Read the book: «Тату»

Глаза у Иринки карие, с огоньком. А волосы вьющиеся, смоляно-черные. И у Вовчика: мужа ее – такие же. А у сыночка их Игорька глаза серо-голубые, точно с сизым ободочком. И волосы у мальчонки с рождения: белокурые и прямые. Конечно, всем она объясняла, что это он в её бабку по материнской линии, которую никто в здешних, родных местах Вовчика, никогда не видел. А, чтобы к срокам никто не придрался, по договоренности с работавшей в роддоме подружкой, все списала на преждевременные роды. И потекла ее семейная жизнь, как у всех… Но сама она отчетливо помнила те жаркие сентябрьские ночи, из которых и вынесла светловолосого и ясноглазого сыночка. С началом перестройки московских студентов из того архитектурного института МАРХи «на картошку» в окрестности Ругачёво больше не присылали. А сама она в столицу за краденым счастьем ехать не решалась. Хотя, как раз в это время, краеугольная тема пропагандируемой советской «смычки города и деревни» с отменой прописки решилась сама собой. И хлынул, в ругаемую за их же хамство – Москву, поток озверевших и разобиженных на столицу приезжих. Обиженных, за то, что так долго, целым поколениям, была недоступна и потому теперь стала – не обласканная в радости обладания, а истоптанная, использованная и ими же охаянная столица. Так что, как и раньше – та, прежняя, Москва, так никому и не досталась. Как Наполеону, спаленная в старину пожаром, так и нынешняя, сверкающая витринами – отражает не прежние интеллигентные лица москвичей, а суетливо-одичалые новых россиян. Все есть, все на продажу, а той прежней Москвы с тихими переулками и чтением стихов вполголоса во время вечерней прогулки уж нет, не досталась она новым завоевателям и покорителям. Сама Иришка, никогда ни с кем это не обсуждая, но чувствовала это всем сердцем. Хотя знала ту прежнюю Москву только по рассказам присланного к ним «на картошку» студента-архитектора. Сама же никогда в Москву не стремилась и почему-то даже побаивалась столицы, не пытаясь найти там заработки повесомей, чем в захолустном Ругачёво. Жила себе, работала и растила сына. Так ее тайная Москва навсегда осталась и росла рядом с нею! Просила на ночь сказку. Смеялась, когда Иришка покупала новые игрушки, плакала, когда, заигравшись во дворе её ещё дедовского дома, падал малыш, разбивая в кровь мальчишеские коленки. Это всё была ее тайная Москва, шумная, шкодливая, капризная, канюча мороженное в жару. Свою Москву она получила и любила ее, догоняющую среди суеты дня негой давних воспоминаний о том сентябре, наполненном манящим и теплым отзвуком стихов, прочитанных ей студентиком из МАРХИ двадцать лет тому назад. Стихов непонятных, но запомнившихся. И настойчиво пробивающихся к ней из прошлого дымком его сигареты, смешанном в ее воспоминаниях с запахами той осенней земли и духмяного сена одной из самых высоких скирд, стоявшей в моросящий дождь в поле, как крепость. И тогда Иришка снова ощущала тепло его губ даже сквозь годы. И оживало ушедшее время, замершее в тех закатах и рассветах, залюбовавшихся своими красно-золотыми отражениями в озере, когда Иришка возвращалась домой через тягучие росистые туманы, когда нужно успеть вернуться домой, пока ни муж, ни соседи ещё не проснулись. И то короткое время «картошки», украденное у всего разом, не потускнело за многие годы, а длилось воспоминанием с привкусом того цветущего сентября. И пережили эти воспоминания; и ее семейную жизнь, и мужа ее: добродушного и смешливого Вовчика, который в те деньки как раз оказался в командировке. Да и саму Иришкину молодость тоже: всё пережили те воспоминания. Так иной раз преображается и расцветает женщина, и все вокруг гадают; что же так украшает ее? Нарядное платье? Красивые бусы? Кольца и серьги? Праздничные туфли? Но редко, кто угадает, что главное ее украшение – это те давние воспоминания! Те воспоминания, которыми озаряется ее лицо, и зажигают искорку в усталых глазах, когда незримыми мотыльками кружатся вокруг неё, отпугивая порханием крылышек нахлынувшую грустинку о том, что не сбылось. Таким украшением остались навсегда с Иринкой ее мотыльки-воспоминания о сентябрьских ночах давней студенческой «картошки» на овощебазе «Путь Ильича» под Ругачёво двадцать лет тому назад. И теперь, когда не видны больше в полях высокие скирды, а разбросаны по полям невысокие и аккуратные валки сена, Иринка, с улыбкой про себя отмечала: «Да и к чему теперь те огромные, духмяные, высокие скирды?! Те, в которых легко было спрятаться ото всех и любить друг друга, нежась наверху в сене прямо под бескрайним звездным небом».
Действительно, кому они теперь нужны – эти огромные, колючие крепости запретной любви, времен советской "картошки"? Той сезонно-запретной любви советских времен, когда из многочисленных институтов и НИИ гнали студентов и городскую интеллигенцию, засидевшуюся и начитавшуюся запретных «самиздатов», перечатанных одним пальцем на пишущей машинке под копирку, истории чужой любви на зачитанных пятых «слепых» экземплярах. Их увозили из пыльных рабочих кабинетов и аудиторий институтов на поля отчизны собирать и перебирать морковь и картошку голыми руками в любую погоду и непогоду в этой командировке под названием «на картошку». Хотя с этим вполне могли и должны были бы справиться живущие там колхозники. А в награду за этот странно-сезонный труд – свободная любовь! Без берегов и рамок приличий с местными томными красавицами, уставшими от жизни с унылыми мужьями пропойцами колхозниками. Хороша и горяча была любовь и с сослуживицами-недотрогами, отшвырнувшими как надоевшее старьё, все городские приличия и оттягивавшимися по полной "на картошке". На той самой советской "картошке», где все сразу становились холостые и незамужние, как и теперь на самом роскошном 5-ти звездочном курорте! И загорелые, не отягощенные комплексами, мускулистые трактористы – тоже большим пользовались успехом у столичных интеллектуалок, начитавшихся заграничных книжек о страстной любви бессонными и одинокими ночами в пустующих без любви своих столичных квартирах. Давно все это было. А теперь нормально работают фермеры и крупные Агрохолдинги. Вовремя четко и спокойно своими силами убирают урожай. И стали не нужны больше те осенние десанты на колхозных полях из рабочих, служащих горожан и студентов. Всё это – "Культом Деметры" – шутя, называл традиционную осеннюю "картошку" Иришкин студентик из московского архитектурного института. Потому что ничем другим эту странную социальную "гос. программу" объяснить было невозможно. Ведь затраты на перемещение в колхозы толп горожан, обустройство их проживания с ночевками на несколько дней и кормлением огромного количества этих городских людей – всё это явно не окупалось их «картошкой». Тем более, что в деревнях и селах круглый год жили сельскохозяйственные рабочие-колхозники, которым тоже платили зарплату, в то время, когда горожане, мерзнувшие в бараках, работали за них в полях.
И студентик с юмором рассказывал Иришке о древнем культе языческой богини Деметры, который он изображал, смешно отплясывая и строя при этом уморительные рожи. А как еще рассказывать про то, что священной обязанностью молодых и красивых издревле было для повышения урожайности и плодородия полей при всем честном народе, под радостные песни и бурные неутомимые пляски соплеменников, заниматься любовью в полях, стремясь передать земле всю свою силу молодой страсти и любви, ведущей к пышному плодородию родной земли.
Такой же любви, как у Иринки с тем студентом, которого прислали 20 лет тому назад "на картошку"! А то, что сынок ни на нее, ни на мужа не похож – соседи или тактично не замечали, или дела никому до этого не было.

Муж, уехав на заработки в Польшу, когда Игорьку было три годика, сгинул – не вернулся. Иринка, как и положено, относила черные кофточку и мини юбку целый год. Но сильно не убивалась, потому что сердцем чуяла, что не сгинул ее смешливый Вовчик в Польше. А просто затерялся среди потоков «челночников» с началом Перестройки, когда вмиг остались без работы советские инженеры, врачи и учителя, как и ее Вовчик – тихий сельский школьный учитель физкультуры. Сны с Вовчиком иногда снились ей; спокойные и добрые. И Иринка им радовалась, словно весточку с прощением за свою измену от Вовчика получала. Потому и свечки в церкви Вовчику «за упокой» не ставила. Верила, что беглый муж просто нашел свое счастье где-то на стороне, может быть, даже в Европе. Потому что приходили посылки без обратного адреса; то из Польши, то из Германии – с одеждой для Игорька, с учетом меняющегося возраста ребенка. Но анонимно, без единого словечка, и всегда как раз ко дню рождения Игорька. Так и осталась с сыном Иришка, но без мужа. И потому, когда начались у сыночка подростковые выверты, нелегко ей пришлось сладить с его норовом. А уж как вырос, так и вовсе – хоть вой! У всех ребята нормальные выросли: кто в тракторное училище пошел учиться, кто деньги шабашкой у дачников зарабатывать, чтобы потом купить подержанную машину и таксовать. А Иришке досталось хлебнуть «выше крыши», как говорится. Выросший сынок вдруг увлекся нахлынувшей и распростертой черным флагом над нашими буднями новомодной готикой. И стал ее Игорёк; сначала Гарик, а потом и вовсе – Герман или для друзей Герка. Она удивилась, услыхав, что друзья его кличут Герка, и высказала сыночку:
– Я же тебя Герасимом не крестила! И по паспорту ты – Игорь! Что же они тебя так странно прозвали? Почему же все твои друзья тебя – то Германом, то Гариком, то Геркой зовут? Псевдоним ты что ли, как великий писатель или, какой-нибудь очень всемирно знаменитый артист взял?
На что Игорь ответил матери несколько заносчиво и категорично:
– Герасим тут ни причем! Мам! Ты мне еще Муму припомни! Я в нашей тусовке – Герман! Я – гот! И простецкое русское имя Игорь мне не идёт! А Герман – звучит по-немецки торжественно – повелитель! А по-испански Герман означает – брат! Это же красиво!
Характер у сына, ставшего готом, становился все неуживчивей, поэтому Иринка, решив не напрягать обстановку в доме, промолчала, так не осмелившись отшутиться, что у Пушкина Герман – вовсе не повелитель, а рехнувшийся игрок.
И чёрные майки с черепами и готическими надписями и даже купленные по случаю черные ковбойские сапоги Гера носил теперь даже в жару. В сочетании с длинными белокурыми жестко-прямыми волосами ниже плеч и голубыми глазами его вечно мрачное и недовольное выражение лица с первого же взгляда давало понять, что новоявленный Герман – настоящий гот. Сначала он отшучивался, что «черная рубашка грязной не бывает!». Но со временем чернота стала единственным цветом его «готической» униформы – его повседневной одежды. И быть готом означало: неважно – деревенский ты или городской, из Парижа, Чикаго, Берлина или из Зажопинска, потому что настоящий гот – как подданный неведомой, таинственной страны, в которой каждый и есть центр ее мрачной и горько-смертной красоты.
В неизменную атрибутику готов на правах второй кожи, наряду с чёрным цветом одежды – словно вечным трауром по утраченным с юности мозгам – входили и татуировки. И уж сколько Иришка со слезами на глазах умоляла сына не уродовать себя наносимыми на кожу разными рисунками с выполненными готическим шрифтом заумными девизами, но истинный гот – Герман – был неумолим. И вскоре, не смотря на
Иришкины просьбы и запреты, спина его и руки были украшены татуировками, а его торс стал походить на доску объявлений из разномастных текстов и псевдо готических шрифтов, которые пугали её своей мрачностью.
– Тату! – гордо произносил Герман, опережая
полный осуждения взгляд матери, когда ходил по дому без черной майки, словно произносил заклинание, способное загасить любое посягательство на свободу истинного гота.
Но у судьбы свой гуманизм. В Иркиной ситуации этот гуманизм проявился в том, что у нее было время привыкнуть ко всей этой готике и всей связанной с нею чертовщиной. А для Германа поездки в Москву на тусовки готов, с засиживаниями до утра в разных барах и кофейнях увенчались тем, что он нашел там свою половинку. То, что она «своя в доску», он понял с первого взгляда – об этом говорил обильный пирсинг на её лице, и скобками белого металла были обхвачены надбровные дуги и правая ноздря ее тонкого носика, а под подбородком многозначительно белел металлический серебристый шарик на нежно-матовой коже. И Ирина однажды, увидев в своем доме эту еще не знакомую гостью; одетую во все чёрное девушку, протягивающую для знакомства с нею разрисованную кельтским орнаментом руку, Иришка охнула и безошибочно выдохнула: – Тату?!....
– Тату? Нет! Я – Таня! – сказала пришедшая знакомиться с Ириной девушка Германа. С этого дня она поселилась у них в доме. Ничего черно-готического в ее поведении не проявлялось. Даже, как-то по-человечески началось все у них. И старательно готовила, и посуду за собой мыла. Вышвырнув всю рухлядь времен еще Иринкиных родителей, новую мебель в кредит взяли, конечно, черного цвета. А Таня была родом из Туапсе, и в Москве оказалась случайно, приехала на заработки. Кто-то из друзей пригласил ее, любительницу-альпинистку, поработать в области промышленного альпинизма, чтобы мыть стекла на зданиях из стекла и бетона в новой, сверкающей части Москва-Сити. Но вскоре фирма накрылась, и пришлось искать другую работу. Тут и всплыли её навыки выживания в курортных городках. И она стала расписывать Герману-Игорю выгоды работы, если открыть свой салон тату, потому что татуировки вошли в моду и стоят дорого. Место для открытия салона тату она нашла сама. Подрабатывая уборщицей в офисе, договорилась с арендаторами: художниками-дизайнерами, у которых были трудности с деньгами, что будет работать у них бесплатно, а за это по вечерам, после их рабочего дня Герман сможет принимать посетителей, желающих украсить свое тело татуировкой. Такой вечерний салон тату. Но для этого им еще нужно было подучиться, купить необходимую аппаратуру, инструменты для нанесения татуировки. И: ура, вперед! Салон тату сулил огромные и легкие деньги. Ведь тату – хит сезона, и все продвинутые хотят тату! Это же не "синева" с числом ходок, как раньше! Нынче тату – украшение и знак продвинутых! Элитарное украшение. Теперь это даже актуальное искусство!
Эта идея сразу же ужаснула Ирину. Она испугалась, что втянется её доверчивый Игорек, в какие-то темные дела, спутается с темными людьми, попадет в беду. Ведь и сама наколка, то есть – тату – дело опасное! Можно и заражение крови, не дай Бог, человеку ненароком сделать! Как-никак, и лицензия нужна. Да и в целом, Ирина, как человек старшего поколения, никак не могла преодолеть брезгливо-недоверчивого отношения в этой «синеве», связанного в сознании людей ее поколения с криминальной атрибутикой, флером откровенно тюремной уголовно-шпанистой среды обитания. И то, что теперь гордо именуется ТАТУ, или татуировка – это все та же бывшая обычная наколка на синеющих старых, обрюзгших телах: «Не забуду мать родную», «Век воли не видать», «Коля + Маня», «На груди профиль Сталина, а на сердце Машка анфас». Это все коробило Иринку. И она тщательно перебирала в памяти каждую деталь того сентября, как перебирают вещи в старом шкафу, чтобы найти притаившуюся истребительницу-моль. Вспоминала она, перебирая в памяти, и светлые парусиновые брюки из магазина «Рабочая одежда» того московского студента, ведь целыми днями будущие архитекторы "морЬкву" перебирали под открытым небом. И его голубые застиранные майки и клетчатые рубашки, и первые кроссовки тех лет на босу ногу, потому что стирать было некогда, а чистых носок, захваченных из Москвы, уже не осталось за время их студенческой «картошки». Ну, нет же! Не было в его облике и в поведении её студентика того пугающего начала, из которого могла бы прорасти и нахлынуть вся эта готическая дурь. Вспоминала Иришка стихи, которые он читал – и они были светлые, добрые – не предвещали ничего мрачно-готического. Тем он и очаровал ее; светом, нежностью непривычной изящной ласки. Вроде бы на одном языке говорили, а те же слова он произносил, словно в чемодан аккуратно, ясно и стройно укладывал красивые вещи, как для поездки в хорошую и солнечную сторону. От интонации его веяло безмятежностью, словно, о чем бы он ни говорил, подразумевал, что «всё будет хорошо!». И от этого становилось и в правду – хорошо. Так хорошо, что столько лет спустя помнится! Вот так, опять, непрошенными гостями, опять нахлынули её воспоминания молодости!
Дом наполнился чужими, резкими запахами невыделанных свиных кож, оставленных на мясных окороках. Таня и Герман учились на них наносить татуировки, срисовывая образцы из принесенного откуда-то Таней каталога модных Тату. Они просиживали над этими шкурами всё свободное время. Шкурами был забит и весь Иришкин холодильник. Но, как догадалась Ирина по доносившимся из их комнаты репликам, что-то у них не клеилось. И приступать к работе было ещё рано. Это раздражало её Игорька. То есть, теперь уже невозвратно – Германа.
Таня и Герман решили, что в их работе с рисунками и орнаментикой настал момент «работы с натуры». Решительная Таня с шустростью провинциалки быстро сумела найти нужных людей и договориться насчет подходящей «натуры» в морге одной из больниц. Ей пообещали, что, если появится умерший одинокий человек – без толпы рыдающих близких, то есть покойник – круглый сирота, то им с Германом дадут возможность «потренироваться» в нанесении татуировки. А наносить рисунок на тело – навык, конечно, нужен. Таня даже внесла часть суммы авансом за такое непростое и тайное дело. И стали они с Германом ждать, когда же выпадет шанс следующего этапа их учения. И долго ждать им не пришлось. Весна в этом году наступила бурная и резкая. И больничка была заполнена гипертониками, астматиками сердечниками, и другими страдающими от сезонных перепадов давления и непогоды. Осталось только дождаться момента в засаде. И дождались: как раз настали майские праздники! А уж в эти-то дни в больницах – самый мор. Потому как в праздники на целый этаж, а то и на два – одна медсестра, а врачей и вовсе нет! Да, в праздники в больницах – самое время помереть! Поэтому и дождались своей удачи Таня и Герман, как раз на майские праздники. Таня с радостью отдала остальную часть оговоренных денег, радуясь, что сохранила их в целости, не поддавшись соблазнам молодости: желанию купить новые туфли, платье… Да и мало ли, чего еще!

Это был одинокий жилистый старик, ветеран войны. Честно воевал. В 1944 попал в плен к немецким фашистам. Бежал. Партизанил. Чудом выжил. А его добрая и любимая им жена умерла еще в начале войны во время родов.
Сына единственного своего, которого соседи приютили и выкормили в тяжелые годы. Но старость ему досталась сиротская, он пережил сына на целых пять лет. Так что лежал теперь в морге ветеран сирота-сиротой, когда вооруженные инструментами Таня и Герман склонились над его телом. Час за часом они старательно выводили на спине старика-ветерана надписи на немецком и украшали готическим и кельтскими орнаментами, они старательно маскировали рисунком следы от боевых ранений времен Великой Отечественной войны. И уже в полночь по плечам истязаемого старого бойца раскинулся орнамент с развивающимися лентами, на которых отчетливо прочитывались витые надписи, выведенные колючим и строгим готическим шрифтом:
«Die Finsternis der Nacht – die Heimat Wahrhaft der got», «Die Finsternis der Nacht im Herz der got». По его позвоночнику взметнулись стебли и листья чертополоха, которые обвивала тщательно прорисованная разными цветами саламандра. Закрученная саламандра в короне и смотрела на своих создателей исподлобья, по-готически мрачно, опираясь изогнутым хвостом на старинный немецкий кортик, обвитый плющом и языками пламени. Этот выразительный, даже, может быть, красивый рисунок с кортиком расположился последним вдоль крестца того ветерана-старика, покинувшего этот мир накануне праздника. Но на рассвете 9 мая, улыбаясь после бессонной «трудовой ночи», Таня и Герман удовлетворенно рассматривали свою работу. Пора было отнести покойника на место. И уложить инструменты, потому что с горько пьющим сторожем морга, они договорились о том, что к пяти утра они всё должны закончить и тихо уйди. И Герман отошел помыть инструменты, как вдруг страшный и отчаянный крик Тани пронзил жесткий холод морга.

Герман помчался обратно. Там он увидел, что, онемевшая от ужаса Таня, которая буквально распласталась по стене морга – держась за нее обеими руками и вжавшись спиной. Она побелела от страха, и вместо произносимых слов из горла слышалось только бульканье нервно хватаемого губами воздуха, превращавшегося вместо спасительного вдоха в пустоту. Расширенными, остановившимися глазами она неподвижно смотрела на спину мертвого, истязаемого ими всю ночь ветерана. Герман посмотрел туда же. От их кропотливой работы не осталось и следа. Спина старика стала багрово-красной. Последние очертания их тату с немецкими надписями расплывались по человеческой коже, как мокрая акварель по листу, смешивая при этом все краски их старательно-тщательного разноцветного тату в одну общую мутную фузу. Видя это, Герман подбежал к Тане и обнял ее. От этого ей сразу стало легче, и она наконец глубоко и облегченно вдохнула спасительный глоток воздуха. Герман стал успокаивать её, хотя и сам почувствовал, что от этой жути у него закружилась голова, когда в этом момент, вдруг послышался металлический лязг ключа, которым поддатый с утра сторож не сразу смог попасть в замочную скважину. Таня и Герман, не сговариваясь, нервно повернули головы в сторону открываемой двери, но тут же в ужасе перевели взгляды обратно на одиноко лежащего старика. То, что они увидели, и потрясло их больше всего: это было мутное пятно на спине, много страдавшего в плену и в концлагере старика-ветерана. И все это вдруг разбилось на три пятна, которые стали быстро обретать неясные очертания букв и слов. И последние буквы, которые сложились во вполне отчетливые три русские буквы, образовав знакомое слово. И надпись эта гласила: «А ну, пошли-ка, вы, гады, на ….». На месте кратки над буквой «И» красовался треугольный – штыковой – шрам, оставленный немецкими фашистами перед тем, как храбрый воин попал в плен в 1944 году. Вместо знака восклицательного после буквы "Й" значился шрам от пулевого ранения, словно невидимая рука вывела эту резкую надпись. Остолбеневший от увиденного, замерший в дверях сторож дядька Митяй, увидев, что сотворили с его подопечным, мгновенно протрезвел и закричал на них: – Да вы что тут, гады, наделали?!!! А наврали мне, старику: "Медицинский институт»! Нам практику пересдать нужно! Мы – «будущие патологоанатомы!". Да видали мы и не таких в войну!!! А ну, изверги, с вас еще четвертной! А ну, гоните! А то не выпущу! Тут запру! – орал на них сторож, успев мельком взглянуть на часы. Прикидывая в уме, что успеет и этих «гавриков» попугать, и обмыть, и приготовить покойника, привести человека в приличный и достойный вид человека к похоронам.
Конечно, денег у ребят не густо было, но карманы они вывернули и отдали всё до мелочи, быстро убежав. Когда Дядька Митяй остался один, переворачивая старика-ветерана, перекрестился на багровую надпись на спине, внимательно глянул на бирку на ноге и уважительно произнес, приступая к своим обычным обязанностям:
– Уж ты прости меня, дорогой Иван Семёнович! Не доглядел я – старый дурак! Повёлся, поверил, что медики они. Но, вот приведу тебя в божеский вид. И отметим мы с тобой праздник, и помянем – тебя и всех-всех, кто пострадал от злобной нечисти! И всё-то у нас, товарищ Иван, по-людски будет! Эх! Дорогой Иван Семёныч! Прости! – каялся старый Митяй вслух, раскладывая все, что нужно для своей работы, Митяй взглянул в окно и увидел, как со двора больницы, озираясь, опрометью драпали его сегодняшние «несостоявшиеся медики»-готы.
Утреннее солнце заиграло в небесах, щедро разбрасывая свои лучи и расплескивая ясный свет праздничного утра 9 Мая. Напевающий во время работы, старый Митяй, щербато улыбнулся солнышку, и увидел, как оно тут же разбилось фейерверком радужных солнечных зайчиков о граненые стаканы с водкой, один из которых был прикрыт горбушкой буханки черного черствого хлеба.
