, и взгляд осветился облегчением и радостью – и как же ему это было приятно!

– Вы вернулись! – Пошептала она. – Я долго спала?

– Не знаю. Я вернулся, как только смог, сказал, что уберусь в Приюте. – Гор поднял её на руки. – Пошли, маленький человечек, я покажу тебе, как мы живём…А потом поешь. Я вина для тебя достал, и хрень какую-то вкусную…

– Мне не хочется есть. – Призналась Алиса.

– А надо. – Покачал головой Гор. – Тебе выздороветь надо.

Он занёс её в Приют, чувствуя некоторое волнение, но и гордость. Приют был ещё красивее Девичника; сложенный из гранита, зелёного мрамора с прожилками цвета слоновой кости, белого мрамора и обсидиана, с колоннами, ступенями, он был куда больше и удобнее. Гор усадил Алису на свою лежанку, пододвинул стол и выложил на него свои сокровища. Алиса печально посмотрела на слипшиеся сливы, помятые пирожные и репу. Но Гор был так горд, что она изобразила удовольствие, и торопливо отпила вина, в самом деле вкусного. Спросила, задумчиво глядя на него:

– Как же вы здесь живёте?

– В смысле? – Удивился Гор. Огляделся. Красиво ведь, нет, правда?.. – А что не так?

– Эти страшные картины на стенах… – Алиса пугливо глянула на ближайший барельеф, на котором вервольф с мужским телом и волчьей головой насиловал женщину и одновременно терзал её клыками, – эти постели… Они же такие… – Она сморщила носик. – У меня была маленькая комнатка, чистенькая и светлая, и такая уютная и мягкая постелька! Всё было светлое, милое… А здесь всё так… – Она покраснела, виновато посмотрела на него. – Вы, наверное, просто привыкли?.. Но разве так можно жить, Гор? Не видя солнышка, зависимыми… Бояться даже посмотреть на кого-то, кто тебе нравится… Я, наверное, сейчас очень глупой вам кажусь, да? – Совсем тихо спросила, заметив, каким страшным стало его лицо. – Вы так смотрите… Словно вам очень-очень больно? – Её испуганные глаза увлажнились, но она выдержала его взгляд, хоть и затрепетала вся, как листок на сильном ветру. Гор сам отвёл взгляд. Аппетит пропал, он отложил недоеденный пирог, встал, вытирая рот.

– Пей вино. – Сказал хмуро. – Я приберусь.

Алиса не посмела возразить.

Он принялся за уборку, растягивая и делая все тщательнее, чем обычно: близился момент, когда нужно будет объяснять Алисе про Домашний Приют и про её роль здесь, и Гор боялся этого момента ужасно, придумывая себе всё новые и новые дела. Он даже грешным делом начал тяготиться её присутствием. Но вернулся к столу, налил себе вина, взглянул на неё – и опять смутился и почувствовал волнение. Когда она, покоряясь его настойчивому предложению, пригубила вино, он застыл, глядя на её губки, сомкнувшиеся на краю бокала, а потом – на то, как она промокнула их друг о друга. Несмотря на собственное прискорбное невежество, Гор всем сердцем угадывал и чувствовал её утончённость, какой не видел никогда и ни в ком.

– Вы опять на меня смотрите. – Прошептала Алиса.

– Я не смотрю. – Возразил Гор, глаза его глядели так, что казалось – из них струится мягкий свет. – Я любуюсь.

Она чуть улыбнулась, потупилась. Вино помогло: стало как-то легче на душе, появилось какое-то беспечное чувство: ну, и что, что всё вот так, сейчас-то всё хорошо… Ну, почти всё. Гор думал о чём-то своём, и Алиса со скуки принялась за сливы, кислые, но вкусные.

– А вы живёте здесь один? – Рискнула она нарушить раздумья Гора, когда пирожных и слив не осталось. Он вздрогнул, и пару секунд смотрел на неё так, словно не понимал, откуда она здесь. Потом понял её вопрос, и лицо его омрачилось, стало каменным.

– Нет. – Ответил он сухо. – Нас здесь шестеро.

– Но… – Растерялась Алиса. – А как же… как же я? Я буду здесь при них… Почти голая… И… и они… может, они будут против, что я тут, с вами…

– Не будут. – Гор порывисто поднялся, прошёлся по каменному полу. Он должен был объяснить Алисе, что происходит и что её ждёт, но он так и не нашёл достаточно деликатных слов, и у него не поворачивался язык. Она смотрела на него выжидающе и чуть встревоженно, и он не то, чтобы решился – у него просто не было выбора. Стоя к ней спиной, он спросил:

– Ты хоть понимаешь, что это за место?

– Нет. – Искренне ответила она. – Оно странное и страшное, и я вообще ничего не понимаю. Но я жила так странно, и уединённо, и у меня часто мелькала мысль, что я совершенно не знаю жизни за пределами моего дома. Но я не ожидала, что она будет вот такая. В книгах всё описывалось немного… Не так.

– Я тоже не знаю, как там, снаружи, живут, но уверен, что совсем не так. Это место, оно для развлечения всяких… уродов. Они приезжают сюда, чтобы бить нас, жечь железом, убивать, насиловать. Ты – девушка, а значит, вообще никто. Чуха. Мы, в общем-то, тоже никто, но нам кое-что позволено, а вот тебе – нет. – Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, и не посмотрел бы при этом на Алису ни за что на свете. – Вообще-то, если бы ты попала в Девичник, тебя отдавали бы гостям, стражникам и всем нам. Гости Чух так иной раз уделывают, что те, если и выживают, неделями валяются полудохлые. А здесь, в Приюте, Чу… девушка только для шестерых.

– Но меня же… – Робко произнесла Алиса, но договорить не смогла, губы её запрыгали. – Нет, я не верю! Вы не можете!!!

– Поверь, это лучшее, что я мог для тебя сделать здесь. И потом, это намного лучше, чем в Девичнике! Здесь здоровые, чистые парни, а там… Сволота всякая, дайкины старые, вонючие, с отвалившимися носами…

– Нет! – Всхлипнула, дрожа, Алиса. – Я не могу!!! Не надо, пожалуйста… Как вы можете?! Зачем вы меня сюда забрали?! Это же я! Это же я!!! – Слёзы хлынули ручьём на бледные щёки. – Как же… вы… и я… Как?!

– Не знаю я!!! – Взорвался Гор, метнулся по сторонам. – Думаешь, мне легко?! Думаешь, я этого хочу?!! Я голову себе сломал, чтобы понять, как тебя избавить от всего этого, как тебя уберечь… Нет выбора, Алиса, нет!!! Или я сам тебя убью, и себя потом, или терпеть…

– И вы сможете меня убить? – С ужасом спросила Алиса. – Вы…

– Алиса, ты мне душу рвёшь так, – признался Гор, рискнув взглянуть на неё, – что я и сказать не могу. Сам не понимаю, как терплю всё это! Да от одной мысли, что тебя кто-то коснётся, меня всего корёжит, и… – Он не нашёл слов, стиснул зубы, оскалившись, ударил кулаком по стене:

– Чёрт, чёрт, чёрт!!!

– Я не дамся! – Простонала Алиса. – Я сопротивляться буду… Я не могу, поймите, не могу! Я…

Гор опустился перед ней на колени, сказал терпеливо:

– Хорошо. Не надо сопротивляться. Я прикажу не трогать тебя. Только, прошу тебя, не надо вмешиваться, когда после этого меня начнут бить. Хорошо?.. ЭТО ты сможешь вытерпеть?..

– Как вы можете?! – Вскрикнула Алиса. – Зачем?!

– А как тогда?! – Вскочив, заорал Гор, и она съёжилась от его крика. – Как, мать твою?!

Она заплакала, на этот раз беззвучно и тихо. Сидела, прижав кулачки с переплетёнными пальчиками к груди, и заливалась горькими слезами. «Хэ прав. – Подумал Гор. – Они другие. Из другого мира, с другой головой. В них отрава какая-то».

– Хватит реветь. – Попросил, делая над собой нечеловеческое усилие и стараясь говорить терпеливо и мягко. – Просто послушай меня. Просто: послушай.

– Вы… вы меня теперь… не-на-ви-ди-те-е-е… – Рыдала Алиса. – Вы…вы… мне надо уме-е-е-ре-еть!!! Скажите пра-а-авду-у!!! Я же ви… жу… как я вам меша-а-аю-у! Я о-бу-за для ва-а-а-ас!!! Без меня вам лучше!!!

Зарычав от отчаяния, Гор бросился прочь от неё, но уловил краем глаза движение, обернулся и, выругавшись, прыгнул к ней – она пыталась броситься в бассейн.

Попытавшись вырваться из железных рук Гора, Алиса быстро оставила тщетные трепыхания, и разрыдалась с новой силой. Он обнимал её и пытался утешить, бормоча что-то бессвязное в остром приступе жалости. Какой бы нелепой ни была её истерика, а Гор любил её, вот такую – ещё больше, чем когда-либо.

– Вы меня из жалости остановили? – Всхлипнула Алиса, немного успокоившись.

– Молчи. – Взмолился Гор. – Умоляю, молчи… Я не могу так больше. Если не хочешь меня понять, то хоть из жалости помолчи, а?.. У меня сердце взрывается, а голова и подавно. Ещё пара слов, и я сам себя убью!

Алиса почувствовала, что он и правда, на грани, и поступила очень мудро: начала молча гладить и целовать его. И Гор снова превратился в мягкий-мягкий кусочек воска, обнимая её в ответ и чувствуя, как тает напряжение между ними. Губы её были солёными от слёз, а объятия – крепкими-крепкими.

– Вы только не оставляйте меня! – Просила Алиса. – Я больше не буду, честно-честно! Если вы хотите, я всё сделаю… Всё, что скажете… Пусть противно, я потерплю…

– Алиса. – Гор отстранился. – Зачем ты меня оскорбляешь?

– Я?! – Ужаснулась Алиса. – Что вы…

– Тс-с-с! – Он выждал несколько секунд. – Я вот думаю… Наверное, если всем Чухам позволить говорить, здесь этот дурдом каждый день будет.

Алиса промолчала, но ответила ТАКИМ взглядом! Гор тяжело вздохнул.

– Алиса… Всё это время ты видела меня, слышала меня, мы с тобой говорили, что мы чувствуем, ты мне говорила такие вещи прекрасные, от которых мне лететь хотелось. И вдруг ты ба-бах, и всё… И я вижу, что на самом деле ты мне не веришь! И всё, что ты говорила – это… – Он скривился, подбирая слова, – ложь, чтобы выжить?

– Нет!!! – Алиса в ужасе отшатнулась от него. – Да как вы можете! Вы… Вы…

– А ты как можешь?! Умереть, если вы хотите, бла-бла-бла! Я хочу?! Я ХОЧУ?!

– Но тогда объясните, просто объясните, и всё!

– А я что делаю, мать твою?! – Вскричал Гор. – Я тебе говорил: послушай меня, просто послушай! Нет, не говорил?

– Не кричите на меня! – Алиса, почувствовав, что он прав, а она нет, коварно прибегла к запрещённому приёму. – Вы большой и сильный, а я маленькая… Но я не позволю на себя кричать!!!

– Не хочу я на тебя кричать. – Взял себя в руки Гор. – Просто я устал… И тяжело мне, да! Я здоровый, и сильный, верно, Но… В общем, Алиса, я не дам тебя насиловать, об этом и речи быть не может, но кое-что ты вытерпеть сможешь… наверное. Нам с тобой придётся это вытерпеть.

– А если нет? – Покорно спросила Алиса.

– Нас убьют. Очень долго будут убивать, и очень тяжело.

– Но почему?!

– Алиса… просто, поверь мне! Просто поверь, пожалуйста!

– Я верю. – Алиса покривила душой, чтобы угодить ему. – Я всё сделаю, что скажете.

– Я скажу, что ты сильно пострадала, и что тебя нам отдали, потому, что ты при смерти. Ты, пожалуйста, подыграй мне. Будто тебе очень плохо, ноги тебя не держат, в обморок падаешь… Понимаешь?

– Да… – Она свела к переносице тоненькие брови. Здесь она его и в самом деле поняла, стало немного полегче.

– Поэтому, хоть какое-то время, но от насилия я тебя спасу. Но тебе придётся вытерпеть, когда парни будут тебя рассматривать, щупать и обсуждать. Рубашку придётся снять, они захотят тебя посмотреть и пощупать. Солнышко! – Гор правильно понял выражение лица Алисы. – Если бы я мог, я бы тебя от этого избавил… Упади в обморок, только не разговаривай, ни в коем случае! Здесь Чу… девушкам запрещено говорить. Запрещено сопротивляться и вообще как-то проявлять себя. Если ты нарушишь это правило, я буду обязан избить тебя; сделать это я не смогу, поэтому нам с тобой придёт конец.

– Вы могли меня избить. – Вредным голосом напомнила Алиса. – У меня до сих пор всё болит!!!

Гор прикрыл глаза, смиряя раздражение, и, когда смог успокоиться, продолжил ровным голосом:

– У меня был выбор: убить тебя, отдать тебя на растерзание, или ударить. Если бы ты мне верила и не притворялась, то знала бы… поняла бы, чего мне стоило это сделать!

– Я не притворялась! – Вновь обиделась Алиса. В общем, им понадобилось какое-то время, чтобы прийти к какому-то знаменателю, и Гор после этого чувствовал себя выжатым и злым… ровно до того момента, как Алиса вновь приласкалась к нему и пообещала, что сделает всё, что нужно. Они занялись любовью, истово, отчаянно, словно в последний раз… Гор, прижимая Алису к себе, долго потом смотрел в её глаза, такие близкие, что он видел в них каждый узелок вокруг зрачка, золотистые точки, почти чёрный ободок. Он впервые в жизни так рассматривал женские глаза… Она улыбнулась грустно и нежно, и сердце Гора снова превратилось в мягкий-мягкий кусочек воска. Он бы убил для неё, сам умер бы, прыгнул в колодец, бросился на чудовище – что угодно, только бы облегчить узел в груди, в который стянулась его душа.

– Ты самое прекрасное, что есть на свете. – Сказал он искренне. – Я ничего красивее не видел. Я в детстве любил… лошадей, и на небо смотреть… Но ты лучше неба. Ты лучше всего на свете… Ты светилась, когда я тебя впервые увидел, вся сияла… Как солнышко. Маленькое рыжее солнышко.

Она улыбнулась веселее:

– Вы так на меня смотрите, что мне тепло-тепло в груди. Хорошо… – Она погладила его по лицу. – Так хорошо, что мне даже не страшно. Я, наверное, смогу немножко потерпеть, если вы будете смотреть так на меня хоть иногда… И говорить мне, что я солнышко.

Остаток дня они мирно просидели на соломе в углу. Гор рассказывал Алисе про порядки в Приюте, причём её реакция вновь заставляла его пересматривать собственное отношение ко всему этому: он до того привык, даже считал, что всё нормально, и даже здорово. Но вот рассказывал обо всём Алисе, и вновь внутренне мучился отчётливым сознанием, до чего всё убого, и сколько в этом… зла и мелкой, бессмысленной никчёмности. Она, такая беззащитная, полностью зависимая от него, смотрела на него с откровенной жалостью, когда он ответил на её вопрос, чем занят их день, и Гор вдруг подумал, что так же живёт и домашняя скотина: жрёт, спит и совокупляется…

– Ну, мы ещё занимаемся. – Возразил он. – В мяч играем, на турнике там… ну… всякое делаем. Боремся. Бороться прикольно.

– Вы даже не выходите на воздух. – Грустно сказала Алиса. – Здесь ни цветов нет, ни травы, ни деревьев. Знаете, – она посмотрела ему в глаза, и лицо её стало храбрым-храбрым – Гор уже заметил, что таким оно становится, когда Алиса очень боится и собирается с силами, чтобы преодолеть свой страх, – я всегда умела… только не смейтесь надо мной! – умела позвать на помощь всяких… живых существ, особенно я люблю пчёл и ос, и они меня любят, но могу позвать и других… А здесь никого нет! Только пауки, мокрицы, черви…И крысы. Но крысы здесь – они не… – она наморщила лоб, сдвинув тёмно-рыжие брови, – они не… в общем, они кому-то подчиняются и словно бы… не совсем живые. Что-то страшное командует ими. Не смейтесь! – Поторопилась она. – Я кажусь вам дурочкой, да?

– Нет. – Возразил Гор. – Пауков я своими глазами видел.

– Они только долго добирались. – Алиса покраснела, спрятала виноватый взгляд. – Я их позвала, когда… когда…

– Да. – Гор поцеловал её в лоб. – Я понимаю, когда.

– Но им здесь было тоже страшно. Им здесь не нравится. – Прошептала Алиса. – И никому не нравится. Здесь всё мёртвое и страшное. И вы… так страшно живёте. Я не верю, что настоящая жизнь такая, этого не может быть. Я читала книги, и там всё было иначе. Люди любят друг друга, заботятся друг о друге, живут настоящей жизнью, я её не очень представляю, но точно знаю, что она совсем другая! Там, в книгах, ничего не было о том, что происходит здесь, а люди, которые бьют и обижают слабых, были злом, и их обязательно наказывали, и это называлось торжеством справедливости. И там были рыцари, которые приходили на помощь беззащитным девушкам и спасали их… Я раньше не очень представляла себе, от чего их надо было спасти, а теперь знаю. Жаль только, что… – Она оборвала сама себя. – Нет, что я? Вы всё-таки меня спасли. Вы, наверное, рыцарь.

– Знаю я пару рыцарей. – Мрачно сказал Гор. Но подробностей рассказывать не захотел. Скоро должен был вернуться Приют, и Гор постарался приготовить Алису, как мог. Отвёл её в стойло, и сидел там, пока не услышал голоса и скрип двери. Тогда только он ушёл к бассейну, оставив Алису мелко трясущейся от волнения. Его и самого трясло; он готовился пережить один из самых кошмарных эпизодов своей жизни. Вернулись не все – Локи и Януса купили. В Приюте было заведено, что, расставшись с гостем или гостями, парни оставались на ночь в их покоях, доесть угощение, допить вино и выспаться в нормальной постели. Чаще всего покупали Ашура и Эрота, стройных, очень красивых и немного женственных; Локи и Януса покупали почти так же часто, а Гора и Ареса покупали крайне редко, и потому, что Гора купить было дорого, и потому, что оба они, и особенно Арес, могучий и мускулистый, не отвечали вкусам завсегдатаев Садов.

– Оба-на! – Остановился возле стойла Арес. – А это что ещё за варежка?..

– Форменная варежка! – Хихикнул Ашур. – В соломе искать замучаешься! Гор, откуда она?

– Её на оргию привезли. – Хмуро сказал Гор. – Но оказалось, что она слишком дохлая… И я выпросил её в Приют.

– Чё, правда? – Удивился Арес, дернул Алису за локоть, вытаскивая на свет.– Ну-ка, варежка, скидывай тряпку! Ого! – Глаза его разгорелись. – А у неё всё на месте… Ничё себе, какая эта, жопка! А тверденькая какая, я фигею!

– А сиськи какие классные! – Воскликнул Ашур. Алиса зажмурилась, сильно прикусив губу.

– Хватит тискать! – Дёрнулся Гор, который чувствовал физическую боль от того, что они лапали Алису. – Она чуть живая! Не успели одну угробить, и уже вторую собираетесь?!

Алиса, вспомнив его слова, тяжело упала на пол. Ей почти не пришлось притворяться – ей в самом деле было дурно.

– А чё ты, это, её у Доктора не оставил? – Спросил Арес, отстраняясь от Алисы и с опаской глядя на неё.

– Я еле её выпросил. – Неохотно сказал Гор, подходя и тоже глядя на неподвижную Алису. – Если она там останется, кто его знает, стражники, или сам Клизма её уделают… Или Хэ передумает.

– А она вообще-то поправится, нет? – С сомнением смотрел на Алису Арес. – Это… мелкая такая.

– Поправится. Кватронки, они хоть и не такие живучие, как полукровки, но тоже оправляются быстро. Главное, не трогать её раньше времени…

– И чё, всё это время смотреть на неё, что ли?!

– Я вас почаще буду в Девичник отпускать. – Нервно пообещал Гор. – Эрот, одень её, видишь, дрожит… Мёрзнет, паскуда. Одень, отведи в стойло и дай лекарство. – Гор кивнул на стол, где стоял чай с чабрецом, мёдом и ромашкой.

– А чё я?!

– А в е»ало?

Эрот промолчал и поднял рубашку Алисы. Гор хотел бы сам позаботиться об Алисе, но прежде он никогда этого не делал, и боялся, что это покажется слишком странным. Поэтому он передоверил своё солнышко Эроту, но не мог не следить за ними украдкой, пока Эрот обихаживал Алису. Делал он это ловко и не грубо, и Гор поздравил себя с тем, что выбрал кого следует. Эрот, странный и не похожий на других, мог и позволить себе больше; он никогда не бил девушек, и откровенно признавался, что их жалеет, но ему это сходило с рук. Что с него взять, с Фанна! Гор немного схитрил, и был доволен результатом своей хитрости, насколько он вообще сейчас мог быть доволен.

– А ты вчера на ночь у Клизмы не остался. – Присев рядом с Гором, вдруг тихо сказал Арес. – Где был?

Гор помедлил. Стало неприятно, в груди застыл крохотный холодный шарик. Но он мгновенно справился с собой. Воровато оглянулся на Ашура и так же тихо сказал:

– Спалил ты меня, каюсь. Я порой ночую в покоях для гостей. Вино, постель мягкая, Чуха, чтоб отсасывала, всё такое.

– Красавец! – С завистью посмотрел на него Арес. – Клёво придумал… А мне можно?..

– С Янусом?

– Да ну! С Чухой.

– А Янусу нас не спалишь?

– Клык даю!

– Хорошо. Только надо, чтобы всё выглядело, словно тебя заказали… Или чтобы ни Хэ, ни Доктора не было.

– Замётано! – Обрадовался Арес. – Ты, это, Гор, красавец! Я никому не скажу. – Он толкнул кулаком Гора в грудь. – Клык даю! В нарды будешь?

Гор посмотрел на окно. Было ещё достаточно светло, и он кивнул:

– Тащи доску.

Но ледяной шарик в груди не рассасывался. Арес узнал от Доктора – от кого ещё? – и тот не мог не спросить про новую Чуху. Или мог?.. Или не спросил? А если спросил, почему Арес молчит? – Гор, смеясь и подкалывая медлительного Ареса, которому в этот раз не особо везло, внутри весь был напряжён, как струна. Он даже на полном серьёзе обдумывал: не придушить ли Ареса ночью, пока все спят, чтобы не рисковать?..

К играющим Гору и Аресу подсел Эрот; когда Арес выиграл во второй раз и пошёл в бассейн, Эрот вдруг спросил:

– Скажи, Гор… Тебе совсем её не жалко?

– Кого?! – Поразился Гор.

– Новенькую Чуху. Вон, её. – Эрот кивнул на Алису.

– А тебе что, жалко, что ли?

– Да. – Сказал Эрот, чуть побледнев, но смело глядя в глаза Гору. У него самого глаза были васильково-синие, с вертикальным, как у кошки, зрачком. – Ты что, не видишь, что она не такая, как все здесь? Она не отсюда, Гор! Она другая. Я чувствую, что её нельзя ни мучить, ни обижать, это моё эльфийское чутьё, понимаешь?! Мучить её – страшное преступление.

– Почему? – Нахмурился Гор.

– Я не знаю. Просто чувствую это.

– Чем она лучше других? – Громко сказал Гор, вставая. – Чем она лучше Длинной, а? Если её нельзя, то нельзя и других. Но других можно, и нужно. Ты сам знаешь, что такое Чухи! Какая одна, такие и все, и поблажек делать ни одной из них я не намерен сам и не позволю тебе. Замечу, что ты болтаешь с нею, или облизываешь её, яйца оторву, понял?!

– Я не собираюсь никого облизывать! – Вскочил Эрот. – Я просто предупреждаю, что её нельзя обижать! Это не от того, что я на неё запал, понятно? Это… это предчувствие!!

– Эй, он Фанна. – Сказал Арес. – Его предчувствия надо того, это, слушать. Помнишь, он предсказывал, что…

– Я ВСЁ помню! – Рявкнул Гор. – Но облизывать Чух здесь не будут! Как и убивать ни за что! – Он быстро обернулся к ухмыляющемуся Ашуру, и тот перестал ухмыляться. – Если её надо будет наказать, это буду делать только я, понятно? Никаких забав с нею! Она дохлая и слабая, просто не вынесет их, ясно?! Если она сдохнет, я тебя, и того рыжего у»бка, в раме напополам разорву!

– А чё я сразу?!

– А ты подумай, придурок! Спать, живо!

Ночью он едва дождался, когда Приют затихнет, и ровное дыхание парней не подскажет ему, что они спят. Тогда он осторожно прокрался к Алисе, и та, задрожав, прижалась к нему и тихо заплакала.

– Не плачь. – Чуть слышным шёпотом уговаривал он. – Не плачь… Это было самое плохое, дальше будет лучше… Я к Хэ пойду снова, попрошусь в Семью. Ты умница, хорошая моя девочка, смелая моя девочка!

– Так противно! – Всхлипнула Алиса. – Так противно!!! И вы… Вы такой… Грубый… Злой… Так страшно разговариваете! Почему?!

– Я таким и был. Пока ты не появилась, я такой был. Ты меня сделала другим. Но мне нельзя сейчас себя выдавать… Нельзя показывать, как я переменился. Понимаешь?..

– Да. – Прошептала Алиса. – Понимаю… – Крепко обняла его. – Я вас не подведу, Гор, я храбрая! Не смотрите, что я варежка, я храбрая! Правда-правда!

– Я знаю. – Грустно усмехнулся Гор, целуя её макушку. – Я горжусь тобой, маленький человечек!.. Легко быть храбрым, если здоровый, как я… А когда такая крошечная девочка такая храбрая, как ты, это же просто… просто чудо!

– Хорошо, что вы пришли. – Призналась Алиса, вновь прижимаясь к нему. – Не бросайте меня одну, пожалуйста!.. Я всё-всё сделаю, что скажете, только не бросайте!!!

– Ни за что. – Пообещал Гор. – Ни за что не брошу, солнышко. Не бойся.

Глава седьмая: Таурин

– А я согласен, что надо искать в Винетте, патрон. – Говорил по-итальянски Марчелло, стоя на корме «Единорога». – Я всё обдумал, и, бене, сеньор, в этом есть смысл! Но что мы найдём в Таурине? Это пограничный эльфийский город, закрытый для людей.

– Она сказала, что там есть, кого спросить. – Кратко сказал Гарет. – А не кого искать. У моих дядек много недругов и среди эльфов; возможно, они что-то знают, но не говорят?

– Насколько я узнал сеньоров эльфов, это маловероятно, патрон. Они не мстительны…

– Эльфы не мстительны?! – Фыркнул Гарет. – Эх, Марчелло, и наивен же ты! ОНИ не мстительны?.. Просто они считают чушью наши поводы для мести. Но если ты в самом деле задел их гордость, или обидел их, берегись! Ты слышал об эльфийском проклятии?

– Не доводилось, сеньор?

– Наша мама была из рода Ол Таэр, рода эльфийских королей, их ещё звали эльфами Белой Башни… Это особая тема, эльфийские королевские башни. По преданию, первыми на Острове очутились Гонна, ледяные эльфы. Остальные эльфы называют их Перворожденными. Они появились прежде всех других народов и рас; между собой потомства они не давали, но с другими эльфами в браки вступали. Таких браков было пять; и наша мама… Она была особенной даже среди них. Она, и её брат Кину, были детьми Перворожденной и сына Перворожденной. То есть, с обеих сторон несли в себе кровь Перворожденных. Она обладала особой силой, особой благодатью. И властью эльфийского проклятия, которое нельзя снять, нельзя превозмочь и нельзя избежать. Эту благодать она могла использовать как угодно, в том числе и проклясть своих врагов. Но она поступила иначе… Вот почему я думаю, что мой брат жив. Я думаю, она отдала свою благодать ему. И умерла ради него. Понимаешь?..

– Вы так думаете, патрон?..

– Смейся, если хочешь, но я уверен в этом.

– Бене, сеньор! Вы знаете, у меня душа поэта, а это очень красиво звучит! Бениссимо! Но разум у меня учёного, и мне сложно в это поверить…

– Ты и в эльфов не верил. – Засмеялся, дразня его, Гарет. – Помнишь, что с тобой было, когда ты увидел мои уши и красный огонь в глазах?!

– О, помилуйте, патрон! – Взмолился Марчелло со смехом. – Мне по сей день стыдно об этом вспоминать!

Гарет перестал смеяться, увидев маяк на мысе Дейл. Нет, это было не то место. Точно, не то… Западное побережье было другим, здесь не было таких скал, только песчаные дюны, поросшие соснами. Но и у эльфов брат не мог быть… Или мог? Эльфы звали их маму Светоч Красоты, её имя, Лара, означало «Возлюбленная». Они считали, что принц Элодисский украл Лару у эльфов, и что именно он виновен в её смерти. Они могли бы отомстить, украв его сына и скрыв его…

«Но маму бы они не тронули. – Напомнил он себе. – А она ни за что не бросила бы меня. Я в это не верю».

На другой день Алиса могла наблюдать повседневную жизнь Приюта, которая показалась ей даже веселее в чём-то, чем её собственная. Парни играли в мяч, много смеялись, раз почти подрались, но как-то весело. Но дальше, прислушиваясь к их разговорам, Алиса поразилась, во-первых, тому, с каким презрением они говорят о девушках, которых, как и говорил Гор, они звали просто Чухами, а во-вторых тому, что не смотря на это презрение, разговоры их вертелись только вокруг этих самых девушек. Они вспоминали такие подробности, что у Алисы кровь застывала в жилах. Она просто не могла поверить, что это реально, что они это делают – и совершенно этого не стыдятся, даже хвастают этим!.. При том она чувствовала – Алиса всегда очень тонко чувствовала людей, – что в целом они вовсе не дурные и не злые, злой среди них был один, по-настоящему злой, от него исходило ощущение опасности, страха и злобы, такие отчётливые, что Алиса боялась взглянуть в его сторону. Почти так же остро она ощущала и их похоть. Если Гор её любил, и его чувство к ней вызывало у Алисы ответное желание, грело её и заставляло гордиться собой, то чувства этих парней были звериными, словно у животных. Они не просто не грели – они внушали страх и отвращение. Они хотели есть, пить, облегчиться и поиметь её – одинаково по-звериному.

Говорили они и о ней, и слушая эти разговоры, Алиса вся цепенела внутри. Они, не стесняясь её присутствия, гадали, сколько раз в день её можно насиловать, чтобы она не «сдохла слишком быстро», и сколько она протянет, и доживёт ли до «следующего Привоза». Причём её смерть, к которой они относились проще, чем к гибели какого-нибудь животного, они считали делом неизбежным и быстрым, и нисколько по этому поводу не переживали. Упрекали Гора, что он взял её – такую дохлую, что не даёт её им сейчас «По разочку только, попробовать!». Вот теперь Алиса стала лучше понимать, куда попала, ощутила вполне ужас этого места. И страшно перепугалась. Защиты от этого места и его жестокости у неё, как она думала, не было… Только Гор. Только его желание, или не желание, защитить её и спасти… Но сможет ли он?.. Алиса смотрела украдкой на него, и чувствовала, что это не обязательно. Если для всех здесь жизнь такой, как она, ничего не значит, станет ли он рисковать своей жизнью ради неё?.. Если встанет перед выбором: заступиться за неё или спастись, какой выбор он сделает?.. Сейчас он её защищает – и то тайно, при всех делая вид, что тоже её презирает… или это не вид?.. Пойдёт ли против всех?.. Алиса внутренне так хорошо представляла себе, как он в последний момент уступает и оставляет её на растерзание, чтобы спасти свою жизнь! И обречённо прощала ему это, и страдала так, словно это уже произошло.

Но если она наблюдала за Приютом, то и Приют – каждый из них в тайне друг от друга, – наблюдал за Алисой. Хозяин и помыслить не мог, что сделал, позволив Приюту взять к себе эту девушку – нет, даже ещё прежде, позволив Гору увидеть её. Он был так уверен в своей абсолютной власти и абсолютной победе, что и не думал об этом. Его ненависть и презрение к женщине были абсолютными и искренними, именно поэтому он не понял, что делает, не разглядел в Алисе опасности, как разглядел бы любой мало-мальски нормальный мужчина, как разглядел даже Доктор, содомит и извращенец, но ещё способный видеть.

Алиса, хрупкая и нежная, была наделена той силой, которая позволяет нежному побегу растения взломать каменную плиту; в ней были сила и власть женственности, которые торжествуют даже там, где все другие силы терпят полный крах. Она была воплощенная женственность, прелесть, чистейшая, как капля росы, и это было то, чего помрачённый ненавистью гений Хозяина не заметил и не просчитал. Если бы он мог это увидеть, он ни за что не допустил бы её в Сады Мечты, даже на сутки, даже на час… Но в злобной гордыне своей он был так уверен в себе, что и не подозревал, что в сердце мира его мечты происходит чудовищное кощунство.

Проявилось это в то же утро, когда Эрот вывел Алису из стойла, чтобы помочь искупаться, сводить в нужник и покормить. Гор осмотрел её синяки, заявил, что сегодня использовать её ещё рано, и Алису оставили на соломе, с куском пирога, чашкой творога и кружкой молока. Она сидела тихонько, не поднимая глаз, страдая от откровенных замечаний на её счёт; Гор позвал всех играть в мяч и заниматься, и стало ясно, что Приют неведомым образом изменился в считанные минуты. Все они вдруг начали рисоваться друг перед другом и неудержимо хвастать; Гор поднял жердь, на одном конце которой повисли Локи и Янус, а на другой – Арес и Эрот, и покрутил её, рисуясь своей силой, но так же выпендривались и другие, что привело к ссоре, и, в итоге, к стычке, в которой закономерно победил Гор – просто раздал тумаков. Но прежней покорности в Приюте не осталось. Его победа неожиданно обозлила Локи и даже добродушного Ареса, и они начали качать права.

– Страх потерял, огрызок?! – Обрушился на Локи Гор, тот огрызнулся, и получил страшный удар под дых, который на время вывел его из строя. Но Арес заслуживал другого обращения.

– Ты это, Гор, ты давай по справедливости. – Сказал он. – Никто ничего не сделал, чтобы ты вот так. Мы ведь можем и сдачи дать.

– Ну, дай. – Гор чуть сощурил длинные эльфийские глаза, блеснувшие опасным красным огоньком.

– Ты вожак.

– А ты забудь на время, что я вожак, и дай. Чтобы потом таких вопросов не возникало.

– Я могу, Гор.

Гор смерил его взглядом.

– Можешь. – Согласился спокойно. – Вот и выясним, насколько удачно. Если справишься со мной, Приют твой.

Зачем он это сказал, Гор и сам не знал; но он очень остро ощущал присутствие Алисы и не мог допустить, чтобы в её сердечке появилась хоть тень сомнения в нём. Чего он не знал, так это того, что так сейчас чувствовал каждый в Приюте. Не смотря на свою вынужденную испорченность и жестокость, они всё равно оставались молодыми мужчинами, и присутствие юной, прекрасной и бесконечно желанной девушки взрывало их привычки и ломало предубеждения, превращая их в обычных парней, мечтающих ей понравиться – хоть они и сами не осознавали этого. Это проявлялось уродливо в их изуродованных душах; они действовали, как умели.

– Без обид, Гор. Чтобы потом, кто бы ни победил, было всё нормально.

– Кто бы ни победил? – Повёл бровью Гор. – Ну-ну.

– Ты сильнее, я знаю. – Арес вышел в центр мгновенно образовавшегося круга. – Но и я не слабачок.

– Болтать долго будешь? – Ощерился Гор, и Арес молча бросился на него.

Они не владели никакой техникой боя, и это была просто драка, ожесточённая и яростная – на них смотрела девушка. Так в Приюте ещё не дрались! Они били в лицо, в пах, под дых, защищались, увёртывались, сплетались, падали на пол, мутузя друг друга, пачкаясь в крови друг друга, под свист и вопли остальных. Алиса сидела, ни жива, ни мертва. Она никогда не видела не то, что драк – простых ссор! Ей казалось, что происходит что-то ужасное, непоправимое, но вмешаться, кинуться к Гору не смела, помнила его просьбу. К тому же, победил Гор быстро – скрутил Ареса, придавил коленом его шею, заломив руку, сплюнул кровь с разбитой губы:

– Ну, что, я победил? Или ещё?

– Победил… Пусти! – Прохрипел Арес, побелев от боли в вывернутой руке. Сила в руках Гора была страшная. Тот встал, помог встать Аресу, обнял его, похлопал по спине:

– Без обид. Иди, купайся. – Победно взглянул на остальных:

– Может, кто-то ещё думает, что одолеет меня?

– Вместе мы по любому тебя от..здим! – Не сдавался Локи.

– Что, хотите попробовать?

– Нет. – Сказал Эрот. – Не хотим. Арес самый сильный из нас после тебя; а всем вместе – это не честно.

– Сопля эльфийская! – Сплюнул Локи.

– А ты вонючий дайкин! – Не остался в долгу Эрот. – У тебя даже волосы растут, как у дайкина!

Ещё миг – и вспыхнула бы новая драка, но Гор сразу её пресёк, пообещав вломить и волосатым, и лысым. Он наконец-то почувствовал неладное, и, хоть и не понял его причины, понял, что необходимо принять меры.

Мера у него на этот случай, как и на любой другой, была одна: Девичник. Оставив Алису запертой в стойле, они отправились туда, вымещать на несчастных девчонках свои стрессы. Гор сразу же подошёл к Длинной. Теперь в его интересе к ней был и расчёт: если ему нравится такая, то кому придёт в голову, что он неравнодушен к Алисе? Очень красивые, они были совершенно разными, и одна исключала другую. Длинная была крепкая, ладная, с небольшой грудью, плоским животом, крепкими ногами, золотистой кожей, высокая, сильная. Алиса была маленькая, тоненькая, но с хорошей, развитой грудью, с чувственно обозначенным животиком, тоненькой талией, пышной попкой, мягкой сливочной кожей, мягкая и нежная даже с виду. В Марии были вызов и дерзость, которых не видно было в Алисе; агрессия, которой в Алисе не было вовсе. Выбирая одну, как мог Гор выбрать другую? Он сознательно подставлял эту девушку, понимая, что делает, но не в силах поступить иначе. Ради Алисы.

Странно, но Гор хотел Марию едва ли не так же, как Алису. Остальные девчонки вообще утратили для него свою привлекательность, но Мария возбуждала по-прежнему. Гор даже думал, что если бы не Алиса, он, наверное, влюбился бы в неё. Он уважал её. Проявляя жестокость, Гор всё время остро чувствовал их духовное родство, и мучился этим чувством страшно. Впрочем, когда её имели другие, никакой ревности он не ощущал, это только возбуждало его ещё сильнее, как и прежде. А вот думать о том, что Приют будет прикасаться к Алисе, было невыносимо… Оставив своих развлекаться, он пошёл, как обычно, за едой для Конюшни и Приюта.

Юго-восток Элодиса формально назывался Дуэ Сааре, по имени когда-то существовавшего здесь эльфийского королевства, но сами жители и особенно жители других областей Нордланда звали эти места Южными Пустошами. В самом деле, по причинам, которые я уже упоминала, пустошей здесь было много. Самые большие назывались Пустошь Старого Короля и Пустошь Злого Глаза. Лесов здесь было мало, и те, которые по праву могли называться таковыми, находились на севере Пустошей, у границ Элодисского леса. Почти у самой границы, в густом еловом лесу, находился небольшой городок, Лосиный Угол, куда и приезжал, – формально, – граф Кенка, когда вообще ехал в эту сторону, поскольку в маленьком монастыре святой Анны Кемской, славящемся строгостью устава, жила его единственная дочь, семнадцатилетняя Анастасия Кенка. Девушку строгий и славящийся благочестием и аскетизмом отец не баловал: одевалась дочь одного из знатнейших вельмож Острова, прямого потомка правой руки Бъёрга Чёрного, Торда Железная Рука, как и все послушницы монастыря, в унылую форменную одежду, питалась постной монастырской едой. Девушка была не особенно красивая, хоть и не уродина; просто несколько блёклая, лишённая ярких красок: светлые, какие-то серые, волосы, брови, ресницы и даже глаза. Если бы эту девушку кто-нибудь постарался приодеть, и хоть как-то украсить, она была бы даже не дурна, хоть и слишком худа, сутула и – хоть это казалось всем окружающим невозможным, – запугана. На глазах Анастасии, тогда ещё четырнадцатилетнего подростка, отец насмерть забил мать за ничтожную провинность, а до этого она не раз видела, как он избивает её, слуг, служанок, детей. Анастасия панически боялась отца. Сама она, кстати, отнюдь не была овечкой. За драки с другими девушками её наказывали, а хуже того – сообщали отцу, и Анастасия старалась держать свои наклонности при себе, но они всё равно проявлялись, так или иначе. Анастасия испытывала болезненное влечение к уродству, боли и смерти. Она любила оторвать мухам или другим насекомым крылья и часть лапок, и долго, часами, завороженно наблюдать, как они пытаются ползти. Любила поджигать насекомых и мышей, и смотреть, как они корчатся и агонизируют. Любила смотреть, как режут животных на кухонном дворе, смакуя подробности агонии. Любила рассматривать раны и увечья, как свои, так и чужие. Любила расчёсывать свои болячки и рассматривать всё, что при этом происходило, выделялось и оставалось… В общем, она была странной девушкой. Молчаливой, погружённой в себя и какие-то свои мысли, никому не ведомые, и уж тем более, её отцу, который, приезжая к ней только лишь затем, чтобы прикрыть этими визитами свои приключения, компенсировал это такой суровостью, что даже благоговевшие перед ним монахини порой тихо роптали про себя: всё таки, Анастасия его родная дочь, отпрыск его якобы обожаемой супруги! Приезжая, он вызывал к себе девушку, ставил перед собой и форменным образом допрашивал её, сверля взглядом прозрачных бешеных, как у хищной птицы, глаз. С братом, герцогом Далвеганским, они совершенно не были похожи. Герцог был толстяк с крупными чертами мясистого лица, с большим носом картошкой, с толстыми вечно влажными тёмно-красными губами, с сонными тёмными глазами, неожиданно красивыми, с длинными ресницами. Кенка был мужественный, поджарый, даже сухопарый, с волевым лицом, необычайно некрасивым из-за давнего уродства: у него был так перебит нос, что переносицы словно бы и не было вовсе, и эта значительная часть графского лица напоминала какой-то гротескный клюв. Губы у него были очень тонкие и бледные, подбородок сильно выдавался вперёд. Глаза навыкате, очень светлые, почти бесцветные, с точками зрачков, вкупе с носом превращали лицо Кенки в маску какого-то сбесившегося фанатика. Но многие женщины, во всяком случае, пожилые монашки монастыря святой Анны, находили это лицо мужественным, волевым и очень привлекательным, и очень волновались во время его визитов.

В этот раз Кенка прибыл с новым армигером: шестнадцатилетним мальчиком, таким красивым и румяным, что взволновались и молоденькие монашки и послушницы. Пока юноша ждал во дворе, с очень гордым видом держа оружие и вещи своего господина, все до единой девушки и молодые женщины монастыря под самыми разными предлогами ухитрились пройтись по галерее вокруг двора, а самые отважные и привлекательные – и пробежать через двор. Вэл Эльдебринк провожал их весёлыми глазами, улыбаясь так ярко и жизнерадостно, что девушки, поймав его взгляд, не сдерживались, и кто прыскал, прикрываясь рукавом, кто краснел и хихикал, но никто равнодушной не остался.

Вэл был необычайно горд своим статусом. Он восхищался Кенкой, граф был его кумиром. Быть его оруженосцем – что могло быть почётнее?! Вэл по-мальчишески был уверен, что все смотрят на него и все знают, что он – армигер великого графа Кенки, и все же или завидуют ему, или восхищаются, и уж точно – уважают. На девушек ему было очень любопытно взглянуть, как любому его ровеснику, но больше всего ему хотелось увидеть дочь своего кумира. Эта девушка для него уже, заочно, была окружена неким ореолом, и окажись она даже страшной, как чума и мор, Вэл нашёл бы в ней свои достоинства. Но Кенка вывел во двор довольно симпатичную, застенчивую, молчаливую девицу, и милостиво познакомил их. Ему необходимо было как-то отделаться от мальчишки, на время, пока он ездит в Найнпорт, чтобы лишний раз убедиться, что Драйвер не обманывает его; и он придумал: предложил Вэлу погулять по городу с его дочерью.

– Никому другому я своё главное сокровище не доверил бы. – Торжественно сказал он, взяв в обе свои ручищи узкую вялую ладошку своей дочери. – Но ты, Вэл, оправдаешь моё доверие, я в этом уверен! Погуляйте, сходите в церковь, развлекитесь. Дурного я от вас не жду.

– Можете на меня положиться! – Весело ответил Вэл, счастливый и гордый оказанной честью так, что аж засветился весь. Он, наверное, единственный в окружении графа не боялся его и всецело в него верил. И граф, известный своей жестокостью, мстительностью и злобой, не терпевший малейшего признака фамильярности, был так тронут этой мальчишеской верой и влюблённостью, что относился к Вэлу почти мягко. Во всяком случае, многое ему спускал. Мальчишка осмеливался даже шутить с ним и порой дерзить, но при там его неизменная почтительность и даже благоговение смягчали суровое сердце графа, и он прощал ему даже дерзости. Оставив ненужного свидетеля в Лосином Углу, граф помчался в Найнпорт. Он знал, что Драйвера там ещё нет, но и не собирался с ним встречаться. Ему нужны были или Барр, или Гестен, и последний – предпочтительнее. Барр, эту гнусную ведьму, граф боялся, бесился из-за этого, так как бояться бабы ему было вдвойне противно, и ничего не мог поделать: Барр была реально сильна. Кенка был один из тех, кто напал на кортеж Лары Ол Таэр и перебил людей и эльфов, сопровождавших её. Он очень хорошо помнил, на что была способна эльфийская луа, и при воспоминании об этом у него до сих пор противно сжималось что-то внутри. И так же хорошо он помнил, что победить эльфийскую ведьму смогла только Барр.

И как она это умела?.. В Белозёровке граф решил поменять коня, остановился возле постоялого двора, отдал необходимые распоряжения, вошёл внутрь, и вуаля! Ведьма тут как тут, сидит за лучшим столом, с кислым видом жуя какую-то траву. В своём показном благочестии Барр переплюнула даже его самого. Кенка соблюдал все посты, Барр же постилась всегда. Вот и сейчас она угощалась квашеной капустой, водой и чёрным хлебом, сука постная. Кенка, который сам так всегда делал, уверен был, что наедине с собой, в своём проклятом особняке, ведьма жрёт от пуза… А может, и нет – вон, какая тощая. Бряцая шпорами и шумно дыша из-за травмы переносицы, Кенка уселся напротив, по-рыцарски, отставив одну ногу и упершись рукой с перчатками в колено. Смотрел, внутренне свирепея, как ведьма, не торопясь, прожёвывает капусту, с омерзительно-благочестивым видом утирает губы – кстати, бледные и узкие, – крестится, потупив змеиные свои зенки, и наконец соизволяет взглянуть на него.

– Не ожидал, – фыркнул Кенка, – увидеть ваше гадючество прям здесь.

– Не сомневаюсь. – Барр чуть приподняла то место над левым глазом, где теоретически должна была быть бровь. По европейскому обычаю, считающему вид женских волос грехом, Барр брила волосы надо лбом, и полностью выщипывала брови. – Я давно устала удивляться вашей спеси и ограниченности.

– Ты поосторожнее, ведьма! – Потемнел лицом Кенка.

– А то что? – С величайшим презрением поинтересовалась Барр, и Кенка стиснул челюсти так, что желваки заходили и явственно скрипнули зубы.

– Ты что-то хотел узнать?

– Да. Я хотел уточнить… ты видела дохлого щенка Лары?

– Видела. – Не моргнув глазом, сообщила ведьма.

– И что ты с ним сделала?

– Ничего. Его сбросили в колодец.

– Не верю! – Кенка аж нагнулся к ней, и Барр тоже потемнела лицом. Она не переносила, когда кто-то нарушал дистанцию между нею и остальным миром.

– Что бы ты, да не сделала из него какую-нибудь свою некромантскую мерзость?!

– Это оказалось невозможно. – Холодно сказала Барр, глаза вспыхнули от ненависти. Давней, лютой ненависти. – Эта тварь, эта его поганая мамаша, что-то наложила на него. Какое-то эльфийское… какие-то эльфийские чары.

Кенка слегка расслабился.

– И как он сдох?

– А ты как думаешь? – Скривилась Барр. – Вы развлекались с ним неделю. Странно, что он столько-то протянул.

– Сильный был, тварёныш. – Кенка против воли слегка напрягся, почувствовав приятное щекотание в паху при этом воспоминании. – Красивый, сильный и упорный… А всё равно сломали.

– Не сломали. – Барр, казалось, читала его мысли, и Кенка вздрогнул, впиваясь в неё глазами.

– Если бы сломали, я бы справилась с её чарами. Но он так вам и не сдался. Не по зубам вам оказалась древняя кровь.

– И правильно! – Стукнул кулаком по столу Кенка, и хозяин трактира нервно вздрогнул у себя в углу. Он разговора своих странных гостей не слышал, благодаря простеньким чарам Барр, да и не хотел – больно страшной была эта женщина, которой боялся весь юго-восток, – но судя по выражению их лиц и по их жестам, ничего хорошего там не происходило. Как бы не рассвирепели окончательно! Потому, что когда такие люди приходили в ярость, почему-то страдали в первую очередь окружающие, а не они сами.

– Это королевская кровь! – Просипел Кенка. – То, что сделали с ним мы, это одно. Мы, в конце концов, ему ровня! А вот ты, ведьма, и твой хозяин – совсем иное!

– Теодор Драйвер происходит из древнего рода. – Лицо Барр напряглось, глаза засверкали. – Не менее славного и древнего, чем ваш!

– Древнего?! – Кенка чуть не сплюнул, удержался в последний момент. – Столько поколений шлюх, которые перехерили всякую надежду на чистоту крови – это ты имеешь в виду?! А твой Драйвер?! Все знают, что он давал себя в жопу извращенцу Райдегурду, помои у него в замке жрал, голый в клетке сидел! И это рыцарь?! Это – дворянин?! Та сучка, Диана, его мамаша, отсасывала даже конюхам и пастухам! Если я узнаю, если я только узнаю, что он скрыл у себя сынка Лары, если только узнаю… Помоги ему, дьявол, потому, что я его уничтожу! И ты ему не поможешь, ведьма, и не надейся! – Он встал. – Если со мною только случится что-то, хоть что-то, эльфы узнают, кто на самом деле победил их возлюбленную Лару Ол Таэр, и узнают, как она умерла! И тогда, – Кенка нагнулся, опершись кулаками о стол и с наслаждением наблюдая, как его угроза попала в цель, – ничто не спасёт уже тебя! Ведьма Элодисского леса – её бабка, Барр, и она сильнее тебя раз в двести!

Горбунья Марта вновь была на месте, и вновь не было никакого стражника с нею. Это удивило Гора настолько, что он даже спросил:

– А чего ты одна? – И та осклабилась:

– А тебе кого надо, великан?

– Стражник где?

– А скучно ему со мной сидеть. С мужиком он поболтать мог, а я-то Чуха. Он подходит в обед, жрёт, и снова уходит. Куда, не знаю, может, к вам.

– И ты тут одна весь день?

– И слава Богу. – Лицо горбуньи на миг стало злобным. – Куда как здорово в замке-то. Лучше уж здесь. Там хуже собаки, каждый пнёт, а то и… Тебе сегодня вина надо?

– Да.

– Бисквиты есть. Вкусные. Надо? И орехи в меду.

– Давай.

– Сладенькое любишь? – Подмигнула она ему.

– Я всё люблю. – Гор забрал корзины и свёрток для себя. Постоял.

– Что такое замок?

– Это где Хозяин живёт. И мы. Но тебе там не бывать, великан. Ступай, давай! Обед на носу, стражник вот-вот придёт.

– Не бойся, я его почую. – Гор чувствовал даже лёгкую дрожь. – И далеко этот замок?

– Ты чего? Сады – его часть. За дверью он и начинается. А тебе зачем?

– Я любопытный.

– От любопытства кошка сдохла. Мне запрещено с вами говорить!

– Но ты говорила. И я могу на это пожаловаться. Ты Чуха, тебя никто даже слушать не станет.

– А я-то ему вкусняшек наложила! – Разозлилась и испугалась горбунья. – Пошёл вон!

– Я не скажу никому, если поговоришь со мной. Как ты выходишь?

– Вон оно что… – Протянула горбунья. – Оставь эти мысли, великан. Ты не выйдешь. Там стража, снаружи, они видят каждого, кто к двери подходит, и снаружи открывают. Понятно?

– Нет.

– Там окошко есть, чтобы смотреть, олух. Они в него смотрят, и если видят, кто подошёл, открывают. Там их трое, они тебя ещё раз рассмотрят, и тогда пропустят в замок. И все с мечами и дубинками. Как ты пройдёшь? Вот то-то и оно. Забудь. И иди давай, хватит.

– А ты как выходишь?

– Через вот эту дверь. – Она кивнула на дверь позади себя. – Но тут решётка; ни ты сквозь неё не пролезешь, ни я.

Гор задумчиво оглядел решётку, потряс даже: сидела крепко. Окошко, куда горбунья подавала ему еду, которую он складывал в корзину, было очень маленьким, даже Марта бы в него не пролезла. А вот Алиса… Гор прикусил губу, примеряясь. Алиса, может, и пролезла бы: она маленькая и мягкая…

– Ещё один вопрос. – Настаивал Гор. – А что, если я всё-таки выйду? Ну, если допустить просто.

– Тебе ещё из замка выбраться надо будет. А потом из города. Не выйдет, великан. – Она произнесла это почти сочувственно. – Забудь.

– Что такое город?

– Э-э-э… Ты вообще ничего не знаешь? А куда тогда собрался?!

– Никуда. Я просто спросил. – Гор повернулся и пошёл. В душе было гадко и пусто, но решимость его не поколебалась ни на йоту.

Занёс еду мальчишкам в Конюшню, велел им встать перед собой и осмотрел всех. Многие были в синяках и кровоподтёках, но доктор никому не требовался. Гор проследил, чтобы они разобрали еду поровну – он всегда следил за этим, помнил, что происходило, когда здесь жил он, и когда старшие и более сильные отнимали еду у младших, и те подыхали от голода, охотясь на крыс и даже на мокриц. Подождал, наблюдая за ними. Что было, то было: когда он стал вожаком, смертность на Конюшне сильно уменьшилась, мальчишки стали здоровее и спокойнее. Сам Хозяин не раз хвалил его за это.

Вернувшись в Приют, он застал Алису спящей, и присел рядом, чтобы полюбоваться ею, но, при первом же взгляде на её лицо, Гор похолодел от ужаса. Алиса… изменилась. Нет, она не стала менее красивой – наоборот. Но на её лицо легла какая-то страшная печать, которая и ужаснула Гора. Девушка сделалась бледной до того, что казалась почти прозрачной, из лица ушли все краски, кроме белой и голубоватой, даже губы, ещё вчера такие сочные и яркие, стали бледными, чуть розоватыми. От ресниц на щёки легли глубокие тени, от чего лицо её стало каким-то потусторонне-прекрасным, но Гор не мог восхищаться этой переменой. Его сердце сжалось от жалости и отчаяния. «У неё нет месяца! – Мелькнуло в голове. – У неё и недели-то нет!!!».

– Я не хочу есть. – Тихо сказала она, когда Гор разбудил её.

– Нужно немного поесть, солнышко. – Гор на руках отнёс её на свою лежанку. – Ты такая стала бледненькая, у меня сердце болит, на тебя глядя.

– Я очень вам мешаю? – Спросила она, страшась взглянуть ему в глаза. – Мне, наверное, лучше умереть, да?..

Он с тяжёлым вздохом опустился на колени перед лежанкой, прижал её к себе.

– Я не могу свои мысли тебе в голову переложить, солнышко. – Произнёс спокойно. – Не получится. Не знаю, как тебе сказать, чтобы ты поняла и поверила: ты моё всё. Моё солнышко, мой воздух, вода моя, всё моё – это ты. Если меня к тебе бы пускали, к примеру, только после того, как палец мне на руке отрубят, я ходил бы к тебе, сколько хватит пальцев. Ну, что мне ещё тебе сказать?! Как мне тебя успокоить?!

– А теперь вы на меня злитесь! – Всхлипнула Алиса, вся сжимаясь.

– Не на тебя! Я злюсь на всё… всё, что происходит. На себя злюсь тоже, да.

– Мне очень страшно здесь. – Призналась Алиса.

– Да. – Кивнул Гор. – Я знаю.

– Вы… – Она робко взглянула на него, – вы… что-нибудь придумали?.. Долго нам ещё здесь быть?

– Есть пара идей. – Ответил Гор после долгой паузы, во время которой он кусал губы и смотрел прямо перед собой. – Но пока что… таксебешные какие-то идеи.

– Я сегодня слушала, и…

– Я тоже слушал. – Он прикрыл глаза. – Знаешь, раньше я всё это по-другому как-то воспринимал. Ну, нормально, что ли. А теперь… Аж камень холодный в животе. У нас на ферме, где я вырос, свиньи были. Они в хлеву жили, у них загон такой был, а на волю их не пускали. Лошадей, коров пускали, а свиней – нет. Мы с парнями – как те свиньи. Жрём, пьём и трахаемся. И даже на травку под солнышко нам нельзя. И противно, и жалко. И страшно. – Он открыл глаза, лицо его было суровым и взрослым. – Очень.

Алиса взяла его руку, тяжёлую, холодную и сухую, поцеловала, прижалась щекой:

– Вы придумайте что-нибудь, пожалуйста. – Попросила тоненьким детским голоском. – Мне тоже очень страшно… даже если я смогу это стерпеть, я умру… Я умру здесь, Гор, я не хочу… не хочу умирать так ужасно, не хочу!..

– Я… про тебя я почти придумал уже. – Гор опять привлёк её к себе. – Ты не бойся. Я теперь о себе думаю. Может… – Он хотел сказать, что можно будет ей пролезть к Марте, которая, может, спрячет её где-то в замке, если как-то её уговорить, и там Алиса, находясь в безопасности, подождёт, когда он станет стражником и тоже выйдет?.. Следовало как-то договориться с Мартой, и прежде, чем он всё устроит, Гор рассказывать Алисе свой план не рискнул. Слишком больно будет ей разочароваться, если у него ничего не получится. А чтобы её не искали, – думал Гор, – нужно будет как-то инсценировать её смерть. Лучше всего это сделать, когда в Садах Мечты не будет Клизмы, чтобы не предъявлять ему тело. Опять устроить показательный спектакль с её истерикой? Подговорить её и устроить так, чтобы она словно бы сбесилась и набросилась на него, а ему пришлось её ударить… Ну, здесь Гор больших проблем не видел. Вздохнул полной грудью, подумав, что почти решил эту проблему. Улыбнулся Алисе:

– Скоро я тебе расскажу свой план. Вот схожу на кухню, поговорю там с Мартой, и потом всё тебе расскажу, обещаю. А завтра я тебя к Доктору свожу. Ну, типа, чтобы он разрешил тебя… ну… ты понимаешь. – Алиса вся оцепенела и напряглась. – По фиг, что он там скажет, здесь я скажу, что тебя ещё пару дней надо поберечь. За эти дни мы что-нибудь придумаем и сделаем, это я тебе клык даю.

Гор сам не заметил, как, общаясь с Алисой даже то немногое время, что у них было, расширил свой словарный запас и стал говорить куда увереннее и лучше. Он в самом деле был очень умён и открыт всему новому, интересному и просто необычному; новые идеи и знания юноша схватывал на лету и даже развивал их в себе, обдумывая так и эдак. У него очень сильно развито было, как бы это сказать, рациональное ощущение мира, вещественного мира прежде всего; в детстве и отрочестве, сооружая придуманные им же самим поделки, он почти интуитивно чувствовал материал, с которым работал, его возможности и предел прочности. Почти то же самое он ощущал, общаясь с людьми, да и с не-людьми.

– Вы ведь сильно рискуете, да? – Спросила Алиса немного погодя, приласкавшись к нему. – Защищая меня?.. Сильно?

– Не думай об этом. – Усмехнулся он. – Ты моя жизнь… А смерти я не боюсь. Страшно, если убивать будут долго, вот это да, это страшно. Ты и не представляешь этого, а я-то видел. Я такое видел, солнышко моё, что после этого уже не знаешь, а есть ещё на свете что-нибудь страшнее?.. А главное – понимаешь, что предела нет человеческой злобе, и грязи их дна нет тоже. Я так людей презираю и ненавижу, что это слов нет, как сильно. На Клизму посмотришь, и уже не надо другого примера… Это мразь такая, что ищи там хоть сто лет, ни одного чистого угла не сыщешь в душонке его поганой.

Алиса содрогнулась. Она до сих пор не могла забыть насилия со стороны Доктора, боли и унижения, которые она при этом испытала! Жаль, что пауки не смогли его убить. Яда не хватило. Не раз по ночам Алиса, закрыв глаза, блуждала по окрестностям, отыскивая хоть кого-то, кто мог бы откликнуться на её зов… Но всё живое бежало от этого места. И сама Алиса чувствовала, как тают и слабеют её силы, как трудно ей становится с каждым днём звать и искать. И уверена была, что ещё немного – и она вообще не сможет никого позвать и вовсе умрёт.

– Но мы же с тобой к людям не пойдём, верно? – Гор прижался губами, а потом всем лицом к её волосам, заплетённым в толстую косу. – Я, когда совсем хреново, представляю наш с тобой дом, и как там красиво, и какая ты красивая, и знаешь, мне легче становится… Спой мне что-нибудь, а?.. Спой про то, как мы будем с тобой жить…

Так они и просидели всё оставшееся им время, утешая друг друга, лаская друг друга и мечтая, как сбегут и поселятся в лесу. Даже, увлёкшись, стали придумывать, какие у них будут комнаты, и что они поставят на стол, и как назовут свою корову… Гор настаивал, что корова им нужна обязательно; после мяса он больше всего на свете любил молочные продукты, любые, от молока до творога. Алиса коров помнила смутно – в последний раз она видела корову на ферме, будучи ещё пятилетней малышкой; ей помнилось, что они огромные, как горы, и всё время что-то жуют, но ради Гора была согласна на это чудовище. В целом, они очень спокойно и даже мило провели этот день; вечером Гор поужинал с Приютом, велел Эроту покормить Алису и дать ей «лекарство» – напиток из ягоды, вина и мёда. Ночью, едва дождавшись, пока его парни уснут, Гор прокрался к Алисе, и всю ночь провёл с нею, чуть слышно шепча ей в самое ухо, как любит её, какая она у него прекрасная, и как им будет хорошо, когда они сбегут… Эти слова, ласковые, нежные, немного пафосные, он частью подчерпнул у Марии и Трисс, частью у самой Алисы, частью придумал сам. Ему казалось, что эти слова – это своего рода противоядие от окружающих грязи и зла, что каждое слово добавляет света и тепла в их собственный золотой фонарик.

– Вы не бойтесь, миледи, я же с вами! – Вэл протянул руку заробевшей перед перелазом Анастасии. – Ну же! Я, если что, всегда вас поймаю!

– Я не боюсь. – За те двадцать минут, что они гуляли по городку, Анастасия подала голос первый раз. – Только вы отвернитесь.

– Боитесь, что я лодыжки ваши увижу? – Подмигнул ей Вэл. – Да ладно! Мы, на севере, на такие мелочи внимания не обращаем! Моя сестрёнка Софи, та вообще. Она даже Хеллехавнен пляшет, и ещё лучше меня!

– Я не знаю, что такое этот хеле…

– Хеллехавнен – это мужской танец такой. Давайте руку, я не смотрю. – Вэл обаятельно улыбнулся Анастасии, и девушка покраснела и опустила глаза. Осторожно прихватив подол своего унылого одеяния, она аккуратно перебралась по специальной лесенке через ограду – такие ограды были здесь повсюду, от коров и овец, которые иначе забредали на городские улицы и площади и активно и старательно «минировали» их. Девушка быстро одёрнула юбку, и тут Вэл весело подмигнул ей:

– Я видел, я видел!.. – И рассмеялся, и Анастасия, вспыхнув от неожиданности, вдруг поняла, что он просто подшучивает, и сама вдруг прыснула, почувствовав себя с этим юношей так легко и просто! Ей никогда в жизни, ни с кем, так хорошо и просто не было! Даже с матерью, которую она любила просто болезненно-сильно, и до сих пор не отмерла после её смерти. Остаток времени, что прошёл до возвращения Кенки, молодые люди бродили по городку, маленькому, деревянному, уютному, чистенькому, полному звона капели, оживлённому и весёлому в этот солнечный и тёплый мартовский день. Даже то, что Анастасия очень много читала, а Вэл не читал вообще, как и его отец, и его братья, им не мешало чувствовать себя настоящими друзьями. Вэл изначально готов был найти Анастасию, дочь обожаемого кумира, бесподобной и милой, а девушка впервые в своей жизни чувствовала себя свободно и легко, а главное – «пора пришла», она влюбилась. При полном отсутствии не то, что привлекательных молодых людей, а вообще молодых людей, был ли у неё шанс?.. Ей было семнадцать лет! Кенка, вернувшийся в Лосиный Угол, неожиданно для себя самого обнаружил, что его дочь, во-первых, уже не унылая маленькая девчонка, а во-вторых, весьма и весьма привлекательная особа! После прогулки с молодым Эльдебринком девушка разрумянилась, глаза сияли, губы улыбались… «Надо выдавать её замуж. – Подумал Кенка. – Пора уж! Девчонка-то ничего себе, есть, что предложить женихам… Тем же Эльдебринкам, к примеру… Или Конраду Лефтеру?.. Он недавно овдовел…».

Или Хлорингу?.. – Кенка фыркнул, подумав в первый момент, что идея, конечно, абсурдная. А потом, уже отправившись в сопровождении слуг и Вэла в Сандвикен, задумался. А почему, собственно, абсурдная?..

Утром Гор, искупавшись в бассейне, заявил, что идёт в Девичник, показать их Чуху Доктору.

– Чё её показывать? – Арес алчно уставился на Алису. – Бледная и тихенькая, но с виду здоровая…Оттрахаем её все по разу, не умрёт!

– Пусть Клизма скажет, что не умрёт. – Холодно сказал Гор. – Только после этого я вам её дам!

– А кто её вскрывал? ТЫ?

– Хэ.

– Че-его?! – Поразился Арес, и к нему присоединились все остальные. – Да ну на фиг! Ему же Чухи на фиг не нужны!

– Он наследника хочет. Оттрахал её, она не понесла. Он её на оргию отдал, а она хлипкая оказалась, не покатило. Они с Доктором как раз решали, что с ней делать, вот я и… выпросил её для вас. Он же отказался вам новую отдавать, предложил из старых.

– Фу-у! – Скривился Локи. – Да они уже не живые! Они даже не пищат, когда им сиськи выкручиваешь!

Алиса задрожала, он заметил и заржал:

– Смотри, смотри, испугалась!!! Ох, и поразвлекаемся мы с ней!

– Заткнись. – Огрызнулся Гор, грубо хватая Алису за локоть. – Извращенец…

– А чё?! – С вызовом возразил Локи. – Гостям и Хэ можно, а нам нельзя?!

– Гости их за деньги уделывают, а ты забесплатно хочешь, придурок!

– Да, хочу! А чё?! Мы для Хэ тоже не хилые деньги приносим! А эти твари только для того и устроены, чтобы получать от них всё удовольствие, какое они могут дать! И стоят копейки…

– Это ты-то деньги приносишь? – Скривился Гор. – Сколько ты стоишь, у»бок! Эрот в три раза больше! И кстати, Длинная дороже, чем ты, так что сильно-то не вы»бывайся!

Арес заржал:

– Дешевле Чухи!! Это что-то!! Локи, ты чмо!!

– Заткнись! – Заорал Локи, покраснев густо и мгновенно, как всегда бывает с рыжими. Он, как и все остальные, болезненно и остро ощущал присутствие Алисы, и то, что его унизили при ней, задело его очень больно. Алиса мгновенно завладела всеми его мыслями, как только он её увидел; но, в отличие от Гора, он ненавидел её так же сильно, как хотел. У Локи не было той внутренней силы, той душевной стойкости, что была у Гора, Сады Мечты жестоко изуродовали его. Алиса пробуждала в тех, кто видел её и общался с нею, все лучшие, но и все худшие качества. Локи был очень впечатлительным и от природы не очень стойким мальчиком; у него было богатое воображение, и он был, мягко говоря, не очень храбр. Страх перед болью заставил его причинять боль другим – это переводило его из разряда жертв в разряд палачей, а палачом быть оказалось не так страшно. Появление Алисы как-то само собой оформило его в законченного подонка, и реагировал он именно, как подонок. К Алисе он чувствовал вожделение, жажду обладания и нешуточную ревность. Так же, как Гору, ему невыносимо было думать, что она достанется другим, и он в первую же минуту решил уничтожить её. Локи чувствовал, что нет ни единого шанса понравиться ей или вызвать в ней симпатию, и за это он ненавидел её особенно сильно. Гор пасёт её, но это не страшно… Локи умел ждать.

Гор ушёл с Алисой, предоставив Приюту выяснять, кто дороже и кто чмо… И свернул к колодцу, почувствовав, что она вся трясётся.

– Мне страшно! – Простонала Алиса, прижимаясь к нему. – Мне так страшно, что я, наверное, умру! И мне так стыдно, и так противно… так противно! А вам я не противна?..

– Ты?! – Поразился Гор. – Почему?!

– После всего… – Прошептала Алиса. – После всего… Мне так стыдно… так мерзко…

– Что я могу сказать? – Горько спросил Гор. – Это мне стыдно, а ты ни в чём не виновата. Это я не могу ничего для тебя сделать…Только просить: потерпи, солнышко. Немного потерпи. Я к Хэ пойду, проситься в Семью. Я всё, что он скажет, сделаю. Всё, что захочет… Только бы вытащить тебя отсюда. Потерпи! И не плачь, пожалуйста! Я сам готов заплакать. Я с ума схожу. Сейчас ещё Доктора вытерпеть… Только бы он лапать тебя не начал, иначе я убью Клизму эту поганую…

– А почему, – Спросила Алиса совершенно неожиданно для него. – Почему все говорят о вас и о Длинной? Вы по-прежнему ходите к ней?!

– Ну… Я делаю вид, что она мне очень нравится.

– Делаете вид? – Насторожилась Алиса. – Или она вам в самом деле нравится?

– Алиса, в самом деле! – Возмутился Гор, но так неискренне и поспешно, что она задышала чаще, в глазах замерцали золотые огонёчки.

– Вам она нравится! – Воскликнула она. – Так значит, вы к ней всё время ходите?!

– Я хожу туда, куда обязан ходить! – Воскликнул Гор, вставая и поднимая её. – Пошли!

– Нет! – Крикнула Алиса, и голос её как-то странно завибрировал. – Пока вы не скажете, что у вас с этой Длинной, никуда я не пойду!

– Хочешь знать? – Рассердился Гор. – Я избиваю её, насилую и измываюсь над ней! А после меня это делают парни, стражники, Доктор и гости!!!

Алиса аж задохнулась… И Гор беспрепятственно потащил её за собой.

Гарету пришлось проявить изобретательность, чтобы, минуя дельту Фьяллара, избежать посещения Элиота и королевы. В Ашфилде «Единорог» встал на якорь, чтобы набрать свежей воды и оранжерейной зелени, и через бухту Гарет, не отрываясь, смотрел на далёкий Найнпорт. Когда-то, до войны Драконов, здесь было королевство Дуэ Сааре, со столицей в Найнпорте, и тогда это был прекрасный город, блистающий и славный, соперник Лисса. Драконы сожгли его почти полностью, уничтожив и дворцы, и леса вокруг, и почти всех жителей. Король Дуэ Сааре тоже погиб, не оставив наследников и преемников. Драконы налетали с моря, неся смерть и огонь, и спасения от них не было… Теперь на здешних пустошах паслись овцы и коровы, как и пятьсот лет назад – ничего не изменилось. А Найнпорт, когда-то великолепный и славный, превратился в провинциальный портовый город, не самый лучший даже по южным меркам. Вокруг него и других южных городов витали дурные слухи, крестьяне и горожане были угрюмы и казались запуганными. Гарет пытался узнать в Ашфилде что-нибудь о местных проблемах, но ему никто ничего не хотел говорить; бургомистр отделывался общими словами, люди попроще вообще молчали. Гарет подозревал, что Драйвер правит этой землёй из рук вон плохо. Тиберий возражал, что отчёты с юга всегда хорошие, и налоги в королевскую казну, и десятину герцогу барон платит исправно. Жалоб от его людей не поступает, и пытаться сейчас что-то предпринимать против него – это напомнить всему Острову об их вражде и дать повод обвинить Хлорингов в предвзятости. Мол, они третируют верного вассала из мести за прошлое, которое давно забыто и быльём поросло. Гарет не боялся обвинений в предвзятости; но пока что он был в полном подчинении у отца, которого любил и безгранично уважал.

Но выяснить правду было жизненно важно, и потому Гарет, как всегда, прибег к помощи своего приятеля Марчелло. Марчелло, не смотря на итальянские имя и фамилию, был евреем-выкрестом, которого в Европе Гарет практически вырвал из рук инквизиции. Смена религии была формальной – и только Гарет знал истину и нисколько по этому поводу не волновался, хоть и был добрым католиком. На Острове вообще довольно терпимо относились к евреям, здесь были другие враги и злодеи, а Гарет успел полюбить своего спутника, который отвечал ему взаимностью – сначала вынужденный скрываться под защитой странного иностранного вельможи, а потом – и искренне, от всего сердца, так как узнал и тоже полюбил его. Гарет был, не смотря на ветреность и внешнее легкомыслие, человеком – хоть это слово и не очень подходило в данном случае, – глубоким, бесстрашным, честным и благородным. Все эти качества, свойственные и самому итальянцу, врачу, авантюристу, бродяге и учёному, нашли живой отклик в его горячем сердце, и он посвятил молодому Хлорингу свои меч и жизнь от всего сердца, став для него другом, соратником, телохранителем, личным врачом и всем на свете ещё. В Ашфилде он взял некоторую сумму денег и отправился к местным соотечественникам, для сбора информации. Гарет остался на корабле. Было тепло и свежо, пригревало мартовское солнышко, кричали чайки, поскрипывало дерево… Шумел большой порт. Ашфилдский порт был больше, чем Найнпортский, хоть сам Ашфилд был городком поменьше и попроще, чем баронский сосед. По местной легенде, когда-то он был подарен Арне Гуннару, легендарному Стражу, тогдашним герцогом Элодисским, Бьярне Хлорингом, отцом Генриха Великого, как своему внебрачному сыну от озёрной феи. Так или не так, но город любил эту легенду и постоянно подчёркивал свою принадлежность местному божеству – здесь повсюду были изображения золотого ястреба и белого волка, горожане даже особый герб себе изобрели уже двести лет назад. Гарет, потягивая вино, смотрел на город, уютно и очень живописно расположившийся по уступам мелового холма, невысокого, как все местные скалы и холмы, золотисто-рыжеватого. Ему хорошо видны были и ратуша, и замок, куда его уже приглашали отцы города, явившиеся с положенным визитом к нему на корабль. Гарет отказался, сославшись на кратковременность визита, задал горожанам обычные вопросы, и получил крайне обтекаемые ответы: мол, всё прекрасно, всё хорошо, все их проблемы решает барон Драйвер, пожаловаться им не на что. Гарет в это не верил. В Гранствилле к нему тянулись просители и жалобщики с утра до вечера, и если бы не вездесущий Альберт Ван Хармен, который сам разбирался с девятью десятыми их них, Гарет утонул бы в этом море сутяжничества, жалоб, попрошайничества и доносов. Здесь же – о, чудо! – даже доносить никто ни на кого не рвался… А ведь Гарет был местным графом, Драйвер был всего лишь его вассалом. Что, никто не хотел пожаловаться даже на него?! Гарет не верил в это. Он ненавидел Драйвера лютой ненавистью, хоть никогда и не видел. Драйвер оскорблял его отца, оскорблял мать, так, что его высочеству пришлось даже вызвать его на поединок чести, а главное – Гарет был уверен, что мать и брата похитил он. Его высочество тоже был в этом уверен и не раз обыскивал со своими людьми замок Драйвера, его люди много лет следили за замком, и если бы мальчика привезли туда, это сразу же стало бы известно. Драйвер постоянно жаловался всем и везде на то, что его подозревают и обвиняют безвинно, всего лишь из мстительных чувств и личной неприязни, делают из него монстра, тогда как он давно просил прощения за вырвавшиеся в гневе слова, давно раскаялся и является преданным вассалом, искренне уважает, даже боготворит его высочество и страдает безмерно от его предвзятости. В дело вмешивались и королева, и даже кардинал. Принц Элодисский был вынужден формально отказаться от своих обвинений и оставить Драйвера в покое, тем более, что никаких доказательств того, что он и вправду причастен к той истории, не было найдено, а эльфы, нашедшие в лесу поляну, на которой кипел последний бой эскорта Лары Ол Таэр, и озеро, где были обнаружены трупы её эльфийской и человеческой охраны, нашли и следы рыжего тролля – страшной твари, которых, как считалось, перебили ещё Генрих Великий и Арне Гуннар. Эти твари были нечувствительны к эльфийской магии, страшны и безжалостны, и их участие в нападении в какой-то мере объясняло поражение луа. И отсутствие ребёнка – его тролли могли сожрать без остатка, с костями, как ни страшно это звучало, или утащить с собой. Рыжего тролля эльфы, по слухам, искали по всему Острову до сих пор, но он как в воду канул… или в болота Далвегана. Теперь принц Элодисский считал, что, возможно, и в самом деле погорячился и заподозрил Драйвера зря, а ноги всей этой страшной истории росли вовсе не из Редстоуна, а из Клойстергема. Далвеганцы тоже были давними врагами Хлорингов, это нельзя было не учитывать. И только Гарет продолжал считать именно Драйвера виновным в том, что у него нет матери и брат неведомо, где. Иррационально, инстинктивно, но уверенность его была абсолютной и яростной. Он считал Драйвера подонком и грязной мелочной тварью, и не мог поверить в то, что тот правил, не вызывая в подданных ни страха, ни недовольства. Этого просто не могло быть!

А значит, – думал Гарет, мрачно глядя в сторону Найнпорта, в такую ясную погоду отчётливо видного на другой стороне Ашфилдской бухты, – здесь всё ещё хуже, чем могло бы показаться. Либо Драйвер запугал местных, либо они заодно – но вот в чём?.. А может, и то, и другое. Одних запугал, другие заодно с ним, и разумеется, против Хлорингов. Так что Междуречье – это только одна из проблем, и как знать, не самая ли малая?..

Крик ястреба раздался прямо у него над головой. Гарет стиснул зубы, решив не смотреть. Была легенда, что Страж, явившийся Хлорингу в виде золотого ястреба, исполнит его желание. Самое невероятное, самое фантастическое, даже совершенно неисполнимое, правда, всего одно за всю жизнь, но исполнит… так как сам по отцу тоже был Хлорингом. В детстве Гарет верил в эту легенду, и, потеряв надежду на отца, на эльфийских дядек и на себя самого, часами высматривал в небе золотую птицу, с одним-единственным желанием, с одной-единственной просьбой, вернуть маму и брата домой. С тех пор разочарование постигло его и здесь… И он больше не хотел надеяться ни на кого, кроме себя, не хотел ни просить, ни ждать. Он вырос, стал рыцарем, научился сражаться и убивать, у него были силы, золото, люди… И только это Гарет и согласен был принимать во внимание.

Но ястреб закричал снова, совсем близко, и Гарет не сдержался: внутренне посмеиваясь над собой, глянул.

И обомлел: на рее сидел золотой ястреб, очень большой, гораздо больше своих обыкновенных собратьев. Зоркие глаза полуэльфа различали каждое перышко, и в самом деле отливающее золотом, видели яростный золотой глаз, даже язык в приоткрытом клюве.

– Не может быть. – Сглотнув, хрипло произнёс Гарет, растерявшись и даже испугавшись. – Не может этого быть!!!

Ястреб чуть склонил голову, разглядывая его в свою очередь. А Гарет вдруг понял, что не знает, как попросить, как сформулировать вопрос правильно. Просто смотрел на ястреба, быстро впадая в панику. Тот переступил когтистыми лапами, и Гарет, боясь, что тот сейчас улетит, и он потеряет, может быть, свой единственный шанс, выпалил:

– Я хочу, чтобы брат вернулся домой! – И тут же ястреб с громким криком сорвался с реи и канул в небо.

– Смотри-ка. – Осмотрев Алису, сказал Доктор. – Синяки заживают, как на эльдар или чистокровке. А по виду максимум кватронка… Кто она, интересно? Для Ол Донна слишком мелкая, для Фанна слишком сисястая…

– А откуда она, знаешь? – Спросил Гор.

– Углежоги нашли в яме. – Ответил Доктор. – Зимой, пятнадцать лет назад. Лежала в куче листьев, в тепле, новорожденная, попискивала. Никто не знает, откуда она там взялась, но к эльфам близко, вот и решили, что она кватронка. Но не похожа она на кватронку… И на человека – не очень-то.

– А кто ещё есть, ну, из нелюдей? – Спросил Гор, которого тоже чрезвычайно интересовала раса Алисы.

– Гномы… но она точно не гном; русалки – но у них рожица сердечком, глаза кошачьи и они невменяемые совершенно… Дриады… Опа! А не дриада ли она? Маленькая, рыжая, гибкая, пахнет вкусно… И понятно, почему дикая такая и злющая – вон, даже на тебя набросилась! Дриады, они ведь прям коты лесные! Буду в городе, посмотрю в книге, точно ли. Вот прикольно! В первый раз е»ал дриаду! – Он фамильярно похлопал Алису по попке, и она сжалась, а Гор с трудом подавил порыв ударить его. – Хэ дурак; он на этой Чушке может такую голду зашибать! Не меньше, чем на тебе. В каком-нибудь обычном борделе хозяин бы жопу ей лизал и пятки целовал, только бы она служила подольше. Повезло вам, Гор, эта Чушка – на миллион одна!

– Ты же их ненавидишь.

– И эту – больше всех! О-О, эта тварь хуже Длинной! И опасная, смотри за пацанами за своими! Я тебе серьёзно говорю. Особенно за Эротом и Аресом. Им ничего не стоит на эту вот, – Доктор схватил Алису за волосы и задрал её склонённое лицо, – рожу повестись. А там и всё, пропал пацан…

– Какую-то ты чушь порешь. – Гор дёрнул Алису на себя и даже чуть прикрыл её собой. – Мои пацаны сроду на Чух не велись, а красивыми рожами их не удивишь!

– Про дичь ты зря! – Доктор жадно облизнулся на Алису, и та оцепенела, почувствовав его похоть. – В обычном мире такие Чушки по цене алмазов идут. Из-за них всё зло в мире: войны, убийства, самоубийства… Мужики от таких дуреют и чего только не творят! Хэ красавчик, что с ними не церемонится! Сколько мужиков он этим спас! Дай-ка, я её…

– Нет. – Гору было плевать, что Доктор подумает, отдать ему Алису своими руками он не мог. – Раз она такая дорогая и клёвая, я сам буду её использовать. Хоть что-то у меня будет дорогое. И собственное.

– Ты смотри, – глаза Доктора злобно выпучились от разочарования, к которым он не привык, – я Хэ скажу!

– Говори. – Фыркнул Гор. – И что? Прикажет мне её выпороть или прикончить; прикончу, да и дело с концом. А ты после этого даже не приближайся ко мне, Клизма проклятая!

– Ты-ты-ты, – начал заикаться Доктор, – ты совсем меня не ценишь, Гор!.. Я, между прочим, сколько тебя спасал?! Да ты вообще только благодаря мне-не жив!

– А я просил тебя об этом? – Прошипел Гор, так сверкнув глазами, что Доктор на всякий случай отступил подальше. Заныл:

– Я-я-я тебя неделю выхаживал после того, как тебя привезли сю-сюда, между прочим. Гости тогда так тебя уделали…

– Я помню, что со мной сделали. – Оборвал его Гор. – И не надо мне напоминать! А что касаемо лечения, так лучше бы ты мне тогда сдохнуть дал!

– Ну, как же, Гор. – Почти нежно произнёс Доктор, протягивая к нему руку. – Ка-как же, зачем?.. Я ведь…

– Лапал меня, как хотел, пользуясь, что я без памяти? – Скривился Гор. Алиса вся вспыхнула, наконец-то поняв кое-что.

– Зря ты так со мной. – Негромко сказал Доктор. – Зря, Гор. Ты был бы со мной понежнее, глядишь, что-то изменилось бы.

– Например? – Вскинул голову Гор, с откровенным презрением глядя на него.

– Тебе совсем на-на меня плевать? – Со странным выражением на лице спросил вместо ответа Доктор. Гор заколебался. Ему захотелось сказать: «Нет, тварь, я тебя ненавижу так, что не знаю, как могу сдержаться и не вломить в твою рожу отвратную!». Но с ним была Алиса, и он помнил, что пока она не в безопасности, он должен быть идеально послушным и правильным. Сказал неохотно:

– Да не плевать мне на тебя. Настроение просто поганое. Не трожь меня пока.

– А что, длинную свою не хочешь сегодня? – Оживился Доктор. – Она прямо как новенькая сегодня, никто не заказал, синяки все сошли! Хочешь, я тебе её прикажу духами натереть?! Эй, Паскуда, длинную причеши покрасивее!

– Да я и так её трахну. – Гор толкнул Алису в ближайшее стойло и прикрыл дверь. Алиса сквозь решётку видела подошедшую девушку и так и впилась в неё глазами. Пресловутая длинная была так хороша, что Алиса чуть не застонала от отчаяния. Себя она не видела и не могла судить объективно; в одном Гор был абсолютно прав: они были настолько разными, что нельзя было их даже сравнивать. Один вид Длинной заставил Алису страдать так, как не заставило страдать даже насилие. Длинная была настолько под стать Гору, такая же высокая и прекрасная, что легко было поверить, будто они созданы друг для друга. По крайней мере, легко для Алисы, просто ослеплённой ревностью. Как она мучилась, пока Гор был с этой Длинной! Даже думать об этом было мучительно, но видеть… Алиса закрыла лицо руками, вся дрожа от невыносимой душевной муки. Ей хотелось закричать, закричать изо всех сил, её трясло. Потом она всё-таки зарыдала – когда подошёл Доктор, и Гор сказал ему, КАК ему нравится Длинная.

– Пахнет шикарно, сиськи так перед глазами подпрыгивают, что у меня крышу сносит. А рост… Меня она всё равно ниже, и тело-то у неё всё равно о»уенное! Вот бы чистокровку поиметь, она, поди, ещё шикарнее, чем эльдар!

– А я ненавижу ихние сиськи. – Скривился Доктор. – Как вымя у коров… Они же этими сиськами своих выблядков кормят! Меня просто воротит, когда я это вижу. Я и молоко никогда не пил, с детства ненавидел… И е»у их всегда только в жопу и сзади, чтобы сисек их не видеть и рож паскудных… Особенно у этой! – Доктор с ненавистью глянул на Марию, стоящую на коленях перед Гором. – Тварь… Думаешь, она сломалась?.. Ни фига! У неё зенки так и горят, чистая волчица! Выберет момент и покалечит кого-нибудь, я тебе говорю! Я бы её бил, тварь, каждый день, пока не обоссытся, с утра, профилактически. Чтобы не оставалось сил и времени на паскудные мысли!

– Не смей её калечить. – Напомнил Гор. – За неё полтинник дают, для Чухи это рекорд. Остальные по десять, самое большее, идут! Ни рожу, ни тело не калечь!

– А ты не о себе печёшься? – Хитро осклабился Доктор.

– И о себе тоже. – Равнодушно сказал Гор. – Мне она нравится больше других! Чего это я себя такого удовольствия буду лишать?

– Смотри, – вдруг заметил Доктор, – у твоей Чушки истерика. Чего это она?

Гор быстро глянул на Алису, с деланным равнодушием пожал плечами:

– Хрен её знает. Она постоянно ревёт. Чё мне, утешать её, что ли?..

– Сдохнет она. – Сказал вдруг Доктор. – До Привоза не дотянет.

– Кто? – Удивился Гор.

– Ваша Чушка. Вот эта, рыжая.

– С чего?

– Гордая. – Доктор сплюнул. – И с фантазиями… Мои коровы понятия не имеют, что можно иначе жить, и те дохнут. А эта, она ведь того, воспитанная и деликатная. Книжек наверняка начиталась, возомнила о себе… Или порешит себя, или от тоски сдохнет. Туда и дорога… Мир чище станет!

Гор так глянул на него при этих словах, что если бы Доктор перехватил его взгляд, ему было бы, на что срочно донести Хозяину. Но тот был так увлечён подробностями того, что делал Гор с Марией, что не видел больше ничего вокруг.

Алиса просто оцепенела после этого разговора. Она пыталась доказать себе, что Гор так говорит, чтобы скрыть их чувства; но ведь о Длинной он говорит иначе! Длинную он не боится хвалить! Горе, ненависть и ревность захлестнули её с головой. Низко нагнув голову, содрогаясь от рыданий, Алиса переплела тонкие пальчики прижатых к груди кулачков. Меж её ресницами полыхало золотое пламя, губы беззвучно шевелились.

– Кончай реветь! – Грубо дёрнул её Гор. – Пошли! – И потащил за собой. Когда они ушли, Доктор занялся у своего стола мазями, в изготовлении которых был настоящий гений. Помогала ему безгласная и безответная Паскуда; она подавала ему ингредиенты и инструменты, смешивала и следила за подогревающимися смесями. Доктор до того к ней привык, что относился уже, как к ещё одному инструменту. Ему в голову не приходило, что за три года она стала разбираться в мазях, примочках и лекарствах не хуже него самого, а если бы кто-то сказал ему об этом, он бы долго ржал. Чуха?! Лекарь?!!

Почувствовав, что по ноге что-то ползёт, Доктор, занятый особо деликатным процессом, досадливо дёрнул ногой и потёр одну о другую; тут же последовал укус. Одновременно с этим раздался пронзительный визг со стороны бассейна, где стояли на коленях и ждали своей участи Чухи. Доктор повернулся и тоже заорал: по нему лезли двухвостки, река двухвосток… Дико завопив, он затряс головой: двухвостки были уже в ушах и волосах. Он бросился в бассейн, где уже была Мария, которую тоже атаковали насекомые, все, как одно, взрослые, огромные, жирные.

Гор об этом не знал. Его ни пауки, ни двухвостки не тронули; Алиса так его любила, что не в состоянии была причинить ему вред, даже теперь, когда была так им оскорблена и пережила такую боль. Она так рыдала, что Гор завернул к своему излюбленному колодцу и присел на его край, удерживая вырывающуюся Алису.

– И что случилось? Ну, что, солнышко?.. Что ты плачешь?

– Вам же плевать! – Содрогаясь совсем по-детски, с искривившимися губами, выпалила Алиса. – Вы же так были заняты!!! Я же постоянно реву!!!

– Солнышко…

– Замолчите! Не называйте меня так… Я ведь никто… Я ведь не ваша… Длинная!!!

– Да ты что, опять ревнуешь, что ли? – Понял Гор. – С ума сошла? Да я нарочно так с нею… Чтобы на нас с тобой не подумали! Вы такие разные, ты и она, что не можете обе одинаково нравиться! Понимаешь?

– Конечно! – Задрожала Алиса. – Конечно, понимаю! Я ведь всё рано не такая, как она! Я маленькая, и сиськи у меня не такие, и всё не такое, и…

– Да ты в сто раз лучше! – Встряхнул её Гор. – Ты самая прекрасная девочка, какую я только видел… Ты самое… самое…

– Вы врёте!

– Прекрати!

– Вы врёте!!! – Алиса вновь разрыдалась. – Я смотрела на ва-а-ас!!! Я… на вас… смотрела-а-а!!! Я вас… видела-а-а!!!

– Прости! – Гор представил себя на месте Алисы, и только теперь понял, что заставил её пережить. – Прости, маленький человечек, я не подумал, что ты смотришь…

– Конечно-о! – Стонала Алиса. – Как вы могли обо мне думать, когда у вас… у вас… была Длинная-а-а!!! Фу!!! Я вас… ненавижу! Ненавижу-у-у!!!

– Я сам себя ненавижу. – Вздохнул Гор. Алиса всё ещё вырывалась, но уже не так активно, она словно приглашала его: успокой меня, ну же! И Гор успокаивал, легко ломая её сопротивление и прижимая к груди, вынуждая мочить слезами свою светло-серую рубашку.

– Есть большая разница между моим отношением к ним и к тебе. – Шептал он, когда Алиса притихла. – Их я могу, а тебя хочу. Клянусь, солнышко, что когда мы вырвемся отсюда, я не прикоснусь ни к одной чу…девушке, кроме тебя! Я по горло нелюбимым телом сыт. У меня только ты будешь, больше никого. Обещаю тебе, солнышко.

– Зуб даёте? – Всхлипнула Алиса, и Гор усмехнулся с облегчением:

– А то! Ну, что? Всё? Ты успокоилась? Ты меня простила?..

– Вы же знаете, – вновь всхлипнула Алиса, – что я вас люблю! Даже теперь люблю! Я вам всё-всё прощаю… Не могу не простить… не могу!!! Но мне было так больно… так больно!!! Не заставляйте меня больше смотреть на вас и другую, пожалуйста, не заставляйте!..

– Не буду! – С облегчением пообещал Гор. – Я сам… сам на себя сейчас так зол, что слов нет! Подожди меня, я еды возьму.

Оставив Алису на колодце, Гор пошёл на кухню, чтобы взять еду для Садов Мечты. Горбунья вновь была одна, напевая что-то довольно приятным голосом, резала морковь. Весело кивнула Гору:

– Здорово, великан! За вкусняшками?

– Да. – Коротко ответил Гор. – Что есть?

– Морковки могу дать, варенья крыжовенного, крекеров… Вина ещё. Чего хочешь?

– Всё хочу. – Гор смотрел, как она собирает корзину. – А ты тоже с фермы?

– Поначалу да. – Охотно ответила Марта. – А как стало ясно, что я уродка, меня сразу сюда, в замок привезли, чтобы прислуживала. Повезло мне!

– Да. Повезло. – Согласился Гор. – И ещё как. И так и живёшь в замке?

– А где мне ещё жить? Кому я нужна?

– Скажи… Это правда, что полукровок ненавидят?

– Правда, великан. В городе, когда за продуктами хожу, могут и яйцами тухлыми закидать, и в канаву спихнуть, и все проклинают. Хотя замка-то они боятся, боятся в открытую выступать.

– А из замка только в город можно выйти?

Она быстро взглянула на него.

– Нет… Там две дороги. Одна в город, по скале, а вторая – в деревню, над обрывом.

Гор не знал ни про обрыв, ни про скалу, он вообще гор вблизи не видел, но пока что переспрашивать не стал. Он выяснил две важные вещи: надеяться на какую-то помощь и убежище вне замка смысла нет, и ещё – что есть шанс скрыться, минуя город.

– А лес вокруг есть? – Спросил он, подумав.

– Под скалой лес и ручей. Но там высоко очень. – Горбунья вновь проницательно взглянула на Гора. – Убиться насмерть можно… На дороге к замку ты, как на ладони.

– А ночью? – Спросил Гор. Марта выпрямилась, сколько смогла, прямо взглянула на него.

– Выбрось это из головы. Понял? Ночью, днём – ты не выйдешь отсюда. Никто не выйдет.

– Но гости же выходят. – Дерзко сказал Гор.

– Так то гости. Ты же не гость.

Гору вдруг стало аж жарко в груди. Он понял, как выйти! То есть, не понял, но идея возникла, сама собой, поселилась в голове и стала ворочаться, оформляясь. Гор отнёс еду в Конюшню и Девичник, и вернулся в Приют. Там были только Арес, Янус и Локи – Эрота и Ашура кто-то заказал. Их часто брали вместе, из-за контраста между белокурым и синеглазым Эротом и жгуче-чёрным Ашуром.

– Чё, Чушку-то уже можно? – Спросил Локи, жадно глядя на Алису.

– Нет. – Сухо сказал Гор, толкая Алису в стойло и протягивая ей напиток в глиняной бутылке:

– Вот твоё лекарство, дура. Пей давай!

– И долго? – Скривился Арес.

– От вас зависит. Не тронете – дня через два очухается совсем. А если какая сволочь, – Гор в упор посмотрел на Локи, – сейчас её попробует потрахать, жить нам без Чухи до нового Привоза.

– А чё ты сразу на меня смотришь? – Обиделся Локи. – Чё я у тебя чуть что, так крайний?!

– А ты подумай, убогий. Может, сообразишь чего. Жрать пошли!

– Слушай, – сидя за столом, сказал Арес, – а она соблазнительная, эта Чушка. Маленькая, но со всем, что надо! Как-то муторно здесь сидеть и смотреть на неё, а трогать не моги.

– Потерпишь.

– Да это-то понятно… А помнишь, мы о чём с тобой говорили?

Гор быстро глянул на Локи и Януса.

– Помню.

– Хэ-то здесь?

– Нет. – Гор ещё больше помрачнел. Он успел узнать у Доктора, что Хэ нет, и вернётся тот не скоро… Освобождение откладывалось, и в сердце Гора копился страх за Алису. Сколько он ещё сможет её оберегать? День? Два?

В течение дня Приют купался, занимался своим телом, Арес и Гор боролись, как делали это для гостей, только без грязи, под азартное улюлюканье и крики остальных, играли в нарды, потом они вновь сели ужинать. Гор приказал Янусу покормить Алису, отнести ей варёные овощи и творог, а остальные сели за стол, на который Гор выложил пироги, такие же варёные овощи и мочёные яблоки. Вкусное он припрятал для Алисы, чтобы покормить её ночью.

– А помните, – вдруг сказал Локи, – как мы позапрошлую Чуху собакой сделали? Хвост ей в жопу вставили и палку носить заставили? Ржачно было, а?! Давайте эту заставим! А то валяется просто так, толку-то от неё… Дохлятина мелкая.

– За такую спасибо скажи. – Хмуро буркнул Гор. – Жри, мойся и спать ложись, а то я из тебя самого собаку сделаю.

– Нет, а чё? Она же не сдохнет от этого.

– Заткнись! – Гор встал. – Я здесь решаю, кто кем будет, и кто от чего сдохнет! Спать, огрызок!

Локи в бассейне что-то тихо говорил Янусу, но Гор не стал прислушиваться. Жалуется, конечно. Хрен с ним. Локи не мог получить удовольствие, не мучая при этом жертву, как и многие гости, и Гор считал, что в Приюте он не нужен. В стражу, в Галерею, куда угодно, но из Приюта его нужно убирать. Пассивный и себе на уме Ашур находился под полным его влиянием, и на пару с Локи готов был реализовывать все его фантазии, но без Локи был вполне нормальным, с ним можно было разговаривать. Гор ждал только Хэ, чтобы обсудить с ним это. По-настоящему зла Локи он не желал, и собирался порекомендовать его в стражу – там такому мерзавцу было самое место.

Но ещё Гор знал, насколько Локи упорен и хитёр. Если он решил, что Алиса должна изобразить собаку, ей придётся это сделать… Вот только Гор не мог этого допустить.