Read the book: «Цена правды»

Глава 1. Сирена в ночи.

Ночная смена начиналась всегда одинаково: с запаха хлорки, остывшего кофе и чьего-то забытого бутерброда на столе дежурки. Доктор Андрей Воронов натянул форменную куртку, посмотрел на часы, без пяти двенадцать, и подумал, что через семь часов закончится смена и можно будет поехать домой, поспать, а вечером забрать дочь из секции по плаванию.

Бригада скорой помощи номер семь располагалась на подстанции в Индустриальном районе Перми, одноэтажное кирпичное здание с облупившимся фасадом, придавленным с двух сторон тополями. Здесь Андрей работал последние четыре года. До этого была неотложка в Городской клинической больнице 2, а ещё раньше — интернатура, студент, первокурсник, мальчик из Чусового, который приехал в Пермь поступать в медицинский и не знал, что город запомнит его на всю жизнь.

Фельдшер Лена Зырянова уже сидела в салоне уазика, проверяла укладку. Она была из тех людей, которые делают всё быстро и без лишних слов, за что Андрей её ценил. Водитель Коля Хмелёв дремал за рулём, привалившись виском к стеклу. Ему было пятьдесят три, из них двадцать восемь за баранкой скорой. Он говорил, что сон в машине это не сон, а техническое обслуживание организма.

— Коля, — Андрей постучал по стеклу, — просыпайся. Поехали.

Коля открыл глаза, кивнул, завёл двигатель. Мотор уазика закашлял, как старик на морозе, но завёлся. Рация щёлкнула и выдала первые позывные ночи.

— Семьдесят третья, семьдесят третья, — голос диспетчера был ровный, без выражения, как дорожный знак. — Бригад семь, вызов. Улица Героев Хасана, тридцать два. Мужчина, сорок пять, жалобы на давящие боли в груди.

— Семьдесят третья, бригад семь, принял, — ответил Андрей в рацию и посмотрел на Колю. — Поехали.

Улица Героев Хасана в полпервого ночи была почти пустой. Фонари горели через один: половину из них так и не починили после зимы. Машина неслась по мокрому асфальту, сирена выла, разрезая тишину, и Андрей, как всегда в такие минуты, подумал о том, что где-то сейчас человек сидит и ждёт, что эта сирена приближается именно к нему.

Пенсионер Виктор Степанович Кузовков встретил их в трусах и майке, прижимая руку к левой стороне груди. Лицо серое, губы сжаты, на лбу мелкие капли пота. Андрей быстро снял ЭКГ, измерил давление — сто шестьдесят на сто. Ритм был неровный, но без явных признаков инфаркта на ленте. Скорее всего, стенокардия, но без анализов и тропонина в условиях подстанции не понять.

— Виктор Степанович, вас нужно отвезти в больницу, — сказал Андрей, снимая перчатки. — Это не то, что можно перетерпеть.

— Да я знаю, — ответил пенсионер устало. — Просто думал, пройдёт.

Они погрузили его на носилки, Коля закрыл дверь и тронул машину. Андрей сидел рядом с пациентом, держал на запястье пульс и смотрел в окно на мелькающие фонари.

Это была третья смена за неделю. После того как главврач предложил ему место заведующего подстанцией, Андрей почти не отдыхал. Не из-за нагрузки, из-за того, что решение не давало покоя. Заведующий это кабинет, график, ставки, отпуска, проверки. Это не выезды, не сирены, не кровь на рукавах. Это другая жизнь. И Андрей не мог понять, хочет ли он её. Жена Дарья говорила просто:

— Тебе тридцать восемь. Ты уже две язвы заработал. Хватит трястись в этой машине. Соглашайся.

Дочка Аня, которой было девять, ничего не говорила. Она просто рисовала папу всегда в белом халате, а не в форменной куртке. Может, знала что-то.

В приемном покое больницы 4 было тихо. Дежурный врач принял Кузовкова без вопросов, поставил подпись в журнале передачи и кивнул Андрею.

— Как ночь?

— Спокойно. Пока.

— Значит, ещё нагонят, — усмехнулся дежурный.

Они попрощались. Андрей вышел на улицу, сел в машину, закурил. Он бросал уже трижды, но ночные смены возвращали привычку, как старую болезнь.

— Куда дальше, командир? — спросил Коля, глядя в зеркало.

— Возвращаемся на подстанцию. Пока без вызовов.

Уазик развернулся и поехал по пустой Героев Хасана. Был час сорок ночи. Город спал. Где-то в микрорайоне Парковый Дарья спала, повернувшись на бок, и рядом, свернувшись калачиком, спала Аня.

Андрей знал это так же точно, как знал, что через шесть часов он будет дома, и Дарья встанет первой, и кофе будет готов, и Аня будет собираться в школу, и всё будет как всегда.

Как всегда.

Это был последний момент, когда он так думал. Они ехали по Ленинградской, когда Коля вдруг сказал:

— Гляди.

Андрей поднял глаза. Впереди, на перекрёстке Ленинградской и шоссе Космонавтов, стояла иномарка: тёмная, кажется, «Ауди» или «БМВ», с открытыми дверями. Рядом на асфальте лежал человек. Лежал не так, как лежат живые, неудобно, скрученно, как брошенная вещь.

— Останови, — сказал Андрей.

Коля затормозил. Андрей выскочил из машины, схватил чемоданчик, подбежал к лежащему. Мужчина лет тридцати пяти, в джинсах и тёмной куртке. Голова неестественно повёрнута. На асфальте тёмное пятно, блестящее в свете фонаря. Андрей опустился на колени, нашёл сонную артерию. Пульса не было. Зрачки расширены. Он прижал ухо к груди — тишина. Ни удара, ни дыхания. Он понимал: наезд был минуту, может, две назад. Иномарка, судя по позиции тела и следам торможения, шла на скорости, асфальт исцарапан, ботинок сбит с ноги и валяется в трех метрах.

— Мужчина, вы меня слышите? — сказал Андрей, зная, что бесполезно.

Тишина.

Он начал непрямой массаж сердца, тридцать нажатий, два вдоха, тридцать нажатий. Ребра хрустнули под руками, как сухие ветки. Лена подбежала, открыла дыхательный мешок, подключила кислород.

— Коля, вызови реанимацию! — крикнул Андрей, не отрывая рук. — Скажи — ДТП, потерпевший без сознания, нужна специализированная бригада!

Коля уже говорил в рацию. Город просыпался в одно мгновение, где-то далеко залаяла собака, проехал грузовик, в окне верхнего этажа загорелся свет. Андрей качал грудную клетку. Минута. Две. Три. Ничего. Он знал, что при такой травме шансы стремятся к нулю, но руки не останавливал. Он никогда не останавливал. И в этот момент он услышал звук, звук закрываемой двери.

Он обернулся.

От ближайшего дома, метрах в двадцати, к иномарке быстро шёл человек. Молодой, лет двадцати пяти, в кожаной куртке. Лицо показалось Андрею знакомым, но в тёмноте и спешке он не мог понять, почему. Парень сел за руль, двигатель взревел, и машина рванула с места, прямо мимо скорой, мимо Андрея, стоящего на коленях. Андрей успел увидеть две вещи. Первое — номерной знак. Он запоминал номера с детства, мелочь, которая вдруг стала главной. И второе — лицо.

Оно было видно одну секунду, может, полторы. Но этого хватило. Он знал это лицо. Он видел его в новостях, в газетах, на городском портале. Это был Артём Веденеев сын депутата городской думы Сергея Веденеева, председателя комиссии по безопасности и законности. Молодой человек, про которого ходили разговоры, но никогда не было доказательств.

Андрей продолжал качать грудную клетку. Через четыре минуты приехала реанимационная бригада. Они подключили дефибриллятор. Один разряд. Второй. Третий. Потом старший реаниматолог пожилой, усталый мужчина по фамилии Гущин, посмотрел на Андрея и медленно покачал головой.

— Всё, — сказал он. — Констатация.

Андрей сел на бордюр. Руки дрожали. Лена молча протянула ему бутылку воды. Он не взял. Он смотрел на тело, накрытое теперь простынёй, на тёмное пятно асфальта, на след торможения, уходящий в ночь, и думал только об одном. Он видел лицо. Он видел номер. Он знал, кто это был. И теперь у него был выбор.

Когда они вернулись на подстанцию, было почти четыре утра. Коля поставил машину, Лена пошла мыть руки, а Андрей сидел в дежурке и смотрел на стену. На стене висел плакат: «Ваше здоровье — в ваших руках». Под плакатом календарь, открытый на сентябре. Карандашом кто-то из фельдшеров пририсовал к цифре 23 сердечко.

Обычная жизнь. Обычная подстанция. Обычная ночь. Но ночь была не обычная. Андрей достал телефон. Открыл контакты. Прокрутил вниз. Нашёл номер: Сухарев, ГИБДД. Это был инспектор, с которым они не раз пересекались на ДТП. Нормальный мужик, свой. Палец завис над кнопкой вызова.

И не нажал.

Андрей закрыл телефон, убрал в карман и сел обратно. За окном начинало светать. Тополя у подстанции стояли неподвижно, как люди, которые знают больше, чем говорят.

Он понимал, что утро придёт, и вместе с ним придёт вопрос. Не от кого-то, от него самого. К себе. И ответить на него придётся.

Промолчать, и стать заведующим. Забыть. Пережить. Жить дальше.Или позвонить, и поставить на кон всё, что у него было: семью, покой, будущее.

Кофе в дежурке давно остыл. За окном появилось солнце: слабое, серое, сентябрьское. Город просыпался, не зная, что среди просыпающихся есть человек, у которого впереди самый тяжёлый день в жизни.

И он ещё не знал, какой.