Read the book: «Киштама»

Серия «Люди, которые всегда со мной»

Все события и персонажи в книге являются вымышленными

Дизайн обложки: Юлия Межова

В оформлении обложки использована репродукция картины Тимура Кагирова

© Наталья Елецкая, текст, 2026

© Тимур Кагиров, ил., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

1

Мою маму забрала к себе Черная Река.

Так с аварского переводится Каракойсу¹. Река, берущая свое начало за перевалом Халахуркац², течет, извиваясь серебристой лентой и распадаясь на притоки, образуя узкие ущелья и каньоны и ежегодно забирая чужие жизни, словно дань, с незапамятных времен возложенную на сёла, разбросанные по пути ее следования.

Мы живем на окраине Цуриба³, откуда до Каракойсу при желании можно дойти пешком. Но желания у меня нет. Я никогда не хожу на берег реки. Я все еще не простила, я по-прежнему скорблю. Не только по маме, но и по Айшат, хотя ее река не забирала. В смерти Айшат виноват исключительно Азим. Но я не держу на него зла.

Я люблю Азима, словно собственного сына. На той неделе ему исполнилось три года, но он выглядит и ведет себя так, словно ему по меньшей мере пять. Когда отец совершает намаз, Азим стоит рядом на маленьком молельном коврике, старательно повторяет за отцом движения и шевелит губами, хотя вряд ли понимает смысл того, что произносит.

Хотя мама и Айшат погибли каждая по-своему, в их смертях есть нечто общее: с обеими это случилось в високосный год.

Марьям где-то вычитала, что в такие годы чаще, чем обычно, случаются всякие неприятности и природные бедствия. Я не поверила: Марьям ведь читает всякие глупые журналы в ярких обложках, но поневоле задумалась, когда она принесла два потрепанных карманных календарика – за 1988 и 1992 годы – и показала обведенные карандашом лишние дни в феврале.

Мама погибла пять лет назад, в конце октября, через два дня после того, как мне исполнилось двенадцать. Она пропустила мой день рождения, потому что хоронила бабушку Джаннат, умершую накануне. Мама родом из села Гуниб, расположенного по ту сторону перевала. Бабушка Джаннат жила там в большом доме, окруженном фруктовым садом, со своим сыном Саидом, его женой и тремя их детьми. Когда бабушка Джаннат собралась умирать, дядя Саид сел в машину и поехал за сестрой. Мама успела вовремя. Бабушка обняла ее, прошептала: «Моя Разия!» – и навсегда закрыла глаза.

Я тоже хотела попрощаться с бабушкой, но у меня в тот день была высокая температура, и мама не взяла меня с собой. Это спасло мне жизнь.

На обратном пути, когда дядя Саид вез маму домой, машину занесло на серпантине, опоясывавшем гору, стоящую на подступах к Цурибу. Дядя не справился с управлением, потому что накануне выпал снег, ночью с гор спустился мороз, и дорога стала как каток.

Я часто думаю о последних маминых секундах, когда машина сорвалась в пропасть и полетела навстречу бурлящему потоку. Они выехали из Гуниба рано утром, чтобы дядя Саид успел потом на работу. Мама дремала на заднем сиденье. Когда машина устремилась вниз, она вряд ли успела проснуться и понять, что происходит; я очень надеюсь, что это так.

Дяде удалось выбраться из салона. Он снова и снова нырял в ледяную воду, пока хватало сил, но не смог вытащить маму. Она была пристегнута, и ремень безопасности заклинило. Когда ее наконец подняли на берег, она была мертва.

С Айшат случилось по-другому.

Отец женился на Айшат через полгода после маминой смерти. Она жила в соседнем подъезде и была старше меня на пять лет. Помню, как после никаха⁴, в начале апреля 1989-го, отец привел ее в дом – неожиданно тихую, в длинной юбке, по самые брови закутанную в платок, хотя до этого я каждый день видела ее на улице в обычных платьях, с полупрозрачной газовой косынкой на голове, нисколечко не робкую. Айшат часто забегала в магазин отца, расположенный неподалеку, купить то одно, то другое. Ну и добегалась…

Мы с Айшат сразу подружились. Я не воспринимала ее как мачеху, скорее – как старшую сестру. Она помогала с уроками по тем предметам, по которым я отставала. Завуч велела мне вытянуть год на тройки, но в одиночку я бы не справилась, ведь раньше мне помогала мама. Возможно, отец для этого и женился на Айшат. Она с отличием окончила нашу восьмилетку и два года проучилась на медсестру в Буйнакске.

Айшат целый год не могла забеременеть. Я тогда не понимала этого, не понимала, почему через некоторое время после никаха отец стал сердитым, раздражительным, а Айшат – виновато заглядывающей ему в глаза, улыбающейся заискивающей улыбкой. Она еще более старательно, чем прежде, занималась хозяйством, каждый день ставила на стол вкусные блюда, наводила чистоту. Но отец все равно оставался недовольным. Айшат часто плакала украдкой, на мои расспросы или отмалчивалась, или сердилась, велела не лезть куда не просят. Я думала, отец ее обижает, но ничего ему не говорила, он и так был на себя не похож, часто на меня огрызался, а один раз, когда я принесла двойку по биологии, даже ударил по лицу. Вышло не столько больно, сколько обидно. Я заплакала, но отец этого не увидел: выбежал из квартиры, даже не пообедал.

Наконец это случилось: Айшат забеременела.

В тот апрельский день на Цуриб обрушилась непогода: ветер валил с ног, улицы захлестывал ливень, вода в Каракойсу стремительно поднималась, грозя затопить прибрежные участки. После завтрака отец вышел из дому в своем черном дождевике и, согнувшись, с трудом преодолевая силу ветра, отправился открывать магазин, хотя было понятно, что в такую погоду покупатели не придут. Я смотрела на него из окна, залитого дождевыми струями, едва различая сквозь серую муть его большой темный силуэт, пока он не скрылся за поворотом. Услышав, как в прихожей шуршит своим дождевиком Айшат, я поняла, что она тоже куда-то собралась.

Были каникулы, поэтому я оставалась дома. В хорошую погоду я бы пошла к Марьям, вместо того чтобы решать ненавистные задачки, но в такой день по своей воле ни за что бы из дому не вышла. Перемыв после завтрака посуду, я уселась за кухонный стол, открыла учебник и тетрадь, погрызла колпачок ручки и стала читать условие задачи, но тут услышала, как Айшат собралась уходить.

– Ты куда?

– Не твоего ума дело.

Вид у мачехи был решительный. Она туго стянула под подбородком завязки дождевика, обула резиновые калоши и, прежде чем открыть входную дверь, велела:

– Решай задачи! Приду – проверю.

– А если отец вернется и спросит, где ты?

Айшат немного подумала и ответила с уверенностью, которой явно не испытывала:

– Он только к обеду придет. К этому времени я уже вернусь.

Айшат, как и всякой замужней женщине, не дозволялось выходить из дому без разрешения мужа. Если мужа нет дома, жена не может выйти даже по острой необходимости. Если у женщины есть сын, достигший тринадцати лет, он может сопроводить мать, но и тогда она рискует вызвать неудовольствие мужа, даже если они живут хорошо. А отец и без того гневался на Айшат. Не следовало ей уходить из дому без спросу, да еще в такую погоду.

Но Айшат все равно ушла.

Ее не было часа полтора. За это время я успела решить три задачи и погреть на сковородке чуду⁵ с сыром. Только поставила чайник, как услышала щелчок замка на входной двери и облегченно выдохнула: вернулась!

С Айшат струями стекала вода. Лицо у нее было мокрое, облепленное черными нитями волос, губы – синие от холода, а в глазах неожиданно плескалась радость, готовая вырваться наружу и раскрасить цветными кляксами пожелтелые от времени обои, рассохшиеся доски пола, шкаф с зимней одеждой и двери, ведущие в залу, взрослую спальню и мою комнату, в которой помещались только кровать, стул и комод.

– Что ты, Айшат?

Она молча развязала тесемки дождевика, сняла его, встряхнула от воды и повесила на крючок. Разулась, подтерла тряпкой мокрый пол, повернулась ко мне и только тогда со сдержанным ликованием ответила:

– Я беременна, Киштама!

Я растерялась и спросила первое, что в голову пришло:

– А как ты это поняла?

– Да я за этим и ходила! – Она рассмеялась. – В амбулаторию ходила, к женскому доктору.

– Как же ты шла под таким дождем, да еще на другой конец села?

– Глупая! Понимаешь, что я тебе говорю, или нет?

– Понимаю. Ты беременная. А отец знает?

Бледные щеки Айшат окрасились румянцем.

– Нет еще. – Она повела носом. – Вкусно пахнет. Чуду погрела?

– Погрела. И чайник вот только закипел.

– Я так проголодалась!

Айшат ела жадно, она давно так не ела. Я смотрела на ее пальцы, разрывающие чуду пополам, и думала о том, что в ее животе поселился мой брат. Это было странно и неприятно. Брата мне должна была родить мама, но не успела, хотя и очень хотела.

Словно прочитав мои мысли, Айшат сказала, будто говорила со взрослой подругой:

– Разия не смогла родить Исмаилу других детей. После тебя у нее было три выкидыша, а потом она больше не могла беременеть.

– Выки… – Я попыталась повторить непонятное слово. – Как ты сказала?

– Исмаил так хочет сына, – проигнорировав мой вопрос, продолжала Айшат. – Так ждал его весь этот год. И вот сегодня я ему скажу, что будет сын.

– А если девочка?

– Молчи, да? – Она сердито замахнулась на меня полотенцем. – Не язык, а помело! Хватит твоему отцу одной девчонки, к тому же такой глупой, как ты.

– Я не глупая, – обиделась я. – Зачем все время обзываешься?

– Да я ведь не со злости, а так, – смягчилась Айшат. – Давай-ка мы с тобой натух⁶ приготовим! Сладкого очень хочется. И у нас вроде как праздник сегодня.

И мы стали готовить натух, и вечером я услышала, как отец снова смеется, и в нашей семье все опять стало хорошо, как в тот день, когда Айшат впервые переступила порог нашего дома.

Азим родился на месяц раньше срока, и Айшат принесла его из амбулатории не на следующий день после родов, а только через неделю. Он был слабенький, сморщенный и плакал так жалобно, пищал, словно котенок. Отец подолгу стоял над кроваткой, хмурился, дергал себя за бороду, а Айшат, заглядывая через его плечо, говорила прежним заискивающим голосом, что ребенок станет нормальный, когда подрастет. Айшат вряд ли обманывала, она ведь училась на медсестру, однако отец ей не верил. Но другого сына у него все равно не было, поэтому он должен был радоваться и этому.

Айшат оказалась права: Азим только вначале был слабенький, а по весне начал расти, крепнуть, плакать басовито и требовательно. Айшат часто кормила его молоком, которого, хвала Аллаху, у нее было с избытком. Наверное, поэтому Азим рано встал на ножки, начал ходить по квартире, держась за руку матери и хватаясь за все, что попадалось на пути. После школы я возила брата в коляске по улицам. Он с любопытством разглядывал круглыми карими глазенками прохожих, дома, машины… Я представляла, что это мой сын, первенец, которого я с гордостью демонстрирую соседям. То был хороший и счастливый год. И следующий год до сентября – тоже.

Айшат очень хотела еще ребенка, и у нее снова получилось. Она сообщила, что беременная, в июле 1992-го. Отец так обрадовался, что подарил ей золотые серьги и браслет, хотя обычно муж дарит жене украшения не до, а после того, как она родит мальчика.

Я к тому времени окончила восьмилетку и работала в отцовском магазине, поэтому Айшат и хозяйством занималась, и за Азимом следила.

Не уследила…

Они шли на прогулку в парк, который находится между нашей улицей и берегом реки. Азим нес мяч и случайно выпустил его из рук. Мяч покатился под горку и выкатился на середину дороги. Азим побежал за мячом, Айшат – за Азимом. Она кричала: «Азим, стой!», но он не слушал. Айшат успела добежать до Азима, который был уже на середине дороги, и в этот момент увидела грузовик, выскочивший из-за поворота. Айшат оттолкнула Азима к тротуару, а сама отскочить не успела. Грузовик сбил ее насмерть.

Проводить Айшат собралась вся улица. Соседки плакали и всё несли и несли блюда для поминального стола, так что их стало некуда ставить. Отец сидел на полу в зале, безостановочно перебирая четки и устремив отрешенный взгляд в пространство между стеной и окном. Я боялась к нему подходить. Азима увели к себе родители Айшат. Я спохватилась, что его нет дома, только на другой день после похорон. Сходила к Хасановым и забрала Азима домой. Тетя Гульнара не хотела его отдавать, говорила: «Только он и остался у меня от дочери». Дядя Бахтияр отобрал у нее Азима и передал мне, сказав, что сын должен жить со своим отцом.

Так мы стали жить втроем. Отец поставил продавцом Абдуллу, сына своего друга, а я стала вести хозяйство и смотреть за Азимом. Первое время он спрашивал, где мама, потом перестал. Маленькие дети – как котята: помнят только то, что было накануне. Остальное забывают. Вот бы и мне так забыть все плохое. Но я не могу, все продолжаю думать о маме и Айшат.

2

Марьям пришла странно возбужденная.

Обычно она ведет себя в гостях степенно, как и полагается приличной девушке, особенно когда мой отец дома. В такие дни Марьям тенью проскальзывает из прихожей в коридор, а оттуда – в мою комнату; мы пьем чай, держа чашки и тарелки на коленях, и говорим тихими голосами. Хотя в наших разговорах нет ничего запретного, все равно нельзя, чтобы отец нас слышал. Если бы мы жили в своем доме и в нем была бы женская половина, тогда другое дело, но в маленькой квартире приходится считаться с присутствием мужчины за стеной.

Но сегодня отец в магазине, принимает партию товара, как обычно по четвергам. Марьям это знает и поэтому вошла в квартиру не таясь, стянула с головы платок и прошла на кухню, где я пекла чуду с тыквой. Стол был весь в муке, но я быстро протерла его тряпкой, поставила чашки, пиалу с колотым сахаром и вазочку с вяленой хурмой.

– Где Азим? – спросила Марьям, едва не подпрыгивая на табурете от нетерпения.

Значит, принесла какие-то новости.

– У Хасановых. Тетя Гульнара сердцем хворая, боится – умрет скоро, хочет с внуком побольше побыть.

– Оно и понятно, единственную дочь разве легко потерять?

– С того дня больше года прошло.

– Горе матери – всегда горе! – глубокомысленно изрекла Марьям.

– Ты где это вычитала?

– Нигде, – обиделась Марьям. – Думаешь, у меня своих мыслей нет?

Я вынула из духовки противень с румяными чуду, выложила их на блюдо и прикрыла чистым полотенцем.

– Хорошей женой кому-то станешь, – сказала Марьям со странной интонацией.

– Когда еще это случится…

– Да уж не позднее весны, верь моему слову.

– Отец так рано меня не отдаст. Кто станет за Азимом смотреть и хозяйство вести?

– В семнадцать – рано? – изумилась Марьям. – Еще год – и станет поздно. Никто не засватает.

– Тебе тоже семнадцать, а ты замуж не торопишься.

– Да я бы уж и вышла. Чего дома-то сидеть?

– Ты не сидишь, а матери в ателье помогаешь. В одиночку много ли она нашьет?

– Так и есть. Без Амины я для матери первая помощница. Отец уже двоим отказал. Арсен позавчера вернулся, знаешь?

– Знаю, – делано равнодушно ответила я, ставя перед ней чашку чая с чабрецом.

Мои руки помимо воли дрогнули, и немного чая пролилось на клеенку. Я поспешно отвернулась, чтобы Марьям не заметила моего волнения. Как всегда, при упоминании об Арсене у меня сладко заныло сердце. Это была моя тайна, которую я тщательно хранила от всех, даже от Марьям, которая приходится Арсену младшей сестрой.

Как хорошо, что она ничего не заметила.

– Почему не спрашиваешь про него?

– А чего спрашивать? – Я пожала плечами. – Видела его в августе, за три месяца он вряд ли изменился.

– А он про тебя спрашивал.

Марьям вытащила из-под полотенца чуду и стала есть, осторожно откусывая и дуя на пар, с лицом одновременно невинным и хитрым.

– Марьям, если знаешь новости – говори! Мне еще белье стирать и ужин готовить.

– Ладно, так и быть. К нам сейчас Зулейха Ахмедовна пришла.

– Моя тетя Зулейха?

– Можно подумать, в Цурибе есть другая Зулейха Ахмедовна!

Вдовая тетя Зулейха, старшая сестра отца, жила на другом конце села и раз в неделю приходила к нам в гости. Она относилась ко мне как к дочери, у нее-то только сыновья были, один давно умер, а двое других уехали в Россию, чтобы заработать на женитьбу. Я удивилась, что она к нам не зашла, а сразу пошла к Омаровым. Да и зачем ей вообще к ним ходить? Разве они с матерью Марьям подруги? Нет, не подруги. Если бы тетя Зулейха решила сшить новое платье, она бы пришла к тете Саиде не домой, а в ателье.

– Зачем она пришла?

– А ты подумай, – сощурилась Марьям.

У меня вспыхнули уши, щеки, лоб. Я распахнула окно, впуская с улицы студеный воздух, пахнущий скорым снегом, которым полнились рыхлые серые тучи, с самого утра подпиравшие верхушки гор.

– Догадалась наконец! – рассмеялась Марьям. – Радуйся, отец тебя любит, поэтому решил выдать за того, кто тебе нравится.

– С чего ты взяла, что Арсен мне нравится? – не очень убедительно возразила я.

– Да ты по нему еще со школы сохнешь. И вот что я скажу: ты ему тоже нравишься, иначе стал бы он о тебе расспрашивать, едва порог дома переступил. Как ты, да что ты, не вышла ли замуж… Сразу повеселел, когда узнал, что не вышла. Наверно, он в тот же день с нашим отцом переговорил. А тот – с твоим. Вот и пришла к нам Зулейха Ахмедовна.

Слова Марьям звучали убедительно, но я все равно не верила. Пыталась заглушить радость, но она вибрировала в моей душе, словно натянутая струна пандура⁷. Пожалуй, впервые со дня смерти Айшат я чему-то так сильно обрадовалась.

Арсен был самым красивым парнем в Цурибе: широкоплечий, белозубый, с волнистыми каштановыми волосами и ямочкой на подбородке. Он окончил школу на год раньше меня и уехал в Буйнакск учиться на монтажника. Я боялась, что, пока Арсен учится, родители подыщут ему невесту, и надеялась, Марьям намекнет матери, что я хотела бы войти в их семью. Я никогда с ней об этом не говорила, хотя мы лучшие подруги. Нельзя порядочной девушке признаваться, что она влюблена в парня. Если бы тетя Зулейха об этом узнала, она бы меня палкой побила, вместо того чтобы идти сватать.

Арсен каждое лето приезжал в Цуриб на каникулы, чтобы помогать отцу с огородом (несколько лет назад дядя Рамиз начал выращивать овощи на продажу). Мы виделись мельком, когда я приходила к Марьям. Иногда перебрасывались парой слов, а потом я проскальзывала к ней в комнату. Мы болтали, а я прислушивалась к голосу Арсена в коридоре и представляла, что я его жена, а Марьям – моя золовка, и мы живем все вместе в квартире, но дальше этого никогда не думала.

– Слышала, о чем тетя Зулейха говорила?

– Ни словечка не слышала! – Марьям сделала круглые глаза. – Отец меня тут же из дома выставил. Потерпи, скоро сама узнаешь. Зулейха Ахмедовна от нас наверняка к вам придет.

Мы выпили чаю и поели чуду. Время тянулось ужасно медленно. Я вымыла посуду, замочила нут для супа. Марьям рассказывала про свадьбу двоюродной сестры, потом еще про что-то… Я слушала краем уха, а сама поглядывала в окно – не идет ли тетя Зулейха. Наконец Марьям поднялась, стала прощаться.

– В ателье пойду, работать надо, все хотят к Новому году платья пошить.

Закрыв за подругой дверь, я вернулась к окну, стала всматриваться в рано наступившие сумерки. За стеклом кружились редкие снежинки, предвещавшие обещанный по радио снегопад. Почти полтора часа прошло, как Марьям пришла с новостью, а тетя Зулейха все не показывалась на нашей улице. Я сперва забеспокоилась, а потом догадалась: от Омаровых она сразу в магазин к отцу пошла. И почему я сразу об этом не подумала?..

Я едва дождалась вечера. Отец пришел уставший и раздраженный, как всегда, когда он принимал товар и что-то не сходилось по накладным. Пока он переодевался, я накрывала на стол. Руки дрожали. Тарелка упала и разбилась, я быстро собрала осколки и выбросила их в ведро.

За ужином я ждала, что отец сейчас скажет, что меня засватали. Но он молчал. Ел, не поднимая глаз от тарелки, с таким мрачным видом, будто суп был пересолен или нут не разварился. Так же молча отодвинул пустую тарелку, встал и ушел в залу.

Я услышала, как забубнил телевизор. Включила воду и стала снова мыть посуду, недоумевая, что могло случиться. Неужели Омаровы отказали тете Зулейхе? Неужели нашли Арсену другую невесту? Наверное, Марьям не догадалась сказать матери насчет меня.

Зачем, спрашивается, нужны такие подруги, если на них ни в чем нельзя положиться?..

3

Марьям рыдает.

– Что случилось? Что случилось, Марьям? – спрашиваю, должно быть, в десятый раз.

Она не отвечает. Трясет головой, прижимает к глазам пальцы, из-под которых текут слезы. Вчера, в это же самое время, она сидела на этом табурете, шутила и смеялась.

Азим просовывает голову в дверь, с любопытством спрашивает:

– Почему тетя Марьям плачет?

Я беру брата за руку и отвожу в залу. Даю ему машинку, велю сидеть тихо и не мешать нам. Возвращаюсь на кухню и строго говорю:

– Перестань! Сейчас отец вернется, начнет расспрашивать.

При упоминании о моем отце Марьям вздрагивает и странно на меня смотрит. В ее опухших, покрасневших от слез глазах плещется страх.

– Что? – упавшим голосом спрашиваю я.

Мне передается ее страх. Сейчас Марьям скажет что-то такое, что и меня касается.

– Меня засватали.

– Кто?

– Исмаил Ахмедович.

– Мой отец? – изумленно уточняю я.

– Как будто в нашем селе есть другой Исмаил Ахмедович!

Марьям снова начинает плакать.

– Кто тебе сказал?

– Отец.

– Когда?

– Вчера. Когда я от тебя вернулась.

– Что он сказал?

– Что Исмаил Ахмедович за меня посватался и он дал согласие.

– А ты что ответила?

– Что я не хочу!

– И что ты плачешь? Без твоего согласия тебя не выдадут.

– Ты это моему отцу расскажи! Он сперва свое согласие дал, а потом мне сообщил. С Аминой так же было, ее возражений никто не слушал.

– Значит, тетя Зулейха поэтому приходила, а не насчет меня и Арсена…

Марьям кивает. Я вижу по ее лицу, что она совсем не думает обо мне и Арсене, и не могу ее за это винить. Будь я на ее месте, тоже думала бы только о себе.

– И когда никах?

– Через две недели. Хотят успеть до Рамадана⁸.

Лицо Марьям кривится, губы дрожат. Мне ее жаль, но еще больше жаль себя. Я-то рассчитывала… так надеялась… всю ночь не спала, представляла, как отец за завтраком говорит то, что не сказал за ужином, как я смущенно опускаю глаза и на его вопрос, согласна ли я, ничего не отвечаю; молчание означает «да», порядочная девушка не должна показывать свою радость.

Всхлипы Марьям возвращают меня к реальности.

Она станет моей мачехой! Как такое возможно? Ведь мы подруги, ровесницы. А теперь мне придется ее слушаться и выполнять ее поручения, пока я сама не выйду замуж.

О том, что никах состоится, я думаю как о деле решенном. Марьям может это нравиться или не нравиться, но, если согласие получено, изменить ничего нельзя. Дядя Рамиз держит семью в строгости, никто из его детей, включая Арсена, не смеет его ослушаться. А это значит, что Марьям пора готовиться к никаху, ведь две недели пролетят очень быстро.

Я не понимаю, из-за чего она расстроилась. Мне даже немного обидно. Мой отец – хорошая партия. Да, он немолод, в феврале ему исполнится сорок, но и стариком его нельзя назвать. Седых волос у него почти нет, да и те появились после смерти Айшат, а бороды и вовсе седина не коснулась. И он вполне привлекателен. Мама говорила, что своей красотой я обязана отцу. Я действительно на него похожа: у нас одинаково густые темные волосы, золотисто-ореховые глаза, остро очерченные скулы и прямые, с небольшой горбинкой носы.

Наша семья считается обеспеченной. Бизнес отца хоть и небольшой, но прибыльный. В его магазине закупаются жители всех соседних улиц. Товары у него качественные, продукты свежие, и он никогда не обманет, наоборот, отвесит с небольшим прибытком, чтобы покупатель ушел довольный. И отец не деспот, как дядя Рамиз, никогда своих жен не бил.

С какой стороны ни посмотреть, жених он достойный.

Да и сама Марьям, если начистоту, не должна привередничать. Внешностью она тоже в отца пошла, только дядя Рамиз, как однажды сказала тетя Саида, немногим красивее обезьяны. Нельзя так непочтительно о муже, но ведь вернее не скажешь, и тут уже Арсену повезло, что ему досталась красота матери, а у Марьям даже ноги кривоваты, поэтому она и носит юбки в пол, а вовсе не из благочестия, как считают некоторые. И то, что дядя Рамиз двоим отказал, еще ни о чем не говорит. Их и женихами-то нельзя было назвать: один – пятидесятилетний хромой вдовец со взрослыми детьми, другой – младший из пяти сыновей Мамедовых, у которых денег хватило, только чтобы женить первых трех. Дядя Рамиз не такой дурак, чтобы дочь без выкупа отдавать, да еще в одну из самых бедных семей Цуриба. Поэтому Марьям не должна себе в заслугу ставить, что к ней несколько раз сватались.

Я даже удивилась, что отец именно ее выбрал. В Цурибе что, красивых невест не осталось?

– И чего ты убиваешься? Сама вчера говорила, что замуж хочешь. Вот и выходи.

– Но это твой отец!

– А чем он плох? Ну сама подумай. Поселишься у нас – будем вместе готовить, болтать сколько душе угодно.

– Киштама, ты правда не понимаешь или притворяешься? – восклицает Марьям с отчаянием. – Если я за него выйду, то умру через три года!

Чего-чего, а такого я не ожидала. Думала, Марьям скажет, что отец ей не по возрасту, что за таких, как он, выходят или вдовы, или перестарки. Неужели она так расстроилась, что немножко умом повредилась? Или тетка Патимат ей посулила, что она родами умрет?

Хотя наша религия запрещает заниматься ворожбой, женщины регулярно заглядывают к тетке Патимат, которая будущее видит. Она и пол ребенка угадывает, и будет ли счастливой семейная жизнь, и всякое другое. Имам мечети, уважаемый хазрат⁹ Гулла, грозился выселить тетку Патимат из села, но за нее вступилась община: ее муж, сражаясь в Афганистане с моджахедами, погиб смертью храбрых. Каждый раз собираясь к тете Зулейхе, я думаю заглянуть к тетке Патимат (их заборы граничат), чтобы узнать насчет Арсена, но не решаюсь: вдруг услышу не то, что хочу услышать?

– Что за глупости, Марьям? Почему ты должна умереть?

– Все, на ком твой отец женится, умирают.

– А почему через три года?

– Снова будет високосный год.

– Дался тебе этот високосный год! Что ты к нему прицепилась?

– Скажешь, это совпадение, что и твоя мама, и мачеха…

– Конечно, совпадение! – горячо перебиваю я, но нотка сомнения невольно проскальзывает в моем голосе.

– Вот видишь! – тут же вскидывается Марьям.

А вдруг она права? Я не хочу, чтобы она умерла. У меня тогда совсем подруг не останется. Другие одноклассницы или вышли замуж и разъехались кто куда, или учатся в Буйнакске. Да и жалко Марьям, она хорошая, хотя и глуповата и на язык несдержанна.

– Ну и что делать? – спрашиваю я, признавая свое поражение.

– Поговори с отцом! Пусть сходит к моему отцу и скажет, что передумал. О помолвке ведь еще не успели объявить. Это будет неофициальный отказ. Киштама, миленькая, не хочу я умирать такой молодой. Представь, если бы тебя отдали за дважды вдовца, как бы тебе стало?

– Ладно. – Я поднимаюсь. – Побудь пока тут.

– Ой, нет! – Марьям тоже вскакивает. – А вдруг вы разминетесь? Исмаил Ахмедович придет, а я тут сижу одна…

– Ты не одна, а с Азимом. Не могу я его с собой взять. Он хоть и маленький, но смышленый, услышит наш с отцом разговор и станет вопросы задавать.

Марьям соглашается, что я права, и обещает не уходить, пока я не вернусь.

Я надеваю пальто и галоши, повязываю голову шерстяным платком, выхожу из квартиры, спускаюсь по пропахшей шурпой лестнице и ныряю в непогоду, как отчаянные пловцы летом ныряют в Каракойсу, чтобы переплыть на другой берег.

4

Ветер швыряет мне в лицо горсть мокрого снега, задувает под пальто. Я почти бегу по безлюдной улице, хотя девушке не пристало так ходить. Сейчас я не думаю о том, что кто-то может увидеть меня из окна и осуждающе покачать головой, мол, дочка у Джавадова совсем распустилась без материнского надзора. Я думаю, что сказать отцу. Как убедить его не жениться на Марьям? Не могу же я сказать, что она умрет через три года, если станет его женой. Он тогда решит, что я тоже умом повредилась.

Магазин представляет собой небольшой ангар, обшитый листовым железом и крытый шифером. Он втиснут между двухэтажным жилым домом и почтовым отделением. Над входом – поблекшая вывеска «Промтовары». Отец начинал с хозяйственных товаров, но, когда два года назад поблизости закрылся продуктовый магазин, поставил дополнительные стеллажи и стал торговать еще и консервами, крупами, сахаром, специями, маслом, корнеплодами. Поэтому в магазине одновременно пахнет стиральным порошком, керосином, черным перцем и картошкой. Когда я работала продавщицей, постоянно чихала, и покупатели думали, что у меня простуда.

Когда я вхожу, Абдулла оборачивается от полки, на которой он расставляет банки с консервированной фасолью, и почтительно здоровается. Хотя мы ровесники, я для него – дочь хозяина. Абдулла маленький, худой и выглядит изможденным, словно недавно перенес тяжелую болезнь, но при этом неожиданно сильный, я не раз видела, как он легко, словно играючи, вскидывает на плечо мешок с картошкой или луком, выгружает из машины ящики с консервами и двадцатилитровые бидоны с подсолнечным маслом.

Покупателей нет, что неудивительно в такую погоду и в такое время, перед самым обедом, когда хозяйки заняты на кухне, разве что пришлют сынишку или внука за спичками или солью. Я прохожу в заднюю часть ангара, где рядом с подсобкой, в которой хранятся товары, у отца устроен кабинет. Там он ведет расходные книги, держит выручку и принимает поставщиков.

– Киштама? – удивленно произносит отец, откладывая калькулятор и стопку счетов. – Ты зачем пришла?

– Нужно поговорить.

Я вешаю на крючок пальто и остаюсь стоять в ожидании разрешения сесть.

– Садись. Говори, только быстро. Ко мне скоро придут.

– Марьям сказала, ее за тебя засватали…

– Да. Никах через две недели.

– Она не хочет. Просит, чтобы ты передумал.

– Что? – резко спрашивает отец.

В этом коротком слове – недоумение, гнев, растерянность. Мои ладони от страха становятся влажными. Я понимаю, что говорить дальше опасно и надо остановиться, но я ведь пообещала Марьям, что попробую ей помочь.

– Пожалуйста, отец, засватай другую девушку! О помолвке ведь еще не объявили. Ты можешь сказать дяде Рамизу, что не подумал о том, что мы с Марьям подруги. Как же она станет моей мачехой? Что люди скажут? Что ты ее выбрал, еще когда она ходила ко мне уроки делать?

Я была готова к тому, что отец велит мне не вмешиваться не в свое дело и отправит обратно домой. Но вместо этого он неожиданно начинает говорить со мной, как если бы разговаривал с равным себе. Его голос почти спокоен, когда он спрашивает:

– Киштама, ты когда в последний раз уроки делала? Еще когда Айшат была жива. Как я мог смотреть на другую девушку, которой тогда еще пятнадцати не исполнилось? И что с того, что вы с Марьям подруги? Разве Аллах запрещает мужчине брать в жены подруг своей дочери?

Я не ожидала, что разговор повернется в такую сторону. У меня не осталось аргументов, кроме последнего. Набираюсь смелости и, опустив глаза, говорю:

– Она боится, что тогда тоже умрет… Как мама, как Айшат. Такое ведь возможно?

Отец молчит. Он молчит так долго, что я наконец решаюсь взглянуть на него.

У него странное выражение лица, словно мыслями он не здесь, а где-то далеко. Я надеюсь, что он скажет: «Ты права. Не надо мне жениться на Марьям».

– Киштама, ты хочешь выйти за Арсена Омарова?

Мои щеки вспыхивают огнем. Вот он – вопрос, которого я так ждала!

Но почему отец заговорил об этом сейчас, когда мы обсуждаем его женитьбу на Марьям?..

– Так да или нет, Киштама?

– Да, – едва слышно выдыхаю я.

Я никогда не обманываю отца. Да и зачем скрывать? Я не хочу, чтобы он выдал меня за кого-то другого. А он сделает это сразу, как только женится, потому что я стану в доме лишней. Вести хозяйство и смотреть за Азимом будет его новая жена.

– Ты знаешь, что Омаровы нуждаются. Арсен не сможет жениться, пока не заработает на махр¹⁰. Ему придется надолго уехать на заработки. А я хочу не только выплатить Марьям положенный махр, который будет принадлежать только ей, но и дать за нее выкуп, чтобы Рамиз использовал его в качестве махра для сына. Тогда Арсену не придется уезжать, и он сможет к тебе посвататься. Я выдам тебя только за того, кто даст достойный махр, ведь ты – моя единственная дочь и не должна ни в чем нуждаться в доме мужа. Понимаешь, Киштама?

Отец словно прочел мои мысли, он говорит то, о чем я думала минутой раньше. Но я не думала, что он предложит сделку: его женитьба на Марьям в обмен на мое замужество с Арсеном.

– Марьям может отказаться, – вкрадчиво говорит отец, – ее никто не неволит. Твоя тетя так и сказала Рамизу Омарову: не принуждайте дочь, пусть решает сама. Но подумай, Киштама, чего лишится твоя подруга, если откажется. Разве я был плохим мужем для твоей матери или мачехи? Разве они жаловались на свою жизнь? Я их обеспечивал, уважал, пальцем не трогал. Разве может мать Марьям сказать так о своем муже? Да и много ли в Цурибе достойных женихов? Я твоей подруге благодеяние делаю, даю за нее и выкуп, и махр. Пусть отказывается, если у нее в голове пусто, мне не нужна глупая жена! – Отец фыркает и пренебрежительно машет рукой.

Я боюсь, что теперь отец передумает, не захочет на Марьям жениться. В этом случае он, скорее всего, выдаст меня за своего ровесника, ведь большинство парней уехали на заработки, как мои двоюродные братья. С тех пор как в стране началась перестройка, с работой стало плохо, все перебиваются как могут. Многие жены Цуриба годами не видят мужей, которые работают на стройках и рынках в России. Если Арсен уедет, я тоже долго его не увижу. Одно дело, когда он учился в Буйнакске и приезжал домой на каникулы, и совсем другое – далекий российский город, где у него даже выходных не будет, потому что там работают и днем и ночью.

Дверь приоткрывается. Отец кивает кому-то за моей спиной и нетерпеливо говорит:

– Иди домой, Киштама, ко мне пришли.

Я поднимаюсь и сбивчиво говорю:

– Я постараюсь убедить Марьям, что она напрасно переживает…

– Вот-вот, скажи, чтобы выбросила эти глупости из головы и готовилась к никаху.

В магазине Абдулла обслуживает покупательницу и еще две женщины стоят в очереди. Направляясь к выходу, я думаю о том, что благодаря отцу ни в чем не нуждаюсь. У меня хорошая одежда, в квартире есть техника и не нужно экономить на продуктах, на нашем столе каждый день мясные кушанья. У Марьям не так. Она ходит в скромных платьях, и тетя Саида только дважды в неделю готовит мясное, остальные дни семья ест чуду с овощами, мучари¹¹ или курзе¹² с картошкой. У тети Саиды много клиенток, но платят они в меру своих возможностей, а семья у Омаровых большая: кроме Арсена и Марьям еще четверо детей, и самому младшему, родившемуся больным, нужны дорогие лекарства. Дядя Рамиз выдал старшую дочь Амину за пятидесятилетнего чабана, живущего в ауле высоко в горах, чтобы избавиться от лишнего рта. Как же Амина плакала, когда ее увозили! Неужели Марьям хочет такой же участи?..

Я отпираю дверь и вхожу в квартиру. Из залы слышится голос Марьям, которая читает Азиму сказку. «Она будет ему хорошей мачехой», – думаю я как о деле решенном. Отец сказал, что Марьям свободна в своем выборе, но это не так. Я должна убедить ее в том, что Исмаил Джавадов – хорошая партия. Тогда Марьям будет готовиться к никаху не с дурными предчувствиями, а с ожиданием радостных перемен, которые сулит замужество.

– Ну что? – спрашивает Марьям, поднимаясь с ковра.

В ее глазах – надежда, и мне становится стыдно. Но я должна выполнить возложенную на меня миссию, ведь от этого зависит моя собственная судьба.

Мы входим в мою комнату, я закрываю дверь и говорю:

– Отец от тебя не откажется. Но…

– Ох, Киштама! – Марьям снова начинает плакать.

– Подожди, послушай. Перестань думать, что умрешь через три года. Только Аллах знает, каким будет наш земной путь и как долго он продлится. Может, ты родами умрешь через год, если выйдешь за кого-то другого. А выйдешь за моего отца – станешь жить в достатке. Он украшения тебе будет дарить. Одежду хорошую купит. Посмотри, в чем ты ходишь. Стыдно в таком ходить.

Марьям кусает губы, словно борется с собой, а потом выпаливает:

– Я не хочу за старика. Хочу молодого мужа!

Я могла бы обидеться, все-таки она говорит о моем отце, но ограничиваюсь резонным вопросом:

– Где его возьмешь, молодого? Все на заработках.

– Но ведь вернутся!

– Когда вернутся, ты уже будешь замужем. Если не за моим отцом, так за кем-то другим. Хочешь, как Амина, уехать в аул? Сидеть там взаперти, ни с кем не видеться, белье в речке стирать и в каменном корюке¹³ хлеб печь? А рожать как станешь без больницы? Там небось и повитухи нет.

Я говорю с такой убежденностью, что сама начинаю верить своим словам.

– А еще, если ты выйдешь за моего отца, я смогу выйти за Арсена.

У Марьям становится странное выражение лица. Она долго молчит, потом спрашивает:

– Это Исмаил Ахмедович тебе сказал?

– Да. Он даст за тебя выкуп, который Арсен выплатит мне в качестве махра. Тогда ему не придется уезжать на заработки. Как будто наши семьи обменялись женихом и невестой, как раньше делали, помнишь, тетя Саида рассказывала?

– Но Арсен вроде не собирался уезжать.

– Мужчины не посвящают женщин в такие дела. Разве найдет он здесь хорошую работу? Он на монтажника учился не для того, чтобы огород копать и с отцом на рынке лук продавать. Видела по телевизору, какие в больших городах дома стоят? Высоченные!

– Зачем Исмаилу Ахмедовичу давать за меня выкуп? Отец и без выкупа бы меня ему отдал.

Марьям хоть и глупая, но нет-нет да и задаст вопрос, на который не знаешь, что ответить.

– Думаю, чтобы твоей семье помочь. Дядя Рамиз мало на овощах заработал, год-то неурожайный был. А Алишеру лекарства нужны. Тебе не отказываться надо от этого замужества, а благодарить за него Аллаха!

В комнату заглядывает Азим и говорит, что проголодался. За разговором я совсем забыла, что пора обедать. Иду на кухню, достаю из холодильника кастрюлю с вчерашним хинкалом и ставлю разогреваться.

– Марьям, будешь с нами хинкал есть?

Она говорит, что поест дома. С ее лица не сходит странное выражение. Я хочу спросить, что она решила, но слова застревают в горле. Мне кажется, я совершила что-то плохое, что-то, чего не должно быть между подругами.

Марьям одевается и уходит, не попрощавшись.

5

Арсен молчит.

Он смотрит на меня уже целую минуту, но ничего не говорит. Опустив глаза, я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя, как полыхают щеки, уши, лоб, хотя на улице холодно, с утра идет снег, и не мокрый, который тает, не успев коснуться земли, а настоящий, за пару часов покрывший улицы тонким белым покрывалом.

Мы столкнулись у подъезда дома Марьям. Квартира Омаровых на втором этаже, а ателье находится в подвале, куда из подъезда ведет отдельная дверь с крутыми ступеньками вниз. Дядя Рамиз арендует подвал по низкой цене, но боится, что с нового года цену поднимут, потому что в последнее время все дорожает.

Я пришла, чтобы помочь Марьям с пошивом новых платьев. Она не успевает, а я хорошо шью, тетя Саида даже предлагала работать у нее неполный день, но отец не разрешил, сказал: не хватало, чтобы моя дочь работала на чужих людей. Свадебное платье тетя Саида шьет сама, третий день не выходит из ателье, хочет, чтобы Марьям была самой красивой невестой, раз уж Амина в этом смысле подвела. Всю свадьбу Амина проплакала и к концу дня сильно подурнела, тетя Саида даже накинула на ее лицо покрывало. Вообще-то свадебное платье переходит от матери к дочери – сначала к старшей, а потом к остальным, но на Марьям это платье не налезает, она широкая в груди и в бедрах, а тетя Саида и Амина худые и высокие.

В руках у Арсена хозяйственная сумка. Наверное, он собрался в магазин. Омаровы ждут родственников, которые приедут на свадьбу в конце недели и останутся на несколько дней, поэтому тете Саиде нужно много продуктов, чтобы всех накормить. Дядя Рамиз снял с книжки все сбережения. Хотя мой отец оплачивает свадебное застолье и убор невесты, расходы на содержание приглашенных родственников Омаровы берут на себя. Выкуп, который получит дядя Рамиз, только частично пойдет на махр для Арсена, остальное он оставит на возмещение свадебных расходов и лекарства для Алишера. Мне жалко тетю Саиду, которая переживает из-за того, что болезнь ее сына еще не научились излечивать, поэтому я не против, что сумма махра, полагающегося мне при никахе, будет меньше той, что дает мой отец.

Я еще не засватана за Арсена. К отцу никто не приходил. Возможно, в соблюдении формальностей нет необходимости, если наши отцы между собой все обговорили. Я очень на это надеюсь, но все равно переживаю, потому что после того разговора с отцом прошла неделя, а он до сих пор не сказал мне ни да ни нет.

Я не ожидала столкнуться с Арсеном и теперь стою, отчаянно желая, чтобы он посторонился и дал мне пройти. За время учебы в техникуме он стал еще красивее, чем был на школьном выпускном. Выглядит совсем взрослым.

«О Аллах, пусть он станет моим мужем!» – мысленно молю я.

– Привет, Киштама, – произносит Арсен.

– Привет, – чуть слышно отвечаю я и делаю попытку прошмыгнуть в подъезд.

Но Арсен продолжает стоять, загораживая дверь, и не сдвигается ни на сантиметр.

– Идешь помогать Марьям?

Я киваю.

– В нашей семье одна свадьба за другой. Только недавно Амину выдали, теперь очередь Марьям. – Он молчит, потом добавляет: – Мне тоже время жениться. Отец говорит, уже засватали хорошую девушку.

– И кто она?

Вопрос вырвался сам собой, и я обмираю от ужаса. Нельзя о таком спрашивать! Дело не только в соблюдении приличий. Что я стану делать, если Арсен назовет чужое имя? Вдруг дядя Рамиз решил, что я неподходящая партия для его сына? Вдруг отец посулил мне Арсена, только чтобы я повлияла на Марьям?..

– Имя начинается на «К».

Мои щеки вспыхивают еще более жарким румянцем, хотя, казалось бы, и так уже должны сгореть от пылающего внутри огня.

– Кюбре? – пытаюсь шутить, но вопрос кажется скорее глупым, чем смешным.

Кюбре Муслимова – известная на весь Цуриб «засидевшаяся невеста». Родители который год пытаются сбыть ее с рук, но желающих пока не нашлось, потому что Кюбре угораздило родиться с непомерно длинным носом и таким же ростом. Она на голову выше Голохана Садыкова, самого высокого мужчины в нашем селе. Руки у нее тоже длинные и достают чуть не до колен, когда она идет, сгорбившись, чтобы казаться хоть немного ниже, и опустив голову, так что нос смотрит в землю, и от этого ее вытянутое лицо выглядит еще более унылым. Мне жалко Кюбре, у нее никогда не будет мужа и детей, ее удел – прислуживать родителям до их смерти, а потом она останется одна-одинешенька, потому что женатым братьям она не нужна.

Как ни глупа моя шутка, Арсен смеется.

– Хотел бы я представить себя мужем Кюбре, да фантазии не хватит.

– Киштама! Ты идешь или нет?

Марьям выглядывает из подъезда, положив конец моему безрассудному поведению. Арсен отступает в сторону. Я шмыгаю в подъезд и облегченно перевожу дух. Марьям смотрит на мои пунцовые щеки и спрашивает:

– Что такого тебе Арсен сказал, что ты сияешь, как надраенный кувшин?

– Намекнул, что мы поженимся.

– Как это – намекнул?

– Ну, прямо не сказал, но явно меня имел в виду. Мое имя ведь на «К» начинается.

– Какое «ка»? – не понимает Марьям и сердито добавляет: – Ладно, идем. Работы полно.

Выщербленные ступеньки спускаются к двери, на которой висит табличка «АТЕЛЬЕ» и ниже – еще одна: «Закрыто». Ателье теперь откроется только после свадьбы, но Марьям уже не будет в нем работать. Тетя Саида с недавнего времени обучает шитью младшую дочь, двенадцатилетнюю Зарину. Став женой Арсена, я тоже начну работать в ателье, как и хотела тетя Саида. Тогда мой отец уже не сможет сказать, что я работаю на чужих людей.

Ателье – это две смежные комнаты с низкими потолками, без окон. В основной комнате стоят кроильные столы, две швейные машинки, гладильная доска, пластиковый манекен, напольные вешалки с готовыми и незаконченными платьями, стеллаж с отрезами тканей и коробками с нитками, пуговицами, тесьмой и швейными принадлежностями.

Все последние дни Марьям шьет в этой комнате, а тетя Саида – в соседней, где устроена примерочная. На стене там висит большое, в человеческий рост, зеркало, а пол устлан ковром, чтобы клиенткам было комфортно стоять босиком, а тете Саиде – ползать вокруг них на коленках, с булавками во рту и сантиметром в руках, когда она снимает мерки.

У Марьям хорошее приданое, но после того как я пристыдила ее насчет того, как она одевается, она решила обновить повседневный гардероб. В наших краях матери начинают собирать для дочерей приданое, когда те еще и ходить не научились. Это не только одежда, но и ковры, и скатерти, и постельное белье, и посуда. Все покупается постепенно, по мере возможностей, и хранится в специальных сундуках. У меня тоже есть такие сундуки. С каждым годом их становится все больше. Отец хочет, чтобы я вошла в дом мужа со всем необходимым, и не скупится на расходы.

В ателье беспорядок. Повсюду разбросаны обрезки тканей, бумажные выкройки, тесемки. В швейной машинке лежит, зажатая металлической лапкой, цветастая юбка.

– Можешь дострочить? – спрашивает Марьям. – Я раскрою еще одно платье.

– Куда тебе столько? Они уже на вешалке не помещаются.

– Но ведь ткань куплена, не пропадать же.

– Зарине оставь. Пусть себе приданое шьет.

– Стану я ей свое отдавать! Садись давай, шей.

Марьям репетирует роль мачехи. И снова я думаю, что, с того момента как она станет женой моего отца, мне придется выполнять ее поручения. Перечить ей будет нельзя, поверять свои секреты – тоже.

Нашей дружбе недолго осталось существовать.

– Сейчас, только с твоей мамой поздороваюсь.

Я захожу за портьеру, где тетя Саида, разложив на ковре волнистые метры белоснежной кружевной ткани, приметывает ее к основе-футляру из такой же белой ткани, только плотной и гладкой. У платья длинные рукава и закрытый лиф, но при этом оно не выглядит целомудренным, а выглядит так, словно Марьям собралась на бал в королевский дворец. «Сколько отец отдал за эту ткань?» – прикидываю я. И думаю о том, сколько денег уйдет на мой свадебный убор.

– Добрый день, тетя Саида.

Мать Марьям поднимает голову и улыбается:

– А, Киштама, здравствуй. Пришла помочь?

Тетя Саида худая и изможденная; лицо у нее в сеточке тонких морщин, под глазами темные круги, волосы поредели и стали полуседыми, хотя она ровесница моего отца. Когда-то тетя Саида была очень красивая, но ее красота поблекла после рождения восьмерых детей (один из которых умер). К тому же она живет с мужем-деспотом и заботится о больном младшем сыне. Но тетя Саида не унывает. У нее для каждого найдется доброе слово, ободряющая улыбка. Марьям не понимает, как ей повезло. Если я выйду за Арсена, тетя Саида станет и моей матерью тоже. И хотя обычно свекрови помыкают невестками и редко ими довольны, у меня будет хорошая, добрая свекровь. Иншалла¹⁴.

Словно в подтверждение моих мыслей, тетя Саида, продолжая улыбаться, говорит:

– Значит, твой отец забирает у меня одну дочь, а взамен дает другую?

Мои щеки снова вспыхивают, но не от стыда, а от радости, которую я не в силах скрыть.

– Так меня все-таки засватали?

– Рамиз и Исмаил вчера об этом говорили. Я хинкал в залу принесла, они сразу замолчали. Но речь о тебе шла, я твое имя слышала.

– Неужели… неужели и правда… – шепчу я.

– Любишь моего сына? – спрашивает тетя Саида.

– Что вы, нельзя о таком говорить!

Девушка не должна любить парня до свадьбы, а тем более в этом признаваться, иначе ее сочтут распущенной. У нас принято заключать браки не по любви, а по договоренности родственников. На одной любви далеко не уедешь, говорит тетя Зулейха. Сама она, выданная замуж в пятнадцать лет за мужчину втрое старше себя, прожила с ним четверть века, родила ему троих сыновей и никогда не роптала на свою судьбу.

Сев за машинку, я прострачиваю шов на юбке, время от времени бросая взгляды на Марьям, которая склонилась над столом и кусочком мела размечает на ткани линии кроя. У нее сосредоточенное, бледное, осунувшееся от бессонных ночей лицо. Она продолжает переживать из-за того, что станет женой дважды вдовца, но делает это молча. Наверное, сердится на меня за то, что у меня в этом деле свой интерес.

Я начинаю думать о своей собственной свадьбе. Представляю, как на праздничном банкете сижу рядом с Арсеном на «пьедестале молодоженов», не притрагиваясь к пище. Невеста не должна есть на собственной свадьбе, потому что ее лицо закрывает фата и на нее постоянно смотрят гости. Максимум, что она может, – это съесть немного фруктов. После праздника мы с Арсеном останемся наедине. Он, наверное, станет меня целовать. При мысли, что позволю ему это, я ощущаю странное томление в теле. Что будет, когда мы ляжем в постель, я смутно представляю, боюсь об этом думать, поспешно перевожу мысли на другое. Я должна родить Арсену сына. У нас будет много детей, но первым непременно должен быть мальчик. И второй, и третий. Потом уже можно девочку. Интересно, как мы поместимся в квартире Омаровых? Хотя в ней целых пять комнат, в каждой комнате живет по несколько человек, кроме той, которая отведена под гостевую залу. Арсен делит комнату с двумя младшими братьями, Марьям – с двумя младшими сестрами. В третьей живут дядя Рамиз и тетя Саида, в четвертой – Фарида Джавадовна, мать дяди Рамиза. Где же мы будем с Арсеном? Если только…

– Ты что делаешь? – выдергивает меня из раздумий сердитый возглас Марьям.

Я поспешно останавливаю машинку, но уже поздно: ткань сильно зажевана. Строчка скривилась и съехала слишком близко к краю, словно за машинкой сидит не опытная швея, а ученица вроде Зарины. Теперь придется распарывать шов и прострачивать заново.

– Прости, – говорю я. – Сейчас исправлю.

Марьям сердито фыркает и возвращается к столу.

Я освобождаю застрявшую ткань и делаю неблагодарную работу, отнимающую время, которого и так мало. Мои домашние дела никто не отменял, наоборот – их прибавилось, потому что отец распорядился хорошенько прибраться в квартире, а это значит, что я должна, помимо обычной уборки, выбить и вычистить ковры, перестирать занавески и покрывала, надраить ванную и туалет и освободить место в шкафах для вещей, которые принесет Марьям, от посуды до одежды (включая юбку, с которой я сейчас вожусь).

Азим эту неделю живет у бабушки и дедушки. Отец отправил его к Хасановым, чтобы я не отвлекалась на брата. Сегодня – единственный день, когда он разрешил мне выйти из дома, и то для того, чтобы помочь Марьям. Я не понимаю, почему он ничего не говорит про мою свадьбу. Я тоже должна к ней подготовиться, а на помощь Марьям вряд ли смогу рассчитывать.

Нет ничего хуже неизвестности. Мужчины всё решают между собой, а женщинам говорят в последний момент, если вообще что-то говорят. Часто бывает так, что женщина узнает о важном событии в своей жизни за день, а то и за час до этого события. Отец (или муж, или старший брат) ставит перед фактом: «Ты сейчас идешь туда-то и делаешь то-то». Или: «Видишь того человека? Завтра он станет твоим мужем». И нельзя ни возразить, ни отказаться. Мама объясняла мне это, когда я была еще маленькой. Она учила смиряться с тем, что я не могу изменить. «Так проще, Киштама. Ты поймешь, когда вырастешь». Я выросла, но все равно не понимаю, почему не могу задать отцу вопрос о своей помолвке, если она уже состоялась. Ни у одной из моих подруг так не было. Они узнавали о том, что засватаны, даже раньше, чем им сообщали родители.

Иногда мне кажется, что наше село застряло в средневековье. В больших городах молодые сами выбирают день свадьбы и девушка действительно может отказаться от помолвки, если жених ей не нравится. Традиции, ущемляющие права невест, уходят в прошлое, но, похоже, у нас это еще нескоро произойдет. Мне повезло, что я выйду замуж за любимого. Не представляю, каково Марьям, каково было ее сестре и всем остальным, кого принудили к браку.

Я отвлеклась и сделала распарывателем крохотную дырочку в ткани. Надеюсь, Марьям не заметит. Она стала такая нервная, вспыхивает словно порох. Но это ненадолго. После свадьбы ей придется забыть о том, что раньше она могла повысить голос, недовольно фыркнуть или закатить глаза. Хотя мой отец никогда не бил своих жен, Марьям все равно не должна нарываться. Характер у нее не такой покладистый, как был у мамы или у Айшат. Видно, таким образом проявляется кровь дяди Рамиза. Арсен совсем не похож на отца. Он спокойный, сдержанный, движения у него неторопливые, а голос негромкий. Я рада, что у меня будет муж, которого не нужно бояться.

6

Как ни настаивал дядя Рамиз, чтобы свадьба Марьям, как и свадьба его старшей дочери, была сыграна с соблюдением аварских обычаев, включая празднование, разделенное на несколько дней, мой отец отказался. Ни к чему, сказал он, ходить из дома в дом со сладкими подношениями, заставлять младшую сестру невесты танцевать перед женихом и собирать тысячу гостей, при том что единственный в Цурибе приличный ресторан вмещает гораздо меньше. К тому же, сказал отец, он женится в третий раз, поэтому росписи в загсе, никаха в мечети и вечернего банкета вполне достаточно. Дяде Рамизу пришлось уступить, поскольку все расходы взял на себя отец, а значит, его слово – решающее.

Гостей в итоге набралось чуть больше двух сотен – весьма скромная свадьба по местным меркам. Кто-то не успел получить приглашение, кто-то заболел, кто-то на заработках. Отец этому скорее даже обрадовался. Возможно, он именно поэтому настоял на том, чтобы от обручения до свадьбы прошло всего две недели – чтобы гостей было поменьше. Не из экономии, разумеется, а из уважения к памяти двух предыдущих жен, как он сказал дяде Рамизу.

Марьям попросила меня быть подружкой невесты, поэтому я сопровождала ее с раннего утра, когда ее красили, причесывали и облачали в свадебный наряд, и до позднего вечера, когда она переступила порог нашей квартиры – впервые не как моя подруга. Согласно обычаю, я сопроводила ее до спальни вместе с ее замужней сестрой, которая должна рассказать Марьям о первой брачной ночи.

Отец ждет в доме Омаровых. Условным знаком, что ему можно присоединиться к жене, станет возвращение Амины. Мне предстоит провести эту ночь у Хасановых. Хотя я не понимаю, чем могу помешать, если, как обычно, лягу спать в своей комнате.

Кровать в спальне застелена парчовым покрывалом, на полу лежит новый ковер, окно занавешено цветастой шторой, на прикроватной тумбочке стоят лампа из охристого стекла, кувшин с водой и чаша с фруктами. Кроватку Азима переставили в мою комнату.

Мы подходим к двери и останавливаемся. Дальше мне нельзя, хотя именно я все там подготовила. Марьям откидывает с лица фату и дрожащим голосом говорит:

– Не уходи, Киштама! Останься сегодня здесь.

– Что за глупости? – сердится Амина. – Идем, не заставляй своего мужа ждать.

Амина беременна первенцем, который должен родиться в марте. Живот еще не виден, иначе свекровь не позволила бы ей приехать на свадьбу. Амина плохо переносит беременность, ее постоянно тошнит, поэтому на банкете она, как и Марьям, ничего не ела, чтобы не опозориться перед гостями. Из-за этого у нее плохое настроение и глаза на мокром месте, но думаю, не только из-за этого, а еще потому, что она вновь ночует в родительском доме, по которому успела сильно соскучиться за полгода, проведенные в горном ауле. В порыве откровенности (хотя вообще-то женщинам не полагается рассказывать о своей семейной жизни) Амина призналась, что уже привыкла к мужу и перестала его бояться, зато свекровь изводит ее придирками и шагу не дает ступить без разрешения. Она сказала, что Марьям повезло – у нее не будет свекрови (бабушка, мать моего отца, умерла, когда он был еще подростком).

– Иди, Киштама, – говорит Амина, вталкивает Марьям в спальню и закрывает за собой дверь.

Я спускаюсь по лестнице с таким чувством, словно стала чужой в собственном доме. Когда отец женился на Айшат, в моей жизни ничего не изменилось, просто вместо мамы стала мачеха. Но теперь все по-другому. Я понимаю, что должна поскорее выйти замуж. А подтверждения, что я засватана за Арсена, так и нет. То, что сказала тетя Саида, подтверждением считаться не может. Только слово мужчины имеет вес. Слова женщины – лишь домыслы, даже если она слышала что-то своими ушами или видела своими глазами.

Я впервые вышла из дома одна в такой поздний час. В любой другой день отец, узнав об этом, ужасно бы разозлился, но привычные правила больше не действуют, и это лишь начало перемен в моей прежде размеренной жизни. Хорошо, что Хасановы живут в соседнем подъезде. Их квартира точно такая же, как наша, только на первом этаже.

Дядя Бахтияр был на свадьбе Марьям, а тетя Гульнара не смогла пойти. Я рассказала ей о свадьбе, потому что из Бахтияра, как она сказала, слова не вытянешь. У меня слипались глаза, болела голова и ноги сводило судорогой (я была на них с четырех утра), но я не могла отказать тете Гульнаре, когда она стала расспрашивать подробности. Все-таки она присматривает за Азимом, хотя и не обязана.

Была уже глубокая ночь, когда я легла рядом со спящим Азимом на кровать, на которой до замужества спала Айшат. Обняла маленькое теплое тельце брата, уткнулась в его макушку и неожиданно расплакалась. Азим начал беспокойно ворочаться, и тогда я отодвинулась от него на самый край, отвернулась к окну и смотрела в темноту, пока слезы не перестали течь, глаза не начали слипаться, а мысли об Арсене не уступили место сновидениям.

У Марьям такое же бледное и напряженное лицо, как накануне, когда я уходила, но теперь на нем появилось новое выражение – словно она внезапно стала старше на десять лет. Отец ушел в магазин, я видела его из окна кухни Хасановых перед тем, как пойти домой.

Я почти ничего не знаю о брачной ночи, но то, что слышала от замужних одноклассниц (рассказанное полунамеками стыдливым шепотом), по моим представлениям, ничего приятного новобрачной не сулит, особенно если ее выдали замуж против воли.

Марьям недавно плакала. Увидев меня, она отводит взгляд и плотно сжимает губы, давая мне понять, что ничего не скажет. Но я не могу не спросить.

– Ты как, Марьям?

Она отворачивается. Я обхожу ее и встаю таким образом, чтобы видеть ее лицо.

– Мы подруги и обещали ничего не скрывать друг от друга. Скажи, что с тобой все в порядке.

– Со мной все в порядке, – повторяет Марьям, машинально перебирая пояс юбки, словно в ее пальцах четки, а не собранная на резинку ткань.

Раздается шипение: бульон для хинкала закипел и полился из-под крышки. Марьям кидается к плите, болезненно охает и прижимает руку к низу живота, совсем как Айшат, когда у нее начались схватки.

В моем мозгу вспыхивает неприятная догадка.

– Он тебя ударил? Ты его разозлила?

Бледные щеки Марьям окрашиваются румянцем. Она раздраженно отвечает:

– Сказала ведь, все в порядке!

Я понимаю, что это не так, но решаю не настаивать, чтобы не сердить Марьям еще больше. Она теперь моя мачеха, я должна проявлять к ней уважение.

– Что мне сейчас делать?

– Что? – Марьям непонимающе хмурится.

– Ну, по хозяйству…

– Да не знаю я. Делай что хочешь. Ну то есть, что ты обычно в это время делаешь.

– Обедом занимаюсь. Но ты уже хинкал готовишь… Могу постирать. Или в спальне прибрать, белье перестелить.

– Нет! – резко говорит Марьям и поспешно объясняет: – Я там уже прибрала. И вообще, ты не должна туда ходить. Лучше иди стирай. А я испеку пирог с курагой и орехами. Нужно к родителям сходить, там все наши родственники. И зачем они решили до конца недели остаться? Отец предупреждал, что свадьба на один день, а они все равно остались, маме теперь на всех готовить, хорошо хоть Амина здесь, поможет ей. Наверное, придется снова всех собирать в ресторане, иначе разговоров не оберешься. По всему району разнесут, что Марьям не как все замуж вышла, нормальной свадьбы у нее не было, наверное, жених без денег, станут говорить.

Марьям не нравится, что она, в отличие от старшей сестры, вышла замуж «не как все». Я про себя думаю, что соблюдение традиций вряд ли сделало Амину более счастливой, а вслух говорю совсем другое:

– Давай я тебе покажу, где мука, где сухофрукты и все остальное.

– Не надо. Исмаил Ахмедович… ну, то есть твой отец… принес продукты, вон мешки стоят.

– Марьям, он теперь твой муж. Ты можешь называть его по имени, как все жены делают.

– Знаю. Мне просто нужно привыкнуть.

– Отец что-нибудь говорил насчет меня и Арсена?

– Ничего не говорил.

По тому, с какой поспешностью ответила Марьям, я понимаю, что она снова солгала. Возможно, не хочет меня расстраивать, но скорее отец ей запретил обсуждать это со мной. Значит, и правда кончилась наша дружба. Теперь Марьям всегда будет на стороне мужа, это ее долг. Для мусульманки нет ничего важнее семьи. В первую очередь она – жена, потом – мать, потом – дочь, и лишь после этого – все остальное.