Read the book: «Сказки Торгензема»

Пролог. Волшебство осени

С гор спускались первые осенние туманы. Они длинными полупрозрачными лентами свешивались с заснеженных вершин. А яркие краски, наоборот, ползли вверх, янтарь и багрянец примешивались к торжественной зелени склонов. Долины уже оделись в пурпур и золото. Вода в озере отражала всё буйство жёлтого, красного и оранжевого, среди которого затерялись голубые осколки небес. Пока ещё дожди бывали короткими. Они промывали воздух и наполняли его холодной свежестью, к которой примешивался терпкий аромат осени.

Из туманной дымки к воротам дворца приблизилась карета. Элегантный экипаж, запряжённый четвёркой мышастой масти, описав большую дугу по подъездной аллее, остановился у мраморных ступеней крыльца. Лакей поспешно распахнул сверкающие тёмным лаком дверцы кареты и замер в поклоне. Из её глубины показался хозяин дворца — ещё вовсе не старый и недурной собой шатен в мундире полковника кавалерии. Хозяином Торгенземского дворца считался младший сын его королевского величества Фредерика III Дагона — Гарольд Вильгельм.

В Торгензем он приехал не один и едва сошёл со ступеней кареты, как обернулся и подал руку кому-то ещё. Из полумрака экипажа показалась спутница эрцгерцога Морейского. То была невысокая молодая и ослепительно прекрасная женщина.

Её глаза — большие, лучистые, голубые, почти синие, вмещали одновременно и восторг, и любовь, и какую-то детскую наивность. Мягкий овал лица с чувственными губами и очень аккуратным носиком обрамляли пепельно-русые, необычного оттенка локоны. Когда красавица несмело улыбнулась Гарольду Дагону, тёмные изогнутые брови слегка шевельнулись, дрогнули густые ресницы, а на щеках обозначились небольшие ямочки, придавшие дополнительное очарование лукавой улыбке. Хозяин дворца бережно поддерживал свою спутницу, что-то говорил ей, сгорая от нетерпения и нежности.

Уже к исходу дня слуги узнали, что любовницей эрцгерцога, оказалась итальянская танцовщица, тайно от всех привезённой сюда. Хозяин распорядился отнестись к ней как к подлинной госпоже, и вся прислуга с радостью и наслаждением хлопотала. Такой ослепительной красавицы никто из них отродясь не видывал.

Нынешней счастливой осенью часто слышался звонкий, весёлый смех и в гостиной, и в столовой, хоть размеры и величие Торгенземского дворца вначале немного испугали Бьянку — так её звали. Но испуг длился недолго, красавица всё вокруг особенно и не рассматривала, она с обожанием глядела лишь на своего любимого Гарольда и казалась совершенно счастливой. Когда же перед ней распахнули двери танцевального зала, то замерла в восторге, а потом, сорвавшись с места, закружилась по светлому паркету, что-то напевая и бесконечно радостно вскрикивая. Гарольд Дагон, не скрывая чувств, тоже негромко смеялся ей в ответ и любовался непередаваемой грацией в движениях любимой. Он был похож на мальчика, который заполучил-таки желанную игрушку и с наслаждением ею забавлялся.

Глава 1. Бастард

— Отстань от меня, Бегемот проклятый!

Дан отскочил, пряча за спину ладонь. Мгновением раньше по ней щёлкнула длинная гибкая линейка, пальцы обожгло болью, а из глаз брызнули слёзы. Сегодня ладошке досталось вот уже четвёртый раз, она покраснела и горела от ударов. Господин Бедингот всегда так наказывал за кляксы и небрежность при письме. Вот и нынче он, поджав бесцветные губы, следил, чтобы его воспитанник тщательно выводил буквы. А у Дана как назло именно сегодня ничего не выходило, перо царапало бумагу, и предательские кляксы украсили лист в нескольких местах. А на ладошке отпечатались розоватые полоски от линейки. Последний удар был особенно болезненным, Дан взвизгнул и невольно выкрикнул грубость в отношение своего гувернёра. Тот, не меняясь в лице, приблизился, брезгливо скривил губы и опять занёс ненавистную линейку. Она противно подрагивала, и на её лакированной поверхности зажглась злая искра.

Дан в панике попятился. Раньше Бедингот бил линейкой только по ладони, а сейчас собирался ударить по голове или лицу! Мальчишка поднырнул под занесённую руку гувернёра, обежал Бедингота сзади и в отчаянии схватил тяжёлую стеклянную чернильницу – единственное, что могло послужить ему оружием в неравном поединке. И когда Бедингот обернулся, запустил в его костистое лицо увесистую стеклянную ёмкость. Чернила плеснулись длинной блестящей лентой, пачкая стол, листы бумаги и сюртук господина Бедингота, а склянка угодила в бровь. Чернила, смешиваясь с кровью, потекли по тщательно пробритой щеке. Гувернёр дернул головой и слепо замахал длинными руками. Он пытался схватить дерзкого мальчишку, но чернила и кровь не давали глазам открыться. Дан, разумеется, не стал ждать, когда его поймают. Он выскочил из надоевшей пыльной комнаты, где проводил большую часть дня за скучными занятиями и бросился через анфиладу залов, скатился кубарем с парадной лестницы и помчался в глубину парка.

Скорее, скорее, скрыться ото всех! Убежать, убежать, как можно дальше! Убежать и спрятаться! Чтобы не наступило жестокое и неотвратимое наказание за дерзкую выходку. Он мчался на берег озера, где однажды нашёл среди серых валунов удобный и незаметный грот. Там он скроется ото всех! Пусть он лучше замёрзнет насмерть, чем согласится на унизительное наказание. Проклятый Бегемот-Бедингот и так грозил розгами постоянно. Уж теперь-то он добьётся своего! Спрятаться!

Господин Бедингот появился в Торгенземе к началу зимы. Он протянул управляющему поместьем не только рекомендательные письма, но и письменное распоряжение его высочества эрцгерцога Морейского — хозяина всего Озёрного края и роскошного богатого Торгензема. Немного позже, когда к нему привели подопечного, которого предстояло воспитывать и опекать, холодно, без единой нотки участия, заметил:

— Его высочество эрцгерцог Морейский предупредил меня, что ребёнок сильно запущен и избалован. Он дал мне прямые указания на особенно строгий подход к воспитанию и определённые полномочия в столь непростом деле

До появления в Торгенземе господина Бедингота за маленьким бастардом Гарольда Вильгельма Дагона эрцгерцога Морейского недолго приглядывал Отто Моликер. Был он старшим садовником при огромном парке, но по приказу управляющего сменил занятие, его назначили дядькой при юном господине. При виде важного сухопарого англичанина добродушный Отто оробел, но попытался было возразить, что пятилетний ребёнок не может быть чрезмерно запущен. Но в ответ получил строгую отповедь:

— Вы приставлены к мальчику для того, чтобы он был одет, умыт, накормлен и вовремя уложен спать. В вопросах воспитания молодого господина вы, любезный, ровным счётом ничего не смыслите. Попрошу вас впредь держать мысли при себе и не мешать мне выполнять ответственное поручение его высочества. Я сделаю из непослушного ребёнка образцового джентльмена, как принято у меня на родине.

Господин Бедингот был англичанином до мозга костей, занудным, педантичным и недобрым. По его надменному и бесстрастному лицу невозможно было даже определить возраст. Он требовал от всех людей, окружавших Даниэля, соблюдения каких-то немыслимых правил, им же и придуманных. Для себя же он чётко определял время утренней и вечерней молитвы и требовал, чтобы никто не смел тревожить его в часовне, когда он беседует с богом. Они и говорил ровным, бесцветным голосом, будто бы бесконечно читал псалтырь.

В первый день любопытный от природы Даниэль озадаченно его разглядывал и собрался было чем-то интересоваться, но тут же его остановила холодная, короткая нотация:

— Молодой человек, если он хорошо и правильно воспитан, должен задавать свои вопросы только с соизволения старших. Поэтому для начала потрудитесь получить от меня это разрешение.

Дан открыл от изумления рот и даже забыл, о чём собирался спросить англичанина, требования и методы воспитания которого вошли в жесточайшее противоречие с его живой, подвижной, любознательной натурой. Даниэль возненавидел его сразу со всей врождённой итальянской страстью, прозвал Бегемотом, хотя на бегемота тощий как палка гувернёр никоим образом не походил.

Господин Бедингот требовал соблюдения строгих условий с того самого момента, когда мальчик произносил: «Доброе утро, господин Бедингот». Короткую фразочку надо было произнести проникновенным голосом, определённым образом склоняя голову. За столом приходилось сидеть с прямой спиной, умело орудовать приборами, для которых маленькие ладошки Даниэля никак не подходили. А Бедингот злился и за особенно неловкие действия легко отправлял из-за стола полуголодным. При этом он сам заканчивал трапезу спокойно, и непременно требовал в конце бокал кларета.

После завтрака Бедингот запирался со своим воспитанником в комнате для занятий. Он распорядился нарочно обустроить небольшое полупустое помещенные, где из всей обстановки оставили два стола и два стула. Даже светлые лёгкие занавеси на окнах Бедингот приказал плотно закрыть, чтобы ничего не отвлекало молодого господина от познания азов наук.

Сначала шло чтение. Дан подолгу складывал буквы в слова, а слова в длинные фразы непонятных церковных текстов. Он старался, но господин Бедингот оставался недоволен и поджимал сухие бескровные губы. Выражение его лица не менялось, когда маленький бастард производил устно математические вычисления. Совсем тоскливо становилось, когда переходили к чистописанию. Господин Бедингот брал в руки длинную гибкую линейку и поднимался из кресла. И тогда Дан искал взглядом место в комнате, где он мог бы спрятаться от ненавистного гувернёра.

***

Скрытый от холодного ветра и дождя в неглубоком скальном гроте у озера, Дан плакал. За шумом ветра и плеском волн его никто не слышал. Несмотря на промозглость и мелкий дождик, мальчишка просидел в своём убежище до самой темноты. Его искали, но он решил ни за что не выходить к своим мучителям. Ему опостылели неумолимые взрослые. После смерти матушки ему запретили сразу всё: весело гулять по парку и играть вволю кубиками, долго спать, бывать в танцевальном зале, есть по вечерам булку с мёдом и слушать сказки Отто. Он вдруг оказался один-одинёшенек.

Дан сидел неподвижно в своём надёжном убежище и мечтал замёрзнуть насмерть, чтобы очутиться рядом с мамой. Мысли о маме, смерти и жалость к себе заставили разрыдаться его сильнее прежнего. По этим звукам его нашли старый псарь и рыжая овчарка Тучка. Умная собака привела к небольшому гроту, где обнаружился залитый слезами, окоченевший и посиневший от холода беглец.

Дан сопротивлялся с бесконечным отчаянием, даже кусался и царапался. Но что может сделать одинокий пятилетний мальчик против сильных многочисленных взрослых? Отто быстро взял его на руки и попытался уговорить, успокоить, но Дан вывернулся и бросился вновь бежать по берегу. Собака с громким лаем кинулась следом, перепугав беглеца окончательно. В панике он зацепился ногой за какую-то корягу, с разбегу ткнулся лицом в мелкие камни, устилавшие берег озера, и затих, оглушённый падением и ужасом. Совершенно измученного, обессилевшего от отчаяния, перемазанного кровью из ссадин и царапин на лице, его, наконец, принесли в дом.

Кормилица, увидев, только всплеснула руками. Управляющий Реддон, из опасений больших неприятностей, заметил недовольно:

— Бедингот, вы должны заниматься воспитанием молодого господина. Но мне кажется, вы несколько переусердствовали и не справились с возложенными на вас обязанностями.

Бедингот в ответ изрёк высокомерно:

— Ничего толкового из этого ребёнка не выйдет, он избалован, распущен и глуп. Я извещу его высочество о дурном нраве воспитанника.

Вздрагивающего от пережитого несчастья и холода, а в Торгенземе уже начиналась настоящая зима, Дана отнесли в постель и препоручили заботам доктора, спешно приглашённого из соседнего городка. Ночью мальчику стало совсем плохо, он заболел. Его душил кашель, мучил жар, он беспрерывно плакал и звал матушку.

И ему даже почудилось, что дверь бесшумно отворилась, и в комнату вернулась мама. Она была в простом серо-голубом домашнем платье с кружевными манжетами. Их она пришивала всегда сама, служанкам не доверяла. На плечи привычно накинута шаль. От неё пахло мёдом и сухой горькой травой, которую велел пить доктор.

— Мой Маурицио не спит, — прошептала она с улыбкой, присаживаясь на краешек кровати. — Опять ждёт песню?

— Опять, — прошептал Дан в ответ и прижался щекой к её тёплой ладони.

Рядом с мамой мрак переставал быть пугающим. Тени в углах светлели и сжимались, делаясь нестрашными.

— Какую же сегодня? — Бьянка склонилась над ним, поправила одеяло, провела по светлым волосам. — Ту, где рыбачка поёт морю?

— Ту, где корабли возвращаются.

— Ах, корабли… — она улыбнулась той грустной улыбкой, которую дети замечают, но не понимают. — Хорошо. Слушай.

Она запела тихо-тихо, почти на одном дыхании. Не так, как пела бы на сцене — без блеска и силы. По-домашнему, чтобы услышал только он. Это была грустная итальянская песенка о море и луне, которая держит корабли на плаву. И ещё о том, что любовь возвращается всегда.

— Ti amo , mio piccolo sole . Я люблю тебя, моё маленькое солнце. И никто никогда не посмеет тебя обидеть. Пока я рядом.

— Ты всегда рядом, — сонно буркнул Дан, проваливаясь в тёплую темноту.

— Всегда, — шепнула Бьянка и поцеловала его в макушку.

В своём бреде он слышал её голос и песню. Ему казалось, что её ладонь касается лба и поправляет волосы. Но рука вдруг оказалась чужой, незнакомой и жёсткой. Над ним склонился доктор. Но запах мёда подушка сохранила.

***

Рядом с Даном больше не было матери, она ушла. Всё случилось в один из сентябрьских солнечных дней. Он стоял у её кровати и немного недоумевал, отчего мама не встаёт и больше не танцует с ним в зеркальной комнате, не смеётся и не поёт ему красивые итальянские песни. Она лежала в постели, хотя давно наступил день, за окном светило яркое, но по-осеннему нежаркое солнце. Добрая весёлая кормилица Летиция вытирала слёзы и молчала, а Отто вздыхал и крепко держал его за руку, наверное, чтобы мальчик не боялся? Дан не боялся, он просто немного недоумевал. Наконец его красивая, самая лучшая в мире мама открыла глаза и прошептала по-итальянски только ему, прижавшемуся к бледно-восковой прохладной щеке: «О, мой маленький, мой любимый мальчик, мой Морисио». И больше она уже ничего не говорила, а почему-то быстро заснула. Почему она заснула, если только-только открыла глаза?

И он остался один в пугающе огромном роскошном доме. В галерее на втором этаже Дан никак не хотел отойти от портрета матери, упрямился и плакал. Он не мог понять, отчего она не может вернуться к нему.

— Почему она ушла от меня, — спросил он у Отто, — разве я такой плохой?

— Нет, ты не плохой, — поспешил с ответом дядька, — но она не может больше быть с тобою.

— А она вернётся, если я стану самым лучшим и хорошим?

— Нет, дружок, оттуда не отпускают. Но она увидит, каким ты стал, с небес всё видно.

— И сейчас?

— Всегда. Оттуда всегда всё видно.

Дан хотел представить, как такое возможно, но ничего не вышло. Необъяснимое его пугало.

Пришедшая ночь принесла не успокоение, а запоздалое горе и ужас. Прежде с ним рядом всегда была мама, она пела песенки, и он засыпал. А злые тени не смели появиться. Но её постель в эту ночь осталась нераскрытой, и привычный милый голос не звучал. Вместо него тёмная спальня наполнилась необъяснимыми тревожными шорохами.

Дан сел в кроватке и прислушался, глянул в пугающую темноту, тени шептались и скрипели, скользили вдоль стен и тянули к нему тонкие нити. Колючий холод пробрался под одеяло и кусал за голые ступни. Дан торопливо подобрал ноги, подтянул коленки к подбородку, закрыл их подолом сорочки, залез под одеяло с головой. Липкий ужас сдавил горло. Сердце заметалось в груди. Он поспешно скинул с себя покров и вдруг увидел на потолке светящиеся пятна. Как глаза! Дан завизжал и кинулся из спальни, замолотил кулаками в прочные двери, те со зловещим скрипом раскрылись. Из коридора пахнуло холодом и ещё большим мраком, что-то схватило его за подол сорочки.

— А-а-а! — он споткнулся и полетел, теряя от страха сознание, всё в ту же пустоту. Там какая-то сила его подхватила.

— Не оставляйте его пока одного на ночь, — строго распорядилась экономка, когда прислуга нашла Дана в коридоре. Отто держал обмякшее тельце, а служанка растирала мальчишке виски уксусом. — Так он всё время будет бегать по дому и кричать, и покоя нам не будет. На столике зажгите лампадку. Без матери ему страшно. И положите ему в подушку сонной травы. От неё слаще спиться.

Отто пришлось перебраться из озёрного домика в детскую. Служитель парка ненадолго отвлекал Дана от грустных мыслей и страхов, несильно ворчал и заботился как мог. Песен он не пел, но зато знал волшебные сказки. Под негромкие рассказы Отто Дан грезил наяву и незаметно засыпал, не всхлипывал и не вскрикивал во сне от страха. Злые тени исчезли.

А ещё в этот печальный сентябрь Дан первый раз увидел своего отца. И не только отца, но и деда — короля Мореи Фредерика III Дагона. Но о том, что это был его величество король, Дан узнал уже после.

Утром памятного дня в обычную торжественную тишину Торгензема ворвались громкие звуки. Несколько карет подкатили к парадному широкому крыльцу, звякала упряжь, фыркали лошади, важные люди отдавали приказания зычными голосами, суетилась прислуга. Господин управляющий тоже резко и коротко что-то приказал Отто. А служитель парка, взяв Дана за руку, повёл его по аллее в озерный домик, где прежде жил. Дан хорошо знал туда дорогу, любил бывать в тесной уютном домишке и не сопротивлялся. Непонятно только, зачем Отто так торопился.

— Поживём с тобой, дружок, несколько дней здесь, — сообщил взволнованный дядька, плотно закрывая двери.

Он принялся хлопотать возле небольшой круглой печи. Вскоре в ней загудел огонь, и сквозь причудливую решётку дверцы Дан следил за ярко-оранжевым пламенем. В сгустившемся сумраке отблески пламени делали предметы обихода в скромном доме необычными, а саму комнату таинственной и волшебной. Отто налил душистого травяного отвара себе в большую кружку и мальчику в кружечку поменьше и даже старательно подул, чтобы ребёнок не обжёг губы.

— Сказку, — тихонько выдохнул Дан, — расскажи сказку, Отто.

Он доверчиво приткнулся к пропахшей табаком и зелёным соком растений суконной тужурке садовника и приготовился слушать. Отто любил рассказывать и умел это делать. Он пристроился поудобнее на старом стуле и пыхнув дымком из трубки неспешно заговорил.

— На берегах Янтарного моря, что плещет водами у белых скал в Морее, разбросано много рыбацких деревень. Тянут рыбаки сети, тащат из глубин серебряную рыбу. А рыбачки вяжут на берегу сети и ждут с промысла мужей, поют протяжные песни. Рыбацкие дети тоже при матерях, мальчики — пока малы и нет в руках силы, чтоб управиться с парусом и сетью, а девулечки — чтоб перенять материнский промысел и умения. Перенимают они и песни. И вплетаются детские голоса в многоголосый хор словно ниточки яркие в грубую холстину.

Такой же маленькой девочкой учила песни Софийка. Красоты была она редкостной, а уж как подросла и в девичество вошла, так не нашлось прекраснее её на всём побережье. И голос у Софийки особенный оказался, чистый-чистый и ясный. Уходила ранним утром Софийка на высокий обрывистый берег и дарила морским волнам чудные песни. И если утром провожала на промысел Софийка песнью, то улов в далёком море случался удачным.

— Матушка тоже пела мне песенки, — горько прошептал Дан и шмыгнул носом.

Отто приобнял его, прижал к себе как маленького тощего котёнка и поспешил продолжить, чтоб мальчишка не расплакался от воспоминаний.

—Только встретился ей на беду на морском побережье, злой и жадный человек. Возвращался богатей из города по своим делам да услышал доро́гой волшебное пение. А как Софийку увидал, так и совсем голову потерял. По его приказу слуги схватили морскую певунью и увезли в земли неизвестные. Долго горевали люди, потеряв Софийку, мать все глаза выплакала, отец побелел от несчастья раньше времени, и даже море билось штормом в тоске и печали. И много лет прошло. Почти не осталось тех, кто слышал песни Софийки.

Дан старался даже не шевелиться, чтобы не исчезло волшебство сказки.

— Отто, — продолжил шептать Дан, пытаясь проникнуть в самую суть, — а что такое море?

— Оно как наше озеро, говорят люди, только очень уж большое. И вода там солёная.

— А ты его видел?

— Нет, — покачал головой Отто, — я кроме нашего Озёрного края нигде не был. Может, ты увидишь как-нибудь.

— А, дальше, — попросил Дан, — что стало с девочкой?

— Однажды приковыляла по берегу в рыбацкую деревушку сгорбленная старуха, нищая и убогая, милостыню просила у добрых людей. Люди накормили странницу, чем сами богаты, и дали приют в тесном домишке. Шторм разбушевался накануне. Волны так бились о камни, словно хотели расколоть валуны. Поблагодарив людей за кров и пищу, пошла вдруг старуха в самую непогоду на высокий берег, повернулась лицом к бушующему морю и запела. И пока пела она, успокоились пенные гребни, стих ветер, а сквозь тучи проглянули солнечные лучи. И увидели люди красивую молодую женщину. Седые старушечьи космы стали красивыми русыми прядями, а в синих глазах засверкали искры добра. Улыбнулась им странница и обратилась в туман. Понёс ветер прозрачное облачко над морскими просторами, истаяло оно, растворилось в солнечном свете. А дряхлые старики и старухи будто бы даже помолодели, догадавшись, что вернулась в родную сторону певунья Софийка.

Вот и ходит по Морее София-песенница. Появляется она в разных местах, в маленьких селениях и городах, на лесных дорогах и в полях. А песнями предсказывает людям когда радости, когда печали. Они всегда сбываются.

Дан смотрел на гаснущее пламя и красные уголья, мысли его шли каким-то своим образом.

— Она у нас тоже ходит? — поинтересовался он.

— Не знаю, — Отто подлил себе ещё отвара, а мальчику подвинул глиняную плошечку с мёдом. — Я не встречал, да и не слышал ни от кого.

— Может, я и её как-нибудь увижу, — зажегся волшебной идеей Дан, — раз море увижу, так и Софию встречу. Надо поискать.

— Может и встретишь, жизнь она длинная, — согласился Отто и понёс сонного мальчишку на койку.

Дан повозился немного под мягким пледом и заснул, уткнувшись носом в тёмный пыльный гобеленчик на стене.

Утром он снова остался один, но в озёрном домике ему страшно не было. Отто ушёл куда-то по своим бесконечным делам, а Даниэлю вдруг очень захотелось увидеть маму и рассказать ей про Софию-песенницу. Он, нарушая строгий наказ Отто никуда не выходить, выбрался из домишка и отправился знакомой дорогой в Торгенземский дворец. Надо было пробежать по тропке мимо серых замшелых валунов, свернуть на боковую аллею, а оттуда добраться вдоль стены дома. Главное, чтобы его не заметили охранники в красивых чёрных мундирах. Но они о чем-то разговаривали, собравшись кружком, и маленькой мальчишечьей фигурки у серой стены не заметили.

Было раннее утро, воздух пах сыростью и всё явственнее ощущался терпкий аромат осени. Торгензем прощался с летом, горьковатый запах опавшей листвы витал в старательно прибранных аллеях бесконечного парка и на открытых террасах, где яркими прощальными кострами доцветали георгины и гладиолусы. Дух осени наполнял просторный холл дворца, он перебивал запах воска и лака, витавший внутри дома. Дан шмыгнул за приоткрытую тяжёлую дверь и вдруг столкнулся с величественным и сердитым стариком. Мальчишка отпрянул от неожиданности, но зацепился за порожек и неловко завалился назад. Старик не рассердился, а усмехнулся, помог подняться и едко поинтересовался:

— Куда направляешься, милое дитя, в столь ранний час?

Дан на всякий случай поклонился и очень вежливо ответил:

— К маме, господин.

Седые редкие брови у старика удивлённо приподнялись, но он продолжил расспрашивать забавного мальчишку. Тот был маленького росточка и больше походил на огорчённого гнома, не хватало лишь полосатых чулок и колпачка.

— Она прислуживает во дворце? — в самом деле, почему бы не позабавиться с несмышлёнышем.

— Нет, — Дана обожгло горем от предстоящего ответа, голос у него дрогнул, но он сдержался, не разревелся. — Она теперь живёт на небесах, господин.

— Тогда зачем же ты идёшь во дворец, если твоя мать умерла? Ты знаешь чей это дворец?

Дан, разумеется, знал. Матушка много раз говорила, что они живут в Торгенземе из милости его высочества эрцгерцога Морейского. Дан, правда, не понимал, за что им эта милость, но бывать во дворце ему нравилось.

— Я иду посмотреть на неё, господин, её картинка есть в длинном коридоре.

— Портрет твоей матери?! — изумление старика достигло пика.

— Да.

— Что ж, мне тоже любопытно глянуть, — вдруг заявил пожилой господин. Ему понравилось забавляться с малышом. — Проводи и меня к этому портрету.

Он взял мальчишку за руку и стал подниматься по широкой мраморной лестнице. Дан аккуратно ступал сбоку, не понимая, отчего все вокруг старательно кланяются сердитому старику. В длинном коридоре он потянул своего важного спутника к самой дальней картине.

— Вот, — его мама смотрела на него с грустной улыбкой. Это была не её улыбка. Дану очень-очень хотелось, чтобы она весело рассмеялась, выпрыгнула из коричневой рамы, подошла бы к нему и ласково проговорила: «Маурицио. О, мой мальчик.» И он бы ей рассказал о волшебной Софии. Но Дан боялся старого господина и промолчал.

Пожилой господин вдруг неожиданно разволновался.

— Когда умерла твоя мать, малыш?

— Скоро уже две недели, господин?

Старик снова перевёл взгляд на портрет, а потом решительно двинулся по галерее. Руку мальчишки он не выпускал и очень торопился. Дан испуганно бежал вприпрыжку рядом. Они прошли длинной анфиладой и очутились в большой зелёной комнате. Здесь почти всё было зелёным или коричневым. Но зелёного оказалось больше.

— Пригласите сюда эрцгерцога, — властно распорядился старик.

Вежливый бесцветный человек удалился с низким поклоном. А старик уселся в большое кресло и поставил Дана перед собой. Они какое-то время смотрели друг на друга молча. Дан разглядел множество морщин, делавших лицо рябым, крупную бородавку над бровью и внимательные глубоко сидящие серые глаза. Он встретился с колючим взглядом старика и испугался, попятился. Но старик удержал мальчишку.

— Не бойся, — неожиданно мягко проговорил он, — лучше скажи, как зовут тебя.

— Скарлатти. Даниэле Маурицио Скарлатти.

— А матушку как звали?

— Бьянка, Бьянка Скарлатти.

Величественный старик довольно усмехнулся и кивнул. Он прикрыл глаза и погрузился в свои размышления и, наверное, забыл про него. Дан осторожно шевельнулся. Он не видел, как раскрылась дверь, но по звукам шагов догадался, что кто-то ещё входит в зелёную комнату.

— Его высочество Гарольд Вильгельм Дагон, — торжественно произнесли сзади.

Старик очнулся от своих размышлений, а Дан обернулся, не в силах преодолеть любопытство. Сейчас он увидит доброго благодетеля, позволившего им с матушкой жить в роскошном доме и гулять по парку Торгенземского дворца.

Хозяином дворца был вовсе не старый и недурной собой человек в мундире кавалерии. Был он довольно рослым, хоть и узким в плечах, и правильной армейской выправкой совсем не отличался. Его мягкие черты лица портило равнодушно-пренебрежительное выражение, явно проскакивающее в больших, серых, чуть навыкате глазах. Это же пренебрежение кривило яркие, красиво очерченные губы. Возможно, будь выражение его лица другим, облик хозяина Торгензема можно было бы назвать привлекательным. Дан очень хотел поблагодарить хозяина дворца за оказанную им с матушкой милость, но недоброе выражение лица офицера его смутило. Да и заговорить ему не позволили. Старик слегка подтолкнул мальчишку вперёд и без всякой вежливости поинтересовался:

— А скажи мне, Гарольд, кто это такой?

И Дан понял: он натворил что-то не очень хорошее.

***

Когда мальчишку увели из кабинета, то Гарольд Вильгельм Дагон решился на разговор, который откладывал бесконечно долго. Он страшился тех последствий, которые случатся в результате их беседы. Фредерик III Дагон был человеком строгим и даже суровым, если речь заходила о его собственной семье.

— Значит, ты тайком увёз прелестную танцорку из столицы к себе в Торгензем! А тебе не говорили, что чужое красть нельзя?

Гарольд испугался, он думал сейчас о том, чтобы подать всю историю в наиболее выгодном для себя свете. Он даже вспотел от страха, но признался в увлечении танцовщицей королевского балета.

— Это была слабость, минутный порыв, — оправдывался он. — Бьянка Скарлатти была хороша настолько, что я в какой-то момент потерял голову.

— От этой красотки не ты один потерял голову, — недовольно поморщился Фредерик III. — У неё было мно-ого поклонников. Она была хороша и наивна, как ребёнок. Не пойму, что в тебе её так привлекло? Она пожертвовала всем ради никчемного глупца, наигравшегося с девкой и бросившего её.

— Я не глупец, — вспыхнул Гарольд. — Я — принц рода Дагонов, этого достаточно!

— Глупец, — вздохнул его отец, не оценивший величия Гарольда. — Умный человек ни за что бы не допустил столь безрассудного поступка.

— Я её не бросил, вернее, не выгнал. Она продолжила жить в поместье, вместе… с ребёнком.

— Мальчишка сказал, что его мать умерла. Её нельзя вернуть обратно, — в голосе Фредерика III вдруг прозвучали странная тоска и горечь.

Гарольд кивнул, его известили, что прекрасную Бьянку сожгла чахотка. А о ребёнке он даже думать забыл. Зачем?

— Хоть вкус у тебя есть, — недовольно заметил его величество и поспешил отвернуться. — Вкус есть, а вот ума, похоже, нет. И смелости нет. Открыто пойти наперекор своей стервозной жёнушке ты не смог. Ну, хоть так ты ей досадил.

Гарольд Дагон никак не мог понять, к чему клонит отец, и почему он выглядит немного взволнованным. Вряд ли старик сожалел о смерти безродной итальянской танцовщицы. Почему встреча с маленьким бастардом так повлияла на его величество? Как так случилось, что они вообще встретились, если управляющий получил приказание убрать мальчишку подальше от любопытных глаз? Чего отец от него хочет?

— Значит, мальчик, — задумчиво проговорил Фредерик III. Он поднялся из кресла и прошёл по кабинету из конца в конец, разминая затёкшие ноги. — И когда же он родился?

— В апреле 1782.

Фредерик III остановился в монотонном шаге и прошептал непонятное:

— Всё так. Всё так, как она спела…

***

В ту осень золото листьев и голубизна неба были особенно контрастны. Молодой Фредерик III Дагон радовался удачной охоте и сыпал снисходительными шутками. В кои-то веки выпал десяток дней полной беззаботности. Никаких тебе советов, приёмов, указов и бумаг. Он был молод, силён и счастлив и со смехом что-то говорил главному ловчему, когда раздался гневный окрик. Фредерик обернулся, чтобы узнать причину шума, и увидел стоящую на лесной тропке старуху. К ней уже бежали солдаты охраны, но молодой король был настроен благодушно. Он движением руки остановил стражу и приказал:

— Не троньте бродяжку.

Нищая старуха опиралась на клюку, но видно догадалась, кто перед нею и поспешила поклониться. Она совсем сгорбилась и стала пугающе нелепой в своём подобострастии. Свитские хохотали, забавляясь её убожеством, лохмотьями и грязью одежды, стоптанными башмаками, растрёпанными седыми космами. Фредерик и сам улыбался, но решил проявить великодушие. Почему бы нет. И он бросил к её ногам золотой фальк.

Старуха проворно подняла его с янтарной осенней листвы и спрятала в складки одежды. Она снова низко поклонилась, а когда разогнула больную спину, то вдруг заговорила, почти запела. Голос у неё оказался ясным и чистым, словно у юной, и уж точно не подходил к грязному рубищу, прикрывавшему худое тело. Она пропела всего несколько слов:

Накроет однажды твою страну

Кровавый туман, пробудивший тьму.

Чтобы земли Мореи спасти,

Мальчику надо сперва подрасти.

В твою семью войдёт альмарин,

Рождённый весной среди горных долин.

Волей своею имя даруй ему,

И свет победит безумья жестокую тьму…

Сразу после её слов стало очень тихо, опал ветер, перестали фыркать лошади, не позвякивала упряжь — всё вокруг будто оцепенело. Фредерик III вдруг почувствовал, как вспотели ладони, а в сердце кольнула игла страха. Перед ним стояла София-песенница.

Сказочные истории о хранителях здешних земель все в Морее знали. Некоторые чудаки и мечтатели верили в существование некой мифической и неведомой силы, хранящей морейские земли от несчастий и бед. Другие, их было больше, наоборот, считали волшебные легенды не более, чем красивым вымыслом, ибо на свете горестей меньше не становилось.

Среди сильных мира сего наивных чудаков, верящих в мифические силы, нашлось немного. Но Фредерик III причислял себя именно к ним, хоть никому не открывался и даже стеснялся своей веры в альмаринов, приносящих удачу. Он оставался бо́льшим реалистом, чем мечтателем. И услышать от прорицательницы об альмарине в собственной семье было для него крайней степенью удивления и изумления, о подобной благосклонности высших сил он даже не мечтал.

София редко являла себя, но простой народ свято верил в неё и почитал наравне с христианскими святыми. Любой в Морее знал: она предсказывает в стихах или песнях, если обращается с прорицанием, и является тому, кто верит в неё. И вот король Мореи и его свита услышали волшебную песнь. Закончив петь, София повернулась к ним спиною, распрямилась, вырастая и меняя облик прямо на глазах, и истаяла, растворилась в облаке густого тумана, сама стала этим облаком.

Оцепенение со свитских спало не сразу. Но дунул ветерок, разгоняя туманное облачко, вместе с ним вернулось дыхание, и молодой король почувствовал сильное биение собственного сердца.

Больше никто повторить слова волшебной песни не смог, никто даже не услышал её. Фредерик III Дагон догадался, что предсказание адресовали только ему.

Много позже он часто раздумывал о странном пророчестве. Ке м придёт в его семью альмарин? Должно быть, им окажется ребёнок, мальчик. Однако ни его сыновья на альмаринов не походили. Те же легенды гласили, что альмарины, как и Морея, хранимая ими, живут под покровительством белого и синего цветов. Никого в королевском роду не отличали светлые волосы и голубые глаза. Все Дагоны были брюнетами или, крайне редко, шатенами.

***

— Мальчик, — задумчиво повторил король. — От неё остался ребёнок.

Гарольд Дагон даже не знал, что и подумать. Поведение отца его озадачило и обеспокоило.

— Мальчиками, в жилах которых течёт кровь королей Мореи, разбрасываться, конечно, не будем, — ворчливо заметил его величество Фредерик Даниэль Дагон III. — Слава богу, у твоего старшего брата есть сыновья, и королевство имеет наследников. Бастард никак не сможет вмешаться в вопросы престолонаследия, кто ж ему позволит. Возможно, это даже неплохо.

Фредерик III подошёл к окну и долго молча разглядывал гладь Лунного озера, осколки небесной бирюзы в нём и яркое пестроцветье осеннего леса.

— Значит, так, — о чём-то раздумывая, проговорил неспешно король, — сына Бьянки и своего внука, хоть и бастарда, я призна́ю, отдам распоряжение о высочайшем указе. В нём он будет обозначен твоим законным сыном и наследником, со всеми нужными титулами.

Фредерик III поморщился, вспоминая короткий разговор с мальчишкой, и распорядился:

— Имя переиначить. Пусть зовётся Даниэль Морис, как принято в наших землях. Ни к чему всякие итальянские клички. Надо же, я — Даниэль, и он — Даниэль.

Гарольд снова кивнул. Он боялся лишним словом повредить королевской благосклонности и никак не мог решить загадку неожиданной прихоти отца. Всё складывалось на редкость удачно.

Фредерик был не слишком высокого мнения о своём младшем сыне. Король Мореи слыл проницательным человеком и прекрасно понимал, что поступками эрцгерцога движет вовсе не благородный порыв и отцовская любовь, а обыкновенная жадность. Он также знал, что поместье в Озёрном крае Гарольд не жалует из-за его большой удалённости от столицы, бывает здесь редко, но богатство и доходы от земель игнорировать не желал. Благодаря доходам Торгензема Гарольд просто швырялся деньгами. Подобное расточительство Фредерик III тоже не одобрял.

— Судя по лицу, ты не в восторге, что у тебя есть бастард. Скандал, когда твоя стерва узнает обо всём, тебе предстоит громкий. Поэтому, о моём указе и гербовой бумаге, дающей его владельцу право на земли, титул и наследство, будем знать пока лишь мы с тобой. Все остальные, и мальчишка в том числе, пусть узнают позже. Предоставишь все бумаги и введёшь его в свет, когда он достигнет совершеннолетия, тогда же ему перейдёт и Торгензем. А пока ты вправе будешь распоряжаться доходами с него.

Король сделал паузу, заметил довольную усмешку, мелькнувшую на лице младшего сына, досадливо поморщился и предупредил:

— Мой внук должен получить хорошее образование и воспитание. В случае его смерти, Торгензем перейдет одному из сыновей твоего брата. Тот, слава богу, сподобился на четвёртого мальчишку и даже назвал в мою честь, уж он-то от Торгензема не откажется. Только тебе Озёрный край не мил, даже не знаю почему.

— А как же, — не очень понимал Гарольд Дагон, — как быть с ним, пока он не вырастет?

— Пусть живёт здесь. Пока он мал и ничего не смыслит в управлении, поместьем распоряжаться станешь ты, тебе ведь именно этого хочется. Торгензем будет принадлежать моему внуку на законных основаниях. И не смей мне перечить, я так хочу, и так будет! — распорядился Фредерик III и принялся с интересом рассматривать большую птицу, кружащую над далёкой горой на другом берегу озера.

Гарольд весь обратился в слух, преданным взглядом следил за тем, как его величество прохаживался по кабинету. Главное, чтобы король не передумал, а Гарольд готов исполнить всё именно так, как скажет отец.

— Приставь кого-нибудь дядькой и пришли гувернёра. А потом отправишь мальчишку учиться в закрытый пансион или военный корпус, подальше от глаз и любопытных сплетников, да и от жёнушки твоей тоже. Она у тебя редкой стервозности дамочка! Ты за ней присматривай получше. Не вздумай больше юлить и вертеться, и прекращай эту возню с красотками, эдак ты мне ублюдков ещё нарожаешь. Один ещё куда ни шло, тем более, что твоя злобная баба одарила тебя только девками. Мальчишка тебе действительно необходим, чтобы королевские земли не растащили на приданое.

Немного не так хотелось Гарольду Вильгельму, но условия ему диктовал отец. И он быстро согласился, здраво рассудив, что за почти двадцать лет что-нибудь должно измениться, тем более, разговор меж ними состоялся без всяких свидетелей, а король уже совсем неважно выглядел и вскоре уйдёт в мир иной. А он как-то да сумеет развернуть ситуацию в нужную для собственных интересов сторону, главное и важное — Торгензем остаётся ему.

***

В небольшом озёрном доме было тепло и уютно. От круглой чугунной печи несло жаром. Здесь стало очень хорошо, а на берегу сильный ветер и мелкий дождь играть не давали. Отто строго-настрого велел никуда не выходить. Дан слышал, как господин Реддон сильно ругал смотрителя парка. Тот не уследил за мальчишкой, и Дан попался на глаза самому его величеству Фредерику III. Дан прятался от разозлённого Реддона за сундуком. Отто тоже сердился весь оставшийся день и вечер на непослушного подопечного и даже сказки рассказывать не стал.

Мальчик на этот раз сидел смирно и разглядывал небольшую толстую книжку, с красивыми цветными картинками. Картинки прикрывали тоненькие листики полупрозрачной бумаги, она приятно шелестела и похрустывала, когда Дан открывал очередную историю. Волшебных историй было много, но особенно интересными казались сказки об альмаринах — хранителях Мореи. Дан складывал буквы в слова и у него вышло что-то даже прочитать. Но картинки ему нравились больше.

Вдруг порыв ветра из открывшейся двери перевернул и загнул лёгкий, полупрозрачный листик бумаги, мешая рассмотреть изображение благородного альмарина. Дан поднял голову, чтобы понять причину появления ветра, и увидел входящего в домик эрцгерцога Морейского. Мальчик поспешно вскочил и поклонился. Но ничего при этом не сказал. Ничего не сказал и эрцгерцог, а просто рассматривал стоящего перед ним ребёнка — невысокого худенького мальчика. Отросшие волосы рассыпались по плечам, из-за них он больше походил на переодетую девочку. Выразительные глаза смотрели настороженно и внимательно. Ни единой черточкой отпрыск не походил на отца, являясь копией своей матери — некрупный, худенький, светловолосый и синеглазый.

— Оставьте нас, — бесцветным скучным голосом уронил приказание эрцгерцог. И Отто вышел на холод, под дождь и ветер.

— Подойди. — От эрцгерцога веяло равнодушием и отчуждённостью.

Дан сделал три несмелых шага и остановился. Посмотрел внимательно в серые, такие же скучные, как и голос, глаза.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Да, монсеньор, вы — его высочество эрцгерцог Морейский. — Дан старался говорить с величайшим почтением и вежливостью. Но похоже, ответ оказался не тем, который ожидал услышать сухопарый сутуловатый человек. Он скривился и поморщился.

— А ещё?

Дан молчал, он не знал, какого ответа ждал от него хозяин Торгензема.

— Я …твой…отец. — Гарольд Дагон произнёс короткую фразу будто через силу. А на его тонких губах появилась брезгливая усмешка.

Дану было неуютно под неласковым взглядом, он снова осторожно глянул в глаза этому человеку. А тот вдруг заволновался, испугался, побледнел и сделал шаг назад. От него даже пахло страхом, а ещё отсыревшей одеждой и тиной.

— Я буду тебя содержать, о тебе станут заботиться, — как-то поспешно проговорил эрцгерцог. — Ты продолжишь жить здесь, ибо такова воля моего отца, короля Фредерика III.

Дан послушно кивнул и снова быстро поклонился. Взгляд его упёрся в синий камень на перстне. Он сверкнул на руке отца холодом, оставляя внутри болезненную, невидимую царапину, в горле почему-то заскребло и захотелось расплакаться.

Эрцгерцог, ни слова больше не говоря, повернулся и вышел, а Дан ощутил странную дрожь в коленях и поспешно опустился на ковёр. Почему он плакал? Он сам понять не мог, только слёзы текли по лицу и капали на страницы книжки об альмаринах. С картинки на него мудро и печально смотрел хранитель, будто знал что-то важное про мальчика.

В домик, стряхивая с плеч дождевые капли, вернулся Отто. Он ничего не сказал, только тяжело вздохнул, раздул жар в чугунной печи и повесил промокшую тужурку сушиться.

— Ничего, — сказал старик негромко, разглядывая зарёванное личико подопечного — Бывает и хуже.

Дан не ответил. Он только прижался плечом к тёплому боку Отто и снова уставился на книгу, уже не открывая её. Снаружи ветер срывал листья с ветвей и с низких туч капли дождя. Они стучали, словно кто-то маленький и невидимый бегал и топал по крыше.

— Отто, — тихо спросил Дан, не оборачиваясь, — а альмарины защищают всех детей? Или только тех, кого любят?

Старик помолчал, задумчиво глотнул душистого отвара.

— Всех, — сказал он наконец. — На то они и хранители.

А вскоре в Торгензем приехал Томас Бедингот, гувернёр.

Глава 2. Болезнь

— Надо покушать, мой хороший, — Летиция склонилась над мальчиком.

Дан скользнул взглядом по ней и молча отвернулся. Ему надоели слащавые слова и нарочито ласковый тон. Сейчас накормят, а потом явится господин Бедингот со своей линейкой и поведёт в учебную комнату. Нет уж! Лучше притвориться больным.

— Попей хоть молочка, — Летиция не отставала и продолжали говорить ему в согнутую спину. Под натянутой сорочкой проступили острыми треугольничками лопатки. — Смотри, я и булку тебе принесла, она тёпленькая. Ты же любишь слоёные булочки.

Нет, нет, нет! Сами свои булки ешьте! Это сейчас она такая добренькая, а вот уйдёт и примется в людской его ругать. Вчера он выбрался из кровати тайком и осторожно вышел в коридор. Его не заметили, пока он крался за книжкой в детскую, а он, услышав голоса, не дошёл.

Две горничные разговаривали меж собой, убираясь в комнатах и длинном коридоре.

— Всё хворает? — говорила одна недовольным тоном.

— А чего ж ему не хворать, — отозвалась другая, — самое барское дело хворать. Это ж нам нельзя, а то без места оставят, а господам можно. И чего с этим мальчишкой так носятся?

— Дозволяют ему много, — согласилась собеседница, и загремела ведром. —Господин Бедингот — единственный, кто строжил его. Так нет, мальчишка ему всё лицо разбил. Это ж надо, учителю чернильницей в лицо швырнуть! Мебель чернилами залил, одежду. Я ковёр три дня от пятен отскребала, насилу вывела черноту.

— Мать его разбаловала, вот и сделался шальной да упрямый, а ведь маленький ещё.

— А той красавице-полюбовнице тоже всё здесь дозволено было, в грехе жила, да господь прибрал.

Дан дёрнулся и сжал кулаки.

— Мальчишку тоже, наверное, приберёт, третий месяц из постели не поднимается. Летиция сказывает, что и не ест уже.

— На то воля господа. Но всё ж дитя, жалко его, вона как в кашле заходился поначалу. Всё мать звал. Это сейчас кашель стих. Мальчонка и без отца, и без матери живёт, сирота.

— Это, если без отца и матери останутся твои дети, то пропадут, а таким настырным ничего не делается. Вот увидишь, оздоровеет. Доктор каждый день приходит, даже Реддон навещает. И оба вежливо с ним разговаривают, а он всё губы дует да хворает. Хворь его давно розгами лечить надо…

— Да что ж ты взъелась на него, Хельга?

Дальше Дан злые разговоры дослушивать не стал, поскорее вернулся обратно в спальню и юркнул в постель. Отчего люди такие злые? Почему служанки плохо говорили про матушку? Что она им сделала? От грустных мыслей защипало в глазах, заболела голова и навалилась серая скука.

Хорошо, что вечером вернулся Отто. С его приходом страхи и тоска ненадолго отпустили. Глуховатый голос дядьки рассказал ему о таинственных альмаринах и волшебниках. Глаза у Дана ненадолго заблестели и даже немного порозовели губы. Но слушать нескольку раз одно и тоже надоело, и Дан со вздохом отвернулся к стенке.

Отто принёс из огромной библиотеки, которой не пользовался никто, кроме господина Бедингота, небольшую книжечку.

— Надоели тебе мои сказки, — выдохнул дядька в спину мальчику. Тот лежал как обычно согнувшись и отвернувшись к стене. — Я тебе какие-то другие нашёл, погляди-ка.

Дан развернулся на постели, чтобы рассмотреть книжечку. На её обложке переплетались непривычные для глаза замысловатые узоры. Это оказались арабские сказки, а книжка называлась «Тысяча и одна ночь». Чудесные, волшебные сказки впервые за долгие зимние месяцы пробудили в Дане хоть какой-то интерес. Тоненькими пальчиками он переворачивал страницы сам, с увлечением узнал об отважном Синдбаде, хитреце Али и Алладине. Когда закончилась одна книжка, Отто принёс ему следующую, а за ней ещё одну. Он подыскивал мальчику книжки непременно с картинками, и Дан рассматривал их с удовольствием и любопытством. Он даже забыл, что решил притворяться больным назло всем взрослым.

— Есть хочу, — однажды попросил он, прочитав о каком-то сказочном пире. Отто и Летиция сразу же радостно захлопотали. Дан смущённо улыбнулся из-за большой кружки с тёплым молоком и покраснел, от того, что так долго обижался на них и обманывал. Они любят его, а он дурно думал о своих самых близких людях.

Весной Дан поднялся из постели, покачиваясь прошёл из надоевшей спальни до детской, а оттуда выбрался на длинную террасу. Отто его поддерживал.

— Смотри, до чего довёл себя. Это, дружок, самое последнее дело тоске поддаваться да обиды копить. — сокрушался он и ласково гладил Дана по голове. — Себе только хуже сделал. Ножки и ручки тоненькие как веточки, мордашка маленькая, одни глазищи синие. Давай уже, сынок, поправляйся, сколько ж можно капризничать, весна пришла.

Сказал Отто так по привычке, как всегда обращался к маленьким мальчикам из соседней деревни, а у Дана вдруг вспыхнули искры радости в глазах, ему было очень приятно услыхать подобное обращение, никто его так не называл прежде, только мама. Отто ненадолго вывел его погулять, но Дану зимняя куртка и ботинки казались невообразимо тяжёлыми, и он, сделав по парку десяток шагов, сел на скамейку, устал. Обратно в дом его уже занесли на руках.

В гулкую учебную комнату его никто не водил, про встречу с господином Бединготом думать было страшно, а тот почему-то не появлялся. Дан всё время проводил в детской. Туда принесли кубики, наборы оловянных солдатиков и игрушечные пушечки. Он вяло играл, что-то переставлял внутри сооружённой крепости и бесконечно читал, приткнувшись на широком, низком подоконнике, иногда скользил взглядом по серому тающему снегу на дорожках парка, чёрным мокрым проталинам и голым ветвям деревьев.

Ему было очень-очень одиноко и тоскливо с многочисленными надоевшими взрослыми. И даже новость о том, что злой Бедингот уехал, не принесла радости. От тоски отступившая было болезнь вернулась, пропал аппетит, надоели даже книжки, наскучили кубики и солдатики. Теперь он ждал вечера.

— Ты здесь, — шептал он, водил ладошкой по стеклу и вглядывался в тёмную бирюзу неба за окном. Там он искал взглядом яркую звезду. — Ты не бросай меня. Я буду самым хорошим и уговорю альмаринов вернуть тебя. Вот только встречу кого-нибудь или доберусь до Белой долины. И мы снова будем вместе. Мне плохо без тебя.

Отто слышал эти печальные обещания и вздыхал. Он ничем не мог помочь, разве что рассказать новую сказку.

Очередной весенний день, серый и унылый из-за низких туч, свесившихся с гор, начинался как обычно. Маленькому Дану опять ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни читать, ни играть. Он стоял у окна и переводил взгляд с далёкой вершины Торгена на другую, названия которой не знал. Она торчала острым клыком на противоположном берегу озера. С озера сошёл лед, и открылась свинцово-серая гладь воды.

А Дану не хватало солнца, он любил его — яркое, горячее, наверное, в нём говорила итальянская кровь. В далёкой Италии жаркого солнца много, а вот в Озёрном крае нет, только серые тучи обернули небо унылым одеялом. Дан любил синее небо, тогда в ясные дни вода в озере тоже синяя-синяя, а облака отражались в ней и казались большими чудесными цветами или корабликами, он такие кораблики видел на картинке в толстой книжке. Но сегодня была снова унылая серость, наползающая с неба и гор, от неё совсем скверно делалось на душе. Он вернулся к кроватке, чтобы лечь и немного поспать, может, серость, которая как плесень лезет всюду, закончится.

Он уже и отвернулся по привычке к стенке, но внимание его привлекли странные звуки. Кто-то кричал и плакал в гулком коридоре, совсем рядом. Этот кто-то был ребёнком. Дан озадаченно уселся на кровати. Дети во дворце? Детей, играющих вдали на берегу озера или на поляне за серыми валунами, он разглядывал порой из окна своей комнаты. К нему не пускали ребят из деревни, а его не пускали к ним, да он и не дошёл бы пока до большой поляны, потому что нет сил. И вдруг детский голос раздался совсем рядом. Дан поспешно выбрался из постели, навалился на тяжёлую дверь и заторопился на нетвёрдых от болезни ногах выйти из комнаты и разузнать, откуда раздавались странные крики.

Он наблюдал совершенно невозможное для Торгенземского дворца зрелище. У открытой в соседнюю комнату двери, в длинном коридоре стоял мальчишка. Этот пухлощёкий и кудрявый пацан самозабвенно вопил и отчаянно сопротивлялся. Вокруг него суетился невысокий седоволосый человек и умолял пройти мальчика в комнаты. У Дана глаза вспыхнули восхищением. Настоящий мальчик в абсолютно тоскливой тишине Торгензема. Он так наскучался здесь, и вдруг, настоящий, живой мальчик!

— Ты кто? — осторожно спросил юный хозяин Торгензема и подошёл поближе.

Кудрявый развернулся на звук его голоса и надул и без того пухлые губы. Он чем-то явно был расстроен.

— Тебе что за дело? — возмутился мальчишка. Он кричал со знанием дела, и ему ничего не говорили. — Ты откуда взялся?!

— Я здесь живу. — Дан всё так же был удивлён.

— А я не буду, — продолжил бушевать вновь прибывший. — Хочу-у-у-у в Тумаццу-у-у-у!

— А здесь чем плохо? — обитатель Торгензема, кажется, обиделся. — Разве здесь плохо?

Мальчишка закрыл рот, чтобы передохнуть от громкого крика и заодно рассмотреть дерзнувшего с ним, с королевским сыном, разговаривать.

— Да, — заносчиво ответил он, — здесь плохо, и ты тоже плохой!

Вот так сюрприз! А чем, собственно, он-то плохой? Он этого кудрявого не обижал и разговаривал вежливо. Дан озадаченно смотрел на гостя. А тот снова начал кричать и даже топать ногами, видя, как слуги заносят его сундуки в комнаты.

— А ты сам-то, кто? — осторожно поинтересовался Дан. — Откуда взялся? Здесь только я один живу.

— Вот и живи, а от меня отстань. — Мальчишка разозлился ещё сильнее и уже не мог сдержать себя. — А я не буду! Я хочу-у-у-у в Тумаццу-у-у-у!

Он топал в отчаянии крепкими ногами, но его продолжали уговаривать и подталкивали внутрь приготовленной комнаты, но он ещё упирался, а Дан молчал в изумлении, не понимая всего происходящего. Вдруг пухлощёкий обернул к нему красное зарёванное лицо:

— Иди отсюда, чего уставился!

— Не пойду, — дерзко возразил Дан, демонстративно выставляя вперёд ногу и сжимая кулаки. — И нечего тут командовать, раскомандовался!

Услыхав дерзкое возражение от какого-то тощего малявки, незваный гость неожиданно бросился на Дана. Тот опешил от такой агрессии, но успел увернуться и с азартом вцепился в пухлые щёки кудрявому. Он взвизгнул и попробовал пинаться. Оба упали и, сердито сопя, принялись мутузить друг друга. Раздался треск рвущейся материи. Их, как нашкодивших котят, растащили слуги.

Отто держал упирающегося Дана, а седоволосый мужчина — кудрявого, но мальчишки не оставляли попыток пнуть друг друга, а оказавшись на недостижимом для ноги расстоянии, начали плеваться. По расцарапанной щеке у кудрявого текла кровь, а у Дана стремительно заплывал левый глаз. Их развели по комнатам и заперли каждого в своей.

— И чего драться начали? — ворчал Отто, стаскивая со своего подопечного порванную фланелевую курточку. — Зачем ты драться-то полез, горе моё, в чём душа держится? Откуда силы только взялись, есть не ешь, а в драку лезешь. Что толку от твоих тоненьких ручек в драке?

Дан согласился, от слабых рук никакого толку, вон как стукнул ему кудрявый, щеке больно, и глаз закрылся, он осторожно коснулся пальцами опухшего века, при этом воинственно заявил:

— Тогда давай есть, сейчас наемся и наподдаю крикунчику кудрявому, чтоб не ругал Торгензем, а то — не нравится ему, разорался!

Отто скрыл улыбку, быстро позвал слугу из кухни с завтраком и радостно наблюдал, как мальчик поглощал глазунью и свежие овощи, и горячий чай пил вприкуску с румяной булкой.

К середине дня выяснялось, что в Торгензем привезли самого младшего из королевских сыновей. Фредерик III Великий скончался в начале марта, а престол занял наследник Фредерик Карл Дагон. Столица погрузилась в траур, во дворце начали переустройства по вкусам нового правителя, и никому дела не было до ребёнка, его отправили в поместье до осени. Мальчику исполнилось пять лет, хотя он был довольно крупным и выглядел старше из-за высокого роста. Вместе с ним прибыл слуга-камердинер, оказавшийся седоволосым человеком, растаскивавшим дерущихся принцев вместе с Отто. А ещё прибыли учителя, ведь его высочеству следовало постигать азы наук и учить языки. Были даже учитель танцев и фехтмейстер — целая свита, как и полагается настоящему принцу. Обитателей в Торгенземе значительно прибавилось.

Маленький Даниэль выслушал необыкновенно приятные новости с сияющими глазами. Наконец-то! Неужели закончилось его одиночество?! Пусть хоть кто, хоть драчун Фредерик — королевский сын, лишь бы не одному!

— Нелегко нам придётся, — сокрушался Отто, разговаривая с воспитателем принца Фредерика. — Только-только увидели друг друга и сразу в драку лезут. Ой, непросто теперь будет.

Седоволосый Карел кивнул и добавил:

— Оба Дагоны, бешеная кровь, что взять с них. Но мой никогда не дрался прежде, он немного трусоват.

— Мой тоже не дрался, он всегда один, но, кажется мне, закончились в Торгенземе спокойные дни.

Отто оказался прав.