Read the book: «Пятая палата»

Глава 1

- В палате пять девчонок и ни одной нормальной!

- Прям уж ни одной? Так не бывает, - усомнился папа, - Ты просто пока их плохо знаешь.

- Куда уж лучше! Говорю же, ни единой.

- А медсестры? - спросил папа.

- А медсестры — злые! - громко сказала я и вызывающе посмотрела на медсестру БабЯгу, которая сидела рядом за столом и надписывала баночки для анализов, сверяясь с журналом. БабЯга поджала губы.

- Злые! - повторила я, глядя прямо в блеклые серые глаза, - Им все время от меня что-то нужно. То пописай, то кровь сдай, того и гляди почку заберут. Скажут, это надо для анализов!

- Как не стыдно врать! - воскликнула БабЯга. Голосок у нее тонкий и злой.

Папа расхохотался. Разгневанная БабЯга отодвинула стул и направилась прямо ко мне, протягивая руку к телефонной трубке. Отлично! Ведьмы обожают злить людей. Я увернулась от ее растопыренных пальцев и торопливо заорала в трубку:

- Вот увидишь, они меня разрежут, органы продадут, а труп сожгут! Тут и крематорий есть, я узнавала! Он в подвале второго корпуса! Так что если я завтра к тебе не выйду, знай, меня сожгли, а пепел развеяли над помойкой. И ты уж тогда отомсти за меня, папа...

Клац! Послышались короткие гудки — это взбешенная БабЯга злобно стукнула по рычажкам древнего дискового телефона. В следующую секунду она вырвала у меня трубку и шмякнула ее мимо аппарата. Ее намазанные сиреневой помадой губы тряслись от злости.

- Ты бесстыжая неблагодарная девчонка! Какое право ты имеешь говорить такие гадости! О тебе заботятся, кормят, лечат, а ты!... - БабЯга негодующе фыркнула и вскинула желтоватый морщинистый палец, - немедленно марш в палату и сиди там до ужина! Никакого телевизора!

- И не подумаю! - сказала я и пошла в противоположную от палаты сторону — к процедурному кабинету. Это самое удаленное от сестринского поста место и самое тихое. Здесь на стене висит большая картина — корабль с зелеными парусами плывет по алому морю. Около двери, где трижды в день выстраивается очередь из тех, кому прописали уколы, буквой П расставлены кушетки. С кушетки можно залезть на подоконник, и если только немного сдвинуть занавеску — она плотная, вишневая, - и сесть, поджав ноги, чтоб занимать поменьше места, — со стороны никто тебя не увидит. В больнице не так-то много мест, чтобы побыть в одиночестве — два подоконника, душевая да туалет. Они почти всегда заняты. Но сейчас идет сериал — то ли "Молодые и смелые", то ли "Влюбленные и несчастные"... Девчонки оккупировали диван и кресла в комнате отдыха, мальчишки растянулись прямо на полу, на ковре. Сериал им не сдался, конечно... но это единственное место, где можно пообщаться с противоположным полом. Я как-то посмотрела одну серию с ними. Ничего интересного. Хихикают, жеманничают и отпускают сальные шуточки.

Сквозь двойное стекло я смотрела вниз, на асфальтовую тропинку, усыпанную листьями, на два мусорных бака, на забор вдалеке. За тем забором, если сесть на вторую маршрутку и проехать семь остановок, мой дом.

***

Вообще-то в том, что я оказалась в больнице, виноват папа. Мама говорит: "Влад, нельзя допускать такую вседозволенность!"

На самом деле, она тоже редко меня ругает.

Но неделю назад, когда она пришла домой, я сразу поняла — мама просто в бешенстве. Когда мама рассержена, квартира начинает суетиться и приводить себя в порядок. Вот и сейчас — не успела хлопнуть входная дверь, как в кухне зашипела вода — посуда принялась судорожно мыться, вытираться и расставляться на сушилке. Чайник с раззявленой крышечкой нырнул под струю, наполнился, приземлившись на подставку, щелкнул кнопкой — вскоре чашка чая с чабрецом и шиповником сама поплыла за мамой, ожидая, когда ее заметят.

- Маргарита! Быстро сюда! - рявкнула мама.

Я вошла в большую комнату. Папа сидел за компьютером и писал статью про цифровые технологии.

Чашка мягко приземлилась на кофейный столик.

- Меня! Вызывали! В школу! - сердито сказала мама. Папа отодвинул монитор.

- Что случилось, Тамара?

- Мне пришлось устранять последствия непрофессиональных любовных чар, вот что случилось, - фыркнула мама, - восьмиклассник Дима Мельников провел несколько дней глядя на фотографию нашей дочери. После третьей записи в дневнике "Мечтательно вздыхал на уроке алгебры" учительница заподозрила неладное. Время от времени у бедного ребенка из ушей вылетают розовые бумажные сердечки! Сердечки, Влад!

- А что это за мальчик? - заинтересовался папа.

- Просто мальчик, - промямлила я, ковыряя ковер носком тапочки, - ну, симпатичный... На гитаре играл на концерте для мам и бабушек седьмого марта...

- И он нравится Марго. Настолько, что она решилась применить заклятие.

- Любовное зелье, вообще-то, - уточнила я, - из твоей книги рецептов.

- Любовное зелье! - саркастически воскликнула мама, - это так ты представляешь себе любовь? Розовые сердечки из ушей?

- Я не думала про уши... - промямлила я, отчаянно надеясь, что вид у меня виноватый.

Мама смягчилась.

- Но это же просто мальчик! - сказала мама, - Я проверила. Человек. Был бы хоть потомок магов или вампир...

- А вот это поправимо, - весело сказал папа, и подмигнул мне, - если Марго решит, что этот самый Дима — ее судьба, один мааааленький укус — и вот уже юный кровосос присоединился к нашей семье и порхает вокруг люстры...

Мама сверкнула глазами, из кладовки прилетел веник и впихнулся папе в руки. Папа вскочил с кресла и бросился подметать, как ненормальный. Пыль взвилась столбом!

- Тамара! - взмолился папа, - Я же все-таки не чайник какой-нибудь! Не дрессированный этот.. как его... интерьер! Я не хочу подметать! - Но он продолжал яростно махать веником.

- И кстати. Пусть наша дочь объяснит, кто такие Анна Жукова и Светлана Моргунова, - маминым голосом можно было за секунду заморозить триста пельменей, - и почему эти бедные девочки уже два дня в школу не приходят, а приползают?

Я, изо всех сил преодолевая желание схватить влажную тряпку и начать протирать столик, нашла в себе силы проговорить:

- Они хотели рассказать Мельникову, что я в него влюбилась... а там, в твоей книге, я нашла, как превратить кости врагов в желе.

- Прямо в разделе "Закуски". Отличный ход! - одобрил папа, орудуя веником, - унизительно и безболезненно!

- Влад! - рявкнула мама и папа с энтузиазмом полез под диван. Оттуда полетели клочья пыли, мой старый мячик и непарная розовая тапочка. В соседней комнате что-то захлопало — не иначе, утюг тоже принялся за дело и начал отглаживать постираное белье.

- С меня хватит! - сказала мама. Со шкафа свалился чемодан, распахнулся, и в него влетела стопка отглаженных платьев, несколько книг и сундучок с готовыми зельями, - Мне надо развеяться. Улетаю на Лысую гору. Две недели меня не трогать, не звонить, не писать, посланий в бутылках в водоемы не выкидывать, флажками в пределах видимости не семафорить. Мои нервы нуждаются в женском обществе, стаканчике грога перед сном и сплетнях. Чтоб вели себя прилично! Ясно?

Веник смел мусор в совок и они оба унеслись на кухню. Папа, свободный от уборки, поторопился вернуться к статье.

- Не слышу! - мама повысила голос.

- Ясно, - пробурчали мы с папой.

- Влад, тебя особенно касается! Нельзя допускать вседозволенность!

- Хорошо, Тамара, - кивнул папа.

- И если Марго скажет "Хочу пойти на крышу и танцевать там голышом", надо сказать "Нет, Марго, ты простудишься". Ясно?

Папа невнятно пробурчал что-то из-за компьютера.

- Книги я забираю. Снадобья тоже. Проведете две недели как нормальная семья.

За мамой захлопнулась дверь.

Когда через полчаса я спросила "Пап, можно мне пойти ночью на крышу и танцевать там голышом?", он ответил:

- Нет, дочка, ты простудишься. Надень хоть тапочки.

До двух ночи я носилась по крыше, распугивая спящих голубей, кружилась, прыгала, размахивала руками под октябрьским небом. А наутро у меня поднялась температура, и папа вызвал скорую, потому что лечить он не умеет — только обращать в вампира, но это уж на совсем крайний случай. Неделю я лежала в боксе, отдельно от всех, а потом, когда температура упала, меня перевели в пятую палату, на кровать около окна.

***

Больничная еда — фантастическая дрянь.

В столовой я сижу за шестым столом. Со мной Аня Коваленко, девочка из моей палаты. Она худющая и светловолосая. Обожает розовый цвет. Вот сейчас на ней футболка в розовую полоску, малиновые лосины, блестящие розовые пластиковые часы. Ногти в розовом лаке — Инка ей накрасила в обмен на яблоко.

На мне черное платье.

- Овсянка похожа на сопли, - говорю я, - не удивлюсь, если медсестры сморкаются в кастрюлю, пока никто не видит.

Аня с сомнением опускает ложку в маслянистую бежевую поверхность каши, а когда поднимает — за ложкой тянутся белесые нити. Очень подозрительные.

- Ты можешь есть, - беспечно говорю я, отодвигая кашу подальше, на середину стола, и корчу рожу, - если еще хочешь.

Анька качает головой:

- Вообще-то уже нет. Ты испортила мне аппетит.

- Это не я. Это сопли.

- А сейчас ты скажешь, что в чай они доливают из баночек с анализами... - вздыхает Анька.

Я смотрю на стакан.

- Цвет похож, - соглашаюсь я.

Чай мы тоже отодвигаем подальше.

Ведьмы обожают портить аппетит.

Вокруг стучат ложками. Анька с сомнением смотрит на положенный к чаю бутерброд с сыром.

- Сыр нормальный, - разрешаю я.

Манипулировать ведьмы тоже обожают.

Десять часов — время, когда поступают новички, если их не привозят на скорой.

У сестринского поста с растерянным видом стоит мальчишка, по виду мой ровесник. На нем серая фланелевая рубашка в клетку и черная футболка с черепом, на ногах — черные тренировочные штаны и резиновые шлепанцы. Носков нет. Кожа очень белая, совсем как у моего папы, и такие же черные волосы, как у папы, а глаза — карие и печальные. Красивый.

Анька смотрит и смотрит на него, пока я не затаскиваю ее в палату.

Днем тут тихо. Инка, самая старшая и самая противная, наверняка сидит в четырнадцатой. С Игорем из четырнадцатой у них "любовь" - это значит, что Инка торчит там все время, развалилась на Игоревой кровати и слушает, как старшие парни треплются про футбол и компьютерные игры. Будет сидеть там, пока одна из медсестер не заглянет туда и не прогонит — девчонкам нельзя ходить в мальчишеские палаты и наоборот.

Еще есть Алина. Двенадцать лет, постельный режим. Анька рассказывала, что сначала врач распорядилась поставить горшок у кровати, чтобы Алинке поменьше двигаться, но та закатила истерику. Я ее понимаю — двери в палатах наполовину застеклены, заглядывают все, кому не лень. Кому понравится писать на виду у всех, да еще и в младенческий горшок! Врач уступила, но теперь кто-то из нас должен провожать Алинку в туалет и в душевую и следить, чтоб она не упала по дороге. Мы с Анькой провожаем, нам не трудно.

Яна Гаврилова и Лена Пименова — еще совсем малявки. Янке девять, и любимое ее занятие — убираться. Просто маньячка какая-то. Не может видеть незаправленную кровать. Она и мою застилала несколько раз, и Анькину. Когда к нам вечером заходит уборщица, Янка отбирает швабру-лентяйку и сама моет полы. Лена все время проводит в игровой с воспитательницей и еще десятком малявок. Против горшка под кроватью она не возражает.

Через час Анька подсаживается ко мне на кровать.

- Его зовут Саша, - говорит она, - ему тринадцать. Он уже немного подрался с Ромкой Самойловым, но их быстро растащили. У него болит нога.

- Угу, - я пожимаю плечами. После истории с Мельниковым и фонтанчиками розовых сердечек из ушей я решила не интересоваться мальчиками. По крайней мере, некоторое время.

- Он спрашивал про тебя, - обиженно говорит Анька.

- Да?

- Да. Чем ты болеешь, и все такое.

- Да? - я не смотрю на нее, - и что ты сказала?

- Что у тебя бешенство...

Я замахнулась книжкой, Анька пригнулась, и ее длинные тонкие пальцы потянулись к моим подмышкам... позади нас кашлянула Алинка.

- Девочки... меня тошнит.. - выдавила она, прижав руку ко рту. Черные волосы ее свесились и кольцами легли на пол.

Все-таки Янка — удивительный человек. Мы с Анькой еще пытаемся сообразить, как помочь, а Янка уже метнулась, выволокла из-под Ленкиной кровати горшок и подставила посудину позеленевшей Алине.

Глава 2

Анька выглядит хрупкой и нежной, но на самом деле это черт в розовых колготках.

Мне она понравилась еще в тот момент, когда я стояла у сестринского поста с пакетом одежды — ждала, когда меня определят в палату. Стояла и стояла, и медсестрам не было до меня дела. Внезапно на посту зазвонил телефон. Проходящая мимо девчонка в малиновой толстовке схватила трубку.

- Психиатрическое отделение слушает, - сказала она, - с вами говорит главный псих, - потом послушала немного и добавила: - Какая еще педиатрия? Почему я тогда стою в смирительной рубашке? - она бросила трубку и беспечно пошла в сторону туалета. Из кармана толстовки свисал лоскут розовой туалетной бумаги.

Сразу понятно, что Анька — свой человек.

Сегодня она злится.

- Намажем Инку зубной пастой? - предлагает она.

- Ночью! Как только она заснет! - поддерживаю я.

Инка сегодня как с цепи сорвалась, а все потому, что в четвертую положили на обследование новенькую. Игорь сравнил перспективы и тут же бросил Инку. И она теперь свирепствует. Ленкину куклу закинула на шкаф в игровой. Наткнулась на Анькины тапочки и распинала их по всей палате. Пилкой для ногтей злобно тыкала в свою подушку, пока оттуда не полетели перья — и Янка прямо замучилась их выметать. Как говорит папа, атмосфера в палате сильно ухудшилась.

И вообще, ведьма всегда готова наказать зарвавшуюся дылду.

Алина лежит в больницах все время и научила нас правильно мазать пастой.

Во-первых, паста должна быть теплой. От холодной пасты жертва проснется и будет драться.

В-вторых, мазать надо всех, всю палату, в том числе и себя, чтобы отвести подозрения.

В третьих, делать это надо после полуночи, когда дежурные медсестры спать уходят. Спят они в сестринской, в самом начале коридора, от поста и от нашей палаты далеко. Если намазать раньше, они будут перед сном делать обход и заметят.

- Как нагреть пасту? - спросила Анька.

- Зажми тюбик подмышкой, через час-полтора нагреется.

Дежурить пришли медсестры Ольга и Мальвина. Ольга крутая: высокая, коротко стрижется и ходит на балкончик курить. Мальвина же — страх и ужас. Мы ее Мальвиной прозвали за завивку кукольными кудрями, за макияж с синими веками и загнутыми к бровям слипшимися ресницами, с розовыми пятнами румян... Весит Мальвина при этом килограммов сто двадцать, а лет ей — как моей бабушке. Когда она идет по коридору, в дверях дребезжат стекла. Это удачное дежурство — Ольга и Мальвина нас обычно не трогают, заварят себе по бомж-пакету и смотрят телек в сестринской. Когда Мальвине выпадает дежурить с БабЯгой, они орут на всех и тут легче в палате отсидеться. А Ольга Мальвину как-то успокаивает — она орет, конечно, но не так чтоб сильно. Умеренно.

Вечером в коридоре почему-то пахнет мокрой псиной. Медсестра Мальвина уже заглянула к нам и напомнила, что через полчаса отбой и нам надо пойти почистить зубы.

- И пописайте перед сном! - велела Мальвина, провожая нас неодобрительным взглядом, - а то знаю я вас. Только я объявляю отбой — и начинается недержание у всего отделения...

Душевые — для девочек и для мальчиков отдельные, - находятся в конце коридора. Там уже скопились очереди. Красивый мальчик Саша стоит, прислонившись к стенке и тыча пальцами в экран мобильника. Рядом Димка из восьмой и толстый Мишка, который командует «Левее! Правее! Еще правее!». Мобильник! Черт, забыла папе сказать, чтоб привез мне мобилку. Анька выясняет, что перед нами вся третья палата, а там девять девчонок. Ждать надо целую вечность.

Мы заняли очередь и встали напротив. Анька млеет. Я скрежещу зубами. Псиной пахнет ощутимо сильнее. Я тяну воздух носом.

- Ань, чуешь, чем пахнет?

Анька принюхалась и неопределенно пожала плечами.

- Улицей? - предположила она, - костром?

- Не знаю, - сказала я, - но подозреваю, среди нас затесался оборотень.

Версию про оборотня Анька восприняла как игру.

- Оборотень? Ой! Я боюсь! У тебя есть пистолет с серебряными пулями? А интересно, кто это? Может, Мальвина?

- Мальвина в полнолуние оборачивается разве что в носорога, - хмыкнула я.

Дверь душевой открылась, выпуская двух девочек из третьей. Другие две заскочили в распаренное помещение. Запах псины назойливо лез мне в нос. Анька может шутить сколько хочет, но ни одна уважающая себя ведьма не потерпит оборотня на своей территории. Это вопрос самоуважения. Оборотни жрут людей. По крайней мере, раньше точно жрали. Но как его вычислить? Ходить и всех обнюхивать? Так себе вариант.

По всему выходило, что мне придется немного поколдовать. Завтра, решила я, разглядывая завернутый в полотенце тюбик зубной пасты.

- Как думаешь, Инка сильно взбесится?

- Конечно. Орать будет, тапками кидаться... Главное — не заснуть. Ты умеешь долго не спать?

Анька кивает.

- А ты?

- Я могу вообще три дня не спать, если надо, - гордо говорю я. Ведьмы обожают подчеркивать свое превосходство. Анька завистливо вздыхает.

В душевую мы попадаем перед самым отбоем. Здесь три раковины, три зеркала и две душевых кабинки. Быстро и не глядя друг на друга мы принимаем душ, потом тщательно драим зубы перед зеркалом. К запаху Анькиного бананового шампуня и моего крапивного примешивается назойливый запах мокрой собаки.

- Марго, - говорит Анька и показывает мне в зеркало длинный розовый язык, - а что это ты мне в рот заглядываешь? Клыки ищешь?

Я ловлю ртом струю воды и полощу рот.

***

После отбоя мы с Анькой тихонечко лежим голова к голове. У меня подмышкой зажат тюбик пасты. У нее тоже. Мы лежим так уже долго, но тюбик все не желает нагреваться. Холодит и холодит. Инка, не подозревающая о наших планах, отвернулась к стенке и спит, но остальные все никак не угомонятся, Алинка яростно переписывается с кем-то в телефоне. Янка шуршит пакетами в тумбочках — ей срочно понадобилась свежая пижама. Ленка таращится в потолок. Еще одна кровать в палате пустует.

Мимо прошла медсестра и погасила коридорный свет. Девчонки наконец улеглись. Алинка сунула телефон под подушку и отвернулась к стенке. Затихли переговоры в соседней палате. Я поднесла к глазам часы со светящимся циферблатом: еще только десять минут одиннадцатого. Надо ждать как минимум час, чтоб все крепко уснули.

- У тебя у пасты какой вкус? - шепчет Анька мне в ухо.

- Апельсиновый, - так же шепотом отвечаю я, - а у тебя?

- Клубника. А дай твою попробовать?

Я вынула пасту из подмышки, открутила крышечку и выдавила немного на палец. Поймала Анькину руку и вытерла свой палец о ее. Анька сунула палец в рот.

- Нямка! - одобрила она, - дашь завтра почистить? А я тебе свою. У меня клубничная, с блестками!

В губы мне уткнулся открытый тюбик. Я облизнулась. Анькина клубника с блестками и впрямь была вкусная. Мы так и коротали время, угощая друг друга и переговариваясь шепотом. Наконец часы показали одиннадцать.

- Пошли! - сказала я.

В палату светила луна. В палате было темно — значит, ночь безлунная. Тихо, как два призрака, мы начали красться к Инкиной кровати. То есть я начала бесшумно подкрадываться, а Анька в очной тишине так грохотала тапочками, что я испугалась: сейчас все проснутся и застанут нас на месте преступления.

- Анька! - шепотом заорала я, - ты что, тапочки надела? Сними быстро, сейчас всех перебудишь.

- Не ори, - огрызнулась Анька, - пол холодный.

- Терпи! Мы вообще-то за твои тапки мстим.

Еще шаг. Еще. Вскоре мы встали около Инкиной кровати и нависли над Инкой. В лунном свете ее круглое, все в следах от выдавленных прыщей, лицо похоже на обезьянье. Инка шевелит ноздрями, будто принюхиваясь. Перекатываются под веками глазные яблоки.

- ну и ноздри! - шепчет Анька, - я могла бы поселиться в одной из них! Поставила бы диванчик...

Некоторое время мы трясемся, изо всех сил зажимая рты.

Наконец нас отпускает.

- Давай! - скомандовала я и открыла свой тюбик, прицеливаясь, чтобы нарисовать Инке усы. Анька тоже быстро скрутила крышечку. На лицо Инке шлепнулась длинная толстая капля. Я хихикнула. Инка всхрапнула.

- Будто птичка пролетела, - давясь от смеха, прошептала Анька.

- Тихо, не ржи!

- Сама не ржи!

Я сдавила тюбик и разогретая паста прямо-таки полилась на Инкино лицо. Инка что-то пробормотала и потерла его рукой, размазывая пасту по щеке и наволочке.

- Просыпается! - ахнула Анька. Мы кинулись к кроватям. Я с разбега налетела на чей-то стул с развешенной на нем одеждой. Ножки заскрежетали по линолеуму. Я чертыхнулась, шмыгнула под одеяло и притаилась.

Все было тихо. Никто не проснулся. Постепенно я расслабилась.

- Анька, у нас получилось! - сказала я, - дай пять! Только тихо!

И в темноте Анькина ладонь осторожно коснулась моей.

***

Назавтра мы проснулись от вопля Мальвины, которая пришла будить Инку и Алинку. Инка должна была сдать анализы, а Алинке пора было делать первый утренний укол.

- Да когда это кончится! - орала Мальвина на бедную, ничего не соображающую спросонья Инку, - Как ни зайду в палату — кого-то обязательно намазали! В четвертой вон тоже пришлось белье менять, все пастой извазюкали! Пороть вас некому! Быстро иди умойся, потом белье снимай и сдавай сестре-хозяйке!

Я протерла глаза.

Инка выглядела ужасно! Ее круглое лицо в оранжево-розовых разводах отекло, кожа покраснела и кое-где пошла мелкой сыпью. У нее что, аллергия? На волосах паста застыла сосульками. Девушка яростно чесала щеку, подсохшая паста чешуйками осыпалась на пол. Озверевшая Мальвина перевела на нас взгляд.

- И этих намазали!

Мы с Анькой переглянулись. Мамочки мои! Анька стояла вся в нежно-оранжевых разводах. Вокруг рта вся ее кожа была покрыта толстой коркой пасты. Глаза у Аньки стали совершенно круглые.

- Марго, - пролепетала она, - тебя тоже намазали.

Я потрогала лицо и поняла, что выгляжу не лучше Инки и Аньки. Принюхалась. От меня еле уловимо пахло клубникой. Видимо, пробуя пасту друг у друга, мы и не заметили, как перемазались.

- Инна, или первой в душевую, пока не заняли, - быстро сказала сообразительная Анька, - тебе надо и волосы отмыть. А мы тут в раковине умоемся.

Ошеломленная Инка схватила полотенце и ушла.

Алинка хихикнула. Я посмотрела на нее самым страшным взглядом, но впечатления он не произвел. Умываться, срочно умываться.

Глава 3

- У тебя волосы опять дыбом, - говорит Анька.

Волосы дыбом — это у меня от мамы. Они у нас вьются, а когда колдуем — поднимаются, словно пух вокруг одуванчика. Никакими резинками не удержишь. Единственное решение — отрастить их, чтобы заплетать в косу, а у лба прижимать ободком. Я так и делаю. Коса все равно пушится, но по крайней мере, я не напоминаю человека, в которого через секунду ударит молния.

Но мне сегодня предстоит колдовать, а значит, никакие прически не надежны. Может, рыцарский шлем бы сработал. Но шлема у меня нет.

После завтрака и обхода я одолжила у Аньки мобильник и написала папе сообщение.

«Привет, папа! Пишу с Анькиного телефона. Мне нужны апельсины, вода без газа, сок яблочный, свежее платье, спортивный костюм, пижама, сумка с кошкой, пистолет с серебряными пулями и топор двулезвийный на длинной рукоятке. Желательно сегодня к десяти, но можно и вечером. Целую, Маргарита». Потом я минут пять ждала ответа. «Пистолет и топор не пропустят. Давай лучше пирожных тебе куплю, ты их съешь и подобреешь». «Папа, - написала я, - тут в отделении оборотень!» - «Ого, ты уверена?» - «Абсолютно!» - «Держись, я что-нибудь придумаю».

Переписку я аккуратно стерла и вернула телефон Аньке.

В палату зашла медсестра Швабра.

- Готовимся к обходу, девочки, - сказала она и вышла.

По утрам здесь обход. Это значит — приходит врач, слушает как мы дышим, уточняет наше самочувствие. Наша врач — Нина Степановна. Она невысокая, черноволосая и очень молодая. Головы оторвать ее родителям за такое бабулячье имя.

Я завоевала ее расположение, когда сплела для ее маленькой дочки несколько бисерных браслетов.

Нина Степановна меня так любит, что никак не хочет просто выписать домой.

- Дыхание еще не очень хорошее, - говорит она, - сдай-ка кровь завтра утром.

- Опять кровь! - говорю я сердито, - Кровопийца вы, Нина Степановна. Хуже вампира.

Врач не обижается, а переставляет стул к Алинкиной кровати. Алинка задирает футболку подставляя тощие ребра под стетоскоп.

- Ну, как ты сегодня?

- Домой хочу, - вздыхает Алинка.

Врач кивает с сочувственным видом.

- Я здесь будто силы теряю, - говорит Алинка, - Нина Степановна, давайте я позвоню маме? Пусть меня заберет.

- Это сейчас небезопасно, детка. Повернись спиной. Дыши как следует.

Алинка послушно поворачивается. Потом вера Степановна осматривает тощие Алинкины ноги.

- А это что?

На левой ноге у Алинки прямо между коленом и ступней расплывается огромный бурый синяк. Размером с кулак, не меньше. Где бы это она могла удариться, если никуда не ходит?

- Болит? А так нажимаю — болит?

Алинкино лицо кривится от боли. Врач качает головой.

- Тоже сдашь завтра кровь из вены. Может, переведем тебя в другое отделение.

- Нет!

- Посмотрю по результатам анализа, - говорит врач и переходит к Ленке.

Мы с Анькой подходим посмотреть на синяк. Пятно темное, огромное, а по краям — ряд точек, словно проколы иглой. Может, оборотень куснул? Хотя не похоже. Оборотень бы выдрал кусок мяса. Значит, в больничке не только оборотень, но и еще есть какая-то тварь.

Когда в одиннадцать медсестра заходит в палату и говорит «Мещерская, к тебе папа», - я срываюсь с места и скачу по коридору галопом.

Папа в приемной — сидит на скамейке, рядом с ним большой белый пакет. Я сажусь рядом и сую в пакет нос. Так, платье принес мое второе по любимости — черное с узором из фиолетовых паутинок.

- Папа! Ты мамин справочник по монстрам не захватил?

Папа качает головой.

- В списке не было. Кроме того, скорее всего, мама забрала его с собой на Лысую гору. Но в кармане платья у тебя — перцовый баллончик. Ни один оборотень не обидит человека с перцовым баллончиком. Только пшикай в упор, и заблокировать пространство не забудь.

- Баллончик, когда в отделении полно астматиков. Плохо! - я злюсь.

- Может, написать отказ от госпитализации и забрать тебя отсюда? - интересуется папа.

- Не, - вздыхаю я, - Ведьмы — это те, кто решает проблемы.

И время от времени ведьмы сами устраивают проблемы, думаю я.

- Хотя... у нас, возможно, не один лишь оборотень тут завелся.

Я описала папе Алинкины симптомы — слабость, ноги не держат, синяк этот странный. Папа только плечами пожал — он не слишком-то хорошо разбирается в монстрах.

- Может, все же позвонить маме?

- Не, пусть отдыхает. Оставим на крайний случай.

***

Я переоделась в платье с паутинками. В кармане и впрямь обнаружился перцовый баллончик. Эх, папа, папа. Что ж ты надпись на этикетке не прочел. Там ясно написано: не распылять в закрытых помещениях.

Надо найти оборотня.

Вообще взрослая ведьма запросто видит сквозь любые чары ауру — и по цвету определяет, человек перед ней или кто-то еще. Но мне двенадцать. Ауры в таком возрасте не увидишь. Однако есть еще один способ.

Давным-давно, месяца три назад я хотела узнать, есть ли в школе еще ведьмы, и стащила у мамы из запретного шкафа из банки с надписью «Кто есть кто» смесь для зелья, которое на сутки лишает маскировки всех, кто его выпьет. Оказалось, что ведьма в школе есть — древняя техничка, которая всюду ходила с ведром и шваброй. Ничего интересного, хотя когда она пыталась наколдовать чистые полы в мальчишеском туалете и случайно подожгла унитаз — было смешно. Остатки смеси я вернуть в банку забыла, они так и болтались в сумке в капсуле от киндер-сюрприза.

Смесь я решила подсыпать в кастрюлю с киселем, который давали на ужин. Это не самая легкая задача. Обычно на кухню нас не пускают. Значит, нужна диверсия.

Притаившись за занавеской, я дождалась, когда по коридору загрохочет тележка с нашим ужином. Тележку с тремя огромными кастрюлями толкала незнакомая женщина в белом халате. Я тихонечко пошла следом. Заклинание «вуаль», делающее ведьму невидимой, я освоила еще в первом классе, но действует оно минут пять, не больше, к тому же у начинающих ведьм туманит зрение. Натыкаться на косяки неприятно, поэтому я иду как есть, стараясь ступать неслышно. Пройдя коридор, женщина стучит в дверь, на которой написано «буфет». Из-за двери слышен шум льющейся воды. Если бы эта тетка не толкала перед собой тележку, а тянула ее, я бы уже подкралась и высыпала смесь. Вот она, моя цель: огромная кастрюля с надписью «Компот Педиатрич. Отд.» Но меня заметят.

Дверь наконец распахивается, тележка въезжает в проем. Я быстро приседаю на корточки и под прикрытием женщины в белом халате шмыгаю под стоящий в центре комнаты стол.

Отсюда видны только ноги. Я вижу что одни ноги, все перевитые синими венами, в голубых махровых носках и белых резиновых шлепанцах стоят около стола — это женщина, с которой я сюда прошмыгнула. Вторые ноги поодаль, толстые, но обутые в лакированные туфли на каблуках. Туфли украшены бантиками. Понятно, это Мальвина. Судя по всему, она сегодня моет посуду. Странно, что она здесь, обычно медсестру, которая дежурит ночью, мы потом не видим два дня. Видимо, подменяет кого-то. Еще одни ноги — в белых кедах на липучках — я не могу опознать. Они топчутся там, где по моим прикидкам должно быть окно.

Осторожно высунувшись из-под стола, я пристально посмотрела на раковину, в которой Мальвина отмывала какую-то кастрюлю, на хромированный кран — и прошептала маленькое заклинание, которое в ведьмовских кругах называется «хрясь, пополам» или просто «хрясь».

«Хрясь» - первое заклинание, которое выучивает каждый маленький маг и каждая маленькая ведьма. Оно простое, действует безотказно и быстро. Как говорит мама, ломать — не строить. А я в свое время переломала кучу игрушек в детской, и мама терпеливо их чинила другим заклинанием. Которое, конечно, работало куда медленнее.

Кран просто взорвался! В лицо Мальвине ударила мощная струя воды, она завизжала, отпрыгнула, налетела задницей на стол, да так, что он отъехал в сторону и одна из ножек больно стукнула меня в плечо.

- Ааа! Вода! - заорали все три медсестры. Из крана хлестало и на полу натекла приличная лужа, которая все росла. Подол моего платья моментально намок.

- Хлещет! Перекрыть надо!

- А где это? Я не умею!

- Жанночка, беги за Толиком. Да быстрее! Сейчас кардиологию зальем к чертям! Там аппаратура!

Ноги в белых кедах выскочили за дверь. Ноги в туфельках, аккуратно ступая по луже, отошли в угол. Ноги в белых шлепанцах прошлепали за кедами.

- Я за тряпками!

Ага, двое из троих нейтрализованы. Я снова высунулась, чтоб посмотреть, чем занята Мальвина. Оказывается, она откуда-то выудила гигантскую косметичку, водрузила ее на стол рядом с недорезанной буханкой хлеба, и таращилась в зеркальце на потеки туши на своих щеках. Во дает тетка! И когда Мальвина, охая и качая головой, смочила ватный диск чем-то резко пахнущим и начала оттирать лицо, я сдвинула крышку кастрюли с надписью «Кисель педиатрич. Отд.» и сыпанула туда мамину смесь. В розовой кисельной мути мелкий порошок сперва заискрился, а затем сам собой образовал небольшой водоворот, вмешавшись в напиток и растворяясь в нем. Отлично сработано, Маргарита!

На четвереньках я вылезла из-под стола, шмыгнула за дверь и налетела на медсестру Жанночку. За ней топал мужик в камуфляже и с красным лицом. В руке он нес тяжеленный с виду пластиковый чемодан. Видимо, это и есть тот самый сантехник Толик.

- Маргоша! - удивилась Жанночка, - ты чего здесь? Сюда нельзя!

- Я хотела попросить попить, - а у вас там авария и потоп! - когда надо, ведьмы умеют быстро придумывать убедительное вранье.

- Скоро ужин, тогда и напьешься, - Жанночка толкает дверь, из-под которой разбегается лужа, - иди, не до тебя сейчас. Попроси водички у девочек.

Жанночка и Толик зашли в буфет и захлопнули дверь. Никто не обратил внимание, что подол моего платья промок насквозь и с него капает.

Хорошо, что я попросила папу привезти мне спортивный костюм. Я снова быстренько переоделась, платье отжала в раковину и повесила на батарею. Вообще-то нам нельзя ничего сушить на батарее, но мы все равно сушим. Главное, убирать все в тумбочки до того, как придет старшая медсестра с проверкой.

Анька куда-то пропала, зато по коридору пару раз пробежала Жанночка — в одну сторону с полным тазом, в другую — с пустым. Вид у нее был мокрый и растерянный.

- Хлещет и хлещет, - пожаловалась она какой-то мамочке снаружи, - Толик весь изругался.

Ай да я! Как качественно сломала!

В итоге ужин задержался. Когда мы вошли в столовую, полы были мокрые и блестящие, протертые явно наспех. На столах — картофельное пюре (обожаю), жареный минтай (ненавижу) и кисель, гениально мною модифицированный. Нас даже на чистоту рук не проверяют, хотя обычно на входе стоит одна из медсестер и обнюхивает ладони — если пахнет мылом, пропускает в столовую, если нет — отправляет мыть. Я вместо мытья мазала руки шариковым дезодорантом просто из вредности. Ведьмы не одобряют обнюхивание.

Анька смотрит на кисель с подозрением.

- Сейчас ты опять скажешь, что это чьи-то сопли, - говорит она грустно.

- Нормальный кисель! - говорю я, набивая пюре за обе щеки и игнорируя рыбу.

- Ага, а сама-то не пьешь! - продолжает Анька. Вот же зараза глазастая!

Я подношу стакан к губам и делаю вид, что пью. Анька замечает мой маневр.

- Нет, ты уж пей по-настоящему!

- Ань, да не хочу я!

- Может, ты его отравила? - подозрительно прищуривается Анька и ахает: - отравила, да?

На нас уже косятся с соседних столов. Чертова Анька портит мне всю конспирацию.

- Ничего я не делала!

- Тогда выпей!

- Нет!

- Пей!

- Нет!

- Пей! - Анька шипит, как рассерженная змея.

Черт! Я схватила свой стакан, выпила половину, поставила на стол, злобно стукнув дном о столешницу.

- Достала меня, Коваленко!

Я с грохотом отодвинула стул, выскочила из-за стола и рванула в туалет. Сунуть два пальца в рот, пока зелье не усвоилось, иначе я тоже себя выдам!

- Марго, ты чего? Я же пошутила! Ты куда? - мяукнула вслед недоумевающая Анька.

Я вбежала в туалет, захлопнула дверь, бросилась к одной из двух имеющихся кабинок — и остановилась у зеркала над рукомойником. Поздно. Меня окутывала лиловая дымка ауры. Значит зелье подействовало. Аура будет видна всем потусторонникам.

Я чуть не плакала от злости. Дурацкая Анька! Пусть бы она не пила киселя — все равно я на девяносто процентов уверена, что она человек. Вредный человек, хуже всякой ведьмы. Да и я хороша - сама завелась и сглупила. Я шмыгнула носом. Растрепанная девочка в зеркале тоже шмыгнула.

Впрочем, лиловое сияние было ей к лицу.

Пять минут на сопли, - велела я себе и села прямо на кафель - злиться и плакать.

Спустя некоторое время вернулась к зеркалу.

Отражение подмигнуло мне, поправило черный бантик в косе, которая распушилась сверх меры, показало мне язык. Я развеселилась. И правда, чего это я расстроилась. Все иногда ошибаются. Прорвемся! Ну поймет оборотень, что я ведьма. Ну сразимся. Да я его из больнички на пинках выставлю! Я один раз огненный шар сделала — вот такой, величиной с мою голову. Если оборотень получит таким под зад, сам отсюда сбежит! И вообще, если что, его можно сглазить, чтоб охромел на все четыре лапы! Да я ему такой сглаз привешу — у него хвост отвалится!

Отражение в зеркале приняло воинственный и коварный вид. Отлично. С таким лицом и надо идти на оборотня. А предыдущее, плаксивое, незачем вообще кому-то показывать.