Read the book: «Дело о кабачке»

Глава 1. Дело не моего уровня

Утро в конторе Барса начиналось не с рассвета, а с гонораров.

Гонорары лежали на столе ровными столбиками — медью, серебром, и отдельно, под пресс-папье, самой крупной монетой за последнее дело о краже колбасы. Барс пересчитывал их второй раз. Первый раз он пересчитал их на рассвете, второй — только что, и результат не изменился, что его почему-то оскорбило.

Он работал не для денег, разумеется. Он работал для Барсингтона. Но и деньги были неплохи, потому что Барсингтон был городом благодарным, если его правильно напугать.

Плащ висел на спинке кресла. Плащ был хорош: тёмный, с капюшоном, чуть длиннее, чем следовало, — чтобы его хватало на все случаи жизни. Барс сразу заметил, что сел он не идеально. Тогда он надел плащ, подошёл к двери, распахнул её, постоял на пороге спиной к комнате, слегка повёл плечом — и только потом снял.

Эффект не произвёл ни на кого впечатления, кроме самого Барса и кошки из приюта напротив.

— Ты только что был собой, — послышалось из-за двери.

Он обернулся. У стены, на табурете, стоял крот. Стоял, судя по всему, давно. У него был блокнот в лапах и то выражение, с которым обычно приходят не спорить, а уже знать всё.

— Арчибальд, — сказал Барс. — Ты когда вошёл?

— Когда ты закрывал дверь.

— Первый раз?

— Ты её закрывал три раза. Я вошёл между вторым и третьим.

Барс не стал выяснять, зачем Арчибальд считает, сколько раз он закрывает дверь. С этим кротом бесполезно спорить о фактах: он их записывает раньше, чем ты их совершаешь.

В дверь постучали.

На пороге стоял Слива — тогда ещё никто не знал, что он Слива, и вообще никто не знал, что он котёнок чей-то там. Просто мелкий, рыжий, с глазами, в которых не отражалось ни одной мысли. Он держал конверт в зубах, потому что лапами не умел.

— Тебе, — сообщил он, вручая конверт Барсу. — Сказали, от одного господина. Через третьи руки.

— Через чьи?

— Через третьи, — повторил Слива. — Я в них был.

Барс распечатал конверт нарочито медленно, чтобы все успели увидеть, что он распечатывает конверт нарочито медленно. Внутри лежал лист с ровным наклонным почерком.

«Уважаемый Барс! У одной почтенной особы пропал предмет. Прошу вас принять дело. Оплата — достойная.»

— Предмет, — сказал Барс. — Какой?

— Кабачок, — сказал Слива беззаботно.

Наступила идеальная тишина. Даже уличный шум за окном стал вести себя приличнее.

— Кабачок, — повторил Барс.

— Кабачок.

Барс посмотрел на лист. Потом на Арчибальда. Потом на улицу, где стоял, ни о чём не подозревая, целый Барсингтон, и где никогда, ни разу за всё время его карьеры, никто не приходил к нему с просьбой найти овощ.

Он встал. Он подошёл к двери. Он повернулся к ним спиной и произнёс очень внушительно:

— Кабачок — не моего уровня.

Арчибальд занёс перо над блокнотом.

— Что именно?

— Я лучший нос Барсингтона, — сказал Барс в стену. — Я беру кражи, пропажи, исчезновения, тайны, интриги. Я беру случаи, в которых пахнет преступлением. Я не беру овощи.

— А если кабачок большой? — спросил Слива.

— Кабачок, котёнок, не бывает большим. Кабачок бывает съеденным.

— Яблоки бывают большими.

— Мы говорим не о яблоках.

— Кабачок тоже.

Барс медленно оторвался от стены и вернулся к столу. Он взял лист и посмотрел на подпись. Подписи не было. Вместо неё стояла маленькая закорючка и слова «через третьи руки».

Затем он задал Сливе один вопрос, потому что у Сливы был очень плохой талант отвечать на такие вопросы правильно.

— Ты знаешь, кто платит?

— Знаю.

— Кто?

— Мадам Мурр.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно было, чтобы в конторе стало душно.

Мадам Мурр. Молочный дом на набережной. «Мурр и сыновья» — при том, что сыновей ни у кого не было, а было производство, склады, счётные книги и ожерелье, по которому можно было узнать курс серебра, не вставая с кресла. Мадам Мурр была не богата — мадам Мурр была богата так, что богатство её переставало быть заметным, как перестаёт быть заметной погода.

Барс положил лист на стол. Потом взял его снова. Потом посмотрел в окно, куда, по странному совпадению, как раз смотрел весь Барсингтон.

— Знаешь, что я в этом городе люблю? — сказал он наконец.

— Что? — спросил Слива.

— Запах больших денег. — Барс надел плащ. — Он, в отличие от овоща, ощущается на расстоянии.

Он направился к двери. Шаг был выверен, разворот — безошибочен. Оставалось только выйти и услышать за спиной восхищённое молчание.

Восхищённого молчания не было.

— Арчибальд, — сказал Барс, уже в дверях. — Ты запиши, как я отказался.

— Уже записал.

— И как я согласился.

— Тоже записал.

— А разницу между ними?

— Разница в четырёх строчках, — сказал крот. — Я подчеркнул.

Глава 2. Пять заявителей

К девяти утра под дверью конторы стояла очередь.

К девяти утра под дверью конторы стояла очередь, а этого Барс не любил, потому что очередь плохо смотрится в отчёте: она создаёт ощущение потока, а поток — ощущение, что работал не ты, а обстоятельства.

— Пять, — сказал Арчибальд, сидевший с папкой на подоконнике. — Пятеро.

— Я вижу, что пятеро.

— Я предупреждаю, что пятеро.

Барс не нашёлся, что на это сказать, и просто распахнул дверь.

Они вошли.

Первым — мельник Кузьма, спокойный, как жернов, и от него пахло мукой так, что в конторе стало заметно чище. Вторым — лавочник Жюль, который успел сказать что-то до того, как вошёл, и продолжал говорить уже внутри, потому что для него говорить было способом дышать. Третьей — портниха Роза, нервная, с напёрстком, который она не выпускала из лапы даже здесь. Четвёртым — кучер Пимпель, обиженный на весь мир и на всех, кто в нём живёт виновато. Пятым, последним, боком, — архивный стажёр Тюря, который вошёл, будто заранее извиняясь за то, что его здесь видят.

У каждого была бумага. Бумаги все как одна утверждали, что владелец кабачка — именно этот человек.

Барс обошёл очередь дважды. Потом сел. Потом встал опять, потому что сидеть, когда на тебя смотрят пятеро, — это упустить момент.

— Итак, — сказал он. — Кабачок у каждого из вас.

— Один кабачок, — сказал Кузьма.

— Мой, — сказал Жюль.

— Мой, — сказала Роза.

— И мой, — сказал Пимпель, обиженно.

— И... — начал Тюря и не договорил.

Барс обвёл их взглядом. С момента, когда он первый раз услышал слово «кабачок», в конторе не было ни одной фотографии кабачка, ни одного рисунка, ни одного измерения, ни одного зерна сохранившейся кожуры. Только бумаги.

— Кто из вас видел предмет? — спросил он.

Молчание было очень длинным.

— В смысле — видел? — уточнил Жюль.

— Глазами.

Тишина стала ледяной, и Жюль, будучи человеком живым, тут же начал объяснять, отчего это не имеет значения, потому что достаточно бумаги, — и объяснял полторы страницы, за которые Барс дважды успел его мысленно похоронить.

— Бумага у всех есть, — сказал Арчибальд, не поднимая головы. — Предмета не видел никто.

Барс подошёл к первому заявителю. Он делал это всегда медленно, потому что так было эффектнее, и потому что люди, которые торопятся, пахнут одинаково. Он обнюхал Кузьму. Потом Жюля. Потом Розу, от которой пахло, что она сегодня плакала. Потом Пимпеля. Потом Тюрю, который стоял так тихо, что его можно было принять за вешалку.

Когда он закончил, в конторе стояла та самая тишина, за которой потом всегда следует реплика.

— Ну? — не выдержала Роза.