Read the book: «Цена выбора. Когда заканчивается вечность»

Глава 1. Изумрудный узел, часть 1

Нам не забыть друг о друге,

Я жду тебя в Санкт-Петербурге...

Сто сорок лет прошло с тех пор, как ты произнёс эту фразу. Всё это время я засыпала в мире, где тебя не было, и упрямо шептала эти слова в темноте. Тогда, в Петербурге, нас разлучил несчастный случай. Сегодня я сама отпустила тебя. И теперь не знаю, спасла я нашу любовь или потеряла её навсегда. Я лишь надеюсь, что ты вспомнишь обещание, данное мне почти полтора века назад.

А пока...

1.1 Луна на Большой Морской

Осень 1880 года в Петербурге пахла мокрым сукном, ледяным ветром с Невы и ощущением грядущей катастрофы. В тот вечер город казался унылым, а под ногами хлюпала жидкая грязь. Но стоило тяжёлой дубовой двери на Большой Морской закрыться за моей спиной, как промозглый мир исчез.

А ведь четверть часа назад эта самая Большая Морская напоминала разворошённый муравейник. Весь Петербург сошёл с ума по выставке одной картины. Наша карета застряла в потоке экипажей ещё на подъезде, и до здания Общества поощрения художников нам пришлось идти пешком сквозь толпу.

Давка на входе стояла невообразимая: знатные дамы в соболях прокладывали себе дорогу локтями, студенты штурмовали двери, жандармы едва сдерживали натиск. Шептались, будто художник продал душу за секрет светящихся красок, а скептики клялись, что за холстом просто спрятали керосиновую лампу.

Отец не жалел денег на мои «причуды», будь то заграничные реактивы или редкие научные издания, однако я знала, что эти билеты стоили ему немалых связей. Александра Никитична поправляла сбитую в толпе муфту и ворчала, что ни одно полотно не стоит такой суматохи, а я нетерпеливо сжимала пригласительный: мне хотелось разгадать этот оптический обман и найти рациональное объяснение всеобщему безумию.

Мы миновали вестибюль, залитый газовым светом, поднялись по парадной лестнице и увязли в новой очереди перед дверями зала. Стоило швейцару приоткрыть тяжёлую портьеру, как свет и звуки остались позади.

Осталась только мгла, густая и бархатистая, как летнее небо над степью. А потом в глубине чёрной комнаты появилось что-то похожее на окно в другую реальность. Днепр в лунную ночь. Гладь реки дрожала, отражая свет так, словно сама луна спустилась в зал и замерла за рамой, прямо над водой. Даже с закрытыми глазами изумрудное сияние проступало сквозь веки. В этом зеленоватом свете было что-то пугающее и родное одновременно — тоска по покою, который не принадлежит человеку. В зале стояла такая тишина, какую встретишь разве что в заброшенном храме, и только прерывистое дыхание посетителей нарушало её, когда стоящий рядом черноволосый офицер сквозь зубы процедил:

— Он точно продал душу дьяволу!

Я вздрогнула, но взгляда от картины не оторвала: она продолжала меня гипнотизировать.

Он оказался молод.

Мундир сидел на нём так, будто его перешивали каждую неделю, тугой воротник заставлял держать голову высоко, а тёмные, как вороново крыло, волосы не желали лежать: прядь, которую он нетерпеливо отбросил со лба, тут же упала обратно. Карие глаза ловили зеленоватое сияние днепровской луны. Мне казалось, что он не замечает моего интереса. Несколько мгновений он, прищурившись, разглядывал картину, затем резко развернулся и, чеканя шаг, вышел из зала.

Я осталась на месте и ещё какое-то время смотрела на свечение. Толпа стала расходиться. В холле все озирались и молчали: никто не был готов к такому резкому переходу от изумрудного сна к серым будням. Мой взгляд невольно искал черноволосого офицера, произнёсшего странную фразу в темноте.

Но его здесь не было. Будто он сам растворился в призрачном свете днепровской луны.

— Наталья, очнитесь! — Александра Никитична бесцеремонно потянула меня за рукав к выходу. — Пойдёмте скорее к карете, пока в этой толпе нам все платья не измяли.

Сырой воздух Большой Морской ударил в лицо. Дверца кареты захлопнулась, отрезая уличный гул. Всю дорогу до дома я молчала, но перед глазами стоял изумрудный свет Днепра и блеск этих чужих глаз.

1.2 Изнанка шедевра, мастерская Куинджи

Выставку, потрясшую Петербург, спасла чернильница. Всё началось месяцем раньше: Господин С. находился на грани нервного истощения. Последнюю неделю он работал над Архипом как проклятый. Чего он только не перепробовал: подсовывал художнику «правильные» сны с изумрудным свечением, заставлял бродячих музыкантов под окнами мастерской играть те самые щемящие ноты, которые должны были пробудить нужный оттенок зелёного на холсте.

А вчера пошел на самые отчаянные меры — подстроил так, чтобы зайчик от медного таза упал ровно на набросок картины, подсказывая угол преломления света. И что же этот Архип? Архип почесал затылок, зевнул и... занавесил окно старой тряпкой.

— Слепит, зараза, — пробурчал Художник, возвращаясь к рисованию унылых, серых скал.

Господин С. бессильно присел на пыльный сундук в углу мастерской.

«Они безнадёжны, — думал он, устало потирая виски и запрокидывая голову к потолку, словно ища, с кем разделить горечь. — Я шлю им небесную музыку, а они слышат только шум в ушах и капают отвар ромашки. Я даю им ключ от вечности, а они подкладывают его под ножку расшатанного стола».

Миссия была под угрозой. Луна на картине упрямо оставалась похожей на серый кусок засохшего сыра, и Художник терял время.

В тот момент в мастерскую зашёл помощник — мальчишка-посыльный с горшком дешёвого лака и свёртком сомнительной снеди. Он споткнулся о брошенную кисть, картинно взмахнул руками и, пытаясь удержать равновесие, опрокинул чернильницу прямо на палитру Куинджи, где тот усердно смешивал охру с белилами. Чёрный поток хлынул в светлую краску, соединяясь с разлитым маслом и каким-то едким составом для чистки кистей.

— Ах ты, стервец! — взревел Архип, хватая тряпку и замахиваясь над головой мальчишки.

Но Господин С. вдруг замер. Он увидел, как в этой грязной луже под воздействием химикатов и случая родилось оно — глубокое, фосфоресцирующее «ничто», которое сияло ярче любого божественного откровения.

Куинджи тоже умолк. Грязная ветошь выпала из его рук. Он смотрел на это чернильное пятно как завороженный.

— Постой... — едва слышно прошептал мастер. — Это же... это же истинный цвет лунной ночи! Боги, как же я раньше не додумался добавить туда обычной копоти?!

Господин С. медленно поднялся с сундука. Он перевёл взгляд с перепуганного, сжавшегося в комок мальчишки на свои тонкие «мистические» пальцы — те самые, которыми он столько веков плёл, менял и ломал человеческие судьбы.

— Серьёзно? — тихо спросил он у пустоты мастерской. — Чернильница? Весь мой грандиозный план с музыкальным резонансом и снами о Нирване проиграл кривоногому мальчишке и дешёвой саже?

Он горько усмехнулся, аккуратно отряхнул пыль с полосатых брюк и поправил лацкан своего идеального сюртука.

«Ладно, я понял намек. В этом городе магия работает только через чей-то разбитый нос или пролитый чай... Но Господи, как же мне нужен помощник».

Затем он посмотрел на Художника, самозабвенно пишущего картину.

«Ты заставил тьму сиять, Архип. Но помни: этот свет принадлежит тебе не до конца. Ты взял его в долг у вечности», — мысленно произнёс Господин С., растворяясь в густых тенях мастерской. «Теперь толпа будет искать в твоих красках скрытый фосфор или следы сделки с дьяволом. Они никогда не поймут, что твоя истинная ноша — оглушительная тишина, в которой ты отныне останешься один. Ты заложник собственного шедевра. Твоё бессмертие начнётся тогда, когда ты навсегда разучишься быть просто счастливым человеком».

1.3 Случайный компаньон

В Ботаническом саду было душно, как в бане, пахло мокрой землёй и прелыми листьями. Господин С. сидел на верхней галерее, свесив ноги между прутьев чугунной решётки. Некогда идеальный фрак выглядел помятым и покрылся пылью, а в глазах существа, чей паспорт выдан вечностью, застыла тоска. Три тысячи лет без отпуска — это не шутки.

Внизу, среди исполинских вееров ливистонских пальм, копошился старый профессор фон Шмидт. Выглядел он жалко: потёртый сюртук, дрожащие руки, сухие пальцы. Старик отчаянно пытался спасти свой «главный труд жизни» — редчайшую орхидею, которая должна была расцвести сегодня, чтобы завтра покорить комиссию и сохранить саду финансирование. Но бутон замерзал. Печи оранжереи работали на пределе, но ледяной сквозняк из невидимой трещины в стеклянном куполе бил точно в хрупкий стебель.

— Всего лишь... перенаправить тепло, — едва слышно шептал Господин С. сверху, надеясь, что у этого человека науки наконец включится логика. Его вековой голос шуршал, точно сухие страницы алхимических трактатов. Но старый профессор, у которого на кону стояла вся его земная жизнь, продолжал стоять на коленях перед погибающим цветком. Он беззвучно плакал, ослеплённый собственным горем, и упрямо не замечал, что спасение находится на расстоянии вытянутой руки.

Господин С. не смог больше этого выносить. Он поднял руку, собираясь совершить привычный, выверенный веками жест — едва заметное перераспределение воздушных потоков.

Но в то же мгновение реальность поплыла.

Усталость, копившаяся столетиями, на долю секунды отключила его волю. Пальцы вместо того, чтобы ласково направить воздух, сжались. Пространство над орхидеей беззвучно треснуло. Из этой раны в ткани мироздания хлынуло нечто, чему не было названия в земной физике: сгусток первородной энергии, мокрый туман, дрожащий призрачным изумрудным сиянием.

Так появился Светоч.

Господин С. его не заметил. Оглушённый собственной неудачей, он поспешно покинул оранжерею, чтобы уединиться и вернуть былую холодную уверенность.

А внизу, после его стремительного ухода, оранжерея погрузилась в звенящую, ошеломлённую тишину. Ледяной сквозняк из невидимой трещины в куполе резко наткнулся на призрачную стену. Воздух вокруг замерзающего растения стал густым и тёплым, как пар над чашкой свежезаваренного горного чая. Рана в пространстве медленно стягивалась, но перед тем, как исчезнуть совсем, она выдохнула в зал крохи вечности, случайно просыпавшиеся с чугунной галереи. Тёмные, почти чёрные лепестки орхидеи, уже тронутые мертвенным инеем, содрогнулись. По хрупкому стеблю вверх побежала тонкая золотистая жилка. Лепестки вспыхнули глубоким чернильным оттенком, отливая шёлком, а из самой сердцевины чашечки вырвался сухой, сладкий запах лета. Профессор фон Шмидт замер, боясь дышать. Слёзы высохли на его морщинистых щеках. В удушливой тишине Ботанического сада редчайшая орхидея сияла первозданной силой. Чудо произошло вопреки всем законам науки — просто потому, что в её строгие чертежи вмешался великий Случай.

Старик поднял голову к пустой верхней галерее, но там уже никого не было. Только в воздухе всё ещё пахло озоном и едва уловимым ароматом дикого горного чая — призрачным следом чужого присутствия.

А вот самого Господина С. на выходе из оранжереи настигло наказание за сиюминутную слабость: в левом кармане возникло ощущение, будто туда положили раскалённый свиток. Он попробовал достать предмет из кармана, но пальцы прошли сквозь пустоту. Воздух вокруг руки был не просто горячим — он стал материальным.

Материальный воздух в кармане качнулся, выталкивая пальцы наружу, и глухо, обиженно звякнул, точно столкнулись два хрустальных бокала. Раскалённый свиток начал остывать, впитывая остатки оранжерейного тумана. Господин С. осторожно опустил руку в карман снова. На этот раз пальцы нащупали нечто мягкое, тёплое и невесомое, словно он поймал живое грозовое облачко. Когда он вынул ладонь, на ней покоился светящийся золотом сгусток. Наглый избыток бытия, взломавший ткань реальности, ласково свернулся клубком и тихонько чихнул. Золотистое сияние дрогнуло и перелилось испуганным багровым: новорождённое чудо ощутило ледяной сквозняк и чужой, пугающий мир.

1.4 Фиалки, мороженое и химия

Тот декабрь выдался вызывающе солнечным, совсем не петербургским. Я сидела за своим любимым столиком у окна в уютной кондитерской Вольфа и Беранже.

Мир вокруг казался залитым золотым светом. В этом сиянии была видна каждая пылинка, и мне чудилось, будто я вижу саму ткань мироздания. Я ела фиалковое мороженое и, глядя на солнечный луч, впервые чувствовала, что реальность — лишь тонкая декорация, которую вот-вот прожжёт этот неестественный блеск.

Книга Менделеева и тающее мороженое были единственным якорем, связывающим меня с реальностью, которую я всё ещё не могла назвать своей. В кондитерской стоял уютный гул: переговаривались посетители, да Александра Никитична вполголоса распекала официанта за недостаточно накрахмаленные салфетки. Колокольчик над дверью звякнул, впуская в натопленный, пахнущий ванилью зал морозную свежесть Невского.

В кондитерскую порывисто вошёл офицер. Я не шелохнулась, но по тому, как сгустился воздух, поняла: он смотрит прямо на меня. Не дожидаясь лакея и минуя свободные столики у входа, он шёл к нашему окну, принося с собой шлейф морозной хвои и дорогого табака.

Александра Никитична, приставленная ко мне не столько для компании, сколько в качестве живого щита между моим приданым и петербургскими повесами, издала звук, похожий на скрип нафталина.

Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы защитить мою честь и возмутиться сквозняком и бесцеремонностью военного. Но офицер обезоружил её почтительным поклоном и, не замедляя шага, заглянул в мою книгу.

— Осторожнее, сударыня, — сказал он, и его низкий голос заставил меня поднять глаза. — На девяносто восьмой странице Менделеев слишком полагается на интуицию. Галлий он описал ещё до того, как его нашли. Впрочем... фиалковое мороженое и химия. Такое сочетание достойно либо гения, либо революции.

Говорил он по-своему: лёгкое картавое «р» катилось у него во рту, как горошина, и он нисколько этого не стеснялся. Напротив, произносил слова с вызовом, как человек, привыкший командовать и не сомневающийся, что его услышат.

— Позвольте, сударь! — Александра Никитична подпрыгнула, и ложечка в её чашке жалобно звякнула. — О каких таких революциях вы изволите толковать в приличной кондитерской? Наташенька, немедленно убирайте книгу! От этих новомодных «элементов» у молодых господ разум мутится. Мы здесь десерт кушаем, а не государственные устои расшатываем!

Я прищурилась. В глубине моих зрачков, отражавших золото декабрьского солнца, промелькнуло и погасло то, чего я прежде в себе не знала: холодное, древнее спокойствие и полная уверенность.

— Менделеев не полагается на интуицию, сударь, — спокойно сказала я, закрывая книгу. — Он предсказал плотность галлия: пять и девять. Француз сперва получил четыре и семь, а потом очистил металл и согласился. Интуиция у химиков называется законом, когда оказывается права. А что до сочетания, — я взяла ложечку, — выбирать между проверенными догмами и фиалками среди зимы каждый волен сам.

Незнакомец странно усмехнулся, и в глубине его глаз на миг блеснул тот самый фосфорический свет, который Куинджи разлил по своему полотну.

— Выбирать, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Выбирать между правильным и живым, сударыня, — вот где начинается настоящая химия. На выставке вы искали не объяснение, а то, чему его нет, и боялись это найти. Вы слишком ярки для этого декабря и этого города. Боюсь, вы рискуете привлечь не того дьявола.

Пока я подбирала ответ, он развернулся и вышел, будто его здесь никогда и не было. Его силуэт на мгновение слился с золотом Невского и исчез.

— Наташа! Наталья! Ты меня слышишь? — встревоженный голос Александры Никитичны ворвался в моё сознание. — Ты знаешь этого сумасшедшего? Кто это такой? Мы уходим, немедленно!

Я продолжала сидеть в оцепенении, совершенно не реагируя на испуганный лепет компаньонки.