Read the book: «Только нет зеленых чернил»

Name: Только нет зеленых чернил
Author: Наталья Александровна Веселова
ISBN: 978-5-389-31835-9

Font::

Посвящается памяти моего отца, Александра Веселова

Пепел Клааса стучит в мое сердце.
Шарль де Костер

О, как мы любим лицемерить
И забываем без труда
То, что мы в детстве ближе к смерти,
Чем в наши зрелые года.

Еще обиду тянет с блюдца
Невыспавшееся дитя,
А мне уж не на кого дуться,
И я один на всех путях.

Осип Мандельштам

КоЛибри Fiction

Пролог
Девочка и лемниската

Четыре большие девочки (им лет по шестнадцать-семнадцать, но у какого давно взрослого человека повернется язык назвать этих едва подросших детей девушками, что подразумевает некоторую взрослость!) и один отчаянно изображающий мужественность вихрастый мальчик такого же возраста готовятся тянуть серьезный жребий. За трехстворчатым кухонным окном на седьмом этаже типового купчинского¹ дома бледно-серой стеной стоит унылое февральское небо, едва тронутое первым дыханием приближающегося вечера, – неусыпное радио «Маяк» только недавно приглушенно пропищало со стены четыре часа. Электричество еще не включали, зато тревожное пронзительно голубое пламя газовой конфорки, иногда ядовито подмигивая оранжевым, невозмутимо подрагивает на идеально белой плите. Все пятеро поминутно бросают на него исполненные непонятного ужаса взгляды – хотя странным сегодня на кухне кажется многое: зачем, например, хозяйка расстелила на столе свежее, только что из прачечной, вафельное полотенце, поставила открытый пузырек с йодом, стакан с раствором марганцовки, разрезала два пакетика стерильного бинта… На черном крыле плиты рядом с горящей конфоркой лежат внушительного вида плоскогубцы, и здесь же, в белой с алой розой на боку эмалированной миске, находится странная и весьма неуместная штука: прямоугольный параллелепипед тусклого олова размером примерно со спичечный коробок. Это на самом деле типографская литера большого кегля. Много лет назад, отчаянной первоклассницей, одна из девчонок повадилась лазить на животе под глухие железные ворота в неприветливой арке, принадлежавшей зданию серьезного, вероятно, предприятия. Под покровом дремучего питерского вечера девчушка умудрялась отыскивать на помойке в мрачном дворике, обнаруженном за воротами, замечательные цветные стеклянные шарики, бог весть отчего забракованные производителями, но для нее – бесценную валюту, способную оплатить практически любую разумную детскую мечту. И однажды среди шариков затесался металлический брусочек. Ни на что путное не сгодившись, он валялся в ящике детского секретера до самого выпускного класса – и только сегодня оказался совершенно необходимым для принесения скрепленной кровью присяги. На одной из двух меньших его граней можно видеть выпуклую цифру восемь. Но это восьмерка, только если смотреть на нее вертикально, а развернув на девяносто градусов, увидишь знак бесконечности. Он называется странным словом лемниската – не сразу и выговоришь, а уж запомнить… Но для того они все и собрались здесь сейчас, чтобы запомнить навсегда, в бесконечность унести сегодняшний полный общей безотрадности день начала февраля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, свою страшную клятву и знак лемнискаты…

– Ну все, хватит растягивать удовольствие, – говорит какая-то из них. – Быстрей начнем – быстрей закончим.

– Воду холодную надо заранее включить, – добавляет другая девочка. – А то еще растеряемся в нужный момент…

– Цифры написала? – с виду небрежно спрашивает мальчик. – Жертвую для святого дела собственную шапку. – И он протягивает новую серую кроличью ушанку.

– Кроля, кроля, кроленька… – ласково гладит ее третья заговорщица.

– Дура ты, что ли, совсем? – вспыхивает четвертая подружка. – Это сейчас-то! – И, оборачиваясь к мальчику: – Не годится ушанка твоя для такого дела – все бумажки будут видны у нее на дне. А надо, чтобы совсем вслепую. Никто не должен узнать какую-нибудь особенную… Нужна вязаная шапка, девичья… Да, да, вот такая! Ну что… Пора тащить… – С неосознанной мукой она обводит глазами остальных, словно ищет кого-то, кто скажет: «Да что за ерунду мы тут затеяли! Неужели нельзя поверить друг другу без того, чтоб всем покалечиться! Как маленькие, честное слово!» – И тогда остальные с готовностью закивают, изобразят кривенькие ухмылочки…

– Ой, девушки, у меня что-то – того… живот… На нервной почве, наверное… – жалко улыбнувшись, шепчет одна девчонка и быстро топает в сторону уборной.

– Вот так выглядит медвежья болезнь! А вы и не знали? – слышит она позади молодой басок затесавшегося в их женское общество парня – и за ним следует преувеличенно громкий взрыв нервного смеха.

– Смейтесь-смейтесь! – шепчет девочка, задвигая за собой защелку. – Посмотрю я на вас через десять минут… А тебе, гаденыш, чтоб номер один вытянуть!

Она тихонько достает из кармана черного форменного передника плоский металлический футляр с плотно пригнанной крышкой. Он внутри сейчас стерильный – они с мамой сегодня утром кипятили его в кастрюльке вместе со шприцем и иглами почти час, а потом мама сама набрала полный шприц новокаина, сняла иглу и надела другую, осторожно положила готовый инструмент в эту вот коробочку и отдала дочери. «Я уверена, что ты не испугаешься, – сказала мама. – Это ведь не больней, чем прививка. И вообще, нужно уметь самой себе делать уколы – так, на всякий случай, мало ли что… А сегодня – даже не сомневайся. Представь себе, что ты, например, Штирлиц. А они все – разные там Барбары Крайн². Собственно, они от нее недалеко и ушли. Так что не вздумай мучиться совестью – это они должны страдать из-за того, что изменяют Родине, а ты все правильно делаешь… А уж уколоться – вообще ерунда». Мама не знает, что две недели назад ее дочке уже несколько раз пришлось, извернувшись, вонзать стальную иглу себе в задницу: старшая сестра дуры-одноклассницы грамотно разъяснила, какие именно гормоны надо колоть при задержке, чем раньше, тем надежней, – да сама еще и купила в аптеке искомые ампулы… К счастью, подействовало, и еще как. Жаль только, что с невинностью распрощалась так глупо – на Новый год, в чужом доме, по пьяни: за такую по нынешнему времени редкость можно было бы от какого-нибудь не слишком дряхлого любителя срывать первые бутоны получить очень нехилые дары – и в моральном, и в денежном эквиваленте, а она просто взяла и профукала на ровном месте такой крупный оборотный капитал… Впрочем, может, так и лучше – это дает нешуточную свободу, она сразу почувствовала ее пряный вкус – еще тогда. Но теперь не об этом.

Девочка быстро закатывает рукав школьного шерстяного платья (его колючая жесткая ткань – вот что такое настоящее ежедневное мученье, а не смешные комариные укусы) и, стараясь не брякнуть железом, трижды ловко колет себя туда, где обычно ставят реакцию Манту, между локтем и пульсом, каждый раз впрыскивая под кожу треть от всего объема лекарства. Три легких укола на расстоянии сантиметра друг от друга. Потом она аккуратно прячет шприц в футляр, сует его в карман, расправляет рукав, громко спускает воду из бачка и торжественно выходит к остальным на кухню. «Теперь только б мне не вытянуть чертову единицу! – со страхом думает девочка. – А то ведь новокаин может так быстро не подействовать! Когда зуб лечила у этой маминой подружки, как ее там… четверть часа в коридоре сидела, пока десна заморозилась…»

Литера «8» уже саламандрой нежится в синем огне, огненная цифра постепенно словно наливается пунцовой кровью, смотреть на нее откровенно жутко. Пять сложенных во много раз тетрадных листочков с цифрами ссыпают в шерстяную шапку, долго трясут ее со странным усердием, наконец, кладут на стол и нежно расправляют.

– Я первый… – солидно говорит парень, желая подать твердый мужской пример всему затаившему дыхание «цветнику».

Он трижды суетливо плюет через левое плечо, решительно просовывает руку в отверстие, вытягивает и сразу разворачивает свой жребий.

– Вот б… – почти вырывается у него. – Я и тут впереди планеты всей…

– Ты же так и хотел, – чуть презрительно пожимает плечами девочка, и у нее отлегает от сердца: теперь, пока эти курицы будут вокруг него бегать и кудахтать, место для будущей «бесконечной» метки уж точно онемеет достаточно.

Мальчик стискивает зубы, лицо его становится совсем пепельным от страха. На миг всем кажется, что он сейчас позорно сдрейфит, выскочит за дверь и убежит. Но нет – парень делает решительный шаг к плите, чуть дрожащей рукой берет плоскогубцы, секунду помедлив, выхватывает ими лемнискату из сердцевины огненного цветка, мгновенно прикладывает ее к предплечью выше запястья – раздается короткий вой, плоскогубцы и литера с грохотом и шипеньем падают в раковину, а мученик, какое-то время похватав ртом воздух, пунцовыми на фоне лица губами прерывисто произносит:

– Клянусь до последней капли крови… служить нашему святому делу… на благо великой Родины… Быть честным, смелым и преданным… Хранить тайну даже от самых близких… Выдержать любые испытания, но не изменить своему долгу… Но если вольно или невольно я выдам врагам… тайну общества лемин… ленми… «Лемниската»… то пусть товарищи мои покарают меня… так, как сочтут нужным… вплоть до смертной казни… Вот. Все. – И он со стоном сует руку с зияющей раной в форме знака бесконечности под струю ледяной воды.

Подруги кидаются к герою и начинают с жалостливым щебетом хлопотать вокруг него, позабыв на время о собственном грядущем испытании. И все они чуть позже благополучно проходят его, друг за другом вытянув каждая свою бумажку, – в целом примерно с той же реакцией и последствиями, как и у храброго первопроходца.

«А вдруг новокаин против такой нечеловеческой боли не подействует? – колотится у девочки смятенная мысль, когда она в свою очередь берет в трясущуюся руку плоскогубцы. – Это ведь не зуб сверлить…» – И она начинает на всякий случай орать: «У-у-у!» – уже за секунду до того, как раскаленный металл касается ее тонкой кожицы. Невыносимой жгучей боли нет – есть далекая и тупая, слабо ломящая, но крик заглушает и ее. Орудия пытки летят под кран, и предательница, изображая боль и потрясение, шепчет, глядя не на честных товарищей, а на свою изувеченную руку:

– Клянусь… не изменить… вплоть до смертной казни…

По крайней мере, теперь она в полном праве дома потребовать у матери купить ей дубленку. С вышивкой. А к выпускному – золотое колечко на безымянный палец. С изумрудиком. Последнее время она уверена, что у матери вполне хватит на это и денег, и возможностей. «Ты что, думаешь, на мои доходы мы ездили бы каждый год на курорты? Жили бы там в отдельных номерах, ни в чем себе не отказывая? Ели бы… ну хоть вот эту колбаску? И эту рыбку? А кофейком таким твои подружки тебя угощали? И джинсы “Монтана” ты бы носила? А сапожки финские? Сама подумай! Не маленькая уже – пора бы и понимать, что для такой жизни другой источник дохода нужен! Совсем другой…» Теперь девочка понимает. У нее тоже вроде как зарплата – пока вещичками, а там… Там она сумеет добиться гораздо большего, чем подачки, которые так благодарно на лету хватает мать. Но для этого надо сначала доказать свою профпригодность и верность делу. Настоящему большому Делу. Эти пусть воображают себе что хотят, а она точно знает, зачем пришла сюда, в мерзкий нищий дом, и получила первый пожизненный шрам на собственной молодой шкуре. Она стала сегодня бойцом, а настоящему бойцу не обойтись без шрамов.

Подружки делают ей бережную перевязку, утешают, обнимают, целуют…

Девочка тоже целует в ответ все подставленные мокрые от слез щеки.

Часть I

Глава 1
Привет от Джабари

Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?

Владислав Ходасевич

Как раз в год его рождения, ранней бледно-золотой весной, на широкий экран вышли две первые части знаменитой экранизации «Войны и мира» – с особым, непредсказуемым результатом: спустя семь-восемь лет в каждом классе дети делились на три группы: Андреи, Наташи – и все остальные. В их первом «А» Андреев с ним вместе оказалось шестеро, а Наташ – восемь, и учителям ничего не оставалось, кроме как называть несчастных жертв культурного досуга родителей только по фамилии.

Это, конечно, мама удружила – мама, всю жизнь проискавшая своего собственного, личного Болконского и решившая обрести его хотя бы в сыне, раз уж с мужем не получилось. Андрей так никогда и не понял, как вообще его трепетная и утонченная мама могла выйти замуж за похожего на ломового коня отца – напыщенного образованца, упрямо, шаг за шагом выбравшегося из болота асоциальной семьи. В родительском гнезде, где отец Андрея когда-то увидел свет, весело проживала пара вполне счастливых и довольных друг другом супругов-алкоголиков, не обращавших вовсе никакого внимания на единственного сына, презрительно созерцавшего их беззаботное бытие, где уверенность в завтрашнем дне обеспечивалась двумя едиными проездными билетами, в конце месяца неукоснительно приобретавшимися с получки. «Даже если последнюю монетку пропьем, раз карточки есть – наутро до работы доберемся», – назидательно провозглашал дедушка, а бабушка радостно кивала. Сын их, зарекшийся от любого спиртного с младенчества и на всю оставшуюся жизнь, поступил в профтехучилище, добился общежития, окончил курс по электромеханической части с красным дипломом – и был в приоритетном порядке принят в престижный политех, где на последнем курсе додумался вовремя вступить в партию, благо происхождение имел самое знатное – пролетарское, а убеждения – точно такие, какие положены были в каждый отдельный момент истории… Лет через десять после диплома – обидно синего, но этот неприятный факт ни на что существенно не повлиял, – сын допившихся до цирроза алкашей, которых давно и знать не желал, уже был обладателем служебной двухкомнатной квартиры в Купчине – от завода, где трудился старшим инженером, мужем худенькой миловидной женщины – конструктора из своего же цеха, отцом годовалого щекача Андрюшки, удивительным приспособленцем по жизни и отменной сволочью. Впрочем, последнее окончательно вскрылось лишь через семнадцать лет, – хотя жить с самовлюбленным идиотом маме и раньше, конечно, было несладко…

В общем, не Болконским оказался его покойный родитель и даже не Безуховым, а… Спустя еще сорок с лишним лет в зале ожидания питерского аэропорта Пулково, где из-за внезапного злого летнего циклона, по-разбойничьи напавшего на беззащитный город, на несколько часов задержали все рейсы, Андрей пожал плечами и в который раз задумался: какого бы показательного мерзавца откопать в русской литературе, чтоб походил на Артура Васильевича не-Болконского? Он поежился: почему именно пропойцы и по сей день так часто называют детей Артурами, Эдуардами и Анжеликами? Во всяком случае, гнусное отчество по предателю он носить не собирался и в восемнадцать лет в сельсовете утонувшего в псковских лесах волостного центра получил новый паспорт, сменив высокопарного «Артуровича» на посконного «Ивановича». Иваном звали хорошего, честного человека, сельского учителя математики – второго маминого мужа, к которому совершенно не хотелось применять противное, жесткое слово «отчим». Это с ним вдвоем они поднимали и перестраивали их гнилую, косо оседающую на землю, как пьяная баба в полуобмороке, старинную деревянную избу; это он ежеутренне, вставая ради этого на два часа раньше, чем мог бы, возил пасынка – вот тоже словечко! – на своем выносливом песочного цвета четыреста двенадцатом «москвичонке» в Псковский педагогический институт – чтобы парень мог спокойно жить и готовиться к занятиям дома да не одичал в казенном общежитии; это он принял сердечное участие в судьбе уже взрослого, по факту чужого парня, как будто не нуждавшегося в особом воспитании, и стал ему добрым другом и ненавязчивым советчиком – настоящим любящим папой, о каком многие ребята тайно и бесплодно все юношество мечтают… Иван Викторович тоже не относился к «болконской» породе – мог не пропустить маму в дверях или не догадаться подать ей, беспомощно оглядывающейся и поводящей плечами, пальто с вешалки, не рассуждал о глубине небес над местным злаковым полем, тоже успевшим дважды побывать полем битвы, когда сначала приходили, а потом убегали немцы, – хотя в одухотворенности любого трехсотлетнего дуба был убежден с детства, как и всякий крестьянский сын. Когда умирала мама, Иван самовольно – и выгнать его не сумел даже хамоватый главврач – поселился в районной больничке, много дней являя собой местную достопримечательность: одинокую, трагическую, прямую и угловатую фигуру, проводящую полубессонные ночи и тяжкие дни на увечной табуретке у кровати страдающей любимой женщины.

В те дни Андрей снова, как в юности, в годы дружбы с теми четырьмя умненькими девчонками (как всегда, при воспоминании о них он рефлекторно почесал белый шрамик-восьмерку на предплечье), получил повод убедиться в горечи от века положенной женщине доли. Все палаты в больнице стояли открытыми настежь, и, ежедневно навещая неотвратимо угасавшую маму, он мог разглядеть по дороге во всех мужских палатах, у изголовья каждого страдальческого одра, по одной напряженно и кротко застывшей женской фигуре, ревниво оберегающей покой больного, готовой взметнуться при малейшей надобности и броситься на помощь. В женских «лежачих» палатах никто не сидел с утра до ночи и ночь напролет. Женщин лишь периодически навещали по выходным, и то не часто и не всех. Им было – и всегда будет – предписано справляться самим: не хватало еще нянчиться с бабой, нагло посмевшей улизнуть из дома в больничку в самую колхозную страду, свалив огород и хозяйство на и без того «как конь пашущего» круглые сутки мужа. «Голова да живот – бабьи отговорки» – это на Руси затверженная аксиома. Прооперированных и выписанных женщин и забирали из больницы на машине не каждый раз – доедут и на трясучем автобусе, не сахарные, не рассыплются.

Сидел у постели жены с начала – когда ее привезли из операционной с залитым слезами пугающе белым лицом – и до конца – когда последний свет жизни беспомощно выкатился из ее уже равнодушных глаз – лишь один муж из всего Пушкиногорского района: Иван Викторович, подлинный папа Андрея и мамин единственный настоящий муж.

Отчество по нему Андрей носил с неизменной гордостью.

«Нет, надо было “Сапсаном” в Москву ехать, его хотя бы не задерживают… Наверное…»

За его спиной уже несколько минут раздавался визгливый и протяжный женский голос, обладательница которого задержкой рейса была, кажется, даже довольна: это давало ей возможность без помех сообщить всем желающим и нежелающим в радиусе двух метров, какие «непередаваемо ужасные» десять дней они с дочерью только что провели в каком-то дрянном отеле курортного Египта. Их заселили в отвратительный номер… Она терпеть не может заносчивую обслугу… Лично она привыкла к большему разнообразию в еде… И посуда на столе какая-то непрезентабельная… Скатерть странная…

У Андрея, приговоренного к прослушиванию драматического монолога (в битком набитом возмущенными гражданами зале попытаться переменить место означало, скорей всего, лишиться его вовсе), создавалось впечатление чего-то очень знакомого и неприятного: определенно, женщина обращалась не столько к смирной, молчаливой дочке, сколько к воображаемому зрительному залу, уверенно чувствуя себя залюбленной публикой примой. Несчастная дама так усиленно пыталась донести до окружающих свою принадлежность к неведомому «высшему обществу», что хорошенько стукнутому судьбой еще в ранней молодости Андрею, например, было совершенно ясно, что говорившая – человек не просто очень бедный, а и в целом основательно ущемленный жизнью, – но случайно вырвавшийся, как ему кажется, на вольный простор. Андрей осторожно повернул голову и немедленно убедился в своей правоте: ряды кресел стояли спинками друг к другу, и перед его глазами сразу оказалось великолепное женское ухо, у которого и мочка, и чуть не вся раковина были утыканы крупными стекляшками а-ля бриллианты, а красноватая трудовая рука, постоянно заправлявшая за него прядь жестких посеченных волос, имела столь длинные и острые, переливающиеся стразами огненные когти, что социальная принадлежность леди не оставляла никаких сомнений.

– Ты заметила, как плохо вышколена у них прислуга?! – как раз оскорбленно провозгласила та.

Таким же был и его отец – не настоящий, а который осеменитель. Тот, по советским меркам успешный человек, тоже так никогда и не поверил до конца, что ему посчастливилось выскочить из сословия самого низкого и презренного – даже в обстановке всеобщей равной бедности и униженности. Ему было присуще постоянное желание выставить напоказ свое мнимо высокое положение, но, имея натуру исключительно подлую, он не умел сделать это никак иначе, чем унизив кого-то, мимолетно зависимого. Сердце сжалось от противного, как запах тухлятины, воспоминания.

Это был мамин день рождения, который решили скромно отпраздновать в знаменитой «Чебуречной на Майорова»³, где только что обновили былой унылый интерьер и вместо огромного гомонящего зала с длинными желтыми полированными столами и алыми коленкоровыми стульями устроили двухуровневое, украшенное этнической чеканкой и дивными бронзовыми светильниками комфортное пространство. Чтобы попасть туда, нужно было часа два-три отстоять в длинной понурой очереди – сначала на морозе вдоль узкого проспекта Майорова⁴, потом в холле и на двух маршах лестницы, ведущей до дверей зала, куда пускали партиями по мере освобождения столиков. И мечтать было нечего оказаться за столом в уютной компании своих – даже влюбленные парочки подсаживали к чужим людям на свободные места. А им, замерзшим и истомившимся от ожидания, вдруг неслыханно повезло: родителям и стеснительному пятнадцатилетнему подростку достался четырехместный столик на возвышении, у деревянных перил, и нарушить семейственность теоретически мог только чудак-одиночка, но практически его в тех обстоятельствах и представить себе было невозможно. Отец горделиво нес, как всегда, брезгливо-капризную мину, мама нерешительно улыбалась, Андрюша с нетерпением ждал заказанные чебуреки: золотисто-воздушные, они то и дело пролетали мимо высоко на подносах, как наполненные ветром паруса невиданных бригантин. Наконец усталая немолодая официантка принялась без улыбки торопливо раскладывать на их столе приборы. Мама одобрительно улыбнулась ей с понимающей благодарностью, но отец, донельзя выпятив нижнюю губу, важно взял нож и вилку, поднес к глазам – и тотчас шикарным жестом швырнул то и другое через плечо. «Грязные приборы подаешь, любезная», – хладнокровно произнес он. Мама вздрогнула и во все глаза изумленно уставилась на мужа, Андрюша почувствовал, что неумолимо пунцовеет: он мгновенно вспомнил, как уже видел такое в старом фильме «Дама с собачкой», где богатый знакомый Баталова—Гурова точно так же изгалялся над бессловесным официантом в дорогом ресторане. Картину они когда-то посмотрели втроем, и вот выходило, что из всех разноплановых персонажей для отца примером подражания оказался именно этот наимерзейший тип! Их официантка тоже не произнесла ни слова и через минуту положила перед отцом новые сверкающе чистые приборы – но и они не устроили придирчивого клиента. С отвращением глянув, он поступил с ними точно так же, сопроводив свой поступок громогласной фразой, обращенной к жене и сыну: «Ничего, подберет как миленькая. Почувствуйте, дорогие мои, разницу между человеком и холуем!» Эту разницу он и сам вполне ощутил очень скоро. Убежавшая официантка вернулась не одна, а с внушительного размера метрдотелем, который не снизошел до выяснения причин недовольства какого-то мелкого очкарика-скандалиста. «Прошу немедленно покинуть помещение, – солидным басом приказал он. – У нас предприятие советского общепита, и оскорблять работников запрещено». «Какие там люди! – взъерепенился отец. – Обычные подавальщицы! Пусть сначала научатся подавать чистые вилки, а потом уже…» «Вы сами уйдете или мне вызвать швейцара и дружинников?» – вкрадчиво поинтересовался метрдотель. А шкафоподобный вышибала, невесть кем призванный на подмогу, уже сверкал в дверях черной с золотом ливреей… Смаргивая неудержимые слезы, мама слепо бросилась вон в сопровождении потрясенного сына, и отец, пытаясь не уронить достоинство, устремился якобы догонять их: «Анна, постой, куда ты помчалась!» – а на самом деле, конечно же, просто уносил подобру-поздорову ноги… На темной улице под мохнатым январским снегопадом рассуждать о поисках другого места для семейного праздника после случившегося уже не приходилось, день рождения классически накрылся медным тазом, и всю дорогу домой, где в холодильнике осталась только картошка в мундире (сосиски вчера кончились в магазине прямо перед разочарованной мамой), отец рассуждал на весь автобус о «невыносимом хамстве обслуживающего персонала, которому еще учиться и учиться профессиональному соответствию»…

– И ты обратила внимание, дочка, как дурно, – соседка сзади, очевидно, специально выискала это «великосветское» словечко и теперь с удовольствием употребила его, – обслуживали в ресторане? Этот бестолковый официант, прикрепленный к нашему столу… Противный, с масляными глазками, наверняка вор…

Десятилетия бегут и бегут, а люди не меняются.

– Мама, ну зачем ты так! – впервые зазвенел вдруг позади тонюсенький девичий голосок. – Почему сразу вор?.. И совсем он не противный… Они там, знаешь, как тяжело работают? С утра до ночи на ногах… Принеси, расставь, убери… Улыбайся вежливо, даже если тебе плохо… Этот Джабари – помнишь, имя на бейджике написано, – он хороший, старается! Такой услужливый, всегда подскажет…

На беду свою, Андрей родился на свет ярко выраженным эмпатом, вечно корчившимся то от испанского стыда, то от ощущения, что подглядывает в замочную скважину. И на этот раз он неисповедимыми путями уловил в девчоночьем голосе некие те самые ноты – крайнего неравнодушия.

– Люся, не говори глупостей. Давно известно, что они там все воры, бездельники и прохиндеи, – отрезала ее мать, которой, разумеется, оттенки всяких там незапланированных чувств были недоступны по определению.

Но Андрей уже безоговорочно понял, что Люся имеет очень веские личные причины выгораживать этого неведомого Джабари, по интонациям было совершенно ясно, что девочке приятно просто говорить о нем, – и в то же время со дна ее души то и дело поднимается пока еще контролируемое, но явно готовое вскоре выплеснуться и затопить сердце неуправляемое – настоящее – горе. Андрей невольно напрягся и навострил уши. Девочка, раз позволив себе упомянуть это имя, теперь не могла остановиться и горько смаковала его на языке:

– Нет, нет, мама! Это мы там отдыхали, а Джабари ведь трудился! Мы из моря не вылезали, потом объедались чем хотели, а он даже ни разу не искупался – некогда! У него такая тяжелая работа – без выходных почти! И платят копейки! А живут они все по двое и по трое в маленьких тесных комнатках, даже не поспать нормально, вечно все галдят, а Джабари затемно уже бежать в ресторан… Зачем ты говоришь о людях плохо, когда ничего не знаешь…

«А она-то откуда знает? – тихонько содрогнулся Андрей. – А от верблюда. Местного. Побывала в той комнатке – тут и к бабке не ходи… Интересно только, что эта сволочь с ребенком там сделала… Впрочем, и гадать нечего… А что? Если ей есть шестнадцать – хотя она и накинуть себе годик запросто могла – то он был полностью в своем праве, что по их законам, что по нашим… Неужели и с последствиями? Но мамаша-то, дура кромешная, вообще не в теме – ишь, как соловьем заливается…»

– А в номере мне белье особенно не понравилось, явно не шелковое, – как ни в чем не бывало рассказывала обреченным слушателям яркая дама. – И ты заметила, что у геля для душа запах какой-то дешевый? Никакими духами было его не перебить… И горничная грязная и нерадивая – а еще, конечно, на хорошие чаевые рассчитывала…

– Мама! – в тихом голосе девочки прозвучало уже настоящее отчаяние. – А вот мне там очень понравилось! Давай еще раз туда слетаем – в то же место, в тот же отель… А что? Я могу начать подрабатывать… Подкопим денег – и слетаем следующим летом… Нет, даже зимой! И номер возьмем получше! Летают же люди зимой отдыхать! И мы сможем. На зимние каникулы. Давай, мама, а?

Андрей попытался представить себе их обеих: беленький взъерошенный воробушек-девочка и старательно вальяжная, простая, вульгарная тетка. В деталях не получилось.

– Чтоб я еще раз в жизни оказалась в этом или подобном сарае? – в нос сказала мамаша (вероятно, и глаза картинно закатила). – Все – зарекаюсь. Зарекаюсь брать отели ниже пяти звезд. Это был обман – самый настоящий… Наобещали золотые горы…

Он хотел усмехнуться, но не смог – с такой неподдельной тоской и холодным ужасом прозвучал шепот бедной девчушки:

– И что, выходит… выходит… я никогда не увижу… Получается, я утром последний раз видела… отель… и море… – едва выдохнула она.

Да плевать ей было и на отель, и тем более на Красное море тысячу раз. Андрей почти физически почувствовал, как под ногами девочки в этот момент разверзлась мутная бездна невыносимой утраты – первой жизненной утраты, о которой даже матери родной не расскажешь. А расскажешь – себе дороже выйдет.

– Увидишь, когда в нормальное место полетим, – громко пообещала мать. – И уж конечно, не в эту дыру.

Но дыру позади себя ощущал сейчас именно Андрей – прямо за своей спиной, где раньше говорила, а теперь замолчала девочка. Оттуда отчетливо веяло каменным холодом, вдобавок он ощутил словно нависшую над плечами насмешливую темноту. В десяти сантиметрах от его чувствительного затылка разворачивалась очередная нешуточная трагедия – и ровно ничего нельзя было сделать, чтобы помешать ей. Прошло несколько минут, когда он сидел с колотящимся сердцем и по давней традиции убеждал себя, что мелкие печальки глупой влюбленной девчонки и ее еще большей, неизлечимой во веки веков дурищи-матери не могут и не должны его касаться, но что-то неправильно – или, наоборот, единственно верно! – настроенное внутри уже больше полувека не позволяло заткнуть внутренний слух – или даже видимо для всех вставить белые запятые наушников и отгородиться от мира – ну, скажем, с помощью Морриконе. Андрей продолжал напряженно ловить в гудящем неразборчивыми звуками эфире единственную, невесть зачем нужную сейчас волну погибающей девочки Люси. И он услышал шорох – она вставала. Выдавила: «Я в туалет…» – и тьма немедленно стала отдаляться – Люся уносила ее с собой. Андрей не таясь обернулся и успел ухватить взглядом в толпе совсем не такую девочку, какую успел себе представить, а пухленькую шатенку с умилительным хвостиком, в китайских шортиках, пластмассовых тапочках и с алым тряпичным рюкзачком за спиной, быстро семенящую в сторону женской уборной. Мать ее как раз угомонилась и принялась истово когтить экран своего увешанного пестрыми брелоками смартфона.

Медлить было нельзя – каждая минута грозила непоправимым. Андрей вскочил и нырнул в толпу, не упуская из виду красное пятно впереди и прикидывая на ходу, может ли верзила в джинсах, футболке навыпуск и надвинутой кепке, с бурно седеющими, но пока густыми и волнистыми волосами сойти за высокую молодящуюся бабульку. Обреченно понял – нет: примут за очередного Пулковского маньяка и вызовут полицию. «Нет, нас, эмпатов, надо в младенчестве душить подушкой, – подумал Андрей. – Ну вот для чего я сейчас рискую повернуть не в ту степь русло матери-истории?» (Это он весьма кстати вспомнил врезавшийся в память рассказ о двух ученых – путешественниках во времени, заблудившихся в шестнадцатом веке и случайно вылечивших простую деревенскую девушку Жанну Д’Арк от тяжелого психоза с галлюцинациями еще до того, как она отправилась спасать Францию⁵.) Но дверь с фигуркой в платье в виде треугольника эволюции была уже перед ним, и ничего не оставалось, кроме как дернуть ее и войти.

Некто еще меньше похожий на женщину, чем он сам, флегматично домывал руки и не глянул на незаконного пришельца даже в зеркало. Андрей живо осмотрел возможное поле боя – и немедленно увидел под одной из коротких дверок две аккуратные ножки в безобразных розовых галошах без пятки: они стояли так тесно, что стало понятно: их владелица сидит на крышке унитаза. И – о, радость! – соседняя кабинка оказалась пустой. Туда он, втянув голову в плечи, сразу же воровато и проскочил. Задвинул хилую защелку, опустил ненадежную белую крышку, уселся, почувствовал себя в относительной безопасности и устремил слух за перегородку, где вдруг ясно услышал однозначно знакомые, но не сразу опознанные металлические звуки. А когда узнал их – сердце захолонуло: точно так же брякали хитрые инструменты из дорожного маникюрного набора покойницы-жены, и были там, совершенно точно, среди всего прочего и преострые ножницы с загнутыми концами…

– Люся! – испуганно крикнул он, и звяканье разом прекратилось. – Ну, наконец-то я тебя догнал!

В соседней кабинке воцарилось озадаченное молчание. Андрей слишком долго жил на этом свете, чтобы теперь не догадаться, о чем следует говорить дальше:

– Джабари просил найти тебя в Петербурге во время пересадки и передать, что он тебя любит и ждет…

За стенкой послышался потрясенно-радостный вскрик – и девочка, вероятно, на время потеряла дар речи. Собственно, можно было уходить: теперь она уже гарантированно не пустит в действие маникюрные ножницы или что там у нее еще есть, совесть его чиста, а внутренний эмпат заслужил пирожок с капусткой – ну, в пересчете на пол и возраст – пятьдесят коньячку. Но он был не просто эмпат, а с элементами перфекционизма, поэтому следовало аккуратно и каллиграфически расставить все точки над «ё». А также, по возможности, каморы, придыхания и титлы⁶…

– Эй, ты слышишь меня? – сколь возможно мягко спросил Андрей. – Я ведь не ошибся, ты – Люся?

– Д-да… – донесся приглушенный, словно ночной, голосок. – А вы к-кто… Откуда в-вы…

– Ну вот, а я… – из всех возможных восточных имен выскочило только одно, хорошо хоть его вспомнил: – Фадиль. Знакомый Джабари. Он, когда узнал, что я лечу через Петербург, сказал, что у него возлюбленная тоже там делает пересадку. Ну и сказал, чтоб я тебе о нем напомнил в пути… Показал мне твою фотографию в телефоне. И только я тебя увидел, как ты вдруг вскочила и побежала. Чуть не упустил…

Она бы сейчас и без того поверила какой угодно ненаучной фантастике, но вдруг, как это часто случается, произошло крошечное бытовое чудо:

– Ой! А он мне о вас рассказывал! Вы в центральном корпусе работаете! Который для богатых! – восторженно крикнула девчушка. – Как хорошо вы по-русски говорите… Джабари так не умел… Не умеет… А я по-английски… не очень…

«Шустрая, однако, скотина этот Джабари, – жестко подумал Андрей. – К его услугам наверняка было полно озабоченных возрастных потаскух. А он ухитрился, едва мыча по-русски, совратить свеженькую наивную девочку, вряд ли умеющую сказать по-английски что-то, кроме “хай” и “бай”…» Стало муторно, пора было идти восвояси, пока кто-нибудь бдительный не заинтересовался, почему из одной кабинки в женском туалете звучит густой баритон. Спросил на всякий случай:

– У тебя все в порядке? Что ему передать, когда я вернусь?

– Да! Да! Передайте, что я еще в самолете поняла, что… что… Ну, в общем, все началось… Он поймет… – застенчиво шепнула маленькая конспираторша.

«Угу. А то я не понимаю, – угрюмо подумал Андрей. – Но и за то слава Богу. А то ведь спустя время мог начаться второй раунд – и тут бы уже ничто не помогло».

– Фадиль… А вы не знаете… – робко продолжала Люся. – Не знаете, почему я пишу ему, пишу, а ничего не отправляется… И фоточки не уходят?.. Надпись выскакивает: «Вы не можете отправлять сообщения этому абоненту»… И так много раз…

«Потому что этот подонок тебя уже заблокировал».

– А-а… а дело в том, что его в Каир срочно вызвали… Мама заболела… Может даже умереть… Там у него телефон другой… А этот будет выключен пока… Когда вернется, включит и сразу напишет тебе, – скороговоркой пробормотал Андрей: так отвратительно врать, хоть и во спасение, было не в его привычках; ну ничего, зато на ближайшие полгода девочке обеспечен смысл жизни – потом начнется подготовка к экзаменам; а потом… – Ты ведь в одиннадцатый перешла? Или в колледже учишься?

– Да, в одиннадцатый, – вздохнула Люся. – У нас такие колледжи в Волковойске, что уж лучше школа…

– Где-е?! – невольно ахнул Андрей.

Путешественница слегка усмехнулась:

– Все так реагируют… Но наш город действительно так называется… И – нет, там волки не воют. А то все спрашивают… У нас даже одна церковь есть, которую строил тот же архитектор, что и какой-то собор в Петербурге… И мостовая – конца восемнадцатого века, между прочим. Мы, значит, сейчас пересядем на Псков, оттуда на большом автобусе еще шесть часов ехать, а потом на маленьком два… Он нас у поворота высадит. Там вообще-то тоже маршрутка ходит утром и вечером, но мы с мамой на нее не успеваем. Придется пешком, если никто не подбросит. Четыре километра с чем-то… Хорошо хоть чемоданы на колесиках…

«Ну что ж… Я в такое примерно место попал в ее возрасте прямиком из Ленинграда, поэтому и оторопел поначалу. А она там родилась и выросла, ей привычно… Волковойск. Сильно! Я, пожалуй, напрасно так презирал ее мамашу…»

– А мама у тебя чем занимается по жизни? – теперь Андрея это живо интересовало.

– Ой, чем у нас заниматься… – по-взрослому вздохнула Люся. – Она заказы выдает на пункте… А эта путевка нам бесплатно досталась, мы раньше никуда дальше Пскова не выбирались, папы-то нет у меня, мама одна крутится, да еще бабка почти, можно сказать, лежачая. Хоть не в нашем доме, а в своем – и на том спасибо. А путевка эта нам бесплатно досталась. Честное слово! Мама ее выиграла в Интернете – розыгрыш какой-то был, рекламный, и ей повезло. Мы так радовались! Только вот отель… действительно… Комната темная и узкая, как вагон… На последнем этаже и с окнами на помойку… А окна вечером не закроешь, потому что без кондиционера! Представляете, какая вонь… Мы иногда до ночи на пляже сидели, чтобы хоть не так жарко… Только спать туда заходили, и то все липкие лежали… А душ и туалет – в конце коридора. С побитым кафелем… И еще нам браслеты выдали – такие белые… Там у всех разноцветные браслеты, у кого какой номер… Ну, какого класса. И с нашими в бассейн не пускали. И вообще никуда, даже в бар. Меня только Джабари однажды тайком провел… А еще он говорил, что нас кормили в последнюю очередь, потому что перекладывали объедки от предыдущих смен на чистые тарелки… Он меня очень жалел, говорил, что эти «белые» номера для того и придуманы, чтоб добро не пропадало… Это ведь бизнес… Управляющий так им, ну, служащим… и говорил – нищие все сожрут, не выбрасывать же. И номер у нас не убирали ни разу, а белье совсем… Кажется, его не меняли и перед нами, и после нас не сменят… Джабари сказал: капитализм, что ты хочешь… Ну или как-то так сказал, я не совсем поняла… Но это все ничего – главное, я его встретила. И море увидела… Больше ведь никогда… Теперь и умереть не жалко.

Потрясенный до глубины души, Андрей с минуту молчал. «Хреновый из меня эмпат», – колотилась в голове мысль, словно птенец клювиком разбивал изнутри яйцо. Наконец произнес – неожиданно севшим, как от холодного пива на морозе, голосом:

– Обязательно увидишь. Море – точно увидишь. Не такая уж это редкая вещь, чтоб не увидеть… Их полно у нас, морей этих, выбирай любое. Только ты уж, пожалуйста, выберись из этого вашего…

– …Волковойска, – твердо закончила девочка. – Нет. Из него не выберешься. – Она тоже помолчала немножко. – Так вы передайте Джабари, что я буду ждать и…

– Так вот ты где прохлаждаешься! Расселась тут! – раздался в этот миг снаружи уже знакомый подвывающий голос ее матери, тоже опознавшей дочь по розовым тапочкам. – Наш рейс только что объявили! Не хватало только застрять по твоей милости в этом захолустье! – Прима определенно никак не могла выйти из образа, только Андрею было уже совсем не смешно.

– Мама… иду… сейчас… я уже все… – засуетилась застигнутая врасплох Люся.

Зашуршало, зазвякало, затопало. И стихло. Он так и не увидел ее лица. Какого цвета у нее глаза? Впрочем, кажется, еще не поздно догнать, обогнуть, заглянуть инкогнито. Положить в заветную копилку… Но зачем, собственно? Уже ведь никуда из Вечности не денется.

«Как мило. Я, кажется, только что спас одну женщину, хотя вполне допускаю, что скоро убью другую».

Глава 2
Наша маленькая горбунья

И так как с малых детских лет
Я ранен женской долей,
И след поэта – только след
Ее путей, не боле…

Борис Пастернак

Говорят, когда умирают самые близкие, то у нормальных, хороших людей все плохое сразу стирается из памяти – во всяком случае, блекнет, как пасмурный вечер, и смущенно удаляется на задворки подсознания. Но Стасю, наверное, можно было смело назвать плохим человеком. Вот только представьте на минутку нечто запредельное: вам в кои-то веки показалось, что вы вырвались на дачу подруги в звонком сосновом бору – из сизого марева летнего Петербурга (он красив в эту пору лишь для насмотревшихся рекламных буклетов гостей, а на самом деле сам на себя не похож) – и будете читать, рисовать, собирать боровики и пить красное вино целых полтора месяца. Вдруг вам звонит подчеркнуто официальный мужской голос, который вы привычно принимаете за мошеннический – но нет, до такого даже мошенники еще, кажется, не доходили. Посторонний мужчина, отвлекаясь на кого-то докучливого («На стол мне положи, я посмотрю потом…»), с равнодушной безжалостностью сообщает вам чудовищное известие, не лезущее вообще ни в какие ворота: вашу родную мать, которая еще и шестидесятилетний юбилей не собиралась праздновать, кто-то застрелил из парабеллума (почему она так хорошо знает это слово? – ах, да, ну конечно же: «Придется отстреливаться… Я дам вам парабеллум⁷») в ее собственной московской квартире на какой-то там Парковой улице. Что с вами произойдет? Лучше и не представляйте… Стася и вообразить не умела, что могло и должно было случиться с ней в эту минуту, будь она хорошей дочерью. Но после короткой паузы, прошедшей в успешной борьбе с очень достоверным ощущением попадания в зазеркалье, она вполне буднично спросила этого неизвестного мужчину: «Когда?» В его голосе послышалось некоторое облегчение – вполне понятное, ведь любящие дочурки от такого известия плачут, кричат или молчат, потому что теряют сознание, а вовсе не задают вопросы по существу. Оперуполномоченный Как-Его-Там ответил, что еще не знает, потому что на судмедэкспертизу очередь (Стася мгновенно представила ее: сидят и стоят в длинном темном коридоре смирные, иссиня-зеленые люди, очень похожие на живых, и ждут, пока их вскроют вон за той стеклянной дверью, – и среди них ее мама в каком-нибудь уголке; «Нет, я все-таки сволочь»), но точно все равно никто теперь не скажет, потому что на жаре тело пролежало несколько дней – соседи вызвали полицию, как водится, «на запах» с открытого балкона. «Конечно, приеду», – в свою очередь по-деловому ответила Стася уже на его быстрый вопрос. Впереди была изматывающая дорога, многочасовые допросы в качестве подозреваемой, главной и пока единственной, в одном из московских типовых убойных отделов и самое страшное – опознание. И когда это исполненное ледяной жути слово неизбежно сверкнуло в мозгу, то сердце все-таки дернулось, застыло, потом сорвалось – и понеслось, спотыкаясь, куда-то вниз, вниз, в кромешную тьму…

Мама, сорок лет назад по неведомым соображениям давшая дочери редкое имя Станислава, обеспечила ей в положенное время самое необходимое – жизнь, кров, еду, тепло и образование – кроме насущного: любви. Все у мамы случилось настолько заурядно, что ей, наверно, было даже обидно стать жертвой такой почти неприличной банальности. Бурный – и дичайший! – роман с одногруппником сразу на первом курсе иняза, быстрая нежелательная беременность с нервным ожиданием недалекого совершеннолетия, чтобы можно было беспрепятственно сделать аборт, внезапный припадок благородства у безусого недоотца с предложением руки и сердца (благим намерениям его, чтобы разом и без следа вылететь, хватило и пары искровысекательных оплеух, отвешенных собственным разгневанным родителем)… Но за несколько недель незамутненной романтики все сроки, отведенные на то, чтоб прикончить Стасю в соответствии с законом, незаметно миновали. Из роддома маму с младенцем на руках встречали только бабушка и таксист, принятый нянькой за молодого папашу и немедленно припертый к стенке с требованием обязательной «трешки». Да, да, ущемление женщины в этом мире начинается задолго до ее первых самостоятельных шагов: за пеленание мальчика и повязку голубого банта на одеяльце перед выдачей родным по твердой таксе московских роддомов брали пять рублей, как за нечто более ценное, чем девочка в розовых лентах, – за нее просили только три… Таксист оказался хорошим парнем – хоть замуж за него выходи: няньку нежно расцеловал и лично сунул ей в декольте зеленую бумажку, подмигнув мнимой теще, с которой потом ничтоже сумняшеся содрал за представление вдвое больше.

Малышка Стася невольно подрубила жизнь другого ребенка – собственной восемнадцатилетней мамы, так и не успевшей вдохнуть ландышевый аромат беззаботной молодости. Только в институте, вместо легкой учебы средь веселых студенческих эскапад, она наматывала кишки на кулак целых семь муторных лет, а не положенных пять, и выстрадала диплом, чуть не кровавыми слезами его облив, только благодаря настойчивости собственной матери, взявшейся и сидеть с внучкой, и содержать обеих девочек, большую и маленькую. Не мудрено, что первая всю оставшуюся жизнь испытывала ко второй нечто вроде ревнивой неприязни и мстила ей некрасиво и истерично – как женщина женщине. Она получила воспитание в том духе, что, раз уж волею сорванца-случая родила себе ненужного ребенка, то, стало быть, обязана исполнить материнский долг как положено. На такое она вынужденно согласилась, но уж сердце прилагать, считала юная мать, – это извините. Не для того оно в молодости согревает тугую грудь изнутри, чтобы таять от вида розовой попки… Стасина вездесущая бабушка, судя по всему, имела странные и запутанные, но работавшие при любой власти связи чуть ли не во всех областях человеческого бытия. До ранней смерти от хитрого, незаметного рака, долго проявлявшегося только в виде болезненной худобы и вечной усталости, она успела сделать для незадачливой дочери последнее огромное благое дело: в начале девяностых, когда Третий Рим являл собой фантасмагорическое зрелище – вроде Первого непосредственно перед приходом Алариха⁸, – она устроила ее в издательство переводчиком с английского дамских дешевых «романов на одну ночь». Шли годы, расширялся, взрывался, поглощался, впадал в упадок и вновь расцветал на руинах неубиваемый издательский бизнес, – а Стасину маму, крепкую, работоспособную и обязательную, поднаторевшую в своем вечно востребованном деле, издатели аккуратно передавали из рук в руки, как добрые люди передают над головами потерявшегося на первомайской демонстрации не успевшего испугаться ребенка с флажком в руках в сторону уже раскрывшего объятья подвыпившего папы.

Именно благодаря последнему бабушкиному благодеянию Стася и выросла у мамы внешне благополучно: более или менее здоровая и сытая, прилично одетая, чему-то относительно нужному обученная и абсолютно несчастная, – но в этом последнем бабушкиной вины как раз и не было. Наоборот, она преподнесла и внучке один бесценный посмертный подарок, о котором та, правда, стараниями собственной матери случайно узнала, лишь разменяв четвертый десяток…

Но до того дня можно было и не дожить, учитывая, с каким трудом давалось в руки девочке само капризное вещество жизни бок о бок с до поры до времени инстинктивно любимой, но ни минуты не любившей матерью. Первый осознанный и запечатлевшийся в памяти звоночек прозвенел в подготовительной группе детского садика (бабуля уже серьезно болела тогда, да и к школе следовало основательно приготовиться – вот и отдали Стасю на год в казенный дом). Довольно быстро она подружилась там с такой же новенькой девочкой Лизой, тоже испуганной и домашней, вдобавок ко всему – мулаткой, хотя и исключительной красавицей. И папа, что удивительно, у нее имелся в наличии: радикально черного цвета огромный добрый человек. Именно он всегда заходил за дочкой – и они вдвоем весело удалялись по белому снегу, – а высокая голубоглазая мама лишь приводила ее по утрам, всегда оставляя за собой в раздевалке крепкий и нежный розовый запах, который держался до самого обеда и особенно чувствовался, когда дети возвращались с прогулки. Но весной Лиза внезапно раздружилась со Стасей. Сама. Не ссорясь и ничего не объясняя. Просто однажды вдруг вошла утром в группу и не побежала радостно к подружке в «их» уютный уголок «около рыбок», как полгода бегала, а сразу, не глядя по сторонам, направилась к столику с конструктором, где собрались совсем чужие дети… И вот она уже с ними бойко болтает и даже фыркает над чем-то, а Стася стоит рядом с заросшим скользкими джунглями аквариумом как оплеванная. И до самого выпуска Лиза больше ни разу к ней не подошла, а при попытках прояснить недоразумение досадливо махала кофейного цвета лапкой: «Отстань!» Собственно, Стася так никогда и не поняла, чем была вызвана такая странная и быстрая метаморфоза, – во взрослой жизни мелькала даже мысль разыскать в соцсетях взрослую Елизавету Камаи и выяснить причину своего первого детского несчастья, застрявшего в душе, как мелкий осколок стекла в зажившей ранке.

Но тогда, в шесть лет от роду, со своим первым неподдельным горем девочка, конечно же, прибежала к мамуле!

– Ага, раскусила тебя Лиза наконец, – с хладнокровным злорадством сказала мать. – Поделом тебе.

Поскольку в этом возрасте у детей мама обычно еще самая добрая, красивая и никогда не ошибается, дочка закономерно обвинила во всем себя: маме виднее, она знает о Стасе что-то очень нехорошее, просто ужасное, чего та и сама в себе не подозревает, но все другие люди тоже это видят – вот и разбегаются от такой плохой девочки в разные стороны. В этой уверенности Станислава прожила ближайшие четверть века, постоянно маниакально разыскивая и находя в себе все новые и новые роковые недостатки. Мама с готовностью помогала ей: «Ну вот, докрутилась своими кривыми ручонками!» – когда кран в ванной вдруг перестал закрываться; «Хватит уже малевать всякую ерунду!» – когда прибежала с новым удачным рисунком, где мама стоит в поле с букетом ромашек; «Ой, помолчи уж лучше – ни разу ничего путного не сказала!» – когда попыталась рассказать, почему понравился фильм про большую белую с рыжим собаку… В будущем тоже ничего хорошего не предвиделось: «Зачем тебе школа искусств, только деньги зря тратить – все равно станешь не пойми кем»; «Да кто тебя замуж возьмет – с тобой все ясно: либо старая дева, либо по рукам…»; «Не обращайте на нее внимания, она, как всегда, дурью мается»; «Что ты на себя опять напялила? Бочкам вроде тебя надо носить темные балахоны, чтоб не бросаться в глаза…»

Но даже и со всем этим, слегка закалившись, вполне можно было бы смириться.

Несколько хуже, но тоже терпимой была бесконечная череда маминых разнородных любовников. Мама принадлежала к тому последнему поколению, которое с молоком собственных матерей впитало уверенность, что одинокая женщина с ребенком – самой природой отбракованный шлак, и знаменитый «период дожития» у нее начинается не с выхода на пенсию, а с получения бумаги о разводе, – но у матери и такой не было, она оказалась презренной среди презренных. Не почти порядочная «разведенка», которой мужчина все-таки счел когда-то возможным оказать высокое, впоследствии не оправданное ею доверие, а безответственно нагулявшая приплод «брошенка», лишь однажды случайно кем-то приголубленная. Обрести и удержать рядом приличного мужчину стало, вероятно, маминой болезненной идеей фикс, да и простая житейская причина имелась: рано родив и почти ребенком шагнув в вынужденную взрослость, мама невольно перепрыгнула необходимую каждому человеку ступеньку. Ту, где можно запросто не спать до утра – и потом счастливо лететь на занятия; где один мимолетный взгляд порой значит больше, чем целая книга судеб; где настоящий электрический ток пробегает из руки в руку при скользящем прикосновении; где можно часы просидеть в кафе над единственной булочкой лицом к лицу и не холодно бродить под ледяным ветром по такому мокрому парку, что даже белки попрятались и не идут хватать орешки с ладони…

Теперь мама судорожно добирала все это до одной ей известной нормы. Платоническая часть – та, что с белками и кафешками, – проходила где-то за кадром, а вот то, ради чего смирялись с прелюдом взрослые тертые, в большинстве своем женатые мужики, происходило после смерти бабушки прямо в их просторной квартире – правда, на другом конце, за кухней, так что хоть уши Стасины были пощажены. Ну друзья и друзья у мамы. К ней самой тоже ведь забегали иногда одноклассницы – и мама ничего, не вмешивалась особо, потому что было ей, в общем, наплевать – лишь бы не курили и клей не нюхали. Стася попробовала то и другое – ей не понравилось. С тех пор если приходили подружки, то только смотреть ужастики под чипсы с кока-колой, а когда не приходили, тоже было хорошо: рисовала в альбоме до ночи что хотела и никто не мешал. В художественную школу мать, правда, ее с третьей просьбы записала, сообразив, вероятно, что так квартира будет пуста гораздо дольше – ведь не каждый работящий мужчина может отпроситься со службы днем, когда дочь в школе; вечером после работы с букетом и шампанским – другое дело. Вот и выпало Стасе счастье. Она не возражала в душе против маминых приключений – лишь бы ее не касалось. Временные любовники и сами не трогали девочку – разве что равнодушно сунут иногда шоколадку с фальшивой улыбкой. А вот когда маме вдруг удалось однажды «наладить личную жизнь», как она с преждевременным оптимизмом заявила, – то есть был заарканен и водворен на их жилплощадь солидный свободный человек с седеющими висками и благородной посадкой гордой головы, еще не разобравшийся в том, на что по простоте душевной подписался… О тех полутора годах своего отрочества Стася и в сорок лет вспоминала с содроганием.

Желая сделать жизнь своего внезапного мужа как можно более приятной и убедившись, что дочка ее вызывает у него отторжение как элемент явно лишний в их идиллии, мать из эпизодически жестокой, но в целом довольно равнодушной женщины, какой была, вероятно, с рождения, превратилась в целенаправленную мучительницу, пристально выискивающую повод и способ причинить дочери как можно большее душевное страдание. Она поставила себе целью доказать своему мужчине, что – да, да, да, она тоже терпеть не может эту никчемную девчонку, – но не придушишь же ее, в конце-то концов, вот и приходится смиряться… Самым подлым во всей ситуации оказалось то, что внешне не просматривалось ничего предосудительного – наоборот, при появлении в доме ответственного «главы семьи» с его подачи за воспитание Стаси самым решительным образом взялись, потому что: «Милая моя, неужели ты сама не видишь, какой у тебя запущенный ребенок?»

– Опять горбишься? Осанку держи, я сказал! – с этого начиналась любая семейная трапеза, от которой было теперь немыслимым увернуться. – Локти прижми! Смотри, на кого она у тебя похожа! Просто какая-то маленькая горбунья – до того сутулится! Ты вообще занималась своим ребенком когда-нибудь?

Двенадцатилетняя Стася испуганно выпрямлялась изо всех сил, а мама, любовно наглаживая руку сожителя, начинала ласково оправдываться:

– Бесполезно, не трать силы… От нее все как от стенки горох отскакивает… Что делать – гены, их не переспоришь… Молодая была, дурочка… Ну вот и… Я же не знала, что встречу тебя…

Но отчим так и не унялся. Даже спустя годы Стася понять не могла: зачем ему это было нужно? Понятно, что мужчины лишь терпят поневоле чужих детей, если придется, но ведь можно было просто игнорировать противную падчерицу! Но нет, он неукоснительно следил за «правильным воспитанием», буквально преследуя Стасю во всех областях жизни, последовательно переворачивая все с ног на голову, лишая любых радостей, заставляя жить в постоянном унизительном напряжении с утра до вечера. И, скорей всего, не она была настоящей целью издевательств, – работала сложная система порабощения женщины по палаческому принципу: ты должна растоптать ради меня все, что для тебя важно в жизни, а что может быть для матери важней, чем дитя? Отдай мне это чужое дитя на растерзание, докажи этим, что я для тебя – весь мир, а остальное неважно, – и тогда я, может быть, посчитаю тебя своей… Одной из своих… Мать охотно лебезила и угодничала, подходя к решению задачи креативно, согласно гуманитарным наклонностям своей утонченной натуры.

– Ну как сегодня наша маленькая горбунья? – оживленно спрашивала она, садясь за ужин. – Сколько двоек принесла?

– Да, дневничком-то похвастайся, – с виду благодушно подхватывал ее возлюбленный.

– Бегом, – приказывала мама, и через минуту начинался подробный, благотворный для пищеварения двух садистов «разбор полетов», когда вместо жаренной с салом картошки Стася глотала обильные неудержимые слезы, даже если в тот день посчастливилось не схватить по алгебре единицу.

– Бесперспективна. – Дневник, наконец, отбрасывался в сторону, и отчим, передернув плечами и спиной, наливал матери вина.

– Абсолютно, – соглашалась та. – Больше, чем строительное ПТУ, здесь не светит. Будущий маляр-штукатур… Твое здоровье!

Те полтора года запомнились еще двумя замечательными событиями: сначала Стасю махом лишили художественной школы. Действительно, зачем теперь было тратить деньги на то, чтобы освободить от девчонки дом на три вечерних часа: пусть сидит в своей комнате и делает уроки, а у них целая ночь любви впереди, благо на службу утром не надо, они же творческие работники…

«Понимаешь, девочка, – очень удачно изображая строгого, но мудрого родителя, с мнимым дружелюбием говорил Стасе отчим. – При такой успеваемости, как у тебя, хобби – слишком большое излишество. Даже роскошь, я бы сказал. Вот подтянись-ка сначала по всем предметам, чтоб мы видели ощутимые результаты, тогда и подумаем о твоем свободном времени. А пока каждую минуту ты должна отдавать учебе…»

Стася убито кивала. Шансы отсутствовали полностью. Выше тройки получить по математике или физике с химией ей было заказано во веки веков, а по остальным предметам она шла уверенной хорошисткой с периодически проскакивавшими пятерками, – но эти красивые алые свидетельства ее достижений в литературе и истории никого не интересовали. Ей так и говорили теперь дома: за хорошие оценки не хвалят, потому что это твоя обязанность, а за плохие – наказывают, потому что это твоя распущенность. Только никакой распущенностью и не пахло: девочка со всей определенностью знала, что у нее половина головы словно заперта на ключ, и если в одной – правой, праздничной – бурлит напряженная цветная жизнь, то левая, как тайная комната Синей Бороды, таит в себе то, что лучше не видеть, потому что все равно выйдет одно страдание.

Следующим шагом стала отмена Стасиного дня рождения. Такого удара под дых она и вообразить не могла, с чего-то решив, что уж это-то святое! Видела бы она, какие святыни во всем мире и во все века подвергаются надругательствам… Никаких особых пиршеств мама ей и прежде, понятное дело, не закатывала, но всегда накрывала чайный стол с тортом, мороженым и лимонадом для детей и взрослый – с вином и закусками – для своих подруг, которым только дай лишний повод для душевных посиделок. Зато с подарками приходили те и другие. Горячее потом делили на оба стола, но объевшимся сладкого Стасиным одноклассницам к тому времени уже не очень хотелось загорелых куриных ножек с печеным картофелем… Стасю это вполне устраивало, поэтому простодушно вознамерилась она и в эпоху нового правления проделать все то же самое:

– Мам, завтра ведь у меня день рождения, я девочек вечером пригласила, твои подруги тоже придут? – между делом бросила она вечером.

– Подожди-подожди… – встрепенулся за футбольной газетой хозяин дома. – Как это пригласила? Не спросив разрешения?

– Но… Мы всегда так делаем… – оторопела Стася.

– Кто эти «мы», позволь поинтересоваться? – тоном удивленного аристократа произнес отчим. – Здесь есть одно «мы» – твоя мама и я. И прежде чем кого-то приглашать в наш дом, ты обязана согласовать это с нами… Кстати, ты опять сутулишься, ну-ка выпрямись.

– Она, похоже, начинает считать себя центром этой планеты, – с готовностью поддакнула мать. – Все дороги ведут не в Рим, а к нашей маленькой горбунье Стасе.

– Видишь ли, Станислава… – как бы раздумчиво протянул интеллигентный мучитель и даже дружески ее приобнял. – Когда что-то отмечаешь, надо твердо знать, что именно. Например, год таких-то и таких-то триумфов. Отличной успеваемости. Примерного поведения. Школьных наград. Ничем из перечисленного ты, насколько я знаю, похвастаться не можешь… Да, минул очередной год твоей жизни – и прожит он был, прямо скажем, напрасно. Так что же ты собираешься праздновать, объясни мне, пожалуйста… Нет уж, ты не отворачивайся, а смотри в глаза! Что конкретно ты завтра хочешь отметить – очередную двойку по геометрии? Так что давай с тобой условимся на будущее: сначала успехи – потом праздники. И чтобы их заслужить, придется очень-очень усердно потрудиться…

А мама слушала и кивала.

Будущего не случилось, иначе Стася неминуемо повесилась бы – такая мысль приходила не раз, но останавливала досадная мелочь: сколько придется биться в петле, прежде чем потеряешь сознание? Она даже тайком попросила у подружки, чья старшая сестра училась в медицинском, жуткий учебник по судмедэкспертизе, дотошно проштудировала раздел с фотографиями удавленников всех мастей, но так и не пришла к определенному выводу…

Мамин незаконный муж был уверен, что хорошо разбирается в женщинах, и полагал, что уж если какую-то из них удалось полностью переломить об колено, то дальше можно жить как вздумается, в свое удовольствие пользуясь жалкими обломками, пока не отпала охота. Но мама думала иначе: она пошла ради любви на многое – и в ответ желает получить не меньше, причем рассчитаться следует до полушки. В свой срок она, вероятно, предъявила немалый счет… И был этот счет, конечно же, осмеян и отвергнут.

Подробностей Стася не узнала никогда, но однажды хладнокровно слушала мамин нечеловеческий визг среди ночи в дальней комнате, взрывы хрустальных ваз, с размаху швыряемых о стену, и несколько раз падало что-то тяжелое – похоже, переворачивались кресла; рафинированный мужчина, раньше кривившийся, если случайно слышал слово «задница», изрыгал «своей» женщине слова, которые стыдно написать даже на заборе, – и мать сначала проклинала «гнусного проходимца», желая ему заживо сгнить, а потом, когда тот, в ужасе отбиваясь, торопливо устремился ко входной двери, волочилась за ним по коридору, цепляясь за ноги и умоляя остаться и не губить ее. Он уже мечтал только об одном: вырваться на волю и больше никогда ничего этого не видеть и не слышать… Какое-то время после этого мать рыдала, лежа на полу, звонила по ночам, писала письма в палец толщиной, в которых грозилась самоубиться… Но недолго: в июне, когда в Москве еще не отцвела сирень, а Стася была, как всегда, отправлена в летний лагерь под Электросталь, у мамы приключился с кем-то новый ошеломительный роман – и все благополучно вернулось на круги своя.

В начале учебного года ее дочери были равнодушно возвращены дни рождения и художественная школа. Большего от жизни она в то время уже не ждала.

Едва начавшая взрослеть девочка с непривычным именем Станислава еще долго выискивала себе несчастья и втихомолку упивалась ими, не осознавая, что ежедневно походя пользуется редкими сокровищами, принимая их за обыденные детали своей неинтересной маленькой жизни. Например, в их странно огромной двухкомнатной квартире, когда-то даром полученной бабушкой «от работы», одна светлая и просторная комната безраздельно принадлежала Стасе, и имелись в ней две чудесные особенности. Первая – двустворчатая белая дверь – еще «родная», с середины пятидесятых годов, на которой периодически обновляли только краску, а восемь квадратов матового стекла никогда не трогали. Стекло, наверно, было каким-то особенным: если в комнате свет не горел, а в коридоре включали бра над телефонным столиком, то стеклянные квадратики выглядели совершенно как «лунный камень» в оставшемся от бабушки мельхиоровом перстне, так же таинственно переливались то желтым, то дымчатым, то сдержанно-голубым, изредка являя будоражащий оранжеватый отсвет… Когда мама иногда заикалась о том, что неплохо бы заменить наконец эту рухлядь, ее дочь каждый раз взрывалась приступом столь острого горя, что той приходилось недоуменно отступаться, – впрочем, особым эстетическим рвением хозяйка дома никогда не страдала. Напротив первой находилась вторая дверь – дверь как дверь, стеклянная, – но на балкон! Личный Стасин балкон! На который она могла теплыми вечерами невозбранно уносить свою кружку с какао на сливках, неторопливо пить его, глядя с шестого этажа на мирный зеленый двор, – и никто не мешал! По периметру балкона шли старые растрескавшиеся цветочные ящики с мертвой серой землей, но Стася-то отлично помнила, как в те, по ее разумению, далекие годы, когда она делила эту комнату с бабушкой, в ящиках с мая по сентябрь цвели изумительной красоты петуньи – от бледно-розовых – через малиновые и сиреневые – до ярко-фиолетовых и густо-лиловых! Когда она летом подходила к подъезду за ручку с кем-то из взрослых, то обязательно задирала голову, чтобы увидеть их замечательный балкон: на фоне серой, невыразительной кирпичной стены он выглядел чем-то вроде пестрой висячей клумбы и был один такой на весь двор! На ночь петуньи, как хорошие девочки, ложились спать, зато поднимали бархатные белые головки на лебединых шеях ночные цветы – душистого табака, и аромат их был одуряюще, чувственно великолепен, даже как бы немножко опасен. В жару балкон оставляли открытым, и Стася засыпала, как на райском облаке, все раннее детство! После бабушкиной смерти немедленно погибли и ее любимые цветы, до которых не было ровно никакого дела Стасиной матери, но – странное дело! – для девочки они почему-то остались живыми: казалось, она их даже почти видела, очень-очень боковым зрением, – но стоило ей повернуться (она иногда специально делала это резко, чтобы успеть догнать и поймать виденье), как яркие пятна непременно исчезали. Но они существовали где-то совсем близко – это было совершенно ясно. Ночью отчетливо пахло цветами табака – не так страстно и мощно, как раньше, а нежно и сглаженно, словно издалека. Все это Стася принимала как данность, без толики удивления или восторга. И простодушно зарисовывала так, как видела и понимала.

Фасадом их дом выходил на Щукинский лесопарк – через узкую дорогу, которую не раз случалось отчаянно перебегать под разъяренный рев мчащейся машины. Днем, полный детишек, отдыхающих и женщин с колясками, он был более или менее безопасен для детского досуга – разве что случайно укусит бешеная белка. Но местные белки не кусались, были зимой и летом круглы, ленивы и пушисты, очень придирчиво выбирали лакомства из постоянных изобильных подношений, с которыми униженно прыгали вокруг каждой сосны приезжие двуногие всех возрастов, – а для привычной к ним Стаси эти серые с рыжими лапами зверушки являлись чем-то вроде вездесущих голубей и ворон: ну живут тут где-то – и пусть себе живут… Школьницы находили себе в парке дела поважней – например, можно было тайными тропами добраться до Покровского-Стрешнева, с дикими, обильно плодоносившими малинниками и желто-зелеными пляжами на песчаных Иваньковских прудах числом семь, где все окрестные дети, кто не утонул, научились плавать. На одном из тех пляжей, навечно запомнила Стася, редкой и ужасной смертью погиб маленький братик ее одноклассницы на глазах своей несчастной мамы: когда начиналась гроза, ребенок подбежал к воде, чтобы вытащить их неугомонного тойтерьера, и молния ударила в озеро в тот самый момент, когда мальчик как раз вынимал из воды мокрую дрожащую собаку…

А еще на «сотке» ездили до Сокола в интересный магазин галантереи, торговавший всякими причудливыми девичьими штуками, каких не сыскать было в переходах метро, и потом почему-то обязательно заходили в церковь Всех Святых, стандартно желто-белую. Однажды старушка-нищенка у входа недовольно рассказала им, что храм, вообще-то, должен быть ярко-розовым, почти красным, таким всю жизнь простоял, пока в конце советской власти его зачем-то не перекрасили. Стасе тогда исполнилось лет одиннадцать, и с ней при этих словах бабульки произошло странное: показалось, что она и помнит, и знает те красные стены, – а нынешний желтый никак не ложился на душу!

Да что там церковь – не ложилась и сама Златоглавая! Улицам не хватало прямизны и ширины, а домам – ампирности; «Москва́река» (исконные москвичи говорили именно так: не давясь, глотали дефис и никогда не склоняли первое слово) – что за метро «Щукино», что в центре столицы – одинаково казалась неубедительной узкой речушкой; «дожж’и» и «булошные» неизменно раздражали, отчего-то непонятен был «белый хлеб»… Она знала, конечно, что и бабушка, и мама – коренные ленинградки (теперь следовало говорить «петербурженки», – мама так и делала, а бабушка не смирилась с предательством до смерти) и переехали в Москву в начале восьмидесятых, потому что бабушке предложили здесь работу лучше и квартиру больше. Но неведомый мрачно-золотой неулыбчивый город таинственным образом пророс в сердце маленькой урожденной москвички. Свой родной город она парадоксально ощущала временным; красивым, уютным, добрым – но не очень удобным, как не по ней сшитым… Тем более что Москва конца девяностых, когда Стасе пришлось с ней осторожно знакомиться, очень походила на когда-то большую, богатую и гостеприимную, но ныне полностью разорившуюся, хотя и вымученно скрывающую это барскую усадьбу, полную жадных недружелюбных гостей, бесцеремонно теснящих все еще зачем-то улыбающихся и выставляющих на стол черствые пироги хозяев. Уже тогда девочка чувствовала, что не останется здесь навсегда, даже если вернутся времена былого благоденствия.

После школы Стася еще успела вскочить в последний вагон нормального, человеческого поступления в институт – с четырьмя вполне приемлемыми вступительными экзаменами и, в ее случае, творческим конкурсом, пройденным неожиданно легко после пяти лет упорного и фанатичного посещения художественной школы. Равнодушная нелюбовь матери тут сыграла, прямо скажем, на руку: поставив на дочери жирный крест чуть ли не в ее младенческие годы, та не настаивала ни на каких престижных полумифических вузах, способных насильно вытолкнуть дитя в дальнейшем на широкий светлый путь, и абсолютно спокойно отнеслась к худграфу в педагогическом. Пожала плечами: «Говорила же, что выше маляра тебе не прыгнуть», – да и пошла себе заваривать очередную кружку полезного зеленого чая.

Но для вырвавшейся на волю из школьного террариума Стаси вдруг началась непривычно легкая учебно-творческая жизнь – без алгебры, геометрии, физики, химии и даже биологии: словно пять пудовых гирь от ног отвязали, вместо этого приладив за спину пару робко помахивавших крылышек! Она ехала кромешным московским утром в метро от Щукинской до Фрунзенской с двумя пересадками; особенно мучительной была первая, с Баррикадной на Краснопресненскую, когда тесно сомкнутые ряды хмурых невыспавшихся граждан почти волокли ее с собой по лестницам – под землей, но над рельсами, и страшно было даже оступиться, – а в душе при этом, как домашняя фиалка в горшочке, тихо и скромно цвела неизменная и неистребимая радость. Все учебные дисциплины, ожидавшие ее в далеком институте, были понятны, большинство – любимы, некоторые – безразличны, но совсем не оказалось ненавистных. Преподаватели обращались на «вы», но многие из них держались непринужденно, почти никто из мужчин не носил отдающих похоронами костюмов и галстуков. За нерадивость могли вежливо отчитать, – но никогда не оскорбляли; впрочем, жизнерадостные богемистые студенты и сами были доброжелательны и никому особенно не досаждали. Поначалу Стася и думать не думала о том, что она, как периодически напоминала мама, «серая мышь, которой лучше не выпендриваться», а просто наслаждалась обретенной возможностью беспрепятственно дышать обоими, словно расправившимися после мучительной пневмонии легкими, с изумлением понимая, что всю сознательную жизнь в школе и дома ей как бы злонамеренно регулировали кислород, оставляя жидкую струйку, достаточную лишь для того, чтобы не задохнуться. Вскоре вокруг сами собой оказались друзья – первые настоящие друзья, а не товарки по несчастью, как в не поминаемой к ночи школе. Особенно тесно они сошлись с бойкой Надюшей, в свободное от учебы время писавшей «для себя» фантастические картины с несуществующими, но полными тяжелой грации и тайной прелести животными, несущими под усеянным неведомыми созвездиями небом службу у обитателей явно не этой скучной планеты. Такой бурной фантазией сама Стася похвастаться не могла: она живописала только то, что видела или, по крайней мере, помнила, – вроде не совсем умерших бабушкиных петуний.

Первый курс пролетел, как конница по чистому полю, в бестолковом привыкании к личной свободе и отсутствию унизительного принуждения к тому, что с отвращением отвергало сердце. Серьезное началось со второго, когда новизна обретенной взрослости притупилась и нужно было начинать скрупулезное строительство самой себя в предлагаемых обстоятельствах. И обе подружки еще в первом семестре обзавелись приятными кавалерами – двоюродными братьями не разлей вода, учившимися на курс старше. Поначалу Стася была вполне искренне убеждена, что оба братца – и Вадик, и Санек – влюблены в красавицу Надю и по-родственному, без мордобоя соперничают, потому что – ну не в нее же, толстую, глупую и безвкусную, влюбляться, в самом-то деле! Они просто терпят ее как довесок, раз она везде с Надюшей таскается… Стася отнюдь не страдала от разбитого сердца: ей равно нравились оба пригожих, талантливых и языкастых парня, но им навстречу она девичье сердце свое даже не приоткрывала, изначально ощущая себя несчастным «Сенькой», коему много веков подряд заказано мечтать о какой-то особенной, продвинутой шапке, и он вечно стыдливо мнет в кулаке дырявый треух. Наоборот, девушка иногда стеснительно оглядывалась в поисках кого-нибудь, годного на роль того самого «треуха», среди немногих чем-либо ущербных молодых людей: записного двоечника, неизвестно как и зачем попавшего на творческий факультет, хронического больного, повадившегося дословно списывать ее конспекты и по ним с легкостью отвечать на экзаменах, приезжего оборванца-самородка, на чьем свитере было больше штопки, чем вязки… А породистые, похожие на двух золотистых ретриверов Вадим и Саша – они для таких, как Надя с ее яркой и пышной, словно георгин, головкой!

Так она считала до того весеннего дня, когда высокий и плечистый, русоволосый и синеглазый Саша однажды сунул ей тайком при расставании теплую от его рук записку с веселым полупризнанием в любви.

И оказалось, что в Стасиной смущенной душе давно уж как наготове стояло что-то большое и радостное и бросилось бы в любовь, как в омут головой, независимо от того, кто именно, Вадька или Сашка, изъявил бы готовность протянуть руку. Ей, такой недоверчивой во всем, что касалось чьего-то хорошего отношения, на этот раз и в голову не пришло, что парень поманил ее к себе по остаточному принципу, убедившись, что Надя определенно выбрала брата-соперника: сделал вид, что не очень-то и хотел и вообще за другой девушкой ухаживал… Как бы там ни было, а жизнь с середины второго курса пошла у них сказочная: дни пролетали в учебе и нежной дружбе, вечера и ночи – в самой настоящей, так высоко ценимой в юности романтике, обставленной со всеми необходимыми атрибутами: и луна была тут как тут – то оранжевая, похожая на спелый персик, насмешливо зависшая над Спасской башней, то льдисто-голубая, как хрустальная розетка для варенья, она щедро сыпала алмазную пыль на синие ночные снега в Сокольниках; исходил паром черный кофе в нетронутых белых чашках – на Большой Якиманке, в модной обновленной «Шоколаднице», а в центре столика, потеснив десерты с пышными пирамидками сливок, лежали четыре тесно сплетенные руки; стучали Стасины каблучки по оттаивающему асфальту; музыкально завывали, традиционно выясняя отношения, худые мартовские коты; рождались на Сашином мольберте пленительные портреты вовсе не толстой, а уютно округлой девушки со светлыми гладкими волосами на прямой пробор, еще детской припухлостью губ и щек, прозрачно-серыми глазами в неожиданно густых и черных ресницах… В свой срок выступила на сцену и старенькая ванна с теплой водой, колыхавшей стаю розовых лепестков, и два непарных щербатых бокала с шампанским на журнальном столике у шаткого разобранного дивана. Стася очнулась, только заметив вдруг уже выстрелившие на деревьях липкие почки, – и осознала, что пришла ее первая настоящая весна.

На летних каникулах, когда у обеих пар немного прошла начальная любовная одержимость, их художественно-дружеский квартет превратился в сплоченный коллектив профессионалов, потому что нищенские стипендии и родительские нерегулярные подачки уже не могли утолить растущие во всех областях аппетиты четверых почти взрослых людей. Братцы-художники оказались вдобавок довольно оборотистыми по жизни, и оба, соревнуясь друг с другом в пронырливости, довольно часто доставали с миру по нитке частные заказы на то или иное художество: они вчетвером то разрабатывали варианты логотипа молодой радиостанции, то печатали на спортивных майках команды баскетболистов название фирмы-спонсора, то расписывали четыре стены – по одной на человека, очень удобно – в открывающемся кафе, то даже витражную роспись с золотыми перегородками организовали в детском бассейне – и, устанавливая ее на длинные узкие окна под потолком, все четверо чуть не выпали вместе с ней на улицу с десятиметровой высоты, а все-таки не выпав, лишь посмеялись забавному приключению… Работали много и увлеченно, все вкладывались примерно одинаково (девушкам приходилось труднее, ведь им, как более усидчивым, обычно доставалась работа самая тонкая и хитрая, да и в целом оформительское ремесло – дело физически тяжелое и надрывное), но барыш делился неравномерно: две трети гонорара распределяли между собой кавалеры, а дамы половинили оставшуюся треть. Никто не находил такое положение дел сколько-нибудь несправедливым: всем же известно, что мужчины всегда законно получают примерно в два раза больше, потому что много ли хилая барышня на подхвате наработает…

На третьем курсе Стася съехала от презрительно кривившейся и демонстративно закатывавшей глаза матери – посмела впервые неопасно взбунтоваться, услышав, как мама, сидя на кухне за утренним чаем и одновременно болтая по мобильнику с подругой, громко докладывает ей между глотками: «Стаська-то? Да дурью мается, что она еще умеет… Учится? Да ну, что это за учеба… Так, через пень колоду… Только болтается где-то с утра до ночи бе́з толку… Да, все они такие сейчас – поколение “пепси”, что с них взять – ни одной мысли в голове… Что ты, какая там работа – от случая к случаю не пойми чем занимается, а так на моей шее… До старости, наверно, ее тащить буду… Благодарность? Я тебя умоляю, они и слова-то такого теперь не знают…»

Стася долго кричала в слезах несколько удивленной, но картинно отмахивавшейся матери о том, что через день приносит в дом полную сумку продуктов, что сама закрывает все собственные потребности даже в одежде и рабочих материалах, что последние несколько месяцев именно она оплачивает квартирные жировки и электричество, и, наконец, что ей есть куда уйти, если она не нужна родной матери… Мама спокойно встала, вальяжно удаляясь, бросила через плечо: «Тебя, милочка, здесь никто не держит», – и в запале девушка бросилась собирать вещи.

Ей действительно было куда податься. Собственно, она давно уже считала этот дом почти своим. Теплый, обжитой, двухэтажный, он стоял себе и стоял в семи километрах от древней пленительной Истры – там они с Сашей вдвоем как-то раз удачно оформили школу имени Чехова. Саша унаследовал его от недавно умершего деда, мастеровитого фронтовика, лично сложившего по кирпичику уютное гнездышко для двоих – себя самого и любимой жены (молодой – и семидесяти не было!), с которой планировал коротать здесь спокойную и здоровую старость на свежем воздухе среди полевых цветов и вековых лесов с необъятными елями, которые чуть ли не патриарха Никона⁹ помнили. Но жена до новоселья не дожила – умерла от смешной и глупой болезни: подцепила обычный сезонный грипп да решила, как водится, переболеть «на ногах» – что она, старуха, что ли, какая-нибудь, чтоб из-за такого пустяка три дня в постели проваляться? После этого дед охладел к своему ревниво выпестованному детищу – красавцу-дому с уже подведенным водопроводом и по всем правилам устроенной канализацией – и отписал его взрослеющему внуку, решив, что сыну с невесткой и собственной дачи у черта на куличках хватит. Внизу находились две просто и ладно обставленные комнаты и светлая кухонька, а весь верхний этаж так и остался после смерти дедушки пустым – и закономерно превратился в художественную мастерскую, где великолепная четверка могла с удобством выполнять все прибывавшие и прибывавшие заказы. От порога дома до входа в метро «Тушино», если грамотно поспеть на автобус и электричку с их хитро составленным, но уже назубок выученным расписанием, выходило ровно час двадцать – никакая для молодых ног не проблема и влюбленному сердцу не трагедия.

В тот дом Стася и переехала к давно уж ласково звавшему ее в свою жизнь возлюбленному – и целых четыре года считала, что, вопреки материнским прогнозам, вдруг взяла и вытянула из скупой пясти судьбы счастливый билет. У любимого оказался замечательно легкий характер не только в эпоху более или менее романтических встреч, но и при совместной, предполагавшей обязательные терки и разборки жизни. А вот они удивительным образом ни разу не ругались – Саша всегда предпочитал не идти, опустив забрало, на открытый конфликт, а либо уступить в чем-то, не задевающем принципов, либо, если принципы были все же задеты, просто молча поступить по-своему, всегда оставаясь при этом ласковым и добродушным. Неизвестно, что нужно было сотворить ужасного, чтобы с ним поссориться, – он виртуозно обращал в шутку даже серьезные неприятности, вроде, например, крупного обмана с оплатой со стороны недобросовестного – а казавшегося таким порядочным и щедрым! – заказчика. И если Стася готова была сначала рыдать от обиды, а после вырвать подлые буркалы заказчику, то ее жизнерадостный Саша лишь пожимал плечами: «Боженька, возьми лучше деньгами», – покладисто приговаривал он, имея в виду, что таким образом они избежали какого-нибудь большего несчастья. Для вящей выгоды и удобства их общие заказы он стал оформлять на себя одного, сам же и получал у работодателей деньги, – ну а работа делилась, конечно, поровну… Теперь даже мелкую сумму на любую надобность Стасе приходилось именно просить, хотя никогда и не встречая отказа. И все же выходило, что она как бы постоянно находится в роли нудной вымогательницы чужих денег и Саша, по сути, может решать, нужна ли ей та или иная бессмысленная, по его мнению, трата («У тебя уже есть два свитера, зачем тебе третий? А я смотрю, ты у меня мотовочка…»). Но муж – так Стася вскоре стала называть любимого человека, а он не противился – никогда ни в чем не ущемлял подружку (так сам он называл Стасю). Наоборот, он всецело поощрял ее стремление к строительству и украшательству их долгосрочного гнезда, а она и мысли не допускала, что обустраивает и снабжает всем необходимым не ей принадлежащее жилище. Ну как же не ей? У них ведь все общее! Деньги, работа, дом… Жизнь.

Через год после окончания института Стася, уже четыре года без остановки принимавшая противозачаточные пилюли, однажды сдала анализ крови после рядовой болезни, но врачиха глянула туда – и ахнула: «Милая моя, да у вас же того и гляди тромбоз глубоких вен случится! Что вы принимаете? Что-о?! Ско-олько времени?! Вы что, хотите в двадцать три года от тромбоэмболии, извините, коньки отбросить? Перерыв нужно сделать минимум на полгода, а пока пропить препараты для разжижения крови…» Услышав неожиданный приговор, разбалованный Саша растерялся: «Этим делом люди вообще-то для удовольствия занимаются… А уж какое тут удовольствие, если все время думать, как бы ты не залетела…» И поскольку «грузиться» этим он по-прежнему не желал из принципиальных соображений, то через три месяца Стася, однажды надолго запершаяся в уборной, увидела на своем тесте две яркие красные черты. Поднимаясь с этой узкой полоской бумаги в мастерскую, где под мягкую музыку трудился у мольберта ее незаконный супруг, она лишь в ту минуту почувствовала себя кем-то вроде самозванки: ведь только настоящая, а не поддельная жена могла теперь с полным правом потребовать одобрения, участия или хотя бы утешения, а Стася – сейчас это было остро понятно! – несла свою личную проблему чужому человеку, который вполне мог просто похлопать ее по плечу и сказать: «Да, похоже, попалась ты, детка… Ну ничего. Дорого сейчас это стоит в частной клинике с чистыми простынями? Пойди узнай, а я тебе добавлю сколько надо…» И… и что она тогда станет делать? Пойдет, куда послали? Или?.. У Стаси захолонуло сердце.

Но Саша отреагировал на удивление спокойно:

– Киндер-сюрприз, что ли? Ну и ладно. Рожай давай, пока молодая… А то станешь потом какая-нибудь… – Он передернулся и прошипел, сделав страшные глаза: – С-сстарородящ-щщая… – и рассмеялся – хорошо, по-доброму.

В припадке благодарности Стася кинулась милому на грудь и разрыдалась от счастья. Немного поуспокоившись, напомнила, вытирая слезы:

– Слушай, но ведь ребенок в наше время – это много денег нужно… Очень много, кажется…

Будущий отец махнул рукой:

– Ой, не преувеличивай… Ну будет тут бегать какое-нибудь чудо веснушчатое… Что мы – тарелку супа ему, что ли, не нальем?

Впервые ей показалось, что легкий характер – это не всегда положительная черта. Эта легкость чем-то походила на щит, которым можно прикрыться не только от любых ударов судьбы, но и от любых справедливых притязаний.

– Вообще-то, – нерешительно применилась она, – родителям общего ребенка правильней быть женатыми…

Друг ее и тут охотно согласился:

– Пойдем киндера записывать – и сами запишемся заодно, делов-то… – сказал Саша, все это время не перестававший орудовать кистью; он наконец оторвался от холста, отстранился и стал пристально разглядывать работу, склоняя голову то влево, то вправо и надувая губы. – А то чего два раза таскаться…

Через девять месяцев, в разгар пышного, пряного и прелого, как потная доярка, подмосковного бабьего лета, Стася, четверо суток как родившая, шла по раззолоченной ранней осенью лесной дороге от автобусной остановки до их деревни с тряпичным рюкзачком за плечами и четырехдневным, то и дело принимающимся плакать сынишкой на руках. Запеленат он был во все чужое, случайно, как в добром фильме, им доставшееся. Соседка по палате, увидев неуклонно растущую панику на Стасином зареванном лице, изможденном и посеревшем после веселого кошмара удачных и быстрых родов, просто подошла и сказала: «Слушай, я не знаю, что у вас там случилось… Надеюсь, что ничего страшного, просто какая-то ошибка… Перепутал что-нибудь, потому и не приехал… Ну, в общем… У меня два комплекта ребенку на выписку оказалось: один я сама выбирала, заранее, – его и няньке сейчас отдала. А другой мне свекровь вчера еще принесла… С олешками! Дура! Я что, по ее мнению, «Аленя» ей родила?! Но, может, ты возьмешь его пока – во что-то же надо твоего завернуть, не в больничном же везти… Ты возьми, не обижайся… А домой приедешь – выкинешь…» Стася кивала сквозь уже не льющиеся, а буквально хлещущие, как из брандспойта, слезы. Никому не объяснить было, что если Саша за ними не приехал и телефон его выключен, то значит, он умер! Котел в подвале взорвался… Или криминальные мигранты, которыми так и кишит округа, напали и зарезали… Точно… Она ведь говорила… Предупреждала… Сердце разрывалось, и закипало в груди молоко. Уже было ясно, что оно обязательно пропадет.

На такси хватило денег доехать только до недалекого Тушина, но там она удачно доковыляла по платформе до отъезжавшего волоколамского экспресса, благо сезонный проездной так и болтался в кармане куртки; добрые люди придержали автоматические двери, под руки втянули ее, почти теряющую сознание, в тамбур и отвели на фиолетовый бархатный диванчик, осторожно положив рядом спящего малыша в стеганом лазурном одеялке с вытканными оленями – он потом еще года два будет мирно засыпать под ним. Поезд плавно, как птица с гнезда, снялся и полетел навстречу Стасиной неведомой беде.

На привокзальной площади Истры уже почти не чувствовалось прохладного дыхания близкой столицы: здесь, среди палаток, бойко торгующих страшными на вид пирожками и чебуреками, спокойно бродили люди в тапочках и платках, отсюда отъезжали допотопные гремучие и тесные автобусы, развозившие неприхотливый провинциальный люд по окрестным деревням и небогатым садоводствам. Один из них и забрал в свое душное нутро немного отдохнувшую в электричке Стасю с младенцем и позже высадил на классическом перекрестке трех дорог, из которых самая широкая уверенно вела через лес к деревне с простым и чистым названием Березки. Нужно было пройти около километра – смешное расстояние, которое не раз приходилось незаметно проскакивать на беззаботных ногах. Теперь Стася сделала несколько мучительных остановок – там, где видела пеньки или поваленные стволы, куда можно было ненадолго положить успокоившегося и заснувшего в теплом чужом одеяле сыночка, – и после каждого привала ей казалось, что до следующего они уже не доберутся… Что будет с малышом, если она упадет посреди дороги?! Но еще ужасней было думать о том, что предстанет перед глазами дома, – она и гадать себе запретила, но жуткие картины, одна невыносимей другой, все равно упорно взламывали сознание… Убит электрическим током? Оступился на лестнице и лежит со сломанной шеей? Или она увидит пустой обнесенный дом с распахнутой настежь дверью? Но вдруг еще можно успеть помочь?! «Господи, сделай так, чтобы он был жив! Только бы жив, а остальное неважно! Со всем остальным я справлюсь, Господи!» И Стася, крепче прижав к себе новорожденного, сколь могла ускорила шаг.

Саша был не только жив, но вполне благополучен и весел, хотя несколько помят и слегка бледен. Завернувшись в рабочий перепачканный разноцветными красками халат, он полулежал в дедовском кресле у заваленного конфетными фантиками, апельсиновой кожурой и опрокинутыми бутылками журнального столика и, прикрыв глаза от удовольствия, страстно хлебал пиво из запотевшей банки. На их развороченной постели лежала абсолютно голая и невероятно красивая в каждом изгибе подруга и соратница Надя, лениво повернувшая голову на звук открываемой двери.

– О, привет, Стаська! Ты откуда здесь? – непринужденно спросила она, словно девушки случайно столкнулись в мастерской у знакомых.

В этот момент чувство реальности тихо покинуло Стасю. Она сделала шаг и опустилась с ребенком на первое же на ощупь найденное сиденье. Живой и здоровый Саша оторвался от банки и потряс головой:

– О-ба-на… И уже с киндером! Вас же завтра должны были выписать… Ты как добралась вообще?

– На электричке, а потом на автобусе, – с эпическим спокойствием объяснила Стася. – Нет, именно сегодня должны были выписать – я же русским языком по телефону сказала: выписной день – среда.

– Так сегодня-то – вторник… вроде… – слегка озадаченно почесал затылок молодой отец.

– Среда, – тупо повторила Стася.

В этот момент раздался пронзительный и совершенно непритворный хохот Нади:

– Слушай, Санек, ну мы и учудили с тобой! Так нарезались, что целые сутки потеряли! – И она какое-то время еще продолжала неудержимо давиться самым настоящим смехом; потом просмеялась, взъерошила себе и без того напоминавшую воронье гнездо прическу и ловко поднялась с кровати: – Так, все. Короче, вы тут воркуйте вдвоем – благо у вас новый повод появился. – Она сделала обаятельную «козу» в сторону одеялового кулька на коленях у Стаси. – А мне пора, там Вадька уже, наверно, беспокоится, куда я провалилась… Надо бы телефон включить… Черт, где он тут…

Она как ни в чем не бывало крутилась нагишом по комнате, разыскивая и хватая свои вещи, на ходу надевала то, что нашла, потом остановилась у столика, взяла недопитую банку и махом ее опустошила:

– Уф! Душа в тело возвернулась! Ну, ребят, я пошла… Да, это, как его… С пополнением вас!

Надя держалась, как всегда, мило и искренне – словно подруга застала их с Сашей обсуждающими эскизы нового проекта или в крайнем случае пьющими чай с вареньем. Именно эта невозмутимость, а не сам факт ужасающего предательства, вдруг оскорбила Стасю до глубины души.

– Ты ничего… такого… не замечаешь… не хочешь… мне сказать… вы оба… – в несколько приемов выдавила она, не замечая, что уже недвусмысленно вертит в руке чей-то пузатый бокал с остатками густого пунцового пойла.

Тут вмешался опомнившийся глава семейства:

– Слушай, Стасюха, давай ты не будешь сейчас никаких истерик закатывать, а? Ну было и было. Все мы давно взрослые, понимаем, что такое случается иногда… Если из-за этого посуду каждый раз бить, то скоро есть-пить не из чего станет… Да, не встретил тебя из роддома, облажался – ну хочешь, стукни меня разок… – И он умильно, как виноватая, но любимая хозяином собака, подставил лохматую голову.

– Правда, Стаська, если уж тебе так неймется – лучше отомсти как-нибудь. С Вадькой моим переспи, что ли, и все квиты будем… – обернулась от двери Надя. – Или вчетвером замутить можем, когда оправишься… Тебе уж сколько раз намекали, а ты все как старая дева, честное слово. Может, хоть после родов во вкус войдешь… Ладно, я поскакала. – И она ловко, по-кошачьи выскользнула из дома.

Стася мгновенно вспомнила, что – да, действительно намекали, часто, все трое по очереди, и еще как прозрачно. А она принимала за неудачные шутки, краснела и злилась… Ее ребенок закряхтел, захныкал, готовясь к взрыву голодных криков. Саша кивнул на него:

– Вон лучше киндера покорми да переодень и положи куда-нибудь, покачай, не то разорется… Да – и назвать его надо как-нибудь. – Он впервые взглянул повнимательней на своего сына: – Ишь, какой головастый… Весь в меня. Богатырь!

Она наклонила голову и отстраненно сказала:

– Раз богатырь – значит, будет Илья…

– А что – прикольно, – одобрил папаша. – Илья Александрович… Даже красиво… На днях сгоняю в Москву зарегистрирую. Ну, вы тут разбирайтесь пока с Илюшкой, а я в душ.

– Ну, отчество-то я ему напишу какое-нибудь другое… По дедушке, например, – прошептала вослед Стася, только теперь удивившаяся, что на глаза до сих пор не набежало ни одной слезинки. – А в графе «отец» поставлю прочерк.

Пока вычеркнутый фальшиво распевал, плескался и фыркал веселым тюленем в ванной, она дала сыну грудь, поменяла подгузник, вновь запеленала и, тихонько покачивая, уложила в коляску. На нижнюю сетку взвалила упаковку памперсов и большой пакет с приданым. Что не влезло, запихнула в свой вместительный рюкзак, забрала из Сашиного бумажника и из шкатулки за книгами все имевшиеся деньги, повесила ключи от чужого с этой минуты дома на вешалку у входной двери, аккуратно защелкнула ее за собой – и выкатила новенькую сверкающую детскую колесницу в по-прежнему иссиня-золотой день. Странно, но идти по той же пустынной лесной дороге в обратную сторону было несказанно легче…

* * *

Спустя шестнадцать лет она шагала в сопровождении невыразительной девушки с серым плоским лицом и вялой метелкой на затылке в сторону полицейского морга: четыре ступеньки вниз, длинный, обложенный коричневым кафелем коридор, потом налево, снова вниз – и за очередной дверью возник узкий предбанник с лавочкой у стены, где инстинктивно захотелось раздеться. «Подождите здесь», – безразличным тоном велели ей. Сверху шел рассеянный холодный свет, на первый взгляд вообще не имеющий источника; Стася зачем-то посмотрела на рукав своей шелковой блузки и равнодушно заметила, что цвет электрик наконец выглядит именно так, как в примерочной перед покупкой (потому и состоявшейся), а не тускло-невнятным чернильным пятном, каким казался при теплом освещении во всех без исключения жилых комнатах. Поскольку все происходило после четырехчасового допроса, на котором ей недвусмысленно дали понять, что она – главная и единственная подозреваемая в убийстве собственной матери, и последовательно, грамотно вывернули наизнанку вместе со всеми очень личными тайнами, то на какой-либо душевный трепет, острую печаль или просто страх перед грядущим испытанием она уже не имела нравственных сил. После подписания протокола («Где галочки – подпись и расшифровка») ей с усталым равнодушием сообщили, что допрос был, собственно, обычной невинной формальностью, потому что ее отсутствие в Москве и место пребывания в предполагаемое время преступления уже достоверно установлены следствием, поэтому с нее даже подписку о невыезде брать не имеет смысла. Собственно, и предстоящее опознание – такая же формальность, ведь соседи по лестничной клетке высказались совершенно определенно относительно личности погибшей, что и было зафиксировано, когда обнаружили тело. Просто нужно уладить всю бюрократию… Четыре часа ее нравственно уничтожали – и, кажется, уничтожили, морально раздели донага и фигурально избили ногами – всего лишь на всякий случай, достоверно зная, что пытают ни в чем не повинного человека. Зато теперь опера изучили всю подноготную их с мамой столкновений и непониманий на протяжении последних сорока лет, записали имена двух Стасиных любовников разной давности, данные банковского счета и трудовой книжки, выразили очень неважное отношение к ней как женщине и вовсе презрительное как к художнику… После всего буднично выдали пропуск на выход, буркнув в сторону торчащего из свалки папок крашеного женского хвостика: «Проводи ее сначала в морг, подпиши опознание и принеси».

Стася все-таки опустилась на клеенчатую скамейку и припала гулким виском к ледяной стене. Сейчас ей покажут… маму. Нет, не маму, а только ее тело, в котором мамы больше нет, где она – Бог весть, и именно сейчас это не фигура речи. Чтобы заплакать и пожалеть ее, нужно вспомнить хорошее. Ведь сделала же эта женщина в жизни что-то доброе! Сделала, да. Например, шестнадцать лет назад не выгнала вон из квартиры полуобморочную Стасю с крохотным, заходящимся от крика Илюшей в коляске, а вдруг приняла поразительно ласково, даже как будто сдержанно обрадовалась возвращению в прямом смысле блудной дочери. «Надо же, какого внука мне принесла! – со странной дрожью в голосе произнесла молодая бабушка, умиленно разглядывая уютно задремавшего после кормления младенца, с упругих щечек которого уже начала сходить первая пятнистая краснота. – Кто бы мог подумать… Ильей, говоришь, назвала? Правильно, пусть как Муромец будет. Или как Илья-пророк. Не Иваном же дураком его записывать…» Мамины черты непривычно помягчели, разгладились; выражение высокомерного недовольства, казалось, раз и навсегда сроднившееся с ее обликом, уступило место странной ясности, почти лучистости…

«Вот за это и надо цепляться… Она была в глубине души хорошая, и мне ее очень-очень жалко… Очень-очень… За что ее застрелили?! Она ведь ни в чем не виновата… Бедная мамочка!» – скороговоркой произнесла про себя ее неблагодарная дочь, входя в жуткое, полное ослепительного света, пропитанное химическим дыханием смерти помещение.

Перед Стасей откинули проштампованную простыню с нечеловечески белого, однозначно маминого лица, она глянула – и упала в обморок.

Глава 3
Сын полка Валерка Воронец

Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать,
Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить!

Осип Мандельштам

Первое подробное и осмысленное воспоминание Леки о маме было тесно связано с рождественской елкой. Ей было только три с лишним годика, но в этом возрасте она вполне осознавала себя отдельной от других личностью, целиком понимала человеческую речь и говорила предложениями, иногда даже очень длинными, почти как мама и папа. В сумерках 24 декабря, перед «русским» Рождеством, с маленькой елочкой, ростом ниже Леки, тайно купленной в дворницкой, куда был вход из подворотни, они убегали проходными дворами от яростно свистевшего милиционера, учуявшего, скорей всего, резкий хвойный запах из-под мешка, проносимого мимо робкой дамочкой явно «из бывших». «Гражданка, остановитесь! Предъявите ваши вещи!» – беспомощно кричал он с обледенелой мостовой, на которую грузно и, вероятно, неудачно упал в самом начале погони за преступницей, которая в нарушение всех постановлений партии и правительства определенно собиралась напустить религиозного дурману в голову своему ребенку детсадовского возраста. Девочка знала, почему так происходит: по коридору сегодня с утра носился, уворачиваясь от ловившей его матери, соседский мальчик Пашка и горланил принесенный из детского сада стишок: «Только тот, кто друг попов, елку праздновать готов!» Рождественская елочка была под строгим запретом, а Бога большевики отменили. Большевики-то отменили, а Лекины родители их не послушались… И трехлетняя Лека уже прекрасно понимала, что эта тайна опасна и ее нужно строго хранить.

Они с мамой благополучно выскочили на родную Моховую и мгновенно нырнули в парадную, победно посмеиваясь, взлетели по широким ступеням на третий этаж… По счастью, в коридоре им не встретился никто из соседей, и они, не зажигая света, сумели незамеченными пробраться в свою комнату, где навстречу им поднялся с колен от камина подсвеченный дрожащими карамельными отсветами огня папа… Увидев елку, он натурально схватился за голову:

– Соня, опять! Мы же договаривались! А если б вас поймали?! Стоит ли празднование Рождества – непременно с елкой! – того, чтобы так рисковать?!

– Рождество стоит даже того, чтобы нас расстреляли, – спокойно сказала мама, скидывая потертую котиковую шубку в кресло и протягивая покрасневшие и даже на вид ледяные руки к ровно горящему огню.

– Милиционер поскользнулся и упал, – простодушно добавила Лека. – Свистел-свистел, но никто не прибежал…

Папа закрыл лицо руками и медленно осел на хлипкую банкетку:

– Из-за твоего упорства наш ребенок сегодня мог погибнуть заодно с тобой, а тебе хоть бы что…

– Не сгущай краски, просто отобрали бы елку и оштрафовали, – в голосе мамы зазвучали хорошо знакомые ее мужу и дочери стальные нотки, которых оба они по-настоящему боялись.

– О да. Если бы ты была женой нашего соседа – чернорабочего с «Красного треугольника», а не дворянина-доктора. И не полковничьей дочкой из «бывших людей»… – пробормотал сразу присмиревший папа себе под нос.

– В любом случае все закончилось хорошо, – сказала мама. – Какой прок теперь думать о том, что могло бы случиться. Но поставим ее, конечно, в Лекиной комнате, а то вдруг соседи заглянут…

«Лекиной комнатой» родители называли крошечный альков, примыкавший к бывшей бабушкиной спальне, которую одну и оставили им троим после уплотнения большой старинной квартиры маминых родителей. Еще одна комната – прямо напротив, но с окнами во двор, где раньше жила горничная, случайно досталась Лекиной тете Шуре, которая, не будучи замужем, носила девичью фамилию. Поэтому ее не посчитали родственницей и не поселили в одну комнату с сестрой, зятем и их маленькой дочкой, как обычно делали это со всеми людьми, состоявшими в родстве: полагалась одна комната на семью бывших хозяев квартиры – «и то скажите спасибо, что на улицу вас не выкинули; отжили свое в хоромах, теперь наша очередь». От соседей этот факт старательно скрывали – люди в оскверненной квартире подобрались в целом добрые, но от чьего-нибудь внезапного порыва к «социальной справедливости» не гарантировало ничто…

А на следующий год, в полном согласии с коммунистической логикой, елки вдруг вывели из-под тотального запрета, переквалифицировали их из рождественских в новогодние, и стали они не так приманчивы, как недавние подпольные, полные не только прелести, но и жути, за которые можно было походя превратиться в христианского мучника…

Последнее воспоминание о маме тоже было связано с елкой – уже новогодней. И с той самой тетей Шурой, о которой Лека однажды бессонным вечером в сказочной пещерке своего алькова подслушала разговор родителей, любивших перед сном тихонько разговаривать в темноте перед горящим камином.

– А отчего она замуж не вышла? – спросил папа. – Не дурнушка ведь и не дурочка…

– Не то что не дурнушка, а красавица, ты сам знаешь, просто не говоришь, чтобы я не обиделась. На нее, когда молоденькая была, на улице оборачивались. И даже завидовать было нельзя – только обожать. А почему не вышла – никто не знает. Просто не хотела, наверное… – задумчиво отозвалась мама.

– Ну, какая-нибудь любовь несчастная? А может… ну… пристукнули большевички жениха? – высказал папа вполне здравое предположение.

– Не было никакого жениха, – отрезала мама. – Я бы знала. У нас в семье принята была полная открытость. Что-то скрывать от родных – это был моветон, так было заведено, давно еще, до всяких революций… – Она сделала короткую паузу. – Боже мой. Я когда-то думала, что моему отцу не повезло быть убитым на войне. И маме с младшей сестрой – умереть от тифа в Крыму в восемнадцатом. А теперь я иногда думаю – как же им посчастливилось не увидеть всего этого. Папа погиб как герой, защищая отечество, мама до последней минуты надеялась, что это все скоро кончится, сестренка вообще ничего не понимала. Если б они тогда остались живы, их всех замучили бы потом. Папу-то точно расстреляли бы. И маму за компанию: жена царского полковника – тоже само по себе приговор… Бабушка, как ты знаешь, выходила нас и привезла в Петроград – и ей тоже удалось умереть своей смертью в двадцать девятом! Может, потому что старая, не тронули… А вот мы с Шурой…

– Но ведь и нас пока не трогают… – неуверенно проговорил папа.

– Еще тронут, не сомневайся. У них просто пока руки не дошли, – с нехорошим смешком, от которого холодок побежал у Леки по хребту, отозвалась мама.

– Даже в шутку не смей так говорить! – непривычно резко сказал отец, и сразу стало тихо.

Руки, конечно, дошли – неторопливо и неуклонно. Как огромные ноги в хромовых сапогах.

Лека и тетя Шура, две недели не устававшая убеждать уже шестилетнюю племянницу, что мама с папой «просто уехали по делам и скоро вернутся» (интересно, она всерьез верила в то, что ребенок почти школьного возраста не помнит, что мама и папа ушли, как обычно, на работу в свою больницу – и пропали?), наряжали в тот день невозможно прекрасными, такими, что дух захватывало от восхищения, дореволюционными игрушками вполне легальную елку перед новым, 1938 годом. Вдруг тихонько отворились обе белые створки двери – а в проеме стояли не с первого взгляда узнанные, исхудавшие мама и папа с одинаково заострившимися чертами страдальческих лиц.

– У нас четыре часа на сборы… А потом – «дворянская стрела»¹⁰… Дали только ссылку, не лагерь… В Коми АССР… – незнакомым хриплым голосом сказала мама.

Она метнулась к дочери, задохнувшись, стиснула ее в объятьях и зашептала, давясь слезами:

– Мы ненадолго прощаемся, доченька, ненадолго… Как только устроимся там с папой, Шура сразу тебя привезет, и мы будем вместе навсегда-навсегда…

Лека почувствовала резкий и едкий запах долго не мытого тела, но отстраниться не было душевных сил – она обхватила маму за шею и закричала без слов.

Только в начале лета сорок первого, перед самой войной и накануне своего первого круглого юбилея, случайно, ища для управдома невесть куда засунутые тетей Шурой оплаченные жировки за комнату и свет, она наткнулась на хорошо той спрятанное единственное дошедшее от отца короткое письмо со штемпелем поселка Красный Водник под Сыктывкаром, датированное мартом тридцать восьмого.

«Добрая моя Шура, – похожим на летящую арабскую вязь, чисто докторским почерком на сероватом и занозистом, захватанном клочке бумаги было набросано карандашом несколько пронзительных строк. – Прости, что обрушиваю скорбную весть так сразу, но другого случая отправить письмо может не представиться никогда. Наша всеми любимая и прекрасная Сонечка умерла через неделю после прибытия сюда – от крупозной пневмонии, которая началась еще в эшелоне. Спасти ее было нельзя, все мои лекарства отобрали перед посадкой, да и нет таких лекарств. Сейчас нас опять куда-то увозят, царапаю наскоро эти страшные слова – надо успеть отдать письмо, чтобы один добрый человек опустил его в ящик. Шура, я надеюсь теперь только на тебя: не оставь нашу с Соней дочку. Понимаю, что прошу о тяжелой и почти невозможной жертве, – но мне больше некого в этом мире просить. Перспектив для меня никаких, совершенно понятно, что я никогда не смогу ни забрать Леку сюда – это верная гибель, – ни приехать к ней. Знаю, дорогая Шурочка, что тебя в любой день может постигнуть та же участь, что и нас, буду молить Бога, чтобы этого не случилось, но что я могу теперь… Прости и поминай в молитвах нас обоих. Когда (зачеркнуто) если Лека вырастет и ты будешь рядом, расскажи ей, что мама и папа любили ее до последних своих секунд и будут любить всегда – там, где Господу угодно будет нас устроить, и передай ей наше родительское благословение. С глубоким уважением и признательностью, твой зять Николай».

Март тридцать восьмого года был памятен Леке цветной обложкой журнала «Мурзилка», которую она аккуратно отрезала и прикнопила на стенку у своей кроватки. Там была изображена женщина – капитан дальнего плавания: в белоснежном кителе и фуражке, она стояла, улыбаясь, на палубе огромного корабля посреди голубизны и дали солнечного моря – почему-то с двумя своими детьми, мальчиком в матроске и милой светловолосой девочкой. Вся эта сцена так поразила воображение шестилетней, уже начавшей потихоньку дичать на свободе Леки, что она поклялась себе, что станет кем-то похожим, во всяком случае, не позволит своей жизни застрять в какой-нибудь скучной конторе, как у тети Шуры, которая с восьми утра, по дороге на бегу закинув племянницу в детский сад, до вечера отбивала нежные пальцы о жесткие клавиши «ундервуда»¹¹ в каком-то унылом стройтресте. Девчонке отчего-то приходили мечты совершенно мальчишечьи: в них она становилась то бравым капитаном в фуражке на пышных локонах, то суровой летчицей в умопомрачительной куртке на меху, то бесстрашно зимовала с папанинцами на дрейфующей льдине…

Тетя обычно «Мурзилкой» особенно не интересовалась: валяется и валяется на столе глупый детский журнальчик, выклянченный маленькой девочкой, которая уже научилась по вывескам бойко читать по примеру городских детей всех стран пары-тройки последних тысячелетий, – вот пусть и разучивает детские стишки да разглядывает картинки. Но однажды что-то вдруг мимоходом зацепило Шурино внимание, она подняла журнал со стола, развернула… И Леке стало страшно. Мягкое, светлое и безоговорочно прекрасное лицо любимой тетушки в одну минуту погасло на глазах у ее воспитанницы, молодая женщина словно разом превратилась в мертвую старуху, какая лежала у соседей в комнате на обеденном столе целых три дня, пока ее не заколотили в обтянутый синей тканью гроб и не увезли на кладбище. Девочка боязливо сунулась через локоть Шуры: что в любимом «Мурзилке» могло так ее напугать или опечалить? Ничего особенного: на первой странице летнего номера во весь лист красовался портрет наркома Ежова – смешного дядьки с добрыми глазами и торчащим ежиком волос на голове.

– Посмотри на этого че… на него, в общем, – сдавленно проговорила наконец тетя. – Просто посмотри и запомни хорошенько.

– Ну, я и так его помню: портреты же везде висят. И на демонстрации их носят, – рассудительно сказала уже семилетняя почти школьница Лека.

– Нет, ты не просто запомни, как другие, а так, чтобы… – Шура помолчала, подбирая выражения, и вдруг произнесла странные слова: – Чтобы ты могла его узнать там… где… ну, где он… и все мы… станем совсем другими. Так запомни, чтобы, когда надо будет, ты могла подойти и сказать: вот этот.

Что-то настолько веское и значительное угадывалось в тетиных словах – при всей их туманности и полной внешней непонятности, – что Лека не попросила объяснений, откуда-то зная, что ей они в любом случае сейчас пока недоступны, но в тайную кладовую памяти весь разговор положила немедленно и сохранила навсегда, как и черты мгновенно утратившего всякую приятность мужского лица.

Они с тетей давно уже скромно жили вдвоем в маленькой, всего девять квадратных метров, комнатке горничной, а прекрасную спальню с высоким кафельным камином и альковом-детской отобрали сразу после ссылки Лекиных родителей, несмотря на то что Шура немедленно заявила, что хочет взять племянницу под опеку, а не отдавать ее в детский дом, как того требовал советский закон в случаях, когда ссыльные не увозили детей с собой. «Ну и пожалуйста, – ответили ей. – Государству расходов меньше. Но ребенок не может быть прописан один на жилплощади, вы должны прописать его к себе. А комнату освободить». Напрасно Шура умоляла оставить им на двоих бабушкину спальню, забрав в пользу жакта темную конурку, где раньше жила одна. Она поздно догадалась, что управхоз просто жаждал получить очередную почти справедливую взятку – как всегда, натурой, то есть набором серебряных ложек, больших и малых, или бронзовой статуэткой «полуголой девки» с оленем – то была, кажется, одна из бессмертных олимпийцев – Артемида… Обиженный на скудость ума очередной «недорезанной», он заявил, что по правилам не опекунов прописывают к опекаемым, а наоборот, – и чтоб в двадцать четыре часа… А еще предстояло распихать, какую возможно, старинную мебель по антикварным магазинам.

Собственно, кроме смехотворной, больше похожей не на жалованье, а на подаянье, зарплаты машинистки, у Шуры и Леки основным источником более или менее регулярного дохода стала продажа остатков былого семейного благополучия. Так они прожили до самого начала войны: мебель и безделушки уходили туго и задешево, потому что еще с начала двадцатых все комиссионки Ленинграда были забиты за бесценок отдаваемыми предметами самой роскошной мебели и искусства из разоренных и ограбленных родовых гнезд.

Поступив в первый класс, Лека стала почти самостоятельной девочкой. На ней теперь, как сама собой разумеющаяся, была добыча и хлеба, и керосина, и макарон, – когда Шура вечером шла со службы, продуктовые магазины уже чаще всего были пустыми и гулкими, – а также обязанность наскоро обежать мебельные с проверкой, не продалось ли что, и если да, то в комнатке горничной воцарялась тихая радость: варили на общей кухне манную кашу на настоящем молоке, с сахаром и сливочным маслом с колхозного рынка, пили суррогатный кофе «Здоровье» с мятными пряниками и конфетами «Старт», покупали на толкучке шляпку для Шуры и туфельки для Леки… И Лека мечтала о будущей взрослой жизни с приключениями и подвигами, о которых напишут во всех газетах и непременно напечатают большую фотографию, а Шура… Шура, наверное, с каждым днем все больше укреплялась в надежде на то, что смешная, худенькая, большеглазая, стриженная «скобкой» девочка чисто дворянского происхождения, которую она вынужденно считала теперь своей дочкой, действительно ухитрится вырасти в Советской России – не попадет в спецдетдом, не подхватит в классе дифтерит или скарлатину, – и тогда ей можно будет показать папино письмо – то самое, единственное. Больше ни одного никогда не пришло. И заодно напомнить про доброго дядечку с картинки в «Мурзилке»… (Внезапно как в воду канувшего дядечку – не иначе, тоже пустили в расход, но сообщить трудящимся постеснялись, перестаравшись с народной к нему любовью, злорадно думалось ей.)

Вернувшись из школы и до самого вечера будучи практически предоставленной самой себе, Лека быстро и неуклонно взрослела, обрастала полезными навыками и набиралась здоровья, не менее трех часов в любую погоду проводя теперь на улице. Дома она, семилетняя, недрогнувшей рукой разжигала на кухне тяжеленный старинный примус прошлого века, ничуть при этом не удивляя суровых и не то повидавших в жизни соседок, глядевших на несостоявшуюся барышню с мрачным уважением, сама кипятила и несла в комнату по узкому темному коридору огромный темно-синий эмалированный чайник, подогревала макароны с капустной котлетой, а потом деловито обедала и чаевничала, задорно хрустя сухариками… Уроки ей ничего не стоили – все сказанное в школе запоминалось там же и казалось легким до смешного, а заданные на дом примеры или предложения по русскому она наскоро писала за четверть часа, даже не садясь за стол, а лишь упираясь коленкой в табуретку, – чисто автоматически, явно задействуя при этом лишь поверхностные мозговые силы, а в глубине размышляя о чем-то более важном и интересном. Чтобы разделаться с ежедневной рутиной, она немедленно собирала портфель на завтра и, поплевав на раскаленный угольный утюг, наскоро гладила серенькое шерстяное платье, в котором ходила в школу, – милое, с воротничком из настоящих парижских кружев, но уж очень мнущееся.

Потом, надев широкие фланелевые шаровары, вязаный колючий свитер и двуцветную лыжную шапочку, мыском выступавшую на лоб, вылетала в темнеющий двор, где давно уж томились в ожидании ее закадычные товарищи, с которыми весело было лазить по дровяным сараям, хорошенько разбежавшись, на спор перескакивать с одной крыши дровяника на другую через довольно широкий проход, отрывать от рулонов и жевать незабываемый на вкус толь, приготовленный для кровельных работ за забором в соседнем дворе, мешать снег с натертой на терке морковкой и поедать это самое вкусное в мире мороженое, по очереди катать друг друга на чуть не единственных на весь двор деревянных, с загнутыми полозьями санках – предмете роскоши и зависти… Бегали и к недалекой Неве, бесстрашно скатывались по обледенелым до состояния горки ступеням на заснеженный лед, подложив под попу обломок фанерки; мастерили рогатки – как мальчишки, так и девчонки, причем в стрельбе по воронам вторые зачастую оказывались гораздо метче первых… Когда Лека перешла во второй класс, на всю страну прогремела небывалая книга Гайдара «Судьба барабанщика», едва не стоившая автору жизни, но об этом тогда, разумеется, никто еще не знал… И началась изумительная эпоха «ловли шпионов» – тем более что и взрослые, и дети прекрасно помнили, как совсем недавно «диверсантов» отлавливали и расстреливали сотнями… Этот раж у взрослых к началу сорокового слегка поутих, а у детей только начал разгораться. И вот уже Лека с подружкой, прячась за водосточными трубами, крадутся по темной улице за подозрительным дядькой в гетрах, почти искренне уверенные, что сейчас застукают его за передачей секретных сведений иностранному агенту в черном пальто и надвинутой на лоб шляпе… А ближе к ночи в их с Шурой крохотной комнатке уютно потрескивали сосновые поленца, хотелось рассказывать и слушать про белую фигуру на лестнице ночного Эрмитажа или бесхозную тень на кирпичной кладбищенской стене – страшные истории, под которые так приятно было засыпать в тепле, сквозь ресницы глядя, как пляшут по потолку неугомонные оранжевые пятнышки…

Накануне того дня, когда началась война, в комиссионном магазине продали сразу две дорогие вещи: мамин полированный трельяж розового дерева со множеством явных и скрытых ящичков (Шура мучилась тем, что не была уверена, все ли тайнички им удалось отыскать и не отвезли ли они в мебельный заодно и какую-нибудь хорошо припрятанную драгоценность) и инкрустированное серебром и цветным перламутром изящное бюро конца восемнадцатого века… Благодаря этому обстоятельству, да еще и только что полученному Шурой очередному отпуску обе они смогли пережить самую страшную блокадную зиму. Тетя прекрасно помнила голод, обрушившийся на Петроград после революции, когда на город наступали отцы тех самых немцев, которые стремительно приближались к нему теперь. Не сомневалась она и в том, что напасть неминуемо повторится, поэтому, на словах соглашаясь с теми, кто смеялся над недалекими «паникерами», принялась втайне от соседей, с утра до ночи пропадая в очередях, добывать, проносить в комнату и складывать под кроватью бесконечные кульки с чечевицей (почему-то только она одна продавалась относительно свободно), белые банки крабов «Чатка», неожиданно выброшенные на прилавки с какого-то доселе закрытого склада по недоступной большинству в массе своей нищих ленинградцев цене, занимала сама и заставляла Леку занимать очередь по три, по четыре раза в день – за хлебом, который резала и ставила сушиться, за лапшой, за подсолнечным маслом; килограммами набирала в коммерческих магазинах дорогущий сахар, притащила откуда-то целый ящик мыла и несколько десятков пол-литровых банок тушенки… В сентябре повсюду в изобилии продавался кофе, считавшийся у неизбалованных советских трудящихся чем-то вроде буржуйской блажи и почти не пользовавшийся спросом, – Шура скупала его в непропорционально огромных количествах и вполне серьезно говорила племяннице: «Ты потом поймешь – хотя не дай Бог понять такое. Когда вообще ничего нет покушать, но можно выпить крепкий кофе, – это поможет дожить до какой-нибудь еды. Просто продержаться. Хотя в нем нет ровно ничего питательного…» Она решила истратить все деньги до копейки на создание долговременного стратегического запаса и создавала его до середины сентября, когда город уже обстреливали из дальнобойных орудий.

– Зачем? Это же нельзя есть! – удивилась Лека, глядя, как Шура на коленях выползает из-под кровати, затолкав туда несколько связок свечей и бумажных упаковок с коробка́ми обычных хозяйственных спичек.

– А это теперь будут деньги. Не бумажки – а вот это все: спички, свечи и мыло. На них можно купить что угодно, даже саму жизнь иногда… Ты еще маленькая и не понимаешь. Так уже было – тогда. Война всегда одинакова – значит, все повторится и на этот раз… А завтра мы с тобой пробежимся по аптекам – лекарства тоже надо иметь в запасе, – строго ответила Шура, отряхивая запыленные ладони.

1.Купчино – один из районов новостроек Ленинграда. (Здесь и далее – примечания автора.)

2.Барбара Крайн, унтершарфюрер СС, смотритель и радист конспиративной квартиры гестапо в культовом телесериале 1970–1980-х годов «Семнадцать мгновений весны».

3.Культовое заведение общественного питания Ленинграда – Петербурга, существующее с начала 1960-х годов: в советский период – популярная чебуречная, ныне – знаменитый ресторан «Салхино».

4.Ныне – Вознесенский проспект.

5.Ю. Нестеренко, «Клятва Гиппократа».

6.Надстрочные знаки в старославянском языке.

7.И. Ильф, Е. Петров, «Двенадцать стульев».

8.В 410 году нашей эры Рим был взят и разграблен Аларихом, вождем вестготов.

9.Патриарх Никон – московский патриарх с 25 июля (4 августа) 1652 года по 12 (22) декабря 1666 года; основал Воскресенский собор Новоиерусалимского монастыря, расположенный в городе Истра Московской области.

10.Другое народное название – «эшелон слез» – поезд, в котором в 1930-е годы отправляли к месту ссылки людей, не признанных преступниками, но подлежавших по разным причинам, часто просто «за происхождение» или как «чуждый элемент», высылке из Ленинграда.

11.Марка пишущей машинки.

The free sample has ended.