Read the book: «Хозяйка пряничной лавки – 2»

Font::

Глава 1

1.1

Что ж, глаза боятся, а руки делают. Сейчас по дороге домой продумаю, как мне организовать это пряничное безумие, и начну, благословясь. Главное – ввязаться в бой, и я в него уже ввязалась. Там видно будет.

Носа коснулся запах кофе.

Или…

Или обдумать все спокойно за чашечкой кофе? Я спустилась со ступенек княжеского крыльца. Завертела головой туда-сюда, как сорока. Вон она, кондитерская. Зайти?

Конечно, выглядит все это так, будто только что полученные деньги жгут мне руки. Только разжилась финансами, и сразу по кондитерским. Но…

Но должна же я знать, чем остался недоволен постоялец!

Я тряхнула головой и двинулась к тяжелой дубовой двери, из-за которой так призывно пахло кофе. Как следует потопала на ступеньках – даром что снег не успел толком налипнуть на валенки – и, собравшись с духом, шагнула внутрь.

Колокольчик над дверью звякнул. На меня обратились шесть пар глаз: хозяина за прилавком у дальней стены, подавальщицы и посетителей – одного у прилавка, остальных за столиками с мраморной столешницей.

Столешницы-то были мраморными, полированными. Зато стулья выглядели очень неудобными – легкие, с прямыми спинками. Будто намекали: нечего тут засиживаться. Ты пришел не отдыхать, а показать, что тебе по карману дорогое место, и продемонстрировать тонкий вкус. Вот, дескать, не вином наливаюсь в трактире, а чашечку кофе держу двумя пальчиками.

Действительно, даже «дорого-богато» здесь выглядело изящней. Окна с частым переплетом тщательно вымыты, чтобы стекла пропускали внутрь достаточно света. Полы натерты мастикой. На стенах вместо позолоченных пальм – изящные гирлянды цветов.

Мужчина у прилавка развернулся к залу, и я узнала доктора. Он поклонился мне первым, я вернула поклон.

– Как здоровье вашей тетушки? – спросил Матвей Яковлевич.

– Вашими стараниями, – улыбнулась я. – Она на ногах, бодра и даже не вспоминает о приступе.

Он покачал головой.

– Удивительно. Просто удивительно. Впрочем, иные люди старой закалки оказываются куда крепче молодежи. Взять хоть Марью Алексеевну.

– Пронскую? – переспросила я. Тут же обругала себя: мало ли Марий Алексеевн в городе. Но доктор кивнул, и я добавила: – Вы с ней знакомы?

– Кто же с ней не знаком. В уезде мало что делается без ее ведома и без ее мнения.

– Вот как… – задумчиво протянула я. – Спасибо, Матвей Яковлевич, вы не в первый раз очень кстати находите слова.

– Не стоит благодарности. – Он отступил на шаг и поклонился. – Позвольте не отвлекать вас боле.

Я поклонилась в ответ, поняв намек.

Доктор устроился за столиком неподалеку. От дальней стены отделилась хорошенькая подавальщица, забрала за прилавком поднос и с поклоном поставила его перед доктором. Сказала что-то вроде бы по-французски, доктор ответил на том же языке.

Я повернулась к прилавку. Что ж, посмотрим…

Витрина выглядела сухим отчетом об ассортименте, а не приглашением попробовать что-нибудь новенькое. Как будто сюда приходили, уже зная, что возьмут. Нет, конечно, и в наше время хватало людей, которые заглядывают в любимое место за совершенно определенным лакомством, но все же обычно витрина призвана соблазнять: а вот что еще у нас есть, смотри, как вкусно выглядит!

Здесь же… Деревянные полки, побеленные… надеюсь, известью. На них небольшой поленницей светлые ровные палочки, плотные на вид, но вроде не сухари. Савоярди, сказала бы я, если бы была уверена, что здесь существует савоярди. Рядом – горка одинаковых печений. Еще одна горка – пряники. Тонкие листы… похоже, вафли. Леденцы в цветных полуоткрытых бумажках аккуратно лежат рядком. Сразу видно, дорогой товар.

Хозяин смотрел на меня с радушной улыбкой, но мне почудилось, что она с каждой секундой становилась все более искусственной. Похоже, я слишком долго выбирала, здесь так не принято.

Но и тыкать пальцем наугад я тоже не хотела.

– Что у вас подают к кофе? – спросила я.

– Бисквит. Хлебная конфекта. Вафли. Конфекта леденцовая, – с сильным французским акцентом ответил хозяин.

– Хлебную конфекту, пожалуйста.

Должна же я узнать, что это такое!

– Извольте. С вас два отруба.

Я расплатилась, уселась за столик неподалеку. Вскоре подавальщица поставила передо мной чашечку кофе – на три столовые ложки, не больше – и блюдце…

С печенинкой.

Одной-единственной печенинкой.

Кажется, я начинала понимать, почему тетку настолько сильно душила жаба.

– Votre café, madame, – прощебетала подавальщица.

– Мерси, – улыбнулась я в ответ.

Кофе по крайней мере был крепким. Горьковатым, пережженным – совсем чуть-чуть, но я-то чувствовала – однако крепким. Печенье – плотным, очень похожим на затяжное, но почти без сахара. Как будто клали его ровно столько, чтобы тесто перестало быть пресным на вкус – и не более того.

Значит, основное тут – кофе. Заморский дорогой напиток. Остальное – только сопровождение, и подобрано так, чтобы долго хранилось.

М-да, как-то я совсем по-другому представляла себе кондитерскую. Хотя, если подумать – просто другое время. И другие вкусы.

Однако не напугаю ли я постояльца своими вариантами десертов? Он, конечно, сказал «на ваше усмотрение» – но, как выясняется, мое «усмотрение» может быть очень далеко от его представлений о вкусных десертах.

Ладно. Не попробуешь – не узнаешь.

Я доела печенье, запив кофе, и вышла на улицу – пока посетители кондитерской не просверлили во мне дыры взглядами. Одинокая женщина за столиком – к слову, в заведении не было ни одной дамы. Это тоже придется запомнить и учитывать.

Разговор с доктором напомнил мне еще кое о чем. Доктор велел мне принимать камфару, разведенную в вине, для укрепления сил. Конечно, следовать его рецепту я не собиралась, но у нас в доме из лекарств только мед и, возможно, самогон. Надо бы посмотреть, что есть в местных аптеках. По дороге сюда я видела вывеску, на которой красовались весы с чашечками и ступка с пестиком.

Через четверть часа я толкнула дверь, из-за которой густо пахнуло пряностями, чем-то химическим и шоколадом.

Самым настоящим шоколадом!

1.2

Но когда я закрыла за собой дверь, в нос шибануло камфарой, уксусом и почему-то табаком. Неужели шоколад мне почудился? Обидно. Однако я пришла сюда за лекарствами, значит, все равно заглянула не зря.

Аптекарь – пожилой, тощий, носатый – при моем появлении отставил в сторону ступку, и мне снова почудился запах шоколада.

– Гуттен таг, фрау. – Он оценивающе оглядел меня поверх очков. – Чем могу служить?

– Добрый день.

Я подошла ближе к прилавку. В ступке у аптекаря было что-то плотное, густо-коричневое. Я принюхалась. Неужели?

– Простите, это у вас шоколад? – спросила я.

– Я. Да, – поправился он. – Питает тело, отшень хорошо для выздоравливающих.

А для здоровых – еще лучше. Жаль, состав не посмотришь. Впрочем…

– В этом средстве только какао-бобы или еще что-то?

В глазах аптекаря промелькнуло удивление, однако он ответил.

– Fructuum cacao libra una. Sacchari albi finissime pulverisati unciae octo.

Я моргнула. Покопалась в памяти, надеясь отрыть в ней хоть какие-то знания латыни. Но если они там и были когда-то, то оказались похоронены слишком глубоко. Куда глубже сопромата.

Ладно. Попробуем размышлять логически. «Фруктум какао» – понятно. «Уно моменто»… в смысле, не знаю, что такое либра, но этой самой либры – одна штука. То ли веса, то ли объема. «Сахари» тоже вроде понятно, «альби»… альбинос? Белый? В пульверизаторе… Нет, бред. Хотя… Распылять. Порошок. Порошок белого сахара и унциа окто. Октопус… в смысле, восемь унций.

Я почувствовала себя гением, в одиночку расшифровавшим египетские иероглифы.

– Какао-бобы и сахар, я правильно поняла? В пропорциях?..

– Один к двум, – подсказал аптекарь.

Лучше бы, конечно, чистый какао-порошок, но мечтать не вредно.

– Сколько вы за него просите?

– Пять отрубов за фунт.

Жаба придушенно квакнула. Я приказала ей заткнуться.

– Четверть фунта, пожалуйста. А масла какао у вас случайно нет?

Гулять так гулять.

Аптекарь моргнул.

– Это основа для мазей и суппозиториев. Зачем оно вам?

– Душу смазать, – хмыкнула я.

Наверное, я могла бы обойтись без таких дорогих ингредиентов. Тем более что постоялец мне определил четкую сумму на расходы, и шоколад в нее однозначно не вписывался. Но бог с ним, с постояльцем. Не только же его баловать, себя тоже можно. Немножко.

Душа горела не хуже, чем у алкаша. А мозги уже перебирали варианты.

Шоколадные пряники. Будут стоить как крыло от самолета. Я прикинула в уме цифры. Да. В розницу шоколадные пряники будут стоить как вяземские. Причем основная стоимость придется как раз на какао. И, разумеется, таким пряникам нечего делать на благотворительной ярмарке. Узор из шоколадной глазури – уже дешевле, но все равно…

По-хорошему, покупку следовало бы отложить до момента, когда у меня действительно будут деньги. Однако душа настойчиво намекала, что чаем… то есть выпитой чашечкой кофе ее не обманешь. Душа требовала шоколада.

– Так что, фрау берет олеум какао? – вернул меня в реальность аптекарь.

– Беру. – Сгорел сарай – гори и хата! – Полфунта.

Глаза аптекаря распахнулись так, что стали, кажется, больше очков.

Впрочем, он почти сразу же изобразил невозмутимость, подчеркнуто тщательно взвесил требуемое, завернул в пергамент и перевязал шпагатом.

Руки так и чесались схватить, нанюхаться до одури… вот только растает в руках-то. Да и не расплатилась я.

– Желаете что-то еще?

А зачем я сюда зашла вообще? Ах да. Аптечка. Жаропонижающее, капли от насморка, что-нибудь от горла, пластырь, местный аналог пантенола – при дровяной печке это просто насущная необходимость.

– Что у вас есть от температуры?

Аптекарь снова сдвинул очки на кончик носа, посмотрел на меня поверх них.

– От температуры? Простите, фрау, я вас не понимать. Температура есть свойство воздуха или физических тел. От нее не бывает лекарств. Или вы хотите… изменить климат?

Голос его стал мягче и ласковей. Ну да. С сумасшедшими не спорят. Особенно если те готовы разом купить столько какао-масла, что хватит половину города облагодетельствовать суппозиториями.

– Прошу прощения, я неправильно выразилась. От жара.

– А-а! – просиял он. – Горячка! Так бы и сказали. Cortex Chinae. Кора хины. Отличное средство.

Хина? А не ввести ли мне здесь моду на джин-тоник? Хинин, вода, сахар, лимон и алкоголь. Нет, пожалуй, не получится. Нет здесь солдат, в которых нужно хоть как-то впихнуть средство от малярии. Горькое до невозможности.

– Но лучше, конечно, кровопускание, – добавил аптекарь.

– Спасибо, пожалуй, обойдусь – и без хины, и без кровопускания.

Я прогнала из мыслей образ тетки со стаканом газировки в руках и видение себя, кровожадно подбирающуюся к ней с ланцетом.

– Как будет угодно фрау, – ровным тоном произнес аптекарь.

– Может быть, вы предложите что-нибудь другое?

– Если жар от простуды, шафран может послужить потогонным.

– Беру! – воскликнула я прежде, чем сообразила, что шафран и в моем прежнем мире безумно дорог, а здесь…

– Половины золотника будет достаточно?

Пока я вспоминала, сколько же это, аптекарь добавил:

– Имейте в виду, вам нужно будет взять четыре ниточки на стакан теплого молока И не бейте его кипятком, шафран любит, чтобы жидкость минуту-другую отошла от ключа.

– Да, половины золотника будет достаточно, – кивнула я, размышляя о золотистом тесте. Не просто так шафран настолько дорог – он придает такой благородный, солнечный оттенок, который ничем другим из природных красителей, пожалуй, не достичь.

И с ним лакомства тоже будут не для всех.

«Транжира ты, Дашка», – зазвучал в голове голос тетки.

«Транжира», – покаянно согласилась с ним я.

– Чего еще изволите?

– А от головы… в смысле, от головной боли что-нибудь предложите?

– Какая именно головная боль беспокоит? – вопросом на вопрос ответил аптекарь.

«Какая». А что она, разная бывает? Голова или болит, или нет.

Похоже, вид у меня стал вовсе непонимающий, потому что аптекарь начал перечислять:

– Если от полнокровия – тогда лучше пиявок на виски средства нет. Хотя фрау слишком юна и стройна. В вашем возрасте голова чаще всего болит от нервных расстройств. В таком случае советую лауданум. Опийные капли.

– Э-э-э, – только и смогла протянуть я.

Отличная домашняя аптечка собирается. Порошок хины, банка с пиявками и…

– А что-нибудь полегче есть? Не настолько… радикальное?

1.3

– От головных болей, вызванных волнениями, свойственными юности, может помочь настой мяты. – сказал аптекарь.

– Давайте. – обрадовалась я.

А я-то голову ломала, где взять мяту посреди зимы. Да это не аптека, а сокровищница!

Аптекарь поставил на прилавок глиняный пузырек, с перевязанным пергаментом горлышком.

Я заставила себя вспомнить, что пришла сюда за лекарствами, а не за продуктами.

– Еще что-нибудь от насморка, пожалуйста.

– Лучше всего нюхательный табак. Отлично прочищает нос.

Табак. От насморка. Пожалуй, хватит с меня традиционной медицины. Я как-нибудь по старинке: мед, горячее молоко, сушеная малина… О!

– Камфарная мазь есть у вас?

– Конешно.

Он поставил передо мной глиняную баночку. Запах чувствовался даже сквозь бумагу, которой был завязан верх. Универсальное средство. Учитывая альтернативы, пригодится и помазать виски от головной боли, и грудь при кашле, да и от насморка… хоть и не прочистит так радикально, как нюхательный табак, но дыхание облегчит.

– Беру.

– Еще осмелюсь предложить фиалковый сироп от кашля и грудных болезней. Хорош так же как слабительное для детей и чувствительных натур.

Фиалковый настой? Здесь? Хотя чему я удивляюсь после шоколада?

– В нем только фиалки и сахар? – уточнила я на всякий случай. – Больше ничего… успокаивающего или стимулирующего?

– Только чистые и ароматные цветы без следов высыхания и гнили из аптекарского огорода государыни императрицы. Чистейшая ключевая вода. И сахар. У меня остался флакон в четыре унции.

– Беру.

Совершенно натуральный фиолетово-сиреневый краситель. Еще и меняет цвет в зависимости от кислотности. Добавить в него кислоты – покраснеет, немного соды – позеленеет. А какие узоры можно будет нарисовать на пряниках! Украшения на пирожных!

Аптекарь оглядел выстроившиеся на прилавке свертки и баночки. Покачал головой и выудил из шкафа корзинку.

– Я был бы отшень признательный если бы фрау нашла возможность вернуть ее мне.

– Конечно. Я пришлю служанку.

– Желаете что-то еще?

Жаба уже не квакала. Тихо сипела, предчувствуя надвигающуюся катастрофу.

– Пожалуй, хватит. Иначе я оставлю вас без товара. – улыбнулась я.

И придется продавать почку, чтобы расплатиться.

– У меня самые лучшие поставщики, потому без товаров вы меня не оставите. – в тон мне ответил он.

Защелкал костяшками счетов.

– Итого двадцать пять отрубов серебром.

Четверть тех денег что князь выдал мне на год! Безумие!

Жаба подняла голову, напоминая, что если моя затея не взлетит, через полгода я очень сильно пожалею о потраченных сегодня деньгах. А она могла и не взлететь. Собственное дело – всегда риск, сколько ни пиши бизнес-планов, в любой момент может случиться что-нибудь непредвиденное… и плакали вложенные денежки.

– Записать на ваш счет? – спросил аптекарь.

– Нет-нет, – я мысленно содрогнулась, представив очередное явление кредиторов, на этот раз моих собственных.

Да, я рискую. Но я не влезаю в долги. Я не авантюристка, ставящая на удачу. Я технолог. И я знаю, что делаю.

– Я расплачусь немедленно. Серебром.

– Серебром? – переспросил аптекарь и в который раз за последние четверть часа его глаза стали больше стекол очков. Похоже, благородные дамы не носят с собой крупные суммы наличными.

Он откашлялся.

– Но это похвально. Отшень похвально.

Я начала отсчитывать монеты. Аптекарь выудил откуда-то бумагу, скомкав ее, начал раскладывать между товарами, чтобы не звенели и не болтались. По нашим меркам – ничего особенного. По местным – тридцать змеек за десть – двадцать четыре листа. Надо будет разгладить, пригодится.

– Скоро солнцеворот. Не гут переносить долги на новый год. Это приносит несчастье. – Он кивнул, убеждая то ли меня, то ли себя самого. – Вы поступаете мудро, фрау.

Он пододвинул корзину ближе ко мне, покачал головой.

– Вам будет тяжело. Я пошлю мальчишку, чтобы отнес к вам в дом.

– Нет-нет, я сама. – пальцы будто сами вцепились в ручку – стоило мне только представить реакцию тетки на мои сегодняшние покупки. Одна я, может, и пронесу их в дом тихонько, минуя тетку. Может вообще в лавке оставлю, чтобы не привлекать ее внимания. Но мальчишка точно не останется незамеченным.

Даже думать не хотелось о том, сколько всего я услышу, когда тетка узнает, какую сумму я оставила в аптеке. И вот казалось бы: я – взрослая женщина. Сама себе хозяйка. Деньги, которые я сегодня потратила – мои собственные. И скандалов я давно не боюсь, работа с людьми закаляет.

Но тетка не дурная начальница, которой можно бросить на стол заявление в ответ на хамство. И не капризный клиент, которому можно, в конце концов просто отказать в обслуживании: свои нервы в любом случае дороже любых денег. Нам жить вместе. В одном доме. А самое главное – она действительно беспокоится. За дом, за меня, даже за Нюрку – вон, платок отжалела. И за себя, разумеется, как без этого.

Поэтому меньше будет знать – крепче будем спать. Все мы.

После такого транжирства зайти в бакалейную лавку и расплатиться за четверть штофа настоящего бренди из Шаранта и два стручка ванили оказалось сущей ерундой. Пусть будут. Корзинку оставила в лавке: пока она не отапливается, масло не растает и не испортится. Прихватила с собой только камфарную мазь и поднялась наверх.

Не зря я решила спрятать контрабанду. Тетка высунулась из своей комнаты, едва я шагнула с лестницы в коридор.

– Дашка, где тебя носит!

– У княгини, тетушка. Как я тебе и говорила.

Она смерила меня с ног до головы подозрительным взглядом.

– А корзинка где? С пряниками?

– У княгини осталась. Не требовать же мне ее было обратно.

Тетка поджала губы. Жадность боролась в ней с желанием угодить важной даме.

– И она тебя не выгнала?

– Нет, чаем напоила. Она очень милая.

Я двинулась к себе в комнату, раздеться. Тетка не отставала.

– Милые-то они все милые, а за пазухой камень держат. Княгиня-то Северская, говорят, Стрельцовой лучшая подруга.

– Хватит об этом, тетушка.

Скинув шубу с плеч, я едва не застонала от облегчения. Красивая она, конечно, но до чего же тяжелая.

– Не до ругани нам с тобой сейчас. Я подрядилась напечь пуд пряников к благотворительной ярмарке.

– Сколько? – тетка ахнула и плюхнулась на сундук.

– Пуд, тетушка. За три дня. Так что хочешь помочь – помоги, а не хочешь помогать – хотя бы не мешай.

Глава 2

2.1

– Дашка, ты чем думала? – начала было тетка, но я ее перебила:

– Чем я думала, уже неважно. Слово дано, а купеческое слово крепкое, обратно не забрать.

Я взяла с крышки сундука домашнее платье – переодеться.

– Так ты ж дворянка!

– И дворянское слово тоже крепкое. Или хочешь, чтобы весь город говорил – дескать, Дашка Кошкина вся в батюшку! Тот вор и проходимец, и она только и обманывать горазда.

– Как ты смеешь про батюшку своего…

– Так то не я, то люди скажут. Как будто сама не знаешь, что у них язык без костей: лишь бы напраслину на кого-нибудь возвести.

Этот аргумент был тетке понятен.

– Оно, может, и правда, болтать люди любят, и слово держать надо, – засомневалась на миг она, но тут же опомнилась. – Да только что нам с той ярмарки? Она ж благотворительная! Все деньги приютам да больницам, а нам шиш – расходы одни.

– А нам с той ярмарки – имя. Ты сама подумай, тетушка. Кто на благотворительные ярмарки ходит? Те, у кого деньги есть. Дворяне, купцы первой гильдии, чиновники с женами. Те самые люди, которые потом к нам в лавку придут – если им понравится.

– В какую лавку?

– В нашу, тетушка. Али я не своего батюшки дочка? Он чаем торговал, а я пряниками буду.

– Их на каждом углу продают.

– Тем более покупателей надо заранее приманивать.

Тетка всплеснула руками.

– В уме ли ты? Свидетельство купеческое батюшкино недействительное, надо будет новое оформлять. Взнос гильдейский платить. Торговое свидетельство делать. Беготня, расходы. А муж твой узнает – вовсе удержу ему не станет. Скажет: мало того что блудница, так еще и лавочница.

– На мужа оглядываться – с голоду подохнуть, а брань на вороту не виснет. – Я расстелила уличное платье на сундуке, пусть проветрится. Снова повернулась к тетке. – Голодать я не хочу, и жить милостью постояльца тоже: он сегодня здесь, а завтра ревизию закончит да и уедет к себе в столицу. А нам что – зубы на полку класть? Так что лавка у меня будет. С пряниками. Неужто такие невкусные, что никто не купит?

Луша, которая все это время лежала клубочком в своем гнезде, выскочила из него и застрекотала.

– Пряники-то вкусные, – согласилась тетка, – да только одной муки туда сколько уйдет! А дрова?

Точно, мука! Вовремя тетка о ней напомнила. Я гаркнула на весь дом:

– Нюрка!

Через пару секунд девчонка просунула голову в дверь.

– Чего желаете, барыня?

Я достала из кошелька несколько монет.

– Сбегай до ленивого торжка, купи мешок муки ржаной и мешок пшеничной. Заплати рассыльному…

– Еще чего, рассыльному платить! – возмутилась тетка. – Давай сюда деньги. Сама схожу, санки возьму, на санках и дотащу все. Еще, глядишь, и сторгую чего: вы-то, молодые, когда еще торговаться научитесь.

– Как скажешь, тетушка, – не стала спорить я. – Тогда мы с Нюркой пока с кухни все лишнее в лавку вытаскаем, чтобы было где с пряниками развернуться.

– Да на что ж тебе нашу кухню занимать? А постояльцу где готовить станешь? Он-то не съехал пока, живет! Постоялец нам нужен: когда еще твои пряники деньги приносить начнут, а он сейчас платит.

– Правда твоя, тетушка. Да только где мне пряники печь? Не костер же во дворе разводить?

– А черная кухня на что?

– Черная кухня? – переспросила я.

Тетка хлопнула себя по лбу.

– Опять я забыла, что ты беспамятная. Ее, почитай, как с батюшкиной смертью закрыли, так и не открывали. Бери ключи, пойдем покажу. – Она махнула рукой Нюрке. – И ты с нами ступай.

– Почему закрыли? – полюбопытствовала Нюрка.

– Потому что приказчикам, мальчишкам, горничным и прочим судомойкам платить надобно и кормит их хозяин. А чем платить и на что кормить, если кормилец на том свете?

Нюрка горестно вздохнула.

– Вот то-то и оно, – кивнула тетка. – Лучины берите, чтобы в темноте не спотыкаться.

В самом деле, за окном уже серело. По часам – еще середина дня, а по солнцу спать пора. Никаких лучин не напасешься.

Я фыркнула про себя: оставила сегодня в аптеке кучу денег, а на лучинах экономить собралась.

Луша спрыгнула со стола, собираясь нас сопровождать.

– Да погодите, я оденусь, чтобы туда-сюда по лестнице не бегать, – сказала тетка. – К тому же нетоплено там.

Подождав, пока она выйдет из своей комнаты, мы спустились по черной лестнице в сени, откуда вела дверь в лавку. В полутьме я споткнулась о порог. Выронила лучину. Ударившись об пол, она тут же погасла – и хорошо, пожара еще не хватало. Кое-как восстановив равновесие, я присела на корточки, ощупывая пол. Где же она?

– Что там, барыня? – спросила Нюрка у меня из-за спины.

– Лучину выронила.

– Дайте-ка я посмотрю.

Она протиснулась мимо меня. Присела.

– Нашла!

Нюрка зажгла выроненную лучину от своей, вернула ее мне. Огляделась.

– А где барыня Анисья Ильинична?

Я моргнула. Вот дверь, из которой мы пришли – открытая, но тетка через наши головы точно не перепрыгивала.

Вот дверь в лавку. Закрытая. Больше деваться некуда.

– Дашка, ты где там застряла? Ключи давай!

Голос прозвучал совсем рядом. Я повернулась в ту сторону. Стена.

– Тетушка, ты где?

– Да тут я, кулема! Глаза разуй!

– В стене, что ли?

В то, что тетка стала призраком и научилась ходить сквозь стены, я не верила ни секунды. Но…

– Да что ты там копаешься!

Она выступила из темноты, я подпрыгнула… и наконец увидела в свете лучины узкий закуток. Сени были г-образными, и в прошлый раз, в свете со двора, я просто не разглядела их до конца.

Там, в глубине, и обнаружилась нужная дверь.

Тетка выхватила у меня из рук ключи, проскрежетал замок.

Пахнуло той же пылью и затхлостью, что и в лавке. И холодом изнутри действительно тянуло. Я поежилась, шагнула внутрь вслед за теткой. Приподняла лучину повыше, оглядываясь.

2.2

Печь. Огромная печь во всю стену – вот, оказывается, как отапливалось и соседнее помещение лавки. Напротив, у уличной стены – очаг с подвешенным над ним котлом, видимо, варить похлебки и греть горячую воду. Здоровенный разделочный стол и полки с кучей утвари, которая сейчас терялась в полумраке.

– Тетушка, да ты просто спасительница! Здесь не то что пуд пряников испечь – здесь полк накормить можно!

– А ты что думала? – Тетка задрала нос. – Людей-то в доме было сколько! В одной лавке только приказчиков трое да мальчишек дюжина – по всему городу покупки разносить! Про домашних слуг я вовсе не говорю. Только успевай за всеми приглядывать – зато самим воду таскать, как бабам деревенским, не приходилось.

Она сникла.

– Так я могу таскать, барыня Анисья Ильинична, – пискнула Нюрка.

Все, видать, боялась, что ее выставят на улицу.

Тетка только махнула рукой и отвернулась, утирая глаза уголком платка.

– Все будет, тетушка, дай только время. – Я обняла ее за плечи.

Тетка шмыгнула носом и выпрямилась.

– Ладно, пойду я, – подчеркнуто сухо проворчала она. – Пока есть еще у кого муку покупать, а то закроются все.

Я подошла к печи. Махина. На десять хлебов, как говорили в старину. А может, и больше. Несколько тонн кирпича. Такую разом не протопишь, придется начинать буквально с одного-двух поленьев, чтобы стены не треснули. Поначалу они будут «плакать» конденсатом. Возни до утра, а сколько уйдет дров…

Я отодвинула заслонку, сунулась внутрь вместе с лучиной. Луша соскочила с моего плеча, упрыгала внутрь, однако я не успела испугаться и даже ее окликнуть. Белка вернулась и, снова вскарабкавшись на меня, застрекотала.

Одобрила.

Или мне так показалось, поэтому и самой хорошо бы проверить.

Я поднесла лучину ближе к поду, поводила ею туда-сюда, разглядывая. Целый, без трещин, уже хорошо. А тяга? Есть она или за то время, пока печь стояла без дела, в трубе мыши гнезда свили?

Огонек лучины не колебался, но это еще ни о чем не говорило. В холодной трубе может стоять воздушная пробка из ледяного воздуха – если сразу разжечь печь, теплый воздух может «упереться» в нее и вместо того, чтобы выходить на улицу, как положено, задымит все помещение.

– Нюрка, принеси-ка с нашей кухни пару полешков и бересты, – велела я. – Да соломы прихвати, которой бутылки переложены.

Девчонка умчалась. Я подошла к печной трубе, подняла лучину, приглядываясь. Вьюшка закрыта – оно и понятно, чтобы остатки тепла из помещения не выдувало. Хотя какие уж там остатки. Я поежилась: надо было на тетку посмотреть да тоже одеться. Тут наверняка даже тараканы повымерзали.

Я взобралась на шесток, открыла вьюшку. Сунула в прочистную дверцу лучину. Огонек стал ярче. Вроде есть тяга.

Луше, кажется, наскучил осмотр печи. Она спрыгнула на пол, проскакала по столу – гляди, мол, какой шикарный.

Шикарный, спору нет. На полкухни, из здоровенных деревянных плах – даже представить себе трудно, что существовали такие деревья. Только скоблить его и скоблить, проливать кипятком и снова скоблить добела, промыть щелоком и опять кипятком. Когда высохнет после всего этого – тогда и можно будет месить тесто.

В углу загрохотало. Я подпрыгнула. Луша вылетела из темноты будто кот, своротивший цветочный горшок и сам испугавшийся шума. Вскарабкалась на меня, цокнула.

– Ты специально, что ли, тарарам устроила? – догадалась я.

Подошла к углу, откуда выскочила белка. Покачала головой. Конечно, загремит, если…

– Барыня! – заполошно окликнула Нюрка. – Вы целы? Как бабахнуло, я чуть с лестницы не свалилась!

– Цела. Луша листы железные уронила.

И ими тоже придется заниматься. Пока стояли без дела, успели заржаветь. Значит, отодрать песком до чистого металла, а потом смазать маслом и прокалить. Повторить. Чтобы масло образовало темную антипригарную пленку – тефлон наших прабабушек.

Я взяла у Нюрки пук соломы, скрутив тугим жгутом, подожгла и сунула в прочистную трубу. Дым повалил мне в лицо. Но не успела я расстроиться, как огонь, будто поколебавшись, разгораться ему или нет, вспыхнул, и я в последний миг выпустила солому из пальцев, чтобы не обжечься. Воздух тут же утянул ее в трубу.

Есть тяга. Все хорошо.

И было бы еще лучше, если бы Луша опять не своротила что-то – в этот раз деревянное, судя по звуку. Пришлось смотреть. Как одна маленькая белка умудрилась уронить здоровенную квашню для теста? Чистая, но рассохлась. Это не страшно: замочить, и послужит еще…

Я продолжала осматриваться, и вскоре стало ясно: на черной кухне при всей ее кажущейся неприглядности есть все для работы. Мутовка – замешивать тесто. Горшки. Чугунки и ухваты. Котлы разного размера. Большая – и тяжеленная – чугунная ступа. Жаль, для бабы-яги маловата… Луша тут же сиганула в ступу, демонстрируя, что для бабы-яги, может, и маловата, а для белки – в самый раз.

Оставалось понять самое главное. Стоит ли возиться? Чтобы привести в порядок мои новые владения, понадобится не один час, а за печью и вовсе придется следить до утра, тогда как на господской кухне вверху я могу замесить первую партию теста прямо сейчас и первую партию пряников получить уже сегодня.

Стоит хотя бы ради того, чтобы перестать расхаживать по дому в валенках. Ответ соблазнительный. Однако, если подумать, во что обойдутся хотя бы только дрова, прогреть этого кирпичного монстра, – вовсе не очевидный. К тому же, чтобы ноги не мерзли, можно и коврик связать из ветоши. Крючком. Дополнительный бонус – посмотреть на ошарашенную физиономию постояльца при виде сего рукоделия.

И все же… Наверху одна печь и одна духовка. Маленькая, не развернешься. Ее придется все время подтапливать, контролировать температуру и прочая, и прочая. По большому счету для пряников лучше всего русская печь – под нее когда-то рецепты и оттачивались. Но в печь одновременно пряники и какую-нибудь кашу для Громова тоже не засунешь, температурные режимы разные.

И самое главное – я ведь не на один пуд пряников замахнулась. Я собираюсь лавку открывать, а значит – организовывать производство. Мне все равно придется возиться с этой кухней. Но сейчас по крайней мере понятны сроки, и я знаю, что у меня нет других сложных дел. Разве что постояльца кормить и прописи писать. А что будет потом – неизвестно.

– Пойдем-ка воду таскать, – сказала я Нюрке.

– Как прикажете, барыня.