Read the book: «Музы героев. По ту сторону великих перемен»

Name: Музы героев. По ту сторону великих перемен
Author: Наталия Сотникова
ISBN: 978-5-00180-019-4

Наталия Сотникова

Font::

Подруги по несчастью

Тереза, раба моды

В начале пути

Жизнь этой жеприключений на фоне величайших потрясений, перенесенных нщины – непрерывная цепь романтических Францией в конце ХVIII – начале ХIХ веков. Заодно ее житие является яркой иллюстрацией того, как неутолимая страсть французского общества к переменам и отсюда слепое следование моде, сколь нелепой бы она ни была, в известной мере определило земной удел Терезы Тальен. Судьбе было угодно часто сводить ее с людьми далеко незаурядными, и она изо всех сил старалась удержаться в их окружении, сознавая, что отблеск их популярности выставляет в наиболее выгодном свете и ее собственные достоинства. О самом раннем периоде ее жизни сохранилось очень мало сведений, так что историки зачастую могут опираться только на то, что считала нужным поведать миру о себе сама Тереза. Учитывая склонность мадам Тальен к театральной позе и красивому словцу, ее рассказы иногда имели самую отдаленную связь с реальной действительностью – если вообще имели таковую.

Эта хрестоматийно французская по характеру и образу жизни женщина, тем не менее, чистокровной француженкой не была. Она родилась в Испании, в семье, как бы мы назвали его теперь, делового человека Франсиско Кабаррюса (1752-1810). Отец стал первой яркой личностью в жизни Терезы. Он происходил из баскско-французской купеческой семьи, проживавшей в Байонне, на границе с Францией. Франсиско в юности получил неплохое образование в религиозном коллеже, но довольно рано проявил устремление к независимости и в возрасте 18 лет бесповоротно разругался с отцом. Тот отправил его набираться делового ума-разума в Валенсию к своему компаньону и агенту Антонио Галаберту. Там юноша немедленно влюбился в дочь хозяина, 14-летнюю Марию-Антонию. Долго скрывать эту любовную связь было невозможно, и, когда тайное стало явным, обе семьи воспротивились заключению столь раннего и опрометчивого брака. Молодые люди сумели тайно обвенчаться, что по испанским обычаям грозило стать скандальной темой для пересудов соседей и обличения со стороны местных священников. Положение спас дед Марии-Антонии, предложивший отправить юную чету в маленький городишко Карабанчель-де-Арриба под Мадридом, где ни шатко ни валко шли дела на его мануфактуре по производству мыла.

Именно там 31 июля 1773 года родился первенец молодой семьи, девочка, которую окрестили Хуана Мария Игнасия Тереза. Вслед за ней на свет в 1774 и 1776 году появились ее братья, соответственно Доминик и Франсиско. Тем временем их отец явно не собирался ограничивать круг своей деятельности прозябанием на мыльной мануфактуре, которая под его руководством начала процветать. Кабаррюса совершенно не устраивала жизнь благообразного негоцианта, каким его изобразил на портрете знаменитый художник Ф. Гойя. Этот человек в костюме оливкового цвета, зажавший под мышкой треуголку, вроде бы совершенно доволен и собой, и жизнью, что ни капельки не соответствовало действительности. Его интерес простирался на мир больших финансов, и он с головой окунулся в эту рискованную, но столь высокодоходную область. Источники происхождения его огромного состояния так и остались неизвестными.

В 1881 году Франсиско получил испанское гражданство, далее сдружился с некоторыми видными личностями, в частности, с будущим министром юстиции, крупными политиками, и в 1783 году создал первый национальный испанский «Банк Сан-Карлос», впоследствии преобразованный в «Банк Испании». Далее Кабаррюс стал советником короля Карлоса IV, и в 1789 году монарх пожаловал ему титул графа. Когда Наполеон Бонапарт захватил Испанию и сделал королем своего брата Жозефа, Франсиско Кабаррюс был назначен министром финансов, но вскоре скончался и был похоронен в соборе Севильи. По-видимому, в народе он оставил по себе дурную память, ибо после окончания освободительной войны его захоронение было осквернено, а останки выброшены неизвестно куда.

Семейство финансиста, естественно, каталось как сыр в масле, жене Кабаррюса роскошные платья и парики доставлялись прямиком из Парижа. Портрета этой женщины не сохранилось, но дочь вспоминала свою матушку как создание красивое, хотя и чрезвычайно меланхоличное. Сама Тереза с младых ногтей отличалась пригожестью и шаловливым нравом, даже тогда ее страшно прельщала возможность быть объектом внимания и восхищения окружавших. Поскольку детей в то время не воспринимали как существ с особым складом психики, а просто как взрослых небольшого роста, то в состоятельных семьях девочек уже в девять-десять лет одевали как дам. Терезу рано заковали в корсет и облачили в платья из плотной ткани, тяжелые от вышивки и сложной отделки.

Второй яркой личностью, с которой Тереза столкнулась в детстве, был секретарь ее отца, Леандро-Фернандес де Моратин, будущий выдающийся драматург, которого называли не иначе как «испанский Мольер». В возрасте 18 лет ему пришлось пережить глубокое душевное потрясение: он влюбился в прелестную 15-летнюю Сабину Конти. Когда об этом узнали члены могущественной семьи девушки, они постарались поскорее выдать ее замуж за богатого родственника почтенного возраста. Это настолько ошеломило молодого человека, что с той поры он пользовался исключительно услугами продажных женщин и сделался неисправимым циником. Тем не менее, он не чурался общения с любопытными отпрысками работодателя и, осознавая свою миссию просветителя, старался популярно объяснить им весьма сложные вещи.

Сам Франсиско Кабаррюс был человеком просвещенным, вольнодумцем, увлекался чтением Вольтера и Руссо и ни в грош не ставил религию, предпочитая поклоняться единственному божеству – человеческому разуму. Он хотел, чтобы его дети получили как можно более разностороннее образование, поэтому им преподавали историю, математику, латынь и итальянский язык. Терезу обучили играть на клавесине, арфе и гитаре, а также недурно петь; помимо этого девочка с увлечением рисовала очень милые акварели. К ней приставили гувернантку-мадмуазель, поэтому французский язык рано стал для нее родным.

Разлука с родиной

Трудно сказать, в каком возрасте родители отправили ее в Париж, предположительно, это произошло либо в 1786 либо в 1787 году. Они поставили себе целью придать ее образованию окончательный столичный лоск, который поможет ей найти достойного мужа. Некоторые исследователи полагают, что Тереза пару лет продолжала обучение в Париже либо в монастыре у сестер-бенедиктинок, либо в пансионе для благородных девиц, но точные данные отсутствуют. Собственно говоря, для удачного замужества не столь важно было образование невесты, сколь размер ее приданого. Тереза не принадлежала к дворянскому сословию, значит, положение жены отпрыска благородного рода надлежало купить за колоссальную сумму. Брак у французов давным-давно превратился в сделку, для осуществления каковой требовалось посредничество свахи, получавшей комиссию за поиски и подбор искомой кандидатуры. Величина комиссии зависела от величины приданого. Тереза рано созрела и в 14 лет выглядела уже вполне оформившейся юной девушкой. Она была чрезвычайно привлекательна яркой южной красотой, выделявшей ее среди анемичных парижанок. Отец был готов дать за дочерью четыреста тысяч ливров¹, огромную сумму по тем временам. Для того, чтобы представить себе покупательную способность того времени, учтите, что квалифицированный рабочий, отягощенный многочисленной семьей, зарабатывал один ливр в день.

Поисками подходящего жениха должна была заняться мадам Буажелу де Ламансельер, вдова королевского советника в Парижском парламенте (высшем суде). Известно, что во Франции существовало, так сказать, три класса дворянства: дворянство шпаги (военные), сутаны (духовенство) и тоги (каста судейских чиновников). Естественно, судейские чинуши имели наименьшие шансы сделать карьеру при дворе, но были состоятельнее полностью разорившихся аристократов, а потому их охотно принимали во второстепенных салонах. В обществе предреволюционного Парижа довольно четко выделялись две основные тенденции: погоня за плотскими наслаждениями и погоня за умственным совершенствованием.

В ХVII веке стараниями драматургов-классицистов, авторов рыцарских романов и поэтов за любовью еще пытались сохранить некий возвышенный идеальный образ. Однако этот образ окончательно утерял свои идеальные черты в период Регентства, прославившегося крайним распутством аристократии, и превратился в отчаянную погоню за постоянной сменой плотских ощущений, непрестанный поиск новых наслаждений, способных возбудить пресыщенный излишествами вкус. Мужчины бездумно множили число своих завоеваний, от них не отставали женщины, которые пускались во все тяжкие, лишь бы достичь вершин в искусстве соблазнения. Добродетели семейной жизни осмеивались, супружеская верность считалась пережитком и уделом низших слоев общества. В моду начинают входить всяческие сексуальные извращения. Париж превратился в европейскую столицу галантных приключений.

Слухи о возможности подцепить богатого поклонника, который будет содержать свою любовницу, ни в чем не отказывая ей, привлекали в город толпы бедных молодых девушек, мечтавших вырваться из беспросветной нужды, ибо прожить на заработок работницы не представлялось возможным. Во времена царствования Людовика XVI в Париже насчитывалось более сорока тысяч проституток. Они выходили на промысел в места развлечений – поблизости от кафе и ресторанчиков, на ярмарки, балы, театральные представления. Проститутками пользовались все, от аристократов и священников до мелких чиновников и рабочих, которых уже тогда стало довольно много. Была велика опасность подцепить венерическое заболевание, а потому возник высокий спрос на мастурбацию и оральный секс – намного безопаснее и быстрее. Самые шикарные проститутки фланировали в районе Палэ-Рояля, принадлежавшего тогда герцогу Орлеанскому; именно в то время вокруг дворца росли как грибы бордели высшего класса.

Но старания просветителей не остались втуне – общество также заразилось интересом к приобретению знаний. Хотя женщины и оставались в глазах сильной половины слабым полом, требования к ним также изменились. Уже было недостаточно красоты и бездумного кокетства – в моду вошло выражение rouge et esprit², т. е. прекрасной даме надлежало еще и быть умной, дабы овладеть сноровкой поддержать разговор в одном из многочисленных салонов, которыми изобиловал Париж. Мадам Буажелу наняла преподавателей, которым надлежало вложить в смышленую головку Терезы начала философии, а также обучить ее профессионально декламировать монологи из трагедий Расина. Опытная сваха своим глазом профессионала должным образом оценила красоту Терезы, но это сокровище требовало надлежащей оправы в виде новомодного туалета. Мадам облила презрением дорогущие платья матери девочки:

– Французская мода не стоит на месте. Сейчас весь Париж носит туалеты более мягких линий, дорогая, – и пожилая дама с упоением старой сплетницы рассказала историю, не так давно потрясшую местное общество.

Как известно, законодательницей моды в ту пору была королева Мария-Антунетта, окрещенная в народе презрительным прозвищем «австриячка». Ее портниха, швейцарка Роза Бертен, ввела в моду жесткий силуэт с затянутой в корсет талией и необъятными, раздавшимися вбок с обеих сторон юбками. Для этого под ними привязывали к талии с обеих сторон так называемые панье, подкладки, обеспечивавшие эту гротескную форму. Наиболее завзятые модницы увлекались настолько, что могли пройти в дверь лишь повернувшись боком. Платья были перегружены всякого рода отделкой, обеспечивавшей эти жесткие формы. Неизвестно, кому пришла в голову мысль проявить иной подход к силуэту платья, самой королеве или портнихе, которую в шутку прозвали «министр моды». Известно, что домашние платья с мягкими очертаниями ввели в обиход еще фаворитки Людовика ХV, маркиза де Помпадур и графиня Дюбарри, но они не перешагнули порог их будуаров.

Тем временем жизнь менялась. Бешеную популярность обрели идеи просветителя Жан-Жака Руссо об отказе от оков цивилизации и жизни на лоне природы в соответствии с ее законами. По-видимому, они произвели сильное впечатление на королеву, которая пожелала время от времени удаляться из королевского замка с его мелочным этикетом и отдыхать душой с ближайшими друзьями в своем собственном царстве. В 1782-83 годах в парке Версальского замка, рядом с Малым Трианоном, созданным некогда для маркизы де Помпадур, по планам Марии-Антуанетты построили так называемую «деревеньку», вне всякого сомнения, в России ее окрестили бы потешной. Там появилась мельница чисто декоративного вида, но совершенно настоящие молочная ферма и курятник, в которых хозяйничали натуральные крестьяне. Естественно, корсет, фижмы, вышитые шелк и атлас, громоздкие прически со страусиными перьями выглядели бы здесь более чем нелепо, и королева резвилась там в ином туалете. Возможно, здесь сыграли свою роль и новые ткани, привезенные из колоний, в частности, муслин, полупрозрачная белая хлопчатобумажная ткань. Европейки, проживавшие в заморских колониях Франции, при всем желании не могли пользоваться придворными туалетами в жарком и влажном климате, скажем, Малых Антильских островов.

Итак, в 1783 году известная художница Виже-Лебрён (автор около трех десятков портретов Марии-Антуанетты) выставила в Салоне свой очередной шедевр. Королева предстала на нем с неуложенными в прическу слегка напудренными волосами, соломенной шляпе с лентой и пером. Платье было неожиданно простым: из белого муслина с мягкими линиями, обвязанное по талии широким поясом, рукава пышные, но перехваченные в трех местах лентами, довольно обширное декольте отделано волнистыми рюшами. Дамы жадно впитывали все детали платья, на изображение каковых художница была превеликая мастерица. Каждая мысленно прикидывала, как это будет выглядеть на ней. Широкие массы, до которых изображение этой картины вскоре дошло в гравюрах, остались ею чрезвычайно недовольны. По их мнению, королева, которую они сами на всех углах проклинали за мотовство, была одета слишком бедно. Повелительница самого крупного государства Европы должна была ослеплять своим туалетом. Платье тотчас же презрительно обозвали «сорочкой королевы», и именно под этим названием оно и вошло в моду.

Туалеты – туалетами, красота – красотой, но наличие у девушки на выданье некоторой изюминки сильно повышало ее шансы подцепить выгодного мужа. Мадам де Буажелу обрадовал тот факт, что Тереза хорошо владела музыкальными инструментами и неплохо пела. Она заставила девочку продемонстрировать весь свой репертуар и пришла к выводу, что исполнение оригинальной испанской песенки под аккомпанемент ритмичной мелодии на гитаре придаст появлению Терезы в светском обществе желаемую оригинальность. Когда мадам де Буажелу сочла, что Тереза достаточно подготовлена к появлению в обществе, началось посещение салонов.

В салонах Парижа

Сначала это были незначительные собрания с заурядными и откровенно наводящими тоску гостями, где все разговоры крутились вокруг последних придворных сплетен. Но во время одного из таких вечеров красота и артистические способности Терезы привлекли внимание графини Стефани-Фелисите де Жанлис, воспитательницы детей брата короля, герцога Орлеанского. Путь этой женщины в высшее общество был непрост, она происходила из древнего, но совершенно разоренного дворянского семейства. Дошло до того, что им негде было приклонить голову, и ее мать вместе с детьми кочевала из дома в дом по провинциальным родственникам, а отец пропадал неизвестно где, промышляя самым натуральным мошенничеством. Сама Стефани-Фелисите сделала головокружительную карьеру в обществе благодаря тому, что, невзирая на все превратности судьбы, выучилась виртуозно играть на арфе. Это привело ее в детскую к дочерям герцога Орлеанского, любовницей которого молодая женщины вскоре и стала. Впоследствии герцог доверил ей воспитание также своих сыновей и добился дарования ей графского титула.

С рекомендации графини де Жанлис перед Терезой открылись двери самых значительных салонов, где она произвела фурор своей красотой и умением поддерживать внимание к своей особе. Здесь девушка узнала многих видных людей того времени, таких как мадам де Сталь, уверенно претендовавшую на титул самой умной женщины Европы, Талейрана, облаченного в ту пору в сутану епископа, отталкивавшего своим изрытым оспой лицом графа Мирабо и недавно вернувшегося из Америки героя Нового Света графа де Лафайета. Утверждали, что его помощь оказалась решающей для Джорджа Вашингтона в освобождении американских колоний от гнета ненавистных англичан. Красота Терезы привлекла толпу поклонников, и начитавшаяся романов девушка вскоре влюбилась. Объектом ее первого чувства стал Александр-Луи де Меревиль, сын маркиза де Лаборда. Начался короткий роман по всем канонам романтизма: юноша подарил Терезе, как было тогда модно, изображение своего силуэта, она ему – перламутровый медальон с локоном своих каштановых волос. Желая получить в жены не глупенькую наивную девочку, а достойного сексуального партнера, он также, вполне в духе времени, начал потихоньку пробуждать в ней вполне созревшую чувственность. Девушка не стала скрывать своего увлечения от мадам де Буажелу, и та пришла в восторг, ибо лучшего жениха и желать было нечего. Но как только Александр-Луи заикнулся отцу о желании жениться на Терезе, тот ответил категорическим «нет», и никакие мольбы сына и угрозы уехать в Америку не смогли смягчить этот отказ. Маркиз, потомок предков, отличившихся в войнах под командованием великого полководца, принца де Конде, не желал видеть своей невесткой безродную испанку, дочь «банкира-корсара», как его называли во французском обществе, бывшего владельца мыльной мануфактуры. Любовь кончилась так же стремительно, как и вспыхнула. Александр-Луи действительно уехал в Америку и через несколько месяцев после прибытия погиб там в вооруженной стычке с индейцами.

Тереза тайно плакала по ночам и улыбалась как ни в чем не бывало вечером в салонах, а мадам Буажелу удвоила свои усилия и вскоре будто бы нашла подходящего кандидата по имени Жан-Жак Девен де Фонтене, королевский советник, член парламента Парижа, где его отец состоял председателем Счетной палаты. Вот что писал об этом молодом человеке Франсиско Кабаррюсу его дядя, Леон Лалан, проживавший в Париже, в конце декабря 1787 года:

«Считаю, мой дорогой племянник, что я должен присоединиться к моему брату и прочим мнениям, дабы предложить вам брак, каковой кажется мне чрезвычайно подходящим для вашей дочери. Речь идет о господине Девен де Фонтене, советнике в парламенте Парижа, сыне господина Девена, председателя Счетной палаты… Прочее семейство, весьма обширное, чрезвычайно почтенно и принадлежит к числу наилучших из судебной среды и высшей буржуазии Парижа. Господину Фонтене 26 лет, у него хорошая репутация в обществе, приятный характер, свои дела он содержит в полном порядке. Таковы результаты справок, которые я навел. Его состояние на настоящее время составляет миллион сто тысяч ливров, что приносит ежегодный доход пятьдесят четыре тысячи. Сие есть состояние его матери, скончавшейся пятнадцать лет назад. Председатель Девен, его отец, являет собой человека мягкого, почтенного и честного. Он обещает уступить свою должность³сыну, если тот пожелает. Я ответил ему, что ваша милость вполне удовлетворится, если он останется советником Парламента. Далее я предложил ему приданое в размере пятьсот тысяч ливров, но, по получении вашего письма, что вы не можете дать более четырехсот тысяч, оставляя, естественно, за вашей дочерью права на наследство, сей человек нанес мне визит. По этому поводу он высказал мне самые уместные и в то же время разумные и приемлемые мысли. Дабы не утруждать вас чрезмерно, скажу, мы договорились, что, если, помимо четырехсот тысяч ливров ваша милость гарантирует ему в контракте выплату в течение десяти лет ста тысяч без процентов, то сделка заключается немедленно, причем вы сохраните права на наследство. Решение, ваша милость, теперь за вами. Если сие предложение вас устраивает, вам потребуется всего-навсего выслать доверенность, и ваша дочь вступит в брак еще до великого поста. В противном случае попытаемся сыскать другую партию. Однако, как бы то ни было, прошу вас, ответить мне незамедлительно. Молодой человек обещал мне подождать, хотя я также дал обязательство, что не будет затрачено лишнего времени сверх необходимого. Мне ведомо, что он рассматривает и другие партии, одна из которых чрезвычайно выгодна.

С самой искренней любовью к вам, дорогой племянник,

ваш Лалан».

Сделка заключена! Это выражение громко звучало в мозгу Терезы, когда она думала о своем браке. Де Фонтене оказался рыжеволосым молодым мужчиной с уверенным взглядом человека, знающего себе цену и вполне удовлетворенного своим положением в обществе, хотя и не в самых его верхах, но весьма престижных кругах. Он не был ни слишком умен, ни слишком недалек, ни красив, ни безобразен, ни высок, но и ни мал ростом. Мадам де Буажелу, склоняя Терезу к этому браку, весьма образно сравнила выбор супруга с подбором обуви:

– Что лучше – облюбовать остроносые парадные туфли на высоком каблуке или домашние шлепанцы? Удобнее всего чувствуешь себя в шлепанцах.

Что же касается галантных приключений, то, обвенчавшись и родив от законного супруга наследника семейного состояния, женщине совершенно не возбраняется обзавестись любовником. Как выразился один из французских мудрецов, «среди людей низкого знания легко встретить удачные браки, но среди знати не известен ни один случай человеческой любви». Так что Терезу никто и спрашивать не стал, все было решено без нее.

Семейное счастье

2 февраля 1788 года был подписан брачный контракт, согласно которому отец давал за дочерью 400 тысяч ливров и еще 100 тысяч с рассрочкой платежа на десять лет и без процентов. Состояние жениха включало в себя два особняка в Париже и один в поместье Фонтене-о-Роз недалеко от столицы, 830 тысяч ливров и 60 тысяч годового дохода, обеспечиваемого его должностью королевского советника. После завершения всех формальностей, 21 февраля 1788 года в парижской церкви Св. Эсташа, после обязательной публикации извещений о предстоящем событии, молодых людей обвенчали. Из-за недавней смерти одного из родственников Жан-Жака обряд совершили без особой помпы, длина шлейфа свадебного платья невесты составляла всего четыре локтя. Зато свидетелями со стороны Терезы помимо дяди Лалана и мадам Буажелу, мысленно радостно подсчитывавшей луидоры, заработанные ею на удачном сватовстве, были генеральный консул Хосе Окариз и посол Испании во Франции граф Фернан де Нуньес. Присутствие таких важных лиц говорило о том, что положение отца Терезы в Испании коренным образом изменилось.

– Улыбайтесь, дорогая, – нашептывала на ухо невесте мадам де Буажелу, закрепляя на ее волосах испанскую мантилью из старинных кружев. – Для таких красавиц как вы личная жизнь с замужеством не заканчивается, а только начинается! Теперь вы обретаете истинную свободу!

Тереза прекрасно понимала, о чем идет речь. Девен де Фонтене не относился к числу тех мужчин, с которыми она в своих девичьих мечтах хотела бы пойти под венец, но в супружестве с ним приобретала статус знатной дамы, доступ в избранные салоны Парижа, недурную финансовую обеспеченность и свободу любить, кого ее душе угодно. Вскоре после бракосочетания муж Терезы за 400 тысяч приобрел наследственный маркизат, дабы окончательно и непоколебимо утвердиться в положении титулованного аристократа.

Они считались идеальной парой. Тереза выделялась своей красотой и принесла в семью хорошее приданое. Жан-Жак обладал всеми качествами истинно светского человека, в первую очередь, был англоманом. Высшие круги французского общества охватило поветрие на все, что приходило с противоположного берега Ла-Манша: английские экипажи, скаковые лошади, за которыми ходили английские грумы и объезжали английские жокеи, лошадиные скачки, английские охотничьи псы и такой предмет одежды как редингот⁴, который носили как мужчины, так и женщины. Супруг Терезы также не отставал и в прочих светских характеристиках: за полночь засиживался за игрой в карты и, чтобы не вставать из-за стола, подкреплялся бутербродами, которые ввел в моду лорд Сандвич. Дабы не прослыть человеком узких интересов, по необходимости он мог принять участие в интеллектуальной беседе и при этом не ударить лицом в грязь.

Тереза же производила фурор в парижских салонах самой высшей пробы. Вот как барон Монбретон де Норвен описал ее появление в одной из гостиных, где уже царила самая знаменитая красавица Парижа, виконтесса де Ноай: «Необходимо признать: виконтесса де Ноай, прелестная. очаровательная француженка с головкой, увенчанной короной золотистых волос, была свергнута с трона восхитительной андалузкой, блиставшей великолепными черными как смоль волосами длиной до пят ее крошечных ножек, набором человеческих совершенств, которыми Творец осыпал эту головку во время райского праздника, дабы показать свету образ красоты матери рода человеческого».

Для своего времени Тереза обладала довольно высоким ростом, пять футов шесть дюймов, отчего заслужила прозвище «Диана-охотница». У нее был идеальный овал лица, маленькая головка, длинные шелковистые черные волосы, большие выразительные карие глаза, выгнутые дугой, будто выписанные тончайшей кисточкой брови, густые длинные ресницы, маленький ротик, алые губы, между которыми поблескивали белоснежные зубы, очень белая кожа. Она излучала здоровье и радость жизни, по выражению современников, «соединяя в себе французскую живость с испанской чувственностью». Каждое утро она убивала пропасть времени на туалет, глубокомысленную беседу с парикмахером по поводу нового фасона прически и решение важнейшего вопроса: куда прикрепить очаровательную мушку из черной тафты? Решение этой сложной проблемы определяло характер действий на целый день. Тереза никогда не наносила мушку на свой прекрасный лоб – высоко справа это означало «затворница», несколько слева и поближе к переносице – «неприступная», ни та, ни другая позиция не отвечала ее стратегиям. Другое дело прилепить ее рядом с наружным уголком левого глаза – «страстная», правого – «готовность» или слева поближе к кончику носа – «дерзкая»; в нижней части правой щеки – «нерешительная», на противоположной стороне – «склонная к галантным приключениям», справа от уголка рта – «кокетка», пониже левого уголка рта – «скромница», почти посередине в верхней части подбородка – «игривая». Она заранее набирала в свою свиту множество поклонников, чтобы, хладнокровно оценив все их стати, затем отдаться наилучшим из них.

2 мая 1789 года мадам Девен де Фонтене, которой не исполнилось еще и 16 лет, родила первенца Теодора и на том сочла свой супружеский долг исполненным. Правда, она и здесь не упустила повода для того, чтобы подтвердить свою приверженность во всем следовать моде. Обычно состоятельные дамы нанимали кормилицу и няньку, заглядывая в детскую только для того, чтобы перекрестить чадо на ночь. Однако Жан-Жак Руссо, принеся с собой новые идеи материнства, образованности, чуткости и гуманности, положил начало моде на все естественное, утверждая, что женщина должна лично кормить свое дитя. Наиболее прогрессивные женщины немедленно последовали его совету, причем самые рьяные занимались этим на виду у гостей, собиравшихся в их салонах. Так далеко Тереза заходить не стала, но с полгода свой материнский долг аккуратно исполняла. Не сказать, чтобы кормление разбудило в ней чувство привязанности к ребенку, зачатому и рожденному в нелюбви, и впоследствии она признавалась, что этот процесс порождал в ней всего-навсего ощущение дойной коровы.

Но вот единственной модной тенденцией, которой не поддалась Тереза, было полное неприятие ею столь популярной тогда романтической чувствительности. Манеру по мельчайшему поводу тонуть в слезах быстро усвоила виконтесса Роза де Богарне, прилюдно разразиться рыданиями могла даже деятельная мадам де Сталь. То ли Тереза переняла от отца способность трезво оценивать обстановку и не распускать нюни понапрасну, то ли природная жизнерадостность не позволяла ей тратить душевные силы на оплакивание всякой ерунды, но чувствительность ей была совершенно не свойственна. Она хотела жить и наслаждаться жизнью, а потому не собиралась терять время на всякие ненужные мелочи и немедленно обзавелась двумя любовниками.

Одного из них звали граф Александр де Ламет (1760-1829), он вместе с двумя братьями провел несколько лет в Америке, сражаясь в Войне за независимость колонии от Великобритании, был дружен с президентом Джефферсоном. Вторым был красавец-блондин Феликс Лепелетье де Сен-Фаржо (1767-1837)⁵, обоим было суждено играть видную политическую и военную роль в истории Великой французской революции. Оба прекрасно знали, что являются соперниками, но проявлять чувство ревности считалось недостойным для людей, принадлежавших к классу избранных. Они осознавали, что превосходство подтверждается делами и из кожи вон лезли, изыскивая средства, дабы ублажить Терезу. Что же касается до маркиза де Фонтене, тот вовсю развлекался с красотками на стороне. Это вовсе не было чем-то из ряда вон выходящим, супруги следовали правилам сосуществования всех французских пар.

Жизнь à la mode⁶

Тереза завела свой салон, который охотно посещали многие видные деятели того времени. Она хорошо усвоила себе ту истину, что общество жаждет постоянных изменений, живет в лихорадочной погоне за новыми, еще неизведанными удовольствиями, а потому необходимо идти в ногу с новыми веяниями, еще лучше – немного забегать вперед. Все французское стало считаться тяжеловесным и архаичным, регулярные французские парки начали заменять английскими, сколь возможно близкими к природным пейзажам. Тереза часто устраивала для друзей пикники в Фонтене-о-Роз. Там дамы, облаченные в белые муслиновые платья и широкополые соломенные шляпы на «простых волосах» изображали из себя пастушек, лакомясь из корзиночек, украшенных разноцветными лентами, свежеиспеченными булочками, печеньем и мороженым, приготовленными с использованием молока утреннего удоя и свежих яиц. Вечером в Париже надлежало время от времени посещать театр; днем – прогуливаться в центре города в сопровождении либо одного любовника, либо обоих.

Надо сказать, что наряду с обретением свободы любить кого захочешь и славы украшения парижских салонов, Терезе было суждено познать оборотную сторону этих привилегий: она стала столь же желанным объектом нападок скандальной прессы и всяческих пасквилей, ходивших по рукам. Например, ее сыну Теодору до самой смерти так и не удалось отмыть свою репутацию от измышлений (по утверждению его матери, совершенно клеветнических), что отцом его является вовсе не маркиз Девен де Фонтене, а граф Александр де Ламет.

Но очень скоро это привычное времяпрепровождение коренным образом изменилось. Население постепенно охватывала предреволюционная лихорадка, которая уже завладела имущими классами, где процветали идеи Просвещения. Опыт правления просвещенных монархов, таких как императрица всея Руси Екатерина II, Иосиф II Австрийский, Фридрих II Великий, Густав III Шведский, сильно разочаровал передовые умы Европы. Постепенно наиболее здравомыслящим французам становилось ясно, что без существенных изменений в королевстве не обойтись. Тереза с ее тонким чутьем на все новое и многообещающее мигом уловила, что муслиновые платья, пикники на лоне природы и банальное кокетство – вчерашний день! Если хочешь прослыть передовой личностью и не растерять поклонников, необходимо срочно заняться политикой. Даже не блиставший особым умом Жан-Жак де Фонтене понял, что бездумное прожигание жизни – не самый оригинальный способ, чтобы удержаться в среде избранных.

Итак, супруги окунулись в бурную политическую жизнь Франции. Финансовое положение государства было катастрофическим, отчаянное положение в стране усугубили погодные катаклизмы, доведшие народ, в особенности крестьян, до крайней степени нищеты и голодания. Супруги де Фонтене поначалу сблизились с умеренными политиками, выступавшими за учреждение конституционной монархии. Они посещали заседания Генеральных штатов, Учредительного собрания, позднее Законодательного собрания и Конвента. Тереза была принята в Олимпийскую ложу свободных масонов и Клуб 1789, близкий к якобинцам, наиболее ярым противникам абсолютизма. Поступала она таким образом не из-за наличия каких-то твердых политических пристрастий, но для того, чтобы оставаться на виду и не отставать от новых политических течений. Тереза также сделала попытку посещать несколько женских клубов, но вскоре поняла, что они играли чисто декоративную роль. Их создавали уж совсем убогие умом женщины, дабы также не отставать от моды. Маркиз де Фонтене стал членом Якобинского клуба, но ничем себя там не проявил. Когда Парижский парламент был распущен, он в декабре 1790 года сделал попытку избраться судьей, но набрал всего несколько голосов.

Вокруг кипели политические страсти. Поскольку для ораторов настало полное раздолье, они бросились изучать опыт римских трибунов, а потому в моду постепенно начало входить все, связанное с древним Римом. Многие, подобно Мирабо, стали брать уроки дикции и жестикуляции у знаменитых актеров. Все стремились воссоздать эпоху, считавшуюся расцветом цивилизации, особенный пыл проявили скульпторы и художники во главе с Жаком-Луи Давидом. Его холст «Клятва Горациев» стал визитной карточкой новой эры в сфере культуры и положил начало моде на принесение клятвы верности всему чему угодно, каковая продержалась довольно долго. Все прочие жрецы искусства также соревновались в разработке классических тем и композиций. Тереза со своей стороны постаралась внести античность в ритуал приема гостей. Отныне, когда в загородный дом, Фонтене-о-Роз приезжали гости, их у ворот встречали девушки, подносившие каждому по две красные розы. С одной стороны, это было некое символическое указание на название поместья, с другой – в древнем Риме розы подносились победителю.

Как известно, 14 июля 1789 года мятежный народ штурмом взял Бастилию, слывшую оплотом самодержавия и беззакония. Никто не знал конкретно, что творилось в стенах этого узилища, построенного еще в ХIV веке, но репутация у острога для представителей знати за века сложилась прескверная. Немалый вклад в возмущение озверевшей общественности внес дурной памяти маркиз де Сад, содержавшийся там с 1784 года.

Надо сказать, ему на условия заключения жаловаться не приходилось. Маркизу позволили обставить его камеру со всем возможным комфортом, включая личную библиотеку из более чем сотни книг и флаконы одеколона и парфюмерной воды с ароматом розы и флердоранжа. На содержание этого труженика пера сомнительной чистоты отпускалось девятнадцать ливров в сутки – и это в то время, когда подавляющая часть населения буквально умирала с голода. Узник принимал деятельное участие в картежных играх и сражениях на бильярде между заключенными и охранниками. Правда, где-то за месяц до июльских событий с ним поступили совершенно бесчеловечно, лишив ежедневных прогулок за зубцами стены, ибо он имел обыкновение оскорблять прохожих самыми последними словами, а также швырять в них камнями или поливать содержимым ночного горшка.

Оказавшись лишенным свежего воздуха, маркиз не успокоился и принялся подстрекать чернь к противозаконным действиям. Он соорудил из старого ночного горшка и трубы нечто вроде громкоговорителя и регулярно оповещал прохожих о бесчинствах, творящихся в застенках.

– Комендант намерен умертвить всех заключенных!

– Как раз сейчас перерезают горло сорока невиновным!

Или:

– Народ должен освободить нас, пока не будет слишком поздно!

По мнению коменданта Делонэ, он погружался в такое опасное состояние возбуждения и потери рассудка, что дней за десять до взятия Бастилии маркиза отправили в приют для умалишенных в Шарантоне. Тем не менее, остановить озверевшую толпу, часть которой составляли женщины и дети, не удалось, и вскоре окровавленную голову Делонэ пронесли на пике по улицам Парижа, а узников освободили. Их оказалось всего семь (по характеру король Людовик ХVIII был добрейшим человеком и почти не пользовался так называемыми lettres de cachet⁷): некий граф, лишенный свободы по настоятельной просьбе его семьи за слишком распутный образ жизни, четыре фальшивомонетчика (во все времена подобная деятельность считалась государственным преступлением) и двое душевнобольных. Не обнаружилось и камеры пыток; в качестве доказательств истязаний заключенных толпе предъявили зубчатое колесо пресса для производства масла из оливок и ржавый кусок древней металлической лестничной ограды. Тем не менее, толпа разнесла символ самодержавия по камешкам, которые тут же обрели материальную ценность, ибо стало модным вставлять их в серебряную или даже золотую оправу колец, браслетов и булавок для одежды. Высшим шиком у ювелиров считалось окружать их сакральными словами «свобода», «равенство» и «братство», инкрустированными драгоценными камнями, лучше всего трех цветов, ставших символом революции.

Три цвета времени

Французы всегда придавали огромное значение элегантности оформления и даже в годы бурных потрясений не отказались от этой привычки. Революционная смута расползалась по стране, повсюду процветали грабежи и беспорядки, разгонялись старые органы управления городами. Новые власти решили создать нечто вроде гражданской милиции, в Париже числом примерно до пятидесяти тысяч человек. С одной стороны, эта новая Национальная гвардия была должна, насколько возможно, подавлять народные беспорядки, с другой – давать отпор попыткам вмешательства королевских военных сил. Естественно, это народное ополчение должно было иметь какие-то знаки отличия, ибо ввиду полного отсутствия средств об обеспечении единой формой одежды и думать было нечего. Решили снабдить гвардейцев кокардами, и тут же встал вопрос о выборе цвета. Сначала остановились на зеленом, издавна считавшимся цветом надежды, но тут же столкнулись с протестами, ибо зеленый был цветом брата короля, графа д'Артуа. Поступило предложение употребить цвета города Парижа, красный и синий. Однако это также были и цвета герцога Орлеанского, кузена короля. Правда, он активно принимал участие в революционных бурлениях, открыл для всеобщего доступа дворец Пале-Рояль и его сады, что несколько смягчило отношение публики к нему. Помимо этого герцог заявил, что вступает в ряды третьего сословия, за что тут же получил прозвище «Филипп-Эгалите»⁸. Поскольку с его молчаливого согласия в Пале-Рояле вовсю торговали памфлетами, поносившими короля и его супругу, красное и синее не сочли непатриотичным сочетанием. Как заявил один из популярных ораторов Камилл Демулен:

– Синий представляет небесный цвет будущей конституции, а красный – крови, которую надлежит пролить, чтобы заполучить ее.

Поскольку лозунгом революции была провозглашена известная троица «свобода, равенство, братство», к двум цветам добавили еще белый, и эта трехцветная кокарда надолго определила собой палитру красок революционного времени. Даже королевскую чету обязали носить трехцветные кокарды, чему они были вынуждены подчиниться: Людовик прикреплял ее на шляпу, а Мария-Антуанетта – либо на прическу, либо на грудь.

Наиболее дальновидные аристократы начали уезжать за границу и советовали королю сделать то же самое. Впрочем, титулы тогда еще не считались большим грехом, ибо все больше и больше дворян присоединялись к третьему сословию, чтобы реализовать создание реформированной формы правления – конституционной монархии. Что же касается самой Терезы, не следует забывать, что ей еще не исполнилось восемнадцати лет, в голове у нее была полная мешанина, единственное твердое направление, которого она придерживалась – не отставать от моды.

А мода менялась очень быстро и самым коренным образом. Мужчины отказывались от париков в знак того, что порвали как с прошлым, так и с монархией, и сблизились с народом. Странным образом приверженность к парику сохранил Робеспьер, который пудрил волосы до того дня, как положил голову под нож гильотины. Мужчины вместо расшитых цветных кафтанов перешли на черные или темно-серые костюмы более простого покроя и черные чулки. В моду входило подражание санкюлотам, «голодранцам». Эти представители народа обычно щеголяли длинными волосами до плеч и пышными усами. Они носили не облегающие панталоны до колена, а широкие и длинные до щиколоток, объемную рубашку, короткую куртку «карманьола», красный фригийский колпак (ранее это был головной убор бедняков и каторжников на галерах) и деревянные башмаки. Женщины выделялись широкими сборчатыми юбками до щиколотки из грубой ткани, поверх блузки они набрасывали на плечи большой платок, который туго стягивали узлом на груди.

Вместе с модами упрощались и нравы. Естественно, после отмены всех дворянских титулов были запрещены также устаревшие «мадам» и «месье», а в ход пошли «гражданин» и «гражданка». Для укоренения ощущения равенства и братства было изгнано обращение на «вы», и все прибегали к доселе непривычному «ты».

Революция покусилась и на святое святых – религию. Церковь была национализирована, ее собственность конфискована и распродана, связь с римским папой разорвана. Священники становились кем-то вроде госслужащих, которые должны были присягать на верность конституции, принятой Учредительным собранием. Для празднования годовщины падения Бастилии был устроен так называемый праздник Федерации, долженствующий продемонстрировать всеобщую радость. Ожидалось прибытие до миллиона человек, так что для проведения столь грандиозного мероприятия не могло быть выбрано иное место кроме Марсова поля. Там десятки тысяч рабочих насыпали огромный пирамидальный холм из земли, покрытый дерном, и воздвигли на его вершине некий алтарь Отечества. В день торжества туда стеклось около трехсот тысяч человек, и епископ Отенский Талейран, к тому времени избранный председателем Учредительного собрания, в сопровождении присягнувших Конституции 60 священников отслужил торжественную мессу. В отличие от обычного белого стихаря поверх ризы они щеголяли непривычными взору патриотичными трехцветными. Естественно, Тереза присутствовала на этом событии в шляпе с перьями все той же революционной расцветки. Правда, духоподъемное зрелище сильно подпортил проливной дождь, хлынувший с неба в самый неподходящий момент.

Постепенно обстановка усложнялась. Терезе пришлось отказаться от приемов в своем салоне, ибо 21 марта 1792 года вышел закон об установлении местными комитетами общественной безопасности слежки за лицами, рожденными за границей. Ей не помогло даже то, что она порвала связи с большей частью своих знакомых, выступавших за конституционную монархию, и будто бы примкнула к якобинцам. Тереза своим тонким нюхом учуяла тренд на предпочтении публикой более решительных взглядов на дальнейшее развитие революции. Из Испании приходили неутешительные вести: ее отец в результате интриг людей, завидовавших его быстрому обогащению, был арестован и заключен в тюрьму. Это окончательно испортило ее и без того неважные отношения с мужем. Как мы помним, по брачному контракту Франсиско Кабаррюс бы обязан выплатить зятю сто тысяч ливров в течение 10 лет. Теперь эти поступления прекратились, и де Фонтене обвинял жену во всех финансовых неурядицах семьи и вообще во всех бедах, которые с каждым днем все больше отравляли жизнь французам.

20 апреля 1792 года Франция объявила войну Австрии, и ее войско вторглось на территорию родины ненавистной королевы. Для противодействия им была создана коалиция из Австрии, Пруссии и Сардинского королевства, которая как следует потрепала деморализованные силы французов и дошла до Вердена. Масла в тлеющий огонь брожения народных масс подлил «Манифест герцога Брауншвейгского», главнокомандующего коалиционными войсками, в состав которых входило немало французских дворян-эмигрантов. Он грозил Франции немыслимыми бедами, а Парижу полным разрушением, если королевской семье будет причинено «хоть малейшее оскорбление, хоть малейшее насилие». Вместо того, чтобы вселить в народ священный ужас, манифест произвел ровно обратное действие: 10 августа 1792 года в Париже произошло восстание, вылившееся в штурм королевского дворца Тюильри, защитники которого, швейцарские гвардейцы, были перебиты, а король низложен. Однако же слухи о том, что находившиеся в тюрьмах аристократы и не присягнувшие республике священники ожидают подкрепления в виде оружия и денег для поднятия мятежа, курсировали все более настойчиво. Они вылились в сентябрьские убийства, когда в течение 2-3 дней в начале сентября в тюрьмах Парижа восставшие горожане умертвили около двух тысяч человек.

Крушение семейного ковчега

Супруги де Фонтене теперь практически не покидали своего дома. Приобретать провизию становилось все труднее, и зачастую служанка не приносила с рынка ничего другого, кроме лука и капусты. Брак Терезы и Жан-Жака давно дал трещину, и поэтому, когда 20 сентября 1792 года вышел закон о разводе, они оказались в числе первых пар, пожелавших воспользоваться им. Уже 30 ноября 1792 года было дан ход делу, а 5 апреля 1793 года чиновник Антуан-Эдме Жакето удовлетворил ходатайство четы де Фонтене о разводе, вынесенное в присутствии супругов и свидетелей и с их подписями. Жан-Жаку исполнился 31 год, Терезе – всего девятнадцать.

К этому времени обстановка в Париже стала невыносимой. Многие аристократы эмигрировали, и даже обслуга старалась как можно меньше выходить из дому, стыдясь того, что они служат у «бывших». С Гревской площади на площадь Революции (до революции – площадь Карусель, ныне – Согласия) перенесли «Луизетту» – гильотину, машину для выполнения казней, ознаменовавшую собой, по мнению членов Учредительного собрания, несомненные «равенство, гуманизм и прогресс» в этом щекотливом, но жизненно нужным для продолжения революции вопросе. Казни путем повешения и отсечения головы сочли слишком мучительными, а потому на свет и появилось это научно и гуманистически обоснованное творение. На Гревской площади гуманно лишали жизни бандитов и фальшивомонетчиков, теперь же с эшафота лилась в основном голубая кровь аристократов, заподозренных в предательстве идеалов революции. 21 января 1793 года эта участь постигла короля.

Невзирая на развод, бывшие супруги решили вместе бежать в Бордо, где у Терезы было много родственников, в частности, дядя ее отца, богатый судовладелец. Жан-Жак де Фонтене надеялся, что он поможет ему отплыть на Мартинику и обосноваться там. Хотя у Терезы был испанский паспорт, она не могла уехать на родину: Франция и Испания находились в состоянии войны, а отец все еще томился в тюрьме. В простой одежде, с небольшим багажом, дабы не привлекать внимания грабителей, которыми кишели дороги, бывшие супруги с сыном и горничной Терезы покинули Париж. За четыре дня с кем они только ни столкнулись: с сотнями полуголых исхудалых детей, моливших о помощи из сточных канав, оголодавших крестьян и кучек санкюлотов, регулярно останавливавших экипаж в поисках аристократов и предателей отечества. Иногда это были более или менее организованные патрули из четырех-пяти человек, вооруженных пиками; нередки среди них были женщины, настроенные более чем воинственно. Они не стыдились подвергать Терезу и ее горничную дотошному обыску, включая самые интимные места. Учитывая опыт знающих людей, Тереза и ее спутница зашили драгоценности не в нижние юбки, как поступало большинство, а в корсеты, чем и спасли украшения. Луидоры спрятали небольшими порциями в разных местах. После начала обыска среди вялых протестов со стороны путешественников и к великой радости представителей революционных органов, беженцы выдавали одно или два укромных места, спасая все остальное.

Так они добрались до Бордо. По-видимому, де Фонтене либо не смог отплыть на Мартинику, либо изменил свои планы, ибо вскоре уехал в Нормандию. Тереза же поселилась в доме дяди отца и поначалу просто наслаждалась теплой солнечной погодой Бордо и царившей на улицах благостной атмосферой, которая не шла ни в какое сравнение с Парижем, где в любое время дня творилось революционное правосудие. После казни короля в Бордо, как и других крупных городах Франции, с тревогой принялись следить за тем, что происходит в столице. Обыватели все больше стали поговаривать о слишком быстром и непредсказуемом развитии событий. Постепенно возрастало недоверие к Парижу, ибо население столицы, крикливое и кровожадное, похоже, пренебрегало правами провинциалов.

Появление племянницы Доминика Кабаррюса произвело в Бордо некоторую сенсацию, и вскоре в дом судовладельца зачастили молодые люди, опять-таки, из разряда тех, чьи имена впоследствии оказались вписанными в историю Французской революции. Тереза воскресла к новой жизни, чаруя, даруя надежду и ловко удерживая около себя новых поклонников.

Но эта блаженная жизнь продлилась недолго. В парижских верхах с августа 1792 года разворачивалась отчаянная схватка за власть между партиями жирондистов и якобинцев. Жирондисты, в основном представители крупной провинциальной буржуазии, получили некоторую выгоду от революции и считали, что пора бы остановить ее развитие. Якобинцы, представлявшие средние и низшие слои буржуазии, крестьянство и чернь, требовали углубления революционных преобразований для удовлетворения требований своих избирателей. Город Бордо, входивший в вотчину жирондистов, встал на защиту своих представителей в Конвенте, когда в результате очередного народного мятежа 31 мая – 2 июня 1793 года они были изгнаны оттуда.

Дабы вразумить упрямых жителей Бордо, Комитет национального спасения направил туда двух своих представителей, Клода-Александра Изабо и Жана-Ламбера Тальена. Они прибыли в город 16 октября 1793 года. Наиболее осведомленные жители Бордо уже знали, чего можно ожидать от нового «ока Конвента» в городе, ибо ранее Тальен исполнял подобные функции по наведению революционного порядка в Туре.

Комиссар Конвента

Жан-Ламбер Тальен родился в 1767 году в Париже в семье метрдотеля маркиза де Берси. Заметив необыкновенную смышленость мальчонки, маркиз пожелал оплатить его обучение и краснеть за своего протеже ему не пришлось. Жан-Ламбер грыз гранит науки с большой усидчивостью и увлеченностью, а по окончании школы все тот же покровитель помог ему получить место писца у адвоката. Об ту пору Жан-Ламбер любил намекать коллегам, что маркизом де Берси руководил не просто благородный порыв, но нечто большее, а потому в его жилах несомненно течет благородная кровь. Однако переписывание и составление нудных юридических бумаг довольно скоро прискучило молодому человеку, и, когда Францией овладела революционная лихорадка, он бросил это неблагодарное занятие и устроился в типографию графа Прованского⁹, брата короля, дабы быть поближе к тому волшебному месту, где слово воплощается в четкие печатные буквы и листы, брошюруется в тома, полные бездонной мудрости. Там Жан-Ламбер понял, что его истинным призванием является журналистика, опусы которой надо доносить до каждого гражданина Парижа. Ему пришла на ум идея выпускать газету, которая расклеивалась бы на стенах домов. Якобинский клуб согласился взять на себя все расходы по ее изданию, и после неудавшегося побега короля в июне 1791 года на парижских стенах дважды в неделю стали появляться выпуски газеты «Друг граждан».

Лично Тальену это принесло близкое знакомство со многими видными революционными деятелями. Однако теперь он не делал никаких намеков на свое благородное происхождение, а любил подчеркнуть свои плебейские корни, уверяя, что «аз есмь ни что иное как плоть от плоти простого народа». Молодой человек стал играть все более деятельную роль в политике, выступил как один из наиболее решительных вождей при штурме королевского дворца Тюильри 10 августа 1792 года; в этот же день его назначили секретарем Парижской Коммуны, т. е. управления Парижем. Он обагрил свои руки кровью непосредственным участием в сентябрьских убийствах 1792 года и разослал по провинциям знаменитый циркуляр от 3 сентября, рекомендовавший действовать подобным же образом.

Марат и Робеспьер с подозрением отнеслись к Тальену, считая его идеологически неустойчивым субъектом, руководствовавшимся лишь карьерными устремлениями, но он сумел избраться в Национальный Конвент как самый молодой депутат от Сены-и-Уазы. Жан-Ламбер стал одним из наиболее ярых якобинцев и отдал свой голос за казнь короля, так что 21 января 1793 года был избран членом Комитета общественной безопасности. Он также активно участвовал в перевороте 31 мая – 2 июня, изгнавшем жирондистов из Конвента.

Жители Бордо уже знали, что Тальен – человек бурных страстей, которые он не привык скрывать. Уже во время краткого пребывания в Туре уполномоченный вызвал возмущение обывателей своими оргиями, а также проявил себя как исключительно продажная личность, торгуя за огромные деньги охранными свидетельствами и паспортами.

Прибытие посланцев Комитета общественной безопасности в Бордо было обставлено весьма помпезно. Сначала в город вошли три пехотных полка числом полторы тысячи человек, под командой генерала Брюно, друга Дантона. Далее ехал экипаж с Изабо и Тальеном, облаченными в совершенно ослепительные мундиры: широкие белые панталоны, синие куртки с красным кушаком, высокие сапоги и характерные шапки с трехцветной кокардой. В глаза бросалась грива длинных курчавых каштановых волос Тальена. Из-под нее в левом ухе поблескивала большая золотая серьга по моде, заимствованной у моряков, которые пересекли экватор. Ротозеи, сбежавшиеся поглазеть на новое начальство, увидели в нем типичного санкюлота, ибо черты его лица были явно простонародными, а плебейские привычки проскальзывали даже в манере сидеть в экипаже развалясь. Изобилие украшений также свидетельствовало о дурном вкусе: пальцы его массивных рук были буквально унизаны перстнями с огромными камнями, с изящной цепочки свешивались роскошные часы.

Сторонники якобинцев в Бордо были немногочисленны, так что их попытка устроить комиссарам горячий революционный прием не удалась. Изабо и Тальен обосновались в так называемом Национальном доме и для начала приказали раздать каждой семье карточки с трехцветной окантовкой и шапкой «Свобода, равенство и братство … или смерть». Жителей обязали вывесить их у входной двери и внести туда имена всех проживавших в доме, дабы никто не смог ускользнуть от революционной бдительности.

К этому времени Тереза решила не злоупотреблять более гостеприимством дяди ( вернее, избавиться от надзора родственников) и переехала в небольшой особняк Франклин. С прибытием парижских комиссаров события начали развиваться с угрожающей быстротой. Тальен немедленно послал Робеспьеру письмо, что «духовное возрождение Бордо будет одним из наиболее счастливых событий для революции». На бывшей площади Дофина, ныне носившей название Национальной, воздвигли огромную гильотину; далее был обнародован «Закон о подозрительных лицах», гласивший следующее:

«Подозрительными лицами являются те, которые своим поведением, связями, речами или же письменно оказали себя приверженцами тирании или федерализма и врагами свободы, те, кто не могут законно подтвердить свои средства существования или выполнение гражданского долга; чиновники, уволенные или отстраненные Конвентом; бывшие члены знати, а также мужья, жены, отцы или агенты тех, кто эмигрировал между июлем месяцем 1789 и маем 1792 года, даже если они вернулись во Францию»

Тереза представляла собой прекрасный объект для расправы, ибо подпадала под закон по нескольким пунктам: как бывшая маркиза де Фонтене (возможно, поспешно оформившая развод с мужем, королевским советником, для сокрытия сего факта); как супруга эмигрировавшего аристократа; как переехавшая из Парижа в Бордо, прославившийся своими сепаратистскими настроениями в противоположность декларации, объявлявшей Республику единой и неделимой. Помимо всего этого, она была иностранкой и, вероятнее всего, шпионкой. Ведь молодая женщина прибыла из страны, на троне которой сидел король из династии Бурбонов, направивший свою армию против Франции. Отец же ее был масоном и также королевским советником. Положение Терезы становилось отчаянным.

– Кровь наших братьев, пролитая с начала революции взывает к мщению! – громовым голосом провозгласил Тальен, и гильотина начала действовать днем и ночью.

После того, как на ней были казнены некоторые представители местной власти, бывшие депутаты Конвента, журналисты, аристократы, банкиры, не присягнувшие Республике священники, перешли к более простым людям, не делая различия между полом, возрастом и социальным положением: владельцы мелких лавочек, ремесленники, монахини. Появилась такая статья обвинения как «антиреволюцоннная атмосфера семейных очагов». Горожане были охвачены страхом. В городе процветали доносы, ибо во избежание ареста с последующим тюремным заключением люди были готовы возвести поклеп на соседа, друга, ближайшего родственника. Более жалким приемом доказательства своей лояльности была попытка одеваться по революционной моде, подражая санкюлотам, и в цветах национального флага. Для большей убедительности одежду либо украшали блестящими пуговицами с надписью «Жить свободным или умереть», либо надевали на шею серебряную цепочку с подвешенной на ней небольшой гильотиной.

Чтобы навести еще большего страха на горожан, новые власти издали следующий указ:

«Любой гражданин или любая особа, какого бы пола она ни была, ходатайствующий в пользу заключенных с целью извлечь для них какую-либо пользу, будет рассматриваться как подозреваемый и, следовательно, с ним будут обращаться как с таковым».

Неизвестно, что подтолкнуло Терезу Кабаррюс, и на что она рассчитывала, когда 13 ноября написала Тальену следующее прошение:

«Прошу проявить милосердие в отношении Жуана Кабаррюса, моего двоюродного брата и возлюбленного племянника моего дяди Доминика, который пребывает неправедно задержанным в замке Лагранж.

Равным образом прошу помощи для молодой гражданки Бойе-Фонфред¹⁰, каковая, потеряв брата и супруга от тяжкой десницы закона, оставшись с сыном, едва достигшим возраста одного года, была неправедно лишена всего имущества и выброшена на улицу».

Тереза впоследствии признавалась, что руководствовалась латинской поговоркой «Audaces fortuna juvat»¹¹и тщательно подготовила прошение таким образом, как будто несколько букв были размыты упавшими на них слезинками.

Как это ни покажется странным, но подавшая прошение женщина не была арестована, а из Национального дома явился посланец, сообщивший, что гражданин Тальен желает видеть подательницу прошения. Мнения историков расходятся: кто-то утверждает, что Тальен знал Терезу еще по Парижу, где она была завсегдатаем различных общественных сборищ, другие – что до него только в Бордо быстро дошли слухи о красоте беженки из Парижа. Во всяком случае, просительница отправилась в Национальный дом, где была принята самым любезным образом.

Тереза сразу поняла, что произвела на грозного посланца Комитета общественной безопасности сильное впечатление, но сделала вид, будто ничего не произошло. Она прекрасно освоила лексику и риторику революционной речи и начала разглагольствовать на тему милосердия, которое должно проявлять в отношении, нет-нет, не врагов, а жертв революции. Республика должна процветать не на груде трупов ее лучших сыновей и дочерей, но на прочном фундаменте справедливости. Отсюда надлежит проявлять отзывчивость, а с этой целью любовь Тальена к свободе должна помочь ему выявить те случаи, которые заслуживают милосердия и прощения. Демонстрация подобного сострадания впишет имя Тальена золотыми буквами в сердце города, и именно такой подход позволит горожанам вернуться к активной революционной жизни. Столь тонкая лесть не могла не затронуть тщеславие комиссара, на что, собственно, и рассчитывала прекрасная просительница. Каким образом развивались события далее, видно из того, что ходатайство Терезы Кабаррюс было удовлетворено, а Тальен пожелал навестить эту смелую женщину в ее уютном домашнем гнездышке.

Тальен был настолько покорен умом и красотой гражданки Кабаррюс, что тут же счел необходимым кратко представить ее своему коллеге, Клоду-Александру Изабо, суровому и хитрому бывшему монаху-капуцину. Если Тальен, невзирая на свой революционный пыл не собирался отказываться от радостей жизни, то Изабо взял себе за образец Робеспьера и идеально изображал из себя человека добродетельного, неподкупного и совершенно равнодушного к женским чарам. Тереза сделала попытку польстить ему несколькими витиеватыми фразами, которые могли бы запасть в душу самой бесчувственной особе, но натолкнулась на глухую монастырскую стену. Она не имела привычки терять время на соблазнение человека, который того не желает, и оставила Изабо в покое. Но проницательный монах был скор на расправу, и уже 18 ноября в Париж был отправлен донос, что Тальен завязал «интимную связь с гражданкой Кабаррюс».

Где-то между 30 ноября и 10 декабря 1793 года Тереза была арестована и заключена в крепость д'А. Удар был рассчитан точно: у Тальена умер отец, и он испросил себе разрешение уехать на две недели в Париж, дабы устроить дела овдовевшей матери. Составитель доноса рассчитывал, что обратно он уже не вернется. Однако у Тальена было много друзей среди влиятельных членов Конвента, и ему удалось отбросить все обвинения в свой адрес. Тереза недолго пробыла в крепости, но успела познать на себе все радости заключения в ледяной камере-одиночке. Там беспрепятственно бегали крысы, а грязная подстилка из гнилой соломы кишела червями, которые, почуяв человеческое тепло, немедленно принялись заползать к ней под одежду. Терезе еще повезло, поскольку арест произошел ночью, и она не была подвергнута обычному унизительному обыску в присутствии нескольких мужчин, совершенно обнаженная и осыпаемая насмешками и оскорблениями. На следующее утро Тальен лично явился за ней , и с тех пор она уже твердо могла рассчитывать на его защиту.

Впоследствии ей без малейшего стеснения не единожды задавали вопрос, как она могла отдаться палачу, и Тереза всякий раз, пожав плечами, с улыбкой отвечала:

– Когда вокруг бушует буря, ты не выбираешь якорь спасения, – т.е. утопающий хватается за соломинку. Но она никогда не отрицала того, что любовь могущественного и сильного человека пробуждала в ее молодом теле необъяснимое страстное желание, которое ей было неведомо ни с мужем, ни с двумя своими утонченными любовниками.

Естественно, возвышение прекрасной Терезы не прошло для жителей Бордо незамеченным. Кто-то стал подчеркнуто сторониться ее, кто-то, напротив, угодливо кланялся при встрече. Многих удивляло, что теперь она предпочитала называть себя Кабаррюс-Фонтене, хотя, казалось, с бывшим мужем ее уже ничто не связывает. Тальен же старался доказать властям в Париже, весьма раздраженным его связью с бывшей аристократкой, что его подруга столь же полна революционного рвения, сколь и он. Такой случай вскоре представился.

Как уже было сказано, религию практически отменили, церковь лишили ее имущества и не стеснялись всячески издеваться над ней. Например, посланный со всеми полномочиями в Лион представитель Комитета общественного спасения, бывший семинарист Жозеф Фуше устроил шествие ослов, облаченных в одежды священников, вызвавшее полный восторг санкюлотов. Но что-то должно было заполнить образовавшийся духовный вакуум, и парижские политики пришли к выводу, что на эту роль больше всего подходит богиня Разума. Со свойственной французам склонностью к живописному оформлению 10 ноября (или 20 брюмера, как оно теперь считалось по революционному календарю новой эпохи) в Соборе Парижской богоматери было устроено празднество, прославлявшее новую богиню. В центре нефа был сооружен высокий искусственный холм, вокруг которого спиралью вилась дорожка к самому верху, к надписи огромными буквами «Философия». На середине склона было установлено нечто вроде греческого алтаря, на котором пылал большой факел, факел богини Разума.

К алтарю восходила прекрасная женщина, воплощавшая собой Свободу… Она была облачена в белую тунику, синюю мантию, а на голове красовался неизбежный красный фригийской колпак. В руке богиня несла огромную пику и занимала место на троне, украшенном зеленой листвой. Прослушав гимн, исполненный хором подростков, изображавших сказочное будущее свободной Франции, она поднималась и величественно шествовала для приветствия к собравшимся в соборе членам Конвента, которые уступали ей место среди них, а председатель награждал ее братским поцелуем.

Примерно по такому же сценарию уже 10 декабря был устроен праздник и в Бордо. Доминиканская церковь Пресвятой Богоматери, где проводилось это мероприятие, как и все храмы после церковной реформы, была лишена привычных признаков святилища, где возносятся молитвы Господу, т. е. убраны все кресты, картины и статуи. На месте главного алтаря красовалась куча земли, усыпанная цветами, а боковые капеллы были посвящены двум временам года, считавшимся наиболее патриотичными, ибо они символизировали возрождение и расцвет: весне и лету. Наверху было развешано множество гирлянд, освещенных таким множеством свечей, что в церкви было светло, как днем. У входа сновали миловидные девушки в синих и красных туниках, проводившие посетителей к их местам, а там новоприбывших встречали весталки в белых одеждах, томными жестами вручавшие колосья пшеницы или веточки лавра. Тереза в одеждах богини Разума восседала рядом с Тальеном, после чего ни у одного гражданина Бордо не осталось сомнения в том, что она является любовницей посланца Конвента.

Следующим революционным праздником стало прославление одной из недавних побед революционной армии – изгнание англичан из Тулона. В этом важном портовом городе сторонники монархии подняли мятеж, на помощь им пришли испанские военные соединения и эскадра английского флота. 19 декабря после наступательной операции, разработанной совершенно безвестным артиллерийским капитаном Наполеоном Бонапартом, Тулон был взят, а английская эскадра ушла вместе со спасавшимися бегством монархистами. За успешную осаду Тулона Конвент произвел 24-летнего Бонапарта в бригадные генералы.

На этом празднестве, состоявшемся 30 декабря 1793 года, Терезе отводилась весьма важная роль: прочитать доклад об образовании. Осталось неизвестным, сочинила ли она его сама, или же его написал для нее Лаком, председатель военной комиссии. Предмет выступления был серьезным, и на сей раз Тереза выбрала строгий костюм для верховой езды – амазонку из плотного синего кашемира с воротником и обшлагами из красного бархата и желтыми пуговицами, на ногах были высокие желтые сапожки. Поскольку, невзирая на революцию, привычка французов к переменам не исчезла и требовала постоянного движения вперед, а триколор уже начал приедаться, в моду вошел было желтый цвет. Однако сей колер не продержался долго, ибо республиканские власти сочли его контрреволюционным. Он, по их мнению, вызывал ненужное сочувствие к аристократам по причине близости к цвету фонарных столбов. Именно на них в известной песенке «Ça ira» чернь требовала вешать аристократов. В Европе ровно на этом же основании желтый цвет признали пагубно революционным, опасаясь, как бы местный плебс не последовал дурному примеру французов. Таким образом, зловредное поветрие было уничтожено в зародыше, не успев быстро овладеть умами франтов и щеголих. В заключение надо отметить, что Тереза давно пожертвовала своими роскошными длинными волосами, в пользу короткой прически а-ля император Тит – в моде было все древнеримское. Естественно, никуда не делся и красный фригийский колпак. Таким образом, в ее туалете прекрасно сочетались революционная палитра цветов и строгость одежды, приличествующая серьезности темы сообщения.

Красной нитью через доклад проходила та мысль, что дети, прежде чем принадлежать родителям, являются собственностью государства, далее шел перечень беззастенчиво заимствованных у Руссо и весьма избитых к тому времени идей о близости к природе, простоте, естественности и патриотизме – Республика добродетели готовилась взращивать новое поколение, не испорченное тлетворным влиянием как церкви, так и развратных аристократов.

Защитница преследуемых

Выступление Терезы с докладом об образовании молодежи имело большой успех, теперь даже те, кто лишь питался слухами об уме и красоте бывшей маркизы де Фонтене, могли собственными глазами и ушами удостовериться в этом. Мысленно к этим достоинствам молодой женщины обыватели прибавляли еще скабрезные эпитеты по поводу ее слишком близких отношений с самым могущественным человеком в городе. Тереза их отныне не скрывала, разъезжая с ним по городу в открытом экипаже в одеянии античной богини, т. е. короткой тунике и красном фригийском колпаке. В левой руке она держала пику, а правую клала на плечо Тальена. Однако, вскоре нелестные отзывы улетучились с языка жителей Бордо, а люди при виде этой красавицы благодарно улыбались и называли ее не иначе, как «наша Богоматерь-спасительница».

Здесь следует сделать отступление и рассказать, как свирепствовал революционный террор в других городах Франции. Тальен был не единственным представителем Конвента, направленным в очаги бунтов для усмирения. Здесь уже упоминался палач Лиона Жозеф Фуше, пригрозивший даже разрушить город.

– Все позволено тем, кто действует в духе революции! – таков был его девиз.

Головы одна за другой катились с лионской гильотины, но местным санкюлотам этот метод казни показался слишком малопроизводительным, к тому же жители соседних улиц жаловались, что кровь забивает сточные трубы и канавы, выделяя невыносимый смрад. Тогда заключенных, приговоренных к казни, стали выводить за реку Рона на равнину Бротто, где их связывали в группы по 50-60 человек, ставили перед вырытым рвом, а затем делали по ним выстрел из пушки картечью. Естественно, погибали не все, многие лишь были ранены, и солдаты добивали их штыками, дабы не тратить боеприпасы, в которых республика нуждалась для отражения интервенции нескольких иностранных государств. Затем они снимали с погибших сапоги и сваливали тела в ров. После нескольких таких операций у палачей пропало желание копать для жертв могилы, и еще живых людей сбрасывали в Рону. Таким образом было казнено около 2 000 человек, а самые красивые здания города были разрушены, но предварительно дочиста разграблены санкюлотами.

– Кровь преступников удобряет почву свободы и устанавливает власть на надежных основаниях, – объяснял эти зверства Фуше.

Экономия боеприпасов была делом первостепенной важности, и палач Нанта Жан-Батист Каррье решил воспользоваться прекрасным месторасположением города на берегах великой французской реки Луары. Тюрьмы города были до отказа забиты заключенными, арестованными иногда по совершенно смехотворным поводам (так, один из обывателей был схвачен за то, что соглядатаю из Комитета общественного спасения показалось, будто бы тот купил на рынке брюкву с целью перепродать ее затем по повышенной цене). Кормить их было нечем, из-за ужасных гигиенических условий в тюрьмах начался тиф, и было принято решение проводить так называемые «вертикальные депортации», которые местные остряки быстро окрестили «революционными крещениями». Раздетых догола и связанных людей помещали на шаланды, вывозили их на середину реки, вынимали донные заглушки и с садистским наслаждением наблюдали, как люди тонут в глубине вод. Пытавшихся спастись топили ударами штыков или весел. Позднее были изобретены зловещие «республиканские бракосочетания», когда обнаженных разнополых людей связывали лицом к лицу по двое и также бросали в воду в центре реки. Для пущей потехи подбирали самые странные пары: подростка и старуху, монашенку и известного в городе распутника, не присягнувшего республике священника и больную проститутку. По разным данным, таким образом было уничтожено от четырех до четырнадцати тысяч человек.

Против восставшего Марселя были посланы войска, которые 25 августа 1793 года взяли его штурмом. Портовый город был официально лишен своего исторического названия и отныне числился как «город без имени», несколько общественных зданий были снесены, а на гильотину отправлены 123 человека. После взятия Тулона посланцы Конвента Поль-Франсуа Баррас и Луи-Мари Фрерон жестоко преследовали участников восстания роялистов, были расстреляны без суда более 800 человек.

Тереза исподволь начала оказывать свое влияние на Тальена. Они не могли открыто жить вместе, такая демонстрация близости была бы слишком опасной, а поэтому встречались тайно по ночам (по крайней мере, для глаз жителей города, боявшихся лишний раз высунуть нос на улицу, но ничто не могло быть тайным для окружавших их соглядатаев) либо в Национальном доме, либо в ее особнячке Франклин. Тереза начала добиваться отмены смертных приговоров для тех людей, за которых ее просили их близкие. Увеличилось количество процессов в трибунале, откладываемых на неопределенный срок, свидетельств, которые «не могли быть доказаны», и обвинений, которые «не были в достаточной мере обоснованы». Некоторых заключенных вместо немедленного отправления на гильотину «забывали» в тюрьме. Терезе и ее горничной даже удалось похитить несколько охранных свидетельств, подписанных Тальеном, которые были переданы отчаянно нуждавшимся в них людям. Постепенно в особняк Франклин за помощью потянулись посетители.

В декабре 1793 года на гильотине было казнено тридцать четыре человека, в январе – 16, в феврале – 10, в апреле – 10, в мае – ни одного. А вот после отъезда Терезы из Бордо в июне были казнены 72 человека, в июле – 126. Молодой женщине было тяжело видеть ужасные процессы революционного правосудия, совершавшиеся на главной улице города. Она уговорила любовника под предлогом отладки действия механизма гильотины и заточки лезвия переместить зловещую «вдову» – одна из кличек этого орудия смерти – в крепость д'А, куда заодно перенесли приведение в исполнение приговоров революционного трибунала.

Вот как описывал свое посещение особняка Терезы в своих мемуарах граф де Паруа:

«Мой отец был арестован в Лареоле, и я в растерянности бродил по улицам Бордо, думая о его неизбежной гибели, когда кто-то заговорил со мной о Терезе Кабаррюс. Будучи художником, я придумал способ напроситься к ней с визитом: послал ей небольшой листок обнаженного купидона с пикой и красным фригийским колпаком на острие. Надеясь, что красавица благосклонно воспримет двойной смысл картинки, я подписал внизу: "À l’amour sans-culotte”¹². Моя дерзость, должно быть, понравилась ей, ибо она очень быстро известила меня, чтобы я пришел навестить ее. Уже в передней особняка Франклин меня поразило то, что все стулья были заняты, большинство – представителями самых старинных семей Бордо. Я поделился своим впечатлением со знакомым дворянином, и он ответил мне, что недаром в городе это место называют "Кабинет помилования".

Вскоре меня пригласили войти в будуар, и во время ожидания у меня было время восхититься помещением, которое казалось обителью различных муз. Там стоял открытый клавесин с нотами, на канапе лежала гитара, а в углу стояла арфа. На мольберте располагался холст с начатой картиной, бюро было завалено письмами, бумагами и, полагаю, прошениями. Была там и библиотека с расставленными в беспорядке книгами, как будто к ним часто прибегали, и, в завершение, стояли также пяльцы с очень красивой вышивкой».

Неудивительно, что, познакомившись поближе с хозяйкой этой обители муз, граф де Паруа не скупился на комплименты:

– Ваши таланты всеобъемлющи, ваша доброта превосходит их, но ничто не может сравниться с вашей красотой.

Тереза, как всегда, проявила себя отличным режиссером-постановщиком. Хитрая женщина старалась показать, что, невзирая на все ее бравирование поведением пламенной революционерки, в сущности своей она оставалась благородной дамой утонченных вкусов, стремившейся использовать свое привилегированное положение для помощи другим. Еще один пример активного участия Терезы в ее судьбе привела в своих очень известных и правдивых мемуарах «Дневник 50-летней женщины» маркиза Анриэтт-Люси де Латур-Дюпен-Гуверне (1770-1853). В описываемый период молодая женщина оказалась в Бордо, будучи на восьмом месяце беременности и с двумя маленькими детьми на руках. Ее муж, сын военного министра, был вынужден скрываться в бедняцком квартале в доме полунищего жестянщика, родственника его слуги. В один прекрасный день ремесленник, напуганный карами, грозившими за укрывательство аристократов, пригрозил выдать его. Молодой человек выпрыгнул в окно и прибежал к Терезе. Та была настолько тронута бедственным положением молодой семьи и твердой решимостью ее главы противостоять всем невзгодам, что выпросила для них у Тальена охранное свидетельство, позволившее им отплыть в Америку.

Тереза сама проводила их, и маркиза разрыдалась, поскольку, по ее словам, «в ту пору не было ни одного жителя Бордо, который не был бы обязан жизнью либо своего родственника, либо друга нашей Богоматери-спасительнице». Она описывала ее как женщину, «излучавшую очарование, которое невозможно выразить никаким словом». Сохранилось также письмо знатной дамы, эмигрировавшей за границу, но затем вернувшейся в Париж во времена Директории и отзывавшейся о Терезе таким образом: «…она прекрасна как ангел, обладает умом, талантами, чрезвычайно добрым сердцем… ...она помогала всегда, когда могла, безо всякого расчета; достаточно было быть несчастным, чтобы пробудить в ней интерес…».

Естественно, влияние Терезы не могло пройти незамеченным для членов Комитета общественной безопасности, возненавидевших аристократку не только за то, что связь с ней запятнала чистоту республиканской репутации Тальена, но и за то, что она мешала им заниматься их кровавым ремеслом. Жан-Ламбер был безумно ревнив; в Терезу влюбился генерал Брюно, будущий маршал императора Наполеона, и Тальен немедленно добился его откомандирования из Бордо. Тереза ловко воспользовалась разногласиями между членами комитета, что позволило Тальену убедить Изабо (есть подозрение, что этот непоколебимый республиканец дал свое согласие не без задней мысли свалить своего коллегу), в соответствии с законом от 14 фримера о комитетах (чисто юридическое хитросплетение, которое не могло никого обмануть) распустить Комитет общественной безопасности Бордо, дабы «реорганизовать его на свой манер». В Париже этим были неприятно удивлены и немедленно потребовали разъяснений. Ответное письмо содержало следующую формулировку:

«Мы полностью согласны с вами по поводу необходимости сочетать правосудие и гуманность с несгибаемой суровостью закона; все виновные будут караться; тем временем, со своей стороны, перед невиновными, которые встречаются между задержанными, открывается возможность их выявления. Таким образом, сие представляет собой единственное решение, дабы еще сильнее воссияло революционное правосудие».

На это Париж не отреагировал никоим образом, и Изабо будто бы стал союзником Тальена. В дальнейшем стало понятно, что он вел себя таким образом, готовясь нанести своему коллеге жестокий удар позднее. Тем временем Тереза убедила любовника произвести инспекцию крепости д'А с целью улучшения условий содержания заключенных. Тот явился туда при полном параде в мундире комиссара Конвента. Как писали позднее свидетели, Тальен был потрясен. «Он, который не моргнув глазом принимал участие в сентябрьских убийствах и спокойно взирал на пронесение головы принцессы де Ламбаль на пике по улицам Парижа; который причинил столько страданий народу Бордо, зарыдал, увидев условия, в которых томились заключенные крепости д'А. Что за ирония судьбы!»

Весть о столь неординарном поступке немедленно дошла до Парижа, и в Бордо полетел суровый приказ воздержаться от подобных поступков в будущем. Тальену же предписали явиться в столицу для объяснения по поводу проявленной им «революционной слабости». 22 февраля он убыл из Бордо. По приезду в Париж ему удалось с блеском защититься в Конвенте, причем его поддержал один из наиболее видных деятелей революции Дантон вместе со своими сторонниками, так называемыми «снисходительными», выступавшими за смягчение террора. Тальена даже избрали председателем Конвента; должность эта была ротационной и чисто декоративной, исполнявшие ее лица менялись каждые 15 суток.

Тереза чувствовала, что осталась в Бордо совершенно беззащитной и пыталась всеми силами укрепить свое положение, доказать преданность революции. 4 апреля 1794 года она выступила в Национальном клубе якобинцев Бордо с «Обращением Конвенту по обязанностям гражданок». Хотя в нем и выражалось мнение, что «было бы справедливо разрешить женщинам пользоваться теми же политическими правами, которые дают жизнь всем важным решениям и социальным правам», докладчица тут же поспешно делала оговорку: «Горе женщинам, которые, игнорируя прекрасное назначение, к каковому они призваны, будут лицемерно высказывать бессмысленное желание присвоить себе преимущества мужчин, чтобы освободить себя от своих собственных обязанностей. Они лишаются таким образом добродетелей своего пола и не в состоянии приобрести добродетелей другой половины человечества». Далее Тереза высказывалась в пользу семейных ценностей, но считала, что незамужние женщины должны быть обязаны оказывать помощь во «всех священных убежищах несчастья и страданий, дабы доставить утешение и заботливый уход всем, достойным сожаления», уделяя особое внимание больным и раненым республиканцам. Доклад произвел весьма благоприятное впечатление на участников заседания, его отправили в Образовательный комитет Конвента, а там положили под сукно.

Для подтверждения революционного пыла жителей Бордо, гражданка Кабаррюс 2 апреля стала соучредителем фирмы по производству селитры (необходимого ингредиента для изготовления пороха, в котором так нуждалась воюющая республика). Вторым соучредителем, который, собственно, и занимался этим предприятием вплотную, был сын бордосского негоцианта, 14-летний Жан Мартель. Фирма отнюдь не была фикцией и продолжала успешно действовать даже после того, как соучредительница покинула Бордо.

Но Тереза не была бы Терезой, если бы не попыталась обеспечить себе надежного покровителя, полностью подпавшего под влияние ее чар. Дабы не оголять столь важный регион как Бордо, на время отсутствия Тальена в город была послана замена в лице совсем юного (ему недавно исполнилось 19 лет) Марка-Антуана Жюльена, слепо преданного республике. Для него добродетель являлась непреклонным законом, и закон этот подлежал исполнению даже ценой крови. Тереза давно отказалась от попыток соблазнить Изабо, ибо у того проявились, так сказать, нетрадиционные наклонности, и решила испробовать свои испытанные приемы на Жюльене. Она пригласила его на ужин к себе в особняк, тщательно продумав свой туалет, скромное белое платье-тунику с трехцветным кушаком. Тереза с очаровательной улыбкой предложила посланцу Комитета общественного спасения отведать херес, напиток ее родины, но Жюльен ответил, что предпочитает вино своего отечества.

Стол для ужина был накрыт в будуаре, который, как описал его граф Паруа, продуманно являл собой истинное гнездо муз. Ни обилие книг, ни зримые вещественные намеки на множественные таланты госпожи Тальен не оказали никакого впечатления на юного посланца Конвента. Ни изысканный ужин, ни прекрасное вино, ни попытка завести разговор на патриотические темы о предстоящем урожае зерна, воспитании добродетели у подрастающего поколения, производстве селитры для нужд армии и выражение восторга по поводу заботы столичных властей о сохранении завоеваний революции в провинции не смогли пробить брешь в совершенно несокрушимой стене его равнодушия. Не помог испытанный прием исполнения испанской песенки под гитару. Тереза впервые в жизни потерпела полное поражение. Позднее она узнала, что Жюльен отправил в Париж письмо Робеспьеру, в котором хвастался, что смог «устоять перед попытками гражданки Кабаррюс соблазнить меня, всеми ее светскими приманками и неописуемым сумасбродством. Ему удалось отбиться от грубых ухищрений старой и искушенной дамы, набившей руку на совращении».

Тем временем в Бордо возвратился маркиз де Фонтене, окончательно решивший уехать на Мартинику. Отношения между бывшими супругами были совершенно ледяными, но они договорились об окончательном разделе имущества. Тереза передала Жан-Жаку свои драгоценности, дабы у него были средства на первоначальное обзаведение, а он уступил ей свое имение Фонтене-о-Роз.

Снова в столице

Положение молодой женщины становилось все более шатким. Из Парижа пришло письмо от Тальена, который повествовал о кровавом безумии, овладевшим Робеспьером, выступавшим теперь и против правого, и против левого крыла в Конвенте. Гильотина в Париже работала без перерыва. По иронии судьбы, именно во время председательства Тальена в Конвенте (с 21 марта по 15 апреля) были уничтожены Дантон и его приверженцы, поддержавшие Жана-Ламбера, когда тот приехал для разбирательства по поводу своего недопустимо умеренного террора. Любовник предупредил Терезу о готовящемся указе о запрете проживания бывшим аристократам в портовых городах Франции. Ей оставался единственный выход: покинуть Бордо. Терезе удалось получить паспорт для выезда в Орлеан, но она в самом начале мая отправилась в Париж, оставив маленького сына на попечение родственников.

Прошел почти год, с ее прибытия в Бордо, но на дорогах ничего не изменилось: все те же санкюлоты, которые в лучшем случае проверяли документы, а в худшем тут же на месте вершили правосудие, все те же грабители и бандиты, все те же оголодавшие крестьяне. Терезу сопровождали двое слуг и приказчик из компании дядюшки Доминика Кабаррюса. Через три дня они добрались до Парижа, но заезжать туда не стали, ибо это было слишком опасно. Тереза направилась прямиком в Фонтене-о-Роз, где в саду распустились пышным цветом и благоухали ее любимые гортензии и розы. Присматривавший за особняком слуга вместе с новоприбывшими быстро навели порядок в комнатах, где еще не успела воцариться мерзость запустения, и хозяйка отрядила одного из челядинцев с короткой запиской к Тальену, дабы не привлекать особого внимания кишащих в Конвенте соглядатаев.. Она ожидала его немедленного прибытия, но тот появился лишь через пару дней.

Тереза была неприятно поражена. Она привыкла видеть своего сожителя всегда уверенным в себе, осознающим свою огромную власть, не испытывающим ни тени страха или колебаний. Жан-Ламбер сильно изменился, в нем ощущалась какая-то несвойственная ему робость. Невзирая на яркий трехцветный костюм, он выглядел подавленным и вроде бы стал меньше ростом, сжался. Тальен даже говорить стал тише, временами оглядываясь, будто опасался подслушивания. Он рассказывал ей о речах Робеспьера, в которых за каждым словом маячила угроза гильотины как левому, так и правому флангу собрания, об овладевшем депутатами страхе, вынуждавшем их беспрекословно поддерживать любой вносимый им указ самого безумного свойства, лишь бы он гарантировал им сохранение головы на их собственных плечах. Тальен поведал ей об обстоятельствах уничтожения Дантона и его сторонников, о том, как чувствует постоянно сужающееся кольцо вокруг себя.

У Терезы как будто пелена упала с глаз. Если раньше ее подавляла и несколько восхищала грубая сила, которой за версту веяло от ее любовника, то теперь в ней возникло некоторое презрение к человеку, проявляющему такую слабость.

– Неужели в Конвенте не найдется людей, которые могли бы избавиться от этого человека? – с удивлением спросила она, когда Жан-Ламбер собрался уезжать.

– Ты слишком многого хочешь от них, – сказал Тальен, но Терезе показалось, что глаза его при этом странно блеснули.

Ей недолго было суждено наслаждаться мирным пребыванием в Фонтене-о-Роз. Мир не без добрых людей, и вскоре Терезу предупредили, что революционные власти готовят ее арест. Она покинула свой е поместье и скрывалась в Париже и пригородах, ночуя каждый раз в ином месте.

Париж потряс ее. В этом городе не осталось ничего от той веселой столицы, которую она знавала ранее. Процветали доносы, все следили друг за другом, так и ожидая подходящего повода, чтобы обвинить соседа в недостатке патриотизма или сочувствии членам разгромленных партийных группировок. Как и прежде, основным зрелищем была казнь, причем гильотину несколько раз переносили в другие места города. По вечерам открывались театры, где представляли не классические трагедии или легкие комедии, до которых был так охочи парижане, а идеологически выдержанные пьесы: «Гильотина любви», «Преступления феодализма» или «Взятие Тулона патриотами». Не ушла мода на короткие прически, но кое-кто обрезал волосы не под императора Тита, а под «жертву гильотины». Траур по казненным родственникам носить не разрешалось, и овдовевшие женщины повязывали на шею красную шерстяную нить.

В застенках террора

22 мая был выдан ордер на арест Терезы, и за ней началась настоящая охота. В ночь с 30 на 31 мая она была арестована в Версале, и ее повезли в Париж. Экипаж был вынужден объехать три тюрьмы, и везде конвоиры получали отказ: камеры каталажек были переполнены. В конце концов ее сдали в тюрьму Ла-Форс, где первым делом раздели догола и подвергли унизительному обыску в самых интимных местах в присутствии восьми мужчин, отпускавших по адресу аристократки самые гнусные комментарии. Далее Терезу заключили в одиночную камеру с зарешеченным крохотным окошком под самым потолком, предназначавшуюся для убийц и заговорщиков. На полу лежала кучка гнилой соломы, в которой было полно червей, стояли кувшин с протухшей водой и ведро для естественных потребностей, которое так ни разу и не опорожнили за все время пребывания узницы в одиночном заточении. Дважды в день в камеру приносили миску с куском хлеба, размоченным в воде. Тереза пробыла в одиночке дней десять, пока ее не перевели в общую камеру. Произошло это отнюдь не потому, что тюремное начальство смилостивилось над несчастной, но исключительно по вульгарной причине недостатка мест для более опасных противников Робеспьера.

В общей камере жизнь была не в пример более воодушевляющей, невзирая на то, что практически всем ее обитателям был гарантирован единственный выход оттуда – на гильотину. 10 июня был принят закон, согласно которому суд мог отказать в слушании аргументов защиты. Оставалось только два варианта вердикта: казнь или освобождение. Основная статья касалась снятия иммунитета с депутатов Конвента. Было очевидно, что Робеспьер намеревался в ближайшее время убрать с десяток депутатов, которые вызывали у него подозрение в нелояльности, в том числе Тальена, Фуше, Барраса, Фрерона.

В общей камере Тереза испытала новую напасть: помимо некоторого числа дам, там обитало полтора-два десятка крупных крыс, которые беспрепятственно сновали туда-сюда и делали совершенно невозможным полноценный сон. Отметины от крысиных укусов на пальцах ног Терезы сохранились до самой ее смерти. Тюремный паек был столь же отвратительным, но некоторые из надсмотрщиц, подкупленные родственниками, находившимися на свободе, потихоньку доставляли контрабандой еду и даже напитки, а также закрывали глаза на тесное общение женщин с собратьями по несчастью из мужского отделения. Терезу поразило настроение заключенных: очень немногие плакали или предавались отчаянию, подобно Розе де Богарне, напротив, блистали изысканным остроумием и вели себя в высшей степени легкомысленно. Приговоренные к казни на следующее утро свято соблюдали ритуал подготовки к собственному концу, с репетицией всех мельчайших деталей. Кто редактировал последнее слово, намереваясь произнести его перед тем, как положить голову на плаху, кто отрабатывал поклоны, которые надлежало отвесить ротозеям, собравшимися вокруг эшафота. Наиболее осведомленные внушали молодежи, что не стоит терять самообладания, дабы не вызвать осмеяния черни.

– Смерть совершенно безболезненная. Надобно закрыть глаза и подождать десять-двенадцать секунд. Сначала услышите свист ножа, затем легкое дуновение воздуха, далее – сухой удар, а потом – небытие.

Иногда, чтобы отвлечься от мыслей о смерти, заключенные развлекались, играя в салонные забавы, шарады и даже ставя небольшие пьески. Именно в заключении Тереза завязала тесную дружбу с Розой де Богарне, ставшей впоследствии супругой Наполеона Бонапарта и императрицей Франции.

Осознавая неизбежность конца, арестанты отбросили всякий стыд и совершенно разнузданно предавались любовным утехам, безо всякого различия пола, возраста, социального положения. Испить чашу жизни до дна – таков был девиз людей, осознававших свой неизбежный конец.

– Надобно спешить любить!

Как получаемые, так и отправляемые письма проходили жесточайшую цензуру, но через продажных тюремщиков узники наладили тайный, более надежный канал связи. Ни о каких чернилах и речи быть не могло, по легенде, Тереза писала записки любовнику сажей, кофейной гущей или кровью. Письма от Тальена приходили все реже и реже; из посторонних источников стало известно, что Робеспьер пытался исключить его из Клуба якобинцев.

В одно далеко не прекрасное утро, Тереза получила извещение что на следующий день она должна «предстать перед правосудием». Всем заключенным было хорошо известно, что это означает. Тереза тут же написала и отправила по тайному каналу Тальену письмо следующего содержания (оно не сохранилось, но во всех источниках излагается примерно одинаково):

«Ла-Форсе, 7 термидора года II Республики

Полицейский комиссар только что покинул камеру; он приходил объявить мне, что завтра я должна явиться перед трибуналом, или, другими словами, взойти на эшафот. Это мало похоже на тот сон, что я видела прошлой ночью: Робеспьер не существует, а двери тюрем распахнуты настежь. Но, благодаря твоей величайшей трусости, во Франции вскоре не окажется никого, способного претворить мой сон в жизнь».

Тереза всегда была твердо уверена в том, что самым действенным толчком для мужчины к действию испокон веков были слова: «Если ты меня действительно любишь…».

Ответ от Тальена не заставил себя ждать:

«Будь столь же благоразумна, сколь я мужествен».

Пока Тереза маялась в тюремной камере, группа депутатов Конвента во главе с Фуше, Баррасом и Фрероном организовала заговор. 9 термидора (27 июля) был совершен государственный переворот, в результате которого Робеспьер вместе с ближайшими сторонниками был обвинен в тирании и деспотизме и казнен даже без проведения судебного процесса. Участники заговора были потрясены тем, как население Парижа восприняло свержение своего идола, вознесенного им на положение полубога. Люди настолько устали от крови и террора, что выбежали на улицы, смеясь, обнимали друг друга. Естественно, все тюрьмы были открыты и заключенные выпущены (хотя в день падения Робеспьера вечером по инерции было казнено сорок пять человек). Впоследствии Тереза имела обыкновение говаривать:

– 9 термидора – самый прекрасный день в моей жизни, потому что гильотина была опрокинута усилием и моей ручки.

Триумф Богоматери Термидора

12 термидора Тальен лично явился в тюрьму Ла-Форс, чтобы забрать оттуда любимую женщину. Отощавшая, поблекшая, чумазая, одетая в грязные лохмотья Тереза являла собой бледную тень той цветущей жизнерадостной красавицы, с которой он два месяца назад простился в Фонтене-о-Роз. Она была немало удивлена, когда у выхода ее встретила ликующая толпа. Люди старались коснуться ее, благословляли, целовали ей руки и восторженно кричали:

– Виват, Тальен! Виват, Тереза! Наша Богоматерь-спасительница! Богоматерь Термидора! – невесть каким путем по городу после переворота разнеслась весть, что именно Тереза побудила Тальена и прочих заговорщиков на решительные действия.

Хотя за действиями участников заговора стояло исключительно желание спасти собственные головы, их почитали как избавителей народа от тирании Робеспьера и якобинцев, гнетущего страха, соглядатаев и доносов и вообще от жизни в тени гильотины. В народе проснулось бешеное желание наслаждаться радостями жизни, танцевать, безоглядно любить, гулять, болтать. 10 термидора Тальен своим громовым голосом, четко выделяя каждое слово, произнес:

– Сей день есть один из самых прекрасных дней для свободы. Республика торжествует, и этот переворот свидетельствует, что французским народом никогда не будет править подобный властитель. Присоединимся к гражданам и разделим общую радость, День смерти тирана суть праздник братства!

Население Парижа желало забыть скудные времена республики, развлекаться и наслаждаться. Столица весьма быстро приобрела большую часть своего былого блеска. Открывались новые танцевальные залы, число которых быстро перевалило за полтысячи. Встрепенулась мода, своей экстравагантностью стремившаяся разорвать тесные узы, наложенные на нее подражанием прозаическим одеждам санкюлотов. Неизвестно откуда на женщинах появились драгоценности, за которыми в разгар революции так охотилась чернь. Оказалось, что кое-кто – ловкачи, скупавшие национализированные поместья, спекулянты, поставщики армий, содержатели игорных домов в Пале-Рояле, открытых чуть ли не круглые сутки, – обладали огромными суммами денег, и теперь испытывали непреодолимое желание швырять их на ветер. Если ранее быть богатым считалось постыдным, теперь желание мотать деньги, пуская пыль в глаза, почиталось совершенно естественным. У многих проснулся вдруг интерес к занятию делишками по большей части весьма сомнительного свойства. Люди, пришедшие теперь к власти во Франции, Баррас, Фрерон, Фуше и Тальен, не стеснялись торговать как попустительством в отношении подобных личностей, так и полным молчанием по поводу явно противозаконной деятельности оных.

Якобинцы были еще очень сильны и оказывали большое влияние на население. Именно тогда под руководством Фрерона в Париже возникло движение так называемой «золотой молодежи» (если уж быть точным, это выражение переводится с французского как «позолоченная молодежь»), нацеленное на то, чтобы покончить с якобинцами и санкюлотами, к которым они питали лютую ненависть… Их также называли «мюскадены» из-за запаха употребляемых духов, в которых ощущалась сильная струя мускуса.

Если раньше модно было плебейское опрощение, то ныне молодые люди, в основном отпрыски парижан из низших слоев буржуазии, преследуемых дворян и дельцов, обогатившихся на поставках в армию, стремились вернуть вежливость, учтивые манеры, возродить вкус к изысканной одежде. Одетые в утрированно модные костюмы (доведенный до крайности последний крик английской моды) – фраки и панталоны, облегающие как перчатка, шейные платки, завязанные с изощренной сложностью, волосы, уложенные сзади в косу, с повязкой из траурного крепа на руке, как у родственников гильотинированных, – они вооружались деревянными дубинками и кучками расхаживали по городу, избивая якобинцев и санкюлотов. У них был свой гимн «Пробуждение народа», одно время чуть ли не превзошедший по популярности «Марсельезу». Они же изобрели новое приветствие при встрече «а-ля жертва террора»: резкое выдвижение головы вперед, как будто шею перерубает нож гильотины.

Через три месяца после термидорианского переворота Тереза Тальен, в сопровождении отряда мюскаденов явилась к Якобинскому клубу за час до начала заседания и самолично заперла его двери, а ключ передала в Конвент. В Лондоне премьер-министр Уильям Питт-младший, узнав об этом поступке, воскликнул:

– Сия женщина способна закрыть врата ада!

Первым же действием Терезы после выхода из тюрьмы было послать за своим сыном Теодором, оставшимся под опекой родственников в Бордо. Далее она добилась освобождения своих сокамерниц по тюрьме Ла-Форс. Тереза и дальше продолжала оказывать через Тальена свое влияние на решения Конвента: постановление об амнистии для участников контрреволюционного мятежа в Вандее, уничтожение революционного максимума (установленного твердого уровня цен и рабочих тарифов), разрешение вернуться в страну эмигрантам и священникам, не присягнувшим республике. Не сказать, чтобы это прошло для нее даром. В Конвенте депутаты-якобинцы называли ее не иначе как «новой Марией-Антуанеттой» и утверждали, что «общественное мнение создается в будуаре Кабаррюс». Ее положение супруги бывшего аристократа и дочери испанского банкира (отца Терезы к тому времени уже выпустили из заключения и даже даровали ему титул графа) привело многие досужие умы к заключению, что она является не более и не менее как доверенным лицом испанского короля Карла IV (напоминаем, что Франция находилась в состоянии войны с Испанией). Это заключение пошло курсировать в народе в виде слухов, что Тереза является агентом монархистов, которые после падения Робеспьера стремятся при поддержке испанского двора к возрождению старого режима и королевской династии на троне. Более того, эта Богоматерь термидора, добившись освобождения из острогов и темниц злонамеренных аристократов, усиленно поддерживает тайные связи с испанским послом и масонскими ложами, имея целью организовать монархический заговор. В ту пору слово «монархист» было синонимом слова «контрреволюционер» или «предатель», а гильотину никто и не думал убирать с одной из главных площадей Парижа, ибо Большой террор сменил террор термидорианский. Один из депутатов прямо обвинил Тальена в том, что он «является одним из мошенников, которые пообещали наши головы своим наложницам». В конце концов дело дошло до того, что Тальен был вынужден просить слова на заседании Конвента, дабы выступить в защиту Терезы. В начале 1795 года его речь была напечатана в газете «Ле Монитёр».

«Для представителя народа трудно говорить о самом себе перед большим собранием. На этом заседании говорю о женщине. … Говорю о дочери графа Кабаррюса. Ладно, заявляю, перед моими коллегами, перед народом, слушающим меня и всем светом, что эта женщина – моя жена¹³ (аплодисменты). Я знаю ее восемнадцать месяцев, познакомился с ней в Бордо; как ее невзгоды, так и ее добродетели заставили меня оценить и полюбить ее. Возвратившись в Париж во времена тирании и угнетения, она подверглась преследованиям и была заключена в тюрьму. Посланец тирана навестил ее и сказал ей: "Напиши, что знаешь Тальена как неблагонадежного гражданина, и тебе дадут свободу и заграничный паспорт". Она отказалась от этого подлого поступка и вышла из темницы лишь 12 термидора. Среди бумаг тирана была найдена запись, которая отправляла ее на эшафот. Вот, граждане, та, которую я взял себе в жены (аплодисменты)».

Трудно сказать, почему Тереза все-таки решилась связать свою жизнь с Тальеном на законной основе. Возможно, ее подтолкнула к этому четырехмесячная беременность, возможно, она, как всегда стремилась оставаться в среде могущественных и сильных людей. Но уже тогда чувствовалось, что Тальен, один из героев, освободивших Францию от кровавого тирана, постепенно превращался в личность, неудобную для верхушки страны. Ничем нельзя было смыть ни участие в сентябрьских убийствах, ни кровь казненных в Бордо. Тереза, похоже, ощущала это, и потому по ее указанию был составлен чрезвычайно подробный и жесткий брачный контракт, как будто уже предусматривавший вероятность развода: за ней сохранялось все ее имущество. Но это осталось за кулисами, а с виду она жила беззаботной, полной удовольствий жизнью одной из первых дам Парижа, по своему обычаю следуя моде и создавая ее. В романе выдающегося французского писателя Анатоля Франса «Жажда богов», изумительным образом воссоздавшего атмосферу эпохи революции, одна из героинь, актриса Роза Тевенен, любовница пройдохи, разбогатевшего на поставках армии камыша вместо сена, подмоченного овса и сапог с картонными подошвами, жалуется подругам:

«Ужасно… Я хотела дать бал на этой неделе, но все скрипачи приглашены за три недели вперед. У гражданки Тальен танцуют каждый вечер».

После освобождения из заключения она и Тальен поселились в большом особняке поблизости от Елисейских Полей под названием «Ла Шомьер»¹⁴. Тогда здание стояло в окружении плодовых садов и к нему вела сельская дорога – теперь это авеню Монтеня. В оформлении сего «сельского домика» хозяйка пошла по стопам уже всеми забытой королевы Марии-Антуанетты с ее версальской «деревушкой»: здание было искусно покрашено таким образом, как будто кирпичи были покрыты трещинами, а кое-где даже местами и слегка выкрошились, деревянные части строения якобы чуть-чуть тронула гниль, соломенная крыша поросла зеленым мхом, по стенам ползли вьющиеся растения – идеи Руссо о близости к природе и простой деревенской жизни еще сохраняли свою силу. Однако внутри царила невиданная роскошь обстановки. В камине всегда, даже в июле, горело пламя, создавая в доме негаснущий дух гостеприимства и уюта. Впрочем, огонь выполнял и чисто утилитарную функцию, позволяя женщинам одеваться по последней моде без опасения пасть жертвой «муслиновой» болезни – так называли в то время простуду. Подцепить ее было несложно, ибо в моде были легчайшие платья-туники из газа или прозрачного муслина с чрезвычайно смелыми декольте и разрезами до бедра. Наиболее отважные женщины надевали их либо на мокрую исподнюю сорочку, чтобы лучше обрисовывалась фигура, либо вообще пренебрегали нижним бельем. На ногах красовались римские сандалии, оплетавшие ногу узкими ремешками и также не способствовавшие согреванию организма. Но женщины шли на все, лишь бы не прослыть отсталыми ретроградками, возникло целое племя модниц под названием «удивительные»¹⁵. Мужчины, проявлявшие столь же стойкую приверженность новым тенденциям, получили прозвище «невероятных»¹⁶.

На приемах Терезы толпились люди самого разного свойства: остатки титулованной знати, неизвестно каким образом избежавшие гильотины, постепенно возвращавшиеся из дальних стран эмигранты, новые восходящие светила политики типа Поля-Франсуа Барраса, дельцы, способные, как казалось, делать огромные деньги из воздуха, представители богемы, такие как популярный композитор Луиджи Керубини, художники, актеры. Интеллектуальным украшением салона была возвратившаяся из эмиграции мадам де Сталь; чрезвычайно женственным и совершенно чуждым умственным упражнениям – подруга Терезы по заключению, вдовая виконтесса де Богарне.

Естественно, очертеневшие от республиканской суровости люди изголодались по модной одежде настолько, что сильно перегнули палку. Во Франции всегда было полно щеголей, но после термидорианского переворота появилась прослойка молодежи, которая будто старалась бросить вызов обществу. Экстравагантность туалетов «удивительных» и «невероятных» превосходила все мыслимые границы, доходя до нелепости.

Обычно у мужчин это был короткий жилет до середины груди, тогда как панталоны из светлой замши, туго обтягивавшие тело, доходили почти до груди. Сверху надевался фрак с преувеличенно высокими плечами и широченными лацканами, закрывавшими половину груди, воротником, настолько высоким, что закрывал уши. Огромный шейный платок завязывался неимоверно сложным образом. Костюм «удивительной» в общих чертах был описан выше. Благородные линии прядей волос под императора Тита сменила вычурная прическа «под дикобраза». Не стоит думать, что данное животное играло во Франции какую-то особую роль, напротив, оно было вполне уважаемым и даже являлось символом дома герцогов Орлеанских. Отдельные короткие пряди обрабатывались таким образом, что стояли дыбом и смахивали на иглы дикобраза, причем щеголяли такой прической не только мужчины, но и женщины.

Чисто внешних отличий от презренной черни этим франтам показалось мало, и они сделали попытку выделиться также своей речью. В большой моде было подражание весьма специфическому английскому произношению, но, прежде всего, следовало удалить ненавистный звук «р», ибо именно с него начиналось проклятое слово «революция». Отсюда возглас восторга подобного фата при виде привлекательной женщины звучал следующим образом:

– Что за п'ек'асное тво'ение, я п'осто уми'аю от ст'асти!

Естественно, никто не мог затмить неотразимую хозяйку дома, которая одевалась по рисункам художника Карла Верне (1758-1836). Как писал в своих воспоминаниях композитор Даниэль-Франсуа Обер, «она несла с собой день и ночь – день для себя, ночь для других». Фригийский колпак был предан забвению, но мода еще не приняла окончательного решения по головным уборам. Однако надо же было чем-то прикрыть стриженые волосы, слишком напоминавшие о тюрьме Ла-Форс, и Тереза остановились на промежуточной мере – париках. Модница меняла их как перчатки, появляясь чуть ли не каждый день в «новых волосах» всех возможных цветов – белокурых, голубых, лиловых, черных как вороново крыло. Пресса в один голос порицала это ужасное поветрие – ведь парики изготавливались из волос людей, приговоренных к гильотине, их отрезали перед тем, как посадить жертву на тележку смерти.

Что касается туалетов, то мадам Тальен часто надевала трико телесного цвета и поверх лишь легкую тунику из прозрачной ткани с разрезами, позволявшими видеть до бедра во всей ее красе ногу, украшенную золотыми браслетами. Тереза выряжалась то под богиню мудрости Минерву, посадив себе на плечо сову, которая с перепугу от яркого света таращила круглые глаза и беспорядочно взмахивала крыльями. То она изображала Диану, богиню охоты в пятнистой шкуре, с одной обнаженной грудью и околососковым пространством, покрытым крошечными луговыми цветами. Еще смелее был образ предводительницы амазонок, когда обнажены были обе груди, кое-как прикрытые перевязью, на которой болтался колчан со стрелами. Образ весталки, жрицы древнеримской богини домашнего очага Весты, требовал длинных, иссиня-черных волос длиной до пояса. Являясь царицей Савской, Тереза украшала пальцы ног 6 перстнями с сапфирами, рук – 8 перстнями, нанизывала на руки 18 браслетов, а волосы поддерживала подвязкой, сплошь усыпанной рубинами.

– Хочу замаскировать следы от укусов крыс в тюрьме Ла-Форс, – как бы оправдывалась она, намекая на перенесенные в заключении мучения. Совсем нелишне было лишний раз напомнить окружающим о своих страданиях во времена террора. Тереза с удовольствием каждодневно наглядно убеждалась в том, что стала царицей моды, ее копировали, ей подражали женщины всех возрастов, рискуя собственным здоровьем и бросая вызов «муслиновой» болезни. Чтобы хоть как-то обезопасить отважных прелестниц, художники привлекли такие элементы античных туалетов как гиматии и паллы¹⁷, которые под влиянием стиля классицизма превратились в легкие шали с орнаментальной каймой. Но самый замечательный комплимент Терезе происходил от великого знатока людей вообще и женщин в частности министра Талейрана:

– Невозможно быть более роскошно раздетой!

И в любом образе за ней плыло облачко пьянящего аромата цветов померанца.

1.Для перевода в евро по курсу 2006 года эту сумму надлежить умножить на 2,5.

2.Румяна и ум (фр.)

3.В то время должности во Франции продавались и могли передаваться по наследству.

4.От английского riding coat, верхняя длинная двубортная часть одежды для верховой езды, которую во Франции носили как обычную уличную одежду. Особую популярность приобрел в девятнадцатом веке, позднее рединготом стали называть длинное женское пальто.

5.Лепелетье де Сен-Фаржо помимо своей политической деятельности прославился также своими любовными похождениями. Кроме Терезы, ему приписывали связь с Жозефиной де Богарне и присвоили прозвище «Алкивиада революции», ибо этот выдающийся древнегреческий политический деятель и полководец вел исключительно распутный образ жизни.

6.Согласно моде (фр.)

7.Королевское распоряжение о заточении в тюрьму без суда и следствия.

8.Egalité – равенство (фр.).

9.Луи-Станислав, граф Прованский, будущий король Людовик ХVIII, младший брат казненного короля Людовик ХVI, был любителем чтения. Он собрал библиотеку в 11 тысяч томов и обзавелся собственной типографией.

10.Жюстин Бойе-Фонфред была сестрой и вдовой жирондистов, казненных 31 октября.

11.Судьба благоприятствует смелым (лат.)

12.Игра слов, можно перевести на русский язык как «За любовь санкюлота» или «За любовь без штанов».

13.26 декабря 1794 году Тальен и Тереза заключили брак в мэрии Парижа, венчаться они не стали, хотя в моде было венчаться у священника, присягнувшего Конвенту.

14.La chaumière – хижина (фр.).

15.Merveilleuses (фр.).

16.Incroyables (фр.).

17.Гиматий – у древних греков верхняя одежда в виде прямоугольного куска ткани, наброшенного на хитон или пеплос; палла – древнеримское женское одеяние, квадратный или четырехугольный кусок ткани с вышивкой.

The free sample has ended.