Read the book: «Кузнецкий мост и Маргарита»

Глава 1. Начало

В зале московского Исторического Музея, посвященном Первобытнообщинному строю, Капочка, взвыв от боли, сорвала белый берет со своей белокурой коротко остриженной головы, связанный мелкими узорами Елизаветой Яковлевной. И, побледнев, ужаснулась, что при всем 7-ом и 8-ом классах Кимрской школы – на глазах испуганных мальчишек и девчонок у неё, учительницы, стали отходить воды. Здесь в этом торжественном зале, украшенном росписями самого Васнецова, с которых на всё происходящее в тот день, смотрели, замершие и разъяренные неандертальцы в мехах, замершие в изумлении в момент охоты на мамонта. И первые задумчивые язычники тоже замерли в изумлении, как и ученики, до того рассматривавших их ожерелья и копья. Древние экспонаты, манекены в шкурах, изображавшие первобытнообщинных людей – всё поплыло перед глазами Капочки одним пестрым потоком, в котором она тонула, теряя сознание от боли, как в речном водовороте под доносящийся с Красной площади через распахнутые окна музея звучащий бодрый запев под духовой оркестр:

«От тайги до Британских морей Красная Армия всех сильней!»

Так ученики, которых привез на экскурсию в Исторический музей ее муж, Андрей Беляков, получили наглядный урок, что такое роды и как они начинаются. Экскурсия по истории обернулась в наглядную экскурсию по биологии. Конечно, это вызвало большой переполох в Историческом музее в то утро – 25 июня 1933 года.

Это утро было таким же солнечным, как и весь тот июнь – первый месяц начала школьных каникул. Но в семье молодого директора школы города Кимры – Андрея Белякова, это утро началось со спора с женой Капой о том, что можно ли и ей тоже поехать в этот воскресный день на экскурсию в Москву. Он старательно готовился к этой экскурсии для школьников их школы, в которой он был директором школы, а его жена Капитолина Карповна была учительницей младших классов. Спорили, потому что Капитолина Карповна находилась на 7 месяце беременности, а ехать в Москву на электричке долго, да и тряска, и грохот вагона, словом, – поводов отказаться от участия в этой экскурсии, главным в которой было посещение Исторического Музея, было предостаточно. В том, что ехать Капочке не нужно и опасно трястись в поезде довольно долго, поддержала и теща Андрея Осиповича, Елизавета Яковлевна и их дочь, названная так же, как и Капитолина Карповна – Капочкой. Но беременная Капа очень хотела в этот раз обязательно поехать в Москву. И потому уверяла, что прекрасно себя чувствует, а потом и в ближайшие месяцы, и уж тем более после родов не скоро у нее появится возможность побродить по Москве. Упорство ее было в то утро было столь несгибаемым, что и муж, и ее мама – Елизавета Яковлевна, сдались.

И действительно, поездка прошла легко и даже весело, потому что ее муж, не смотря на грохот электрички, устроил своим школьникам лекцию об Историческом Музее в Москве, подготавливая учеников в встрече с музеем. И Капитолина Карповна любовалась и гордилась своим замечательным мужем, работавшим в то время директором школы. Она мечтала о том, что привезет домой в Кимры новые пластинки, которые будет крутить на патефоне во время вечеринок, на которые собирались и учителя их школы, и вся кимрская интеллигенция – отплясывать фокстроты, слушать Утесова и закусывать обильными и невероятно вкусными пирогами ее мамы – Елизаветы Яковлевны. А уж какие она была мастерица делать наливки! И водочка из граненных графинов тоже пользовалась заслуженным вниманием под закуски, художественно сервированные Елизаветой Яковлевной. Тех же самых графинов, которые ставились с водой на трибуну в актовом зале школы в торжественные дни, когда Андрей Осипович Беляков – директор этой школы, проживавший со всем семейством в двух классах, именовавшихся – «директорской квартирой» выступал с речью утром 1-го сентября или по поводу выпускного бала, Первомая, Нового года и 7-го ноября, но и по поводу окончания учебного года – тоже собирались и отмечали.

Так мечталось ей – жене директора школы, учительнице младших классов о поездке в Москву еще и потому что хотела купить там модные фикусы и пальмы в любимом цветочном магазинчике на улице Горького для школы, подоконники которой она обожала украшать цветами – разноцветными фиалками и геранями, благодарившими ее за уход за ними пышным цветением. Поэтому и спорила с семейством, уверяя, что чувствует себя очень хорошо и может поехать в Москву вместе с экскурсией, организованной ее мужем для учеников их школы.

Переполох в Историческом музее завершился появление в зале санитаров в белых халатах с увесистыми носилками. И Капитолину Карповну быстро доставили в изысканно красивое здание в стиле модерн. В Роддом на Миусской площади, где она благополучно родила семимесячную девочку.

Так жарким днем 25 июня 1933 года родилась моя мама. Имя Маргарита было неожиданно подарено ей ее старшей сестрой, названой в честь матери также – Капитолиной. Она, двенадцатилетней девочкой, как раз на днях стянула из библиотеки отца «Королеву Марго. И читала уже неделю эту книгу одновременно с заданным для обязательного прочтения во время каникул «Дубровским». Поэтому, когда к ней обратился с вопросом отец: «как бы она хотела назвать сестренку?», ожидая услышать «Маша», директор школы был озадачен тем, что его старшая дочь, не задумываясь, тотчас ответила:

– Конечно, Маргарита!!!

Это удивило его, потому что он-то ожидал услышать – Маша, как звали героиню «Дубровского». На, что он и рассчитывал. Но имя Маргарита ему понравилось, да и само рождение почти в Историческом музее – вполне гармонировало с тем, что прелестное синеглазое дитя будет носить такое торжественное имя. Так появилась на Свет Божий Маргарита Андреевна Белякова – замечательный художник-модельер ОДМО «Кузнецкий Мост», моя мама.

Ушло в прошлое, то замедленное, завораживающее колыхание пышных юбок пятидесятых годов с пышными многослойными нижними юбками из многослойной и накрахмаленной марли, и то будоражащее воображение их маняще – танцевальное движение, словно подхваченное порывами ветра вокруг стройных бедер манекенщиц на подиуме «Зеленого Зала» в Доме Моделей «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ». Новые ритмы, формы, образ и стиль вторглись и сменили в том сезоне начала 60 – буквально все и само мироощущение работавших над новыми коллекциями моды художников-модельеров, представляющих миру обновленное лицо наступившей «Хрущевской Оттепели – времени больших перемен и обновления.

По подиуму, или как называли работавшие в ОДМО «Кузнецкий мост» – «по языку» Зеленого зала "Кузнецкого Моста" проходили манекенщицы, демонстрирующие модели моды 1962 года – вернее – не просто показывая новые модели будущей коллекции, которой предстояло объездить с гастролями весь мир современной моды – манекенщицы играли этот новый, еще не обжитый, чистый от навязанных стереотипов новый образ современницы: труженицы-ударницы производства. В сущности, впервые создавая новый образ современницы своим обликом, пластикой внутренним ощущением обновления бытия, обыгрывая заложенные темы стиля в моделях одежды, которую они показывали на этом пока еще закрытом рабочем показе.

И Маргарита, любившая этот создаваемый художниками и манекенщицами на подиуме «ветер перемен», работала, как обычно за кулисами подиума, помогала манекенщицам менять созданные ею головные уборы в соответствии с моделями одежды. Напряженно всматриваясь в зал из-за кулис, чтобы увидеть, как принимают ее новую модель головного убора, считывая по выражениям лиц и одобрение, и удивление.

Уже овладевшая опытом и мастерством художника-модельера, Маргарита и другие модельеры в этом броуновском движении закулисья давно научились двигаться, не сталкиваясь; ни с другими художниками-модельерами, ни с манекенщицами, возвращающимися за кулисы на доли секунды после показа новой модели на подиуме, чтобы переодеться и вновь уплыть на подиум в другой одежде и в новом облике. Отточенностью этого взаимного «обтекания», как называли художники-модельеры свою работу за кулисами – «Марлезонского балета», со временем и Маргарита овладела этим безупречно. И одновременно с Ниной Заморской и Верой Гринберг (Савиной) – каждая из них надевала на манекенщиц свои модели шляп. Перед каждым выходом манекенщиц на публику, Маргарита успевала показать на себе, как «нести» шляпу, создавая задуманный ею образ, мгновенно поправляя, чтобы лучше сидели шляпы, объясняя суть созданного ею образа, но все это быстро и шёпотом. Все происходило на такой сверхскорости, что возникало ощущение абсолютной спрессованности времени, словно они все оказывались в запредельном пространстве.

То, что у Маргариты было хорошие, приятельские отношения с манекенщицами, красавицами того времени – помогало им с полуслова, взгляда и жеста понимать тему, воплощенную в новой модели и обыгрывать именно тот образ, который и был задуман художником-модельером, как верхней одежды, так и головного убора. Поражало и то, что они умудрялись успевать и шутить, перебрасываясь новостями и мнениями, обмениваясь набегу книгами:

– Спасибо! Ритуль! А то мне такого же Хемингуэя, только на три дня давали. Не все успела прочитать. А я тебе, Ремарка захватила, как обещала! – успевала прощебетать манекенщица, пока Маргарита распаковывала и надевала на нее свою новую модель шляпы, отвечая ей:

– Если "Три товарища"-то я уже читала, до утра оторваться не могла.

А моего Хемингуэя спокойно читай, сколько нужно. Мы с мужем уже прочитали.

Одна за другой сменяли друг друга манекенщицы на подиуме. На головах манекенщиц головные уборы возникали, как разные образы-роли, или женские судьбы, которые нужно успеть сыграть за тот промежуток времени прохода по «языку».

Направления и тенденции моды, как обычно на просмотрах, и в том числе и рабочих просмотрах, комментировала искусствовед Дома Моделей. Но во время рабочих просмотров, на который решалась судьба будущей коллекции, созданной в новом сезоне художниками-модельерами ОДМО, это не лекция, а живой творчески рабочий диалог, потому что время от времени в выступление-комментарии искусствоведа вмешивались и мнения или пояснения товарищей из ЦК, в обязанности который входило решать судьбу представленной им новой коллекции Художественного руководителя – Наталья Головина.

– Прошу обратить внимание на интересные новые модели, представленные для этой осенней коллекции Маргаритой Беляковой. Она у нас молодой специалист, но с самого начала проявила качества яркого смелого модельера, со своим почерком и внутренней темой. Поскольку наши коллекции должны быть не только внедрены в отечественное производство, но и представлять нашу современную моду в контексте развития искусства моды во всём мире, то все мы относимся к этому просмотру особенно ответственно!

Наша коллекция будет проходить на тех же подиумах всего мира, где будут блистать и модели, прэт-а-портэ ведущих домов моды всего мира. Так что, мы должны стараться представить нашу страну на самом высоком уровне! Поэтому меня порадовала эта серия моделей Беляковой Маргариты. Есть европейский уровень в подаче формы, есть элегантность в создании романтического образа, изящество линии и чувственность объема. Прекрасно! Особенно вот эта вещь! – произнесла художественный руководитель, жестом останавливая манекенщицу в шляпе с большими полями – последней моделью Маргариты в этом сезоне. И манекенщица, не выходя из образа, подыграла ситуации, медленно, словно оглядываясь в поисках чего-то далекого и загадочного, несколько раз повернулась, на мгновение замирая в красивых позах, словно живая статуэтка, устремляя задумчивый взгляд куда-то в даль, поверх голов зрителя, показывая всю красоту головного убора со всех сторон. А художественный руководитель продолжила комментировать новую коллекцию ОДМО «Кузнецкий Мост»:

– Широкие поля, элегантная тулья, но одновременно необходимо привносить нечто самобытное, неповторимое – такое «наше», но не только фольклорное, а современное прочтение нашего культурного наследия. Вот, вот! Остановитесь, пожалуйста, – обратилась она к другой манекенщице, комментируя свое впечатление.

– Эти «Купола» – шляпка в стиле коктейль отвечает теме модерна в отечественном искусстве, его декоративности и почти декларационной адресности ко всему русскому в изобразительном искусстве. Отлично, Маргарита!

В этот момент на подиум вышли еще две манекенщицы в меховых пальто и горжетках по моде того времени. Они демонстрировали новую меховую серию. И Художественный руководитель ОДМО продолжила:

– А вот и меховая серия. О! Новая тема, и как исторично, и одновременно – современно! Рита! Великолепно! смелые формы! Как это называется, такая шапка-шляпа?

Маргарита вышла из-за кулис. И пояснила идею своих новых моделей:

– Когда я делала их, про себя называла их «Боярки». Здесь можно обыграть стиль Ля рюс – головки шляп делать тканевые, парчовые, меховые. Из этого можно вывести разные варианты.

Манекенщицы в ее «Боярках» демонстрировали новые модели – пальто и шляпы. На их прелестных головках первых красавиц в СССР «Боярки» Маргариты. И вдруг они позволили себе вольность; как по команде, повернулись в ее сторону и зааплодировали покрасневшей от смущения Маргарите. Сидящие в зале сотрудники, выдержали паузу. Переглянулись между собой и… И тоже, коротко, но все же поаплодировали, решив, что просмотр все же рабочий, без высшего руководства. И потому – можно допустить такую вольность и поощрить молодую художницу.

Этот звук неожиданно для Маргариты встревожил ее, оставив привкус горечи смутных воспоминаний. Но ей не пришлось долго вспоминать отчего возникла эта щемящая тоска с привкусом тревоги. – в ее воспоминаниях он тотчас возник звук трясущихся по шпалам теплушек поезда, везущего в эвакуацию людей, спасавшихся от войны.

Маргарита собралась и нашла в себе силы, поклониться и улыбнуться в ответ и манекенщицам и залу. И вернулась в свое рабочее закулисье, продолжая работать. Но воспоминания о том военном времени нахлынули и еще долго не отпускали ее.

Все затуманилось в ее глазах. Только звук трясущейся по рельсам, ползущей в эвакуацию теплушки окутал её. Рита продолжала работать, но и даже после рабочего дня те воспоминания не отпускали ее.

Сорок второй год. Зима. Бескрайняя белизна, по которой прочерчена черта, направленная в сторону надежды на спасение жизни людей, которых бедствия войны загнали в эти теплушки. Это шпалы и поезд, везущий зимой 1942 года в эвакуацию людей. Теплушки были плотно набиты бегущими от ужаса войны людьми, семьями едущие в эвакуацию. В той теплушке, в которой ехала семья Маргариты было много разных людей, но самыми близкими их соседями, мать и мальчик, которого все нежно звали просто Зайчик, потому что так звала его мать. С другой – семья семилетней Маргариты.

Елизавета Яковлевна и ее дочь Капитолина Карповна с двумя дочерями: Ритуськой и старшей:15-ти летней Капой, названной так в честь матери, поздней осенью отправились из Кимр в эвакуацию. Промерзшую теплушку трясло по обледенелым и заснеженным рельсам. Капитолина Карповна спала, а Елизавета Яковлевна вязала носки, чтобы было что обменивать по пути на хлеб и вспоминала:

– Первым художником в нашем роду был мой отец: Яков Бегутов. Сын крепостной девушки – плод любви приехавшего погостить на лето к сестрицам в поместье братца. Лихого офицера, не то – красавца гусара, не то – бретера и заядлого дуэлянта драгуна. Поэтому две барыньки – сестрицы, так и оставшиеся в старых девах, рожденное дитя любви милого братца, воспитывали в барском доме под присмотром нанятых для него гувернеров и учителей, как племянника-барчука, которому в то же время не упускали случая время от времени напоминать, что он – крепостной мальчуган, обласканный судьбой и милостью его благодетельницам: барыньками-сестрицами из любви к их брату. Способности к рисованию проявил Яков Бегутов еще в раннем возрасте. И заниматься живописью начал еще в усадьбе под Васильсурском под присмотром другого крепостного художника, обучившим его своим навыками и нажитому мастерству иконописи. И сметливые тетушки-барыньки усмотрели в том особый промысел Судьбы; и ему работа на оброке – свободное предпринимательство, мастерская иконописца, и им – надежный оброк. Как ни как, а прежде всего он их крепостной. Хоть и на особом положении, благодаря шалостям их любимого братца. Не смотря на положение крепостного, Яков отличался довольно бурным и независимым нравом.

Бог весть за что, но видно было – за что, но решили барыньки укротить и строго Якова Бегутова наказать. И именно женитьбу они посчитали самым надежным способом наказания для молодого художника. Как раз в этот момент случилась беда с их горничной. Среди обязанностей которой было подавать барыням утренний чай. А чай в те времена был дорогим и особенным – лишь господам доступным напитком. Горничная, смолоду и всю жизнь прислужившая в их покоях, пользовалась их доверием. Да вот попутал же ее бес! Уж очень захотелось ей угостить дочку Дуняшу этим экзотическим напитком лакомством-чаем. Улучив момент, когда, как ей казалось, никто ничего не видит, она и позволила себе недопустимую вольность. Она попотчевала дочку Дуняшу оставшимся в чайничке для заварки утренним чаем, налив его в красивую изящную барскую чашечку.

А тут вдруг на беду и вошла барыня. Дуняша завела руку за спину и поклонилась ей.

– Это, что у тебя там за спиной, Дуня? – спросила барыня, углядев свою фарфоровую чашку, промелькнувшую и скрывшуюся за сарафаном Дуси.

Наказание было неотвратимо. Выпороли Дуняшу. Да мало того, еще мигом и замуж выдали строптивицу, за буяна-художника в наказание. Поскольку отправить его на оброк в Васильсурск было у барынь уже делом решенным, а отпускать холостого, показалось им делом не надежным. Вот так и получилась семья у Якова Бегутова. Надо сказать, что семья сложилась хорошая, – вздохнув о былом, вспоминала Елизавета Яковлевна:

– Ох, как люто папенька за рисунком глядел. Привык папенька мой к тем навыкам, на которых сам вырос и стал художником. Умудрялся пороть на конюшне даже женатых сыновей, за страшные с его точки зрения прегрешения: ошибки и леность в рисовании. Или, когда без восторга писали, без должного прилежания, а особенно ошибки в анатомии крыльев ангелов и святых его раздражали. Работал он, не щадя своих сил, и сыновьям поблажки не давал. Открытая Яковом Бегутовым иконописная мастерская, в которой создавали иконы на продажу работала очень напряженно. Но основным заработком были работы над росписями новых храмов. Деньги были ему нужны для того, чтобы выкупиться на свободу из крепостного права.

Положение раба всю жизнь тяготило и унижало его. Но Дуняша исправно рождала новую душу, крепостною, конечно. И выплата барынькам-тетушкам выкупа всей семьи из Крепостного права откладывалась. Всего в браке их родилось 13 детей, правда я и братец мой – Мишенька – мы младшие родились уже после того, как семья выкупилась из «крепости». А до того – шли годы, а выкуп большой семьи задержался на годы. И все же он собрал нужную сумму. Яков Бегутов выкупил всю семью из Крепостного права! А вскоре пришел февраль 1861 года, 19 числа.

Поэтому объявление Отмены Крепостного права оказалась для него вовсе не радостной вестью, а сердечная досадой, что напрасно выкупался у тётушек-барынь, подкосило его здоровье, и без того подорванное с наступавшей слепотой. Но он гордился, созданной им иконописной артелью. И иконы наши тогда хорошо покупали. Нужны были людям иконы. И росписью храмов всей артелью зарабатывали. Сколько храмов на берегах Волги украшали росписи нашей семьи!

Все тринадцать душ – дети Якова Бегутова, независимо от пола, работали единой артелью – расписывали храмы и писали иконы. Правда, мы – дочери, приличия ради, большей частью расписывали иконы дома. Не лазить же нам в юбках по деревянным сколоченным лесам, расписывая стены церкви, ведь тогда мужского ничего женщины на себя не надевали. Работали мы вдоль по Волге! И всей семьей поднимались и ехали, если отец наш получал заказ на роспись церкви. Правда переезжать часто приходилось, потому и жили мы, снимая жилье на всю семью. Ведь отец наш Яков Бегутов – как только выгодный заказ найдет с росписью или обновлением храма, как услышит, что новый храм строят, так сразу же сначала сам туда съездит, чтобы все разузнать. И, если получит он заказ на роспись храма, так уж и мы всем семейством поднимаемся с насиженного места. Так мы всю Россию объездили. Ну, точно кочевали мы. Но жили мы хорошо. И в праздник – у нас стол праздничный, и праздник добрый, веселый – все по-людски было. И в будни все сыты были, и босыми никто из нас не ходил.

Тут проснулась и ее дочь Капитолина Карповна. Она была тяжело больна. Эвакуация сильно подорвала ее здоровье – сутки напролет в грохоте и холоде теплушки, теперь уж не ехали, а проживали, двигаясь в неизвестность в жестоком холоде и на сквозняках теплушки, по пути в эвакуацию. Сестры Капа и Рита, что-то рисовали, слушая бабушкины воспоминания. Отложив вязание, Елизавета Яковлевна стала править их рисунки, отметив про себя, что, когда младшая Ритуська подрастет нужно будет, ее серьезно учить рисовать. И, разглядывая рисунки внучек, продолжила свой рассказ:

– Когда еще жили мы нашей большой семьей, видела я, как люди по-разному живут. И вроде, как присмотрела я для себя то, как бы и мне хотелось бы жизнь прожить. И очень мне нравились учителя – благородные, чинные господа. И не очень богаты, а в почете и в уважении живут. С прислугой. И уж очень мне захотелось, чтобы и моя Капочка стала такой учительницей. Вот и старалась зарабатывала копеечку, чтобы дочку выучить. Ведь до революции и простому народу давали ход в жизни. И образование давали. Даже в деревнях до революции уж четыре-то класса школы обязательны были для деревенских детишек. А талантливым давали возможность в гимназии учиться, чтобы могли и в высшее учебное заведение поступать. Так и я мою доченьку до революции определила учиться в Епархиальное училище. Ведь мы люди церковного круга по работе своей были до революции – иконописная мастерская, в церквях работали. А Епархиальное училище готовило учителей младших классов. Учили бесплатно. Хорошо учили, благородно. Это уж потом после революции, никому наши иконы не нужны стали. Да и опасно стало всё, что связано с церковью. Потому что всё, что с церковью связано после революции новой власти было враждебно. И заикнуться о том, что мы иконописная мастерская, – нельзя было. Стал народ жечь иконы, а не покупать. И пришлось всему нашему семейству разбрестись, кто куда в поисках куска хлеба, спасаться. Точно осколки рассыпались по жизни – разметала нас судьба. Благо, что навыки к кочевой жизни у нас крепкие были. Я в прислуги пошла к новым богачам работать. Кухаркой была. Мне ведь главное было доченьку мою вырастить и на ноги поставить. Так что – успела я до революции доченьке – вашей маме, образование дать, хотя и растила ее одна. Епархиальное училище – бесплатно готовило учителей для младших классов в школе. Ведь еще до революции в царской России было введено всеобщее школьное образование – четыре класса, даже для крестьянских детей по всей России. Так что учителя – очень нужны тогда были – взгрустнулось от нахлынувших воспоминаний Елизавете Яковлевне.

Почему и как сложилась судьба Елизаветы Яковлевны Бегутовой, что осталась она одна с маленькой дочерью на руках, об этом она только вздохнула и продолжила вспоминать, но уже молча. Потому что – ох, уж, не для детских ушей этот отрезок ее жизни.

Выдали Лизоньку – самую младшую в семействе замуж в 16 лет. Ясноглазую с точеным, точно алебастровым лицом. Стройную красавицу с изящным росчерком горделивых бровей и точеных норовистых ноздрей. Не по ее воле, не по любви, а, как папенька приказал. Решил так распорядиться судьбой своей младшей дочери Яков Бегутов от страха перед жизнью, потому что опасался за будущее своей семьи и Лизонькино будущее, потому что оба с женой начали слепнуть. А Лизонька была у них поздним ребенком, потому боялся вольный иконописец, что не сможет защитить от житейских невзгод свою младшенькую. Вот и поторопился дочку пристроить замуж. Но молодую, романтичную девушку в бурной, полной шального революционного брожения Казани в конце 19 века, тоже задела волна вихря времени большого соблазна умов. И, как уж такой грех случился, но случилась пылкая влюбленность у замужней Лизоньки, соблазненной молодым революционером по имени – Карп. И в одну из темных ночей Лизонька с приготовленным накануне узелком своей одежды, вылезла из окошка мужниного дома и сбежала со своим любимым смутьяном и возмутителем спокойствия Карпом.

И началась у Лизоньки – Елизаветы Яковлевны совсем иная жизнь. Скрываясь от законного мужа, она проживала по поддельным документам с любимым на съемных квартирах, которые время от времени приходилось менять. Не только из-за нелегального положения молодой влюбленной пары, но и потому что её любимый Карп был занят опасной революционной деятельностью. А квартира была местом, где собирались на сходку революционеры, чтобы готовить России будущую смуту 1917 года.

И перевернулась вся-то прежняя её жизнь. Совсем иная наступила для нее жизнь, без прежних правил и устоев. Когда собиралась сходка революционеров, она стояла «на шухере», чтобы в случае облавы – появления полицейских, предупредить – защитить революционеров от ареста. Но, видимо все это она воспринимала, как нечто окружающее ореолом романтичности и предающим особый привкус сладости запретного плода ее любви, и потому не было отягощено грузом реальной и объективной оценки всего происходящего вокруг нее. Потому что, когда ее возлюбленного Карпа все же арестовали, она сделала из случившегося неожиданно категорический вывод: «Приличных людей в тюрьмы не сажают!».

И, когда Карп – муж и отец ее дочери Капитолины вернулся с царской каторги, повторила тоже самое и наотрез отказалась продолжать прежнюю революционную жизнь полную риска и опасности. Но дочь Капочку бывший политкаторжанин поддерживал и материально, и по-человечески – всегда помогал, хотя на каторге, как выяснилось у него появилась близкая ему по духу подруга, так же из политических ссыльных. Но с дочерью встречался, а помощь его стала просто необходимой, потому что разразившиеся в 1917 году обе революции окончательно уничтожили привычный уклад жизни. Тот уклад жизни, который был особенно дорог Елизавете Яковлевне рухнул, похоронив под обломками ее надежды и мечты на спокойную добротную жизнь в семье дочери учительницы. Безработица и голод, тиф и все ужасы революции обрушились на людей. Все это пришлось, хлебнув горя испытать и Елизавете Яковлевне с дочерью – молоденькой учительницей. А революционер и бывший политкаторжанин Карп был близок к ленинскому кругу и занимал какую-то высокую должность в новом революционном правительстве. Когда в 1918 году возникла ситуация с бело-чехами пришлось Елизавете Яковлевне с дочерью бежать из Казани в Москву, где в это время находился и пламенный революционер, к тому времени уже бывший муж. Благодаря его хлопотам его дочь Капитолина была принята лично Н. К. Крупской, как молодой педагог младших классов с полученным до революции образованием в епархиальном училище.

И Н. К. Крупская доверила молоденькой учительнице сформировать из беспризорников детский дом под Дмитровом в деревне Подъячево. Повязав красную косынку, в кожаной куртке, молоденькая Капитолина Карповна, с помощниками организовывала рейды по поимке беспризорников, которых потом свозили в организованный детдом в Подъячево. Детская коммуна. Это было очень трудное дело со всех сторон. И голод, и болезни, и полностью утраченная культура нормальной жизни у тех несчастных детей-сирот. Но и другая беда осложняла все попытки выстраивать новую жизнь. Вынужденное уголовное прошлое тех сирот-беспризорников, вышвырнутых революцией и гражданской войной на улицу, подчинило их сознание. И мешало войти в новую жизнь, принять предлагаемые им новые правила жизни в детских домах, в детских коммунах. Так что в детской коммуне не только девочки боялись выходить с наступлением темноты в туалет, находящийся на улице, но даже и молодые учительницы. Воровство, драки – словом весь флер беспризорной жизни перекочевал вместе с беспризорниками в детские дома. Но Капитолина Карповна, поселившаяся в Подъячево вместе с матерью – Елизаветой Яковлевной, и ее сотрудники работали и боролись с последствием разрухи, вторгшейся в жизнь страны на плечах революции 1917 года. До 1925 года Капитолина Карповна Григорьева, а после замужества в 1923 году – по мужу Белякова работала там с удостоверением, в котором значилось «Ликвидатор безграмотности».

Довязывая носки «на продажу», чтобы обменять их на одной из бесчисленных станций по пути в эвакуацию, всё вспоминалось и вспоминалось прошлое Елизавете Яковлевне с запоздалыми сожалениями о былом. С печальными размышлениями о том, что, как всякий потоп по капельке собирается, так и грехи людские по капельке слагаются в одну большую беду. Ее запоздалые сожаления и раскаяние об участии в тех революционных сходках, которые и были теми каплями и ее греховности в общем потоке, который потопил, убил всю прежнюю жизнь, весь уклад жизни выстроенный трудом и судьбами поколений, облегчения ее душе не приносили. А теплушки, увозящие их в эвакуацию, тряслись, а холод и голод терзали немилосердно, словно радуясь живой добыче – жизнями тех, кто в надежде на спасение ехал в неизвестность эвакуации.

Капитолина Карповна проснулась и, увидев, что Елизавета Яковлевна достала икону архангела Михаила, насторожилась. И поспешила вмешаться в бабушкины уроки рисования для ее дочерей:

– Опять Вы, мама! Спрячьте икону! И умоляю: не рисуйте иконы! Как давно всё едем и едем! – тяжело вздохнув и закашляв пробормотала она.

Елизавета Яковлевна, смутившись, забрала у внучек их рисунки. Убрала их себе под подушку, и, словно оправдываясь перед дочерью, за оплошность, пояснила:

– Так я же просто показать Капе, как я раньше писала иконы. Ведь и этого Архангела Михаила я сама написала, еще тогда в иконописной мастерской моего отца. Хорошо нам тогда было. Все вместе! Вся семья! Хочу поучить их рисовать.

– Поймите, мама! Их отец теперь даже не директор школы, как было до войны, а начальник Отдела Пропаганды нашего города! Ляпнут лишнее девочки, где-нибудь, просочится и дальше пойдет, что дочери номенклатурного работника иконы рисуют! И что с нами со всеми за это будет? Опасно!

Елизавета Яковлевна, желая замять неприятный разговор, вскрикнула:

– Ой! А кажется подъезжаем к какой-то станции! А я носок-то не довязала!

И с этими словами Елизавета Яковлевна стала торопливо довязывать носок пока поезд замедлял ход. Другой, уже готовый лежал рядом.

Стихийный рынок около вагона возник неожиданно быстро. Елизавета Яковлевна устремилась туда. Зацепившись за её подол, едва поспевая за нею, побежала и маленькая Маргарита, что-то держащая в ручонке.

Елизавета Яковлевна, держа в руках те самые носки, встала с ними в ряд Торгующих, предлагая свой «товар» на обмен на что-то съестное. Рядом с нею встала и Рита. Подбежала к ним и Капа с чудесными кружевами Елизаветы Яковлевны. Которые обычно вязала Елизавета Яковлевна, вместо привычного рисования. Капа развернула их и держала на вытянутых руках. Но Елизавета Яковлевна, отнюдь не похвалила ее:

– Внученька! Да кто же теперь кружева возьмёт? Кому они сейчас нужны? Теперь война, кругом теперь война.

Рита была очень серьёзна и рада, что тоже «зарабатывает», держа на вытянутых руках два своих рисунка. На каждом дамы-королевы. Её бабушка только что заметила это и усмехнулась.

В первом вагоне их поезда ехала в эвакуацию молодежь. В основном – девушки и несколько мальчишек-подростков. Оттуда доносились песни.

– Красиво поют, певуньи! Тоже в эвакуацию едут горемычные! Одни, без семей! Храни их, Бог! – сказала Елизавета Яковлевна о первом вагоне, в котором ехала молодёжь, одни без взрослых. Это были в основном молодые девушки, лет 16–18, юные, чистые, прекрасные, с длинными косами. Их большая певучая стайка занимала первый вагон их эвакуационного каравана. Они пели, наверное, чтобы морально поддержать себя в эвакуации, вынужденных расстаться с домом, с семьями. Они пели так прекрасно, что все заслушивались их пением на остановках в пути в эвакуацию. И мама многие годы спустя все вспоминала, как она «канючила", упрашивая бабушку и маму «переселиться» в вагон к этим дивным певуньям из первого вагона. Она наслушаться и налюбоваться на них не могла. И этот их спор с бабушкой о том, почему они не будут переселяться по желанию Риточки в первый вагон, неожиданно остановили проходящие мимо цыганки с пёстрыми тюками, переброшенным через плечо, выкрикивая на весь рынок:

– Золото берём! Золото есть? Одна из цыганок засмотрелась на Риту и ее рисунок. Усмехаясь, остановилась, опустив тюк на землю. Развязав его, достала потрепанную книгу с оторванной обложкой. Она обменяла ее на только, что нарисованные Ритой рисунки. Кто-то обменял у Елизаветы Яковлевны, довязанные ею носки на завернутый в газетную бумагу хлеб.

И с тем они вернулись к своей теплушке. Залезли со своей добычей обратно в теплушку. Сначала, подняв на руках закутанную Риту и, поставив ее в тамбур с её добычей – книгой, следом и бабушка с Капой, помогая друг другу.

Девочки набросились на еще теплый, свежеиспечённый хлеб. Капитолина Карповна, не потянулась к принесенному хлебу. Девочки ели, а их мать, надев очки, разлаживала на коленях, случайно доставшуюся потрёпанную книгу. И стала читать вслух эту книгу:

– В 1843 году на Кузнецком мосту усилиями славянофилов был демонстративно открыт русский магазин, где русскими были и товары, и приказчики. Разумеется, существовали известные отечественные модистки. Знаменитый своими модными магазинами улицу и прилегающие улочки Кузнецкого моста покорила великая Надежда Ламанова, открывшая свою фирму на Большой Дмитровке в 1885 году. Уже в 1900 году она была удостоена звания «Поставщика Двора Его Императорского Величества» за платья для императрицы Александры Федоровны. Надежда Ламанова стала главной соперницей изысканных французских модисток и имела самую высшую клиентуру – ей не раз предлагали переехать в Париж, но она была русской художницей.

Елизавета Яковлевна, услыхав имя – Надежда Ламанова, разволновалась:

– Надежда Ламанова! Слава тогда о ней по всей России разлетелась! Да, как и я мечтала у неё работать! Кружева я тогда плела замечательные. Мои узоры, уж такие мастерицы встречались, а повторить не могли. И я шить любила с фантазией, хоть и по модным картинкам. И, ну хоть что-нибудь от себя, а добавлю. Как-то подкинула и мне Судьба козырь в жизни. Заказ у меня был. Невесту к свадьбе нарядила. И подружек невесты, как водится. И там и матушек тётушек. И так красиво нарядила свадьбу, что хозяина дома, где я прислугой работала, это он женился – так вот; благодарный жених тогда по-царски расщедрился. И уж так украсила я невесту, что он заплатил мне столько, что хватило мне на осуществление моей мечты.

И открыла я тогда и у нас в провинции свой Модный дом! Слово «Ателье» тогда еще не в ходу было. И, закупив швейные машинки и все необходимое оборудование, приступила к созданию нарядной одежды для дам. Наняла мастериц. Заказала вывеску своего Дома Модной одежды в модном стиле МодернЪ. Дело даже пошло, но…Вот мечта-то всё и погубила. Собралась я в дорогу. Дела-то испокон веков в столицах делаются! И доверила своим работницам на некоторое время управление делом. Как позже показала жизнь, людям нечестным.

Все моё оказалось продано. Украдено! Даже мои фотографии в своих модных изделиях, на которых я представляла свои работы, и то выпросить не удалось. Так что, обратно ехать в столицу было уже не с чем! Ведь это коммерция. А это мне не дано. Да! Надежда Ламанова! Мечта! – сказала Елизавета Яковлевна, но осеклась, вслушиваясь в происходящее, где-то за пределами их дребезжащей теплушки.

Руки ее со спицами замерли. И тут вдруг раздался страшный гул, взрывы. Их теплушку так тряхнуло, что все вещи, кроме иконы попадали.

Она бросилась поднимать больную дочь и крикнула внучкам, чтобы не собирались, а, в чем есть бегом бежали к выходу. Все выпрыгнули из теплушки. Это был их первый, пережитый во время эвакуации артналет. Белый снег был испещрен взрывами. Бегущие люди в мгновенье оказывались трупами. Кругом крики и вопли смешались с грохотом взрывов. Кровь на снегу, убитые и ранены. Взрывы, крики и стоны, и обезумевшая от страха Рита побежала в сторону от поезда. Но с воздуха ее преследовал на бреющем полёте молодой немецкий лётчик. Его лицо было так отчетливо видно, что Рита запомнила его на всю жизнь: то, как он хохотал, «играя» с нею – обстреливая её кругами. Тут к Рите подбежала, грозя ему кулаком, Елизавета Яковлевна с огромным медным тазом в другой руке. Этим тазом накрыла свою Ритуську. Упав на него плашмя, замерла. Фашистский летчик делал круг за кругом вокруг них, обстреливая их. Но вдруг, словно спохватившись, улетел бомбить сам поезд, начав с паровоза и первого вагона. Когда все стихло, Елизавета Яковлевна подняла пробитый кое-где таз. В сердцах отбросив его в сторону. Прижимая к себе внучку, что бы она не видела изуродованных убитых, набросила на голову внучки полу своего пальто. И стала пробираются среди ужаса разрушения, сама не зная – куда. Пытаясь уйти от яркой теплой крови, от которой таял снег, от растерзанных трупов.

Бабушка кричала и звала внучку Капу и свою дочь, в надежде, что они живы. Стараясь укрыть голову Риты так, чтобы она не видела трупов, прижимая маленькую Риту к себе упорно волокла ее за собой мимо тех самых – «певуний из первого вагона», пристально всматриваясь и боясь узнать в убитых дочь и старшую внучку. "Певуньи первого вагона" первыми приняли на себя ужас бомбежки. И теперь лежали на снегу уже растерзанные и окровавленные, разложенные вдоль насыпи тела с разметавшимися косами тех девушек. Девушек, лет 16–18, юных, тех самых, что пели так прекрасно, что все заслушивались их пением на остановках в пути в эвакуацию. Те самые из первого вагона дивные певуньи. Но по пути их стали первыми бомбить фашисты, на бреющем полете, так низко над землей, что не только эти убийцы-летчики отлично видели, кого они убивают, гоняясь за разбегавшимися во все стороны беззащитными людьми – в основном это были женщины и дети, но и их смеющиеся и озверелые рожи было видно с земли тем, кого они убивали. Бомбили, жестоко, бесчеловечно. Но тогда семья уцелела. Елизавета Яковлевна повела Риту обратно к горящему составу, чтобы ждать помощи им – выжившим и раненным эвакуированным. Они с бабушкой шли по окровавленной насыпи, на которую стаскивали разорванные в клочья тела тех певуний и других погибших в этом аду бомбардировками. Всю жизнь каждый год в мае Рита будет вспоминать о оплакивала их, называя их "певуньи из первого вагона" – так безымянно поминая их. Тогда судьба пощадила её семью, оставив всех четверых в живых. И смерть еще не взяла свою дань. Со временем их увез другой состав. И эвакуация продолжилась. Из имущества – уцелела только икона Архангела Михаила и та книжка, которую Рита засунула за пазуху своего тулупчика.

Глава 2. Возвращение в Кимры

Квартира в Кимрах тонула в сумерках. Зеркала были завешаны чёрной тканью, как принято в домах, которые посетила смерть. В углу молчали, остановленные бабушкой старинные напольные часы с золотым циферблатом и стрелками с причудливыми завитушками. Рита подошла к высоким с резными украшениями часам и прикоснулась воспаленным лбом к прохладному боку часового футляра. Посмотрев на молчащий циферблат, вспомнила яркий летний довоенный день, когда счастливая в элегантной шляпке и в добротном городском костюме Елизавета Яковлевна подъехала к дому на извозчике. Она тогда она привезла эти часы. И Рита вспомнила то, как мама, мывшая в это утро окно, выглянув, увидела подъезжающую мать – Елизавету Яковлевну. Капитолина Карповна тотчас бросила мытье окон и, оставив пестрый фартук на подоконнике, выбежала из дома, чтобы помочь своей матери выгружать чудо-покупку.

Рита вспоминала, как впервые увидела эти напольные часы, его внесли мама и бабушка. Вот они стоят в дверях. Потом, обе, смеющиеся, вносят часы в комнату и ставят напольные часы сюда, где и сейчас стоят часы с прильнувшей к ним маленькой осиротевшей Ритой, крепко закрывшей глаза, чтобы утонуть в тех счастливых воспоминаниях. Настолько крепко, что слезинка скатилась по ее щеке, хотя одновременно от нахлынувших воспоминаний ее губ коснулась и улыбка. Мама и бабушка спорили, где же им лучше поставить эти часы. Тогда Рита и узнала торжественное слово – «циферблат». И, когда вскоре она с бабушкой «секретно» от партийца-отца оказалась в церкви, Рита таким громким шепотом спрашивала у бабушки, отвлекая ее от молитвы, что рассмешила и бабушку, и молящихся рядом с нею:

– Бабушка! А почему у святых на голове циферблаты? Они носят на голове время? Зачем на иконах циферблаты?

Но скрипнула дверь и в комнату вошла бабушка, окликнув Риту, она позвала и старшую внучку Капу. Обняла их, молча крепко прижав к себе. Они теперь остались вместе, одни, теперь уже не на виду у всего города, вышедшего в тот день 26 апреля хоронить Капитолину Карповну. Ее, учительницу, много лет встречавшую их детей и внуков-первоклашек, входящих в свою новую школьную жизнь. Так они вернулись с кладбища. Одни, один на один со своим горем. Похоронили мать. Отец начальник отдела пропаганды города Кимры, что-то писал в своём кабинете.

Капитолина и Маргарита прижались к бабушке, долго стояли окаменевшие после опустевшей после их эвакуации комнаты. Наконец Елизавета Яковлевна прервала молчание и сказала:

– Девочки! Но, главное, что мы смогли вернуться из эвакуации домой. Мы живы! И мама отошла в своей постели. Не безымянная могила на полустанке. А по-людски – есть у нее могилка. Мы к ней ходить будем. Цветочки на могилке посадим. Я буду шить, на еду заработаю! Прокормимся!

Тут вдруг они услышали, что входная дверь в конце коридора открылась и закрылась. Послышались торопливые шаги отца по коридору. Отец заглянул к ним в комнату, взглянув на них слившихся в единый монолит горя, пробормотал, что-то невразумительное. Потом вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Вскоре раздался скрип и звук открываемой двери. Послышался кокетливый, нарочито беззаботный женский смех. В коридоре звонки женский голос кокетливо произнес:

– Вот, забежала по дороге в ГорКом, взяла в столовой твой паёк. Тяжелый в этот раз пакет. Столько вкуснятинки! МУр-р-р-р! И крабы есть! Прелесть! В вашем отделе агитации и пропаганды. Ха-ха, ну, как без крабов?!!! Ха-ха! – радовался молодой женский голосок, игриво аккомпанировавший себе звоном бутылки о баночку крабов.

Но Андрей Осипович резко одернул ее:

– Ну, Таисия! Ты всё же потише! Они только что после похорон.

Елизавета Яковлевна, невольно слушая эти радостные откровения, крепче прижала к себе девочек и поцеловала их. И, вздохнув, сказал, словно озвучив всем троим предназначенный приговор:

– Понятно. Значит это Таська. Эта чертова вертихвостка. Говорила же я Капочке, гони ты эту бесстыжую из дома. А она все лезла к нам в дом, прикидывалась, что советоваться к вашей маме, к моей бедной Капочке: «что почитать». А сама все вынюхивала, стерегла в засаде. Но, девочки, нам главное выжить. Несмотря ни на что!

И они стали выживать. А молодая жена отца их из дома выживать. Из дома их детства, из дома, где Елизавета Яковлева встретила свою осиротевшую старость. Выживала их новая жена Таисия. Сначала в никуда бездомную старуху Елизавету Яковлевну, потом и девочек, одну за другой, прочь из дома.

Порядок Таисия установила жесткий, как должны проводить время девочки после уроков – полы должна мыть Капа два раза в неделю. Стирать, мыть посуду и готовить тоже Капа. А восьмилетняя Рита обязана помогать во всем старшей сестре Капе и вовремя стирать в доме пыль, помогать по всех домашних хлопотах старшей сестры. Что вполне справедливо, потому что, как иначе сохранить красоту холеных рук Таисии. Не портить же ей домашней работой ее красивые длинные ногти! И она была занята тем, что делала себе сложные прически. Холила и лелеяла свою красоту, часами томно вздыхая от восторга перед своей красотой, отражавшейся скользящей улыбчивым отражением на поверхности любимого трюмо покойной Капитолины Карповны.

И девочкам приходилось принимать все требования и условия Таисии, потому что и отношение отца к дочерям эмоционально словно оборвалось. Они стали для него лишь живыми тенями ушедшего прошлого, неудобным обстоятельством, отягощающим его новую жизнь, наполненной свежестью чувственной страсти с молоденькой женой.

Прошлое, от которого он хотел отмахнуться. И не только к его прежнему браку это относилось, но и к шлейфу тех грязных слухов, которые тянулись за игривой и такой задорной походкой его новой жены, за ее стройной спиной с крутым и чувственным абрисом ее пышных бедер.

Но из главы отдела пропаганды пришлось уйти. И он с удовольствием вернулся к любимой работе – опять стал директором школы.

Все попытки старшей дочери Капы, школьницы учившейся в его же школе, где он столько лет был директором, привели к тому, что Капа почувствовала, что говорил с ней не папа, а директор школы. А она не его дочь, а обычная школьница из его школы – не более того. К тому же строго пригрозившему ей, что, если она посмеет не выполнять все требования мачехи, он увезет ее в деревню к своим родителям – к Анне Васильевне и к Осипу Ивановичу. И доучиваться ей придется в деревенской школе.

И Капа была вынуждена затаиться, понимая, что защиты и помощи от отца не будет. Она смирилась, вернее – она внутренне сжалась, как кулак человека в мгновение смертельной опасности.

Так она и жила между наступившем и прошлым, в которым он не была сиротой, где была жива мама, где было столько солнечных дней, и на нынешний, затянувшимся одним безликим днем, в котором дни сменяли ночи, но не наступала новая жизнь, в которой хочется жить и быть.

Капа поняла, что сегодня уроки ей опять придется делать уже ночью – за полночь. Потому что раньше никак не получится. Еще утром мачеха Таисия опять навалила полный таз грязного белья – своего и отцовского. Да еще и, уходя с подружками в кино на дневной сеанс, пока муж на работе, крикнула ей из коридора, чтобы Капа быстренько, но тщательно вымыла полы в квартире.

День был яркий, давно таких не было. А все предыдущие дни серые тяжелые облака и дожди висели над Кимрами. А тут, как в прежние времена – яркий, солнечный денек, наполнивший теплом весь дом.

Капа перевернула все стулья, положив их сиденьями на большой овальный стол. Заткнула подол ситцевого халата за поясок и стала мыть полы, начав с кухни и коридора, потом в кабинете отца, чтобы, когда Танька вернется из кино, сразу «приняла работу». А после этого в их комнате, стараясь залезть мокрой тряпкой поглубже под широкий старинный платяной шкаф, чтобы помыть полы и под ним. А Рита в то время стирала пыль во всей квартире. Обе молча делали это, погруженные в свои печальные мысли. И, вдруг, не сговариваясь бросили свои занятия, подошли к шкафу. Раскрыли скрипучие дверцы этого шкафа, как театральный занавес. А там на плечиках висели платья покойной матери. Девочки нежно протянули руки к платьям мамы и ласково погладили их. Словно в теплый ручей в жаркий день окунали в них лица, в прохладу и негу разноцветных крепдешинов, в пестрые, усыпанные по довоенной моде цветочными узорами на нарядных летних платьях покойной мамы. Каждая не признавалась другой, что вспоминает мать в именно этих платьях в разные дни прошлого, представляя себя рядом с мамой, одетой в это платье. Но, едва услышали, что открылась и закрылась входная дверь, быстро закрыли шкаф. И, боясь, быть застигнутыми, быстро вернулись на свои места, продолжив каждая свое дело, низко опустив головы, что бы никто не увидел их слез.

В комнату, напевая «У самовара я и моя Маша!», впорхнула молодая жена отца – Таисия или – Тася. По всему чувствовалась, что и фильм ей понравился, и прогулка после фильма с подружками по городу – все ей принесло удовольствие. Она вошла в комнату. Сняла один из стульев со стола и плюхнулась в него. Тут ее настроение омрачилось тем, что не вся квартира оказалась вымытой и убранной девочками к ее приходу. И она, помрачнев, высказалась:

– Капка! Тебя нужно звать не Капа, а Капуша! Рохля ты, ленивая. Шевелись! Домывай полы! Еще постирать твоему папаше нужно. И посуда в кухне не мытая осталась! Не мне же мыть посуду! Мои красивые руки портить?! – произнесла она, любуясь своей вытянутой рукой с полированными ногтями и продолжила:

– Жара! Носить нечего! Так! А что у нас там? – произнесла Таська, в своих размышлениях, рассматривая шкаф. Встала и, пританцовывая, подошла к платяному шкафу, где висели платья и одежда покойной Капитолины Карповны. Скинув тут же свою одежду, оказалась почти голой. Только поясок и фильдеперсовые, протертые до дыр на носках чулки, оставались на ней. Встав на цыпочки, так что из чулок торчали ярко крашенные ногти, распахнула дверцы шкафа и принялась перебирать одежду покойной матери девочек, замерших у окна, прижавшись друг к другу. И, наконец, выбрав несколько вещей, она закрыла шкаф. Несколько выбранных ею крепдешиновых платьев, она отбросила на кровать Капы, а особенно понравившееся ей нарядное Капитолины Карповны – шелковое, небесно-голубое в цветочек платье, Таисия тотчас попыталась натянуть на себя. Но оно предательски затрещало по швам, подол скатался валиком и нелепо задрался. И оно застряло, не желая плавно соскользнуть по ее спине и опасть веером вдоль ее пышных бедер к коленям. Таисия, чертыхаясь, стала с силой тянуть платье вниз. Оно предательски затрещало еще сильнее. И порвалось по шву на плечах и на боках. Разозленная мачеха, сдернула это непослушное платье и отшвырнула его. Взяла другое и так же неудачно попыталась и его натянуть на себя. Прижавшиеся друг к другу девочки, замерли в ужасе. Вдруг Капа не выдержала и закричала на Таисию, пытаясь отнять у нее это любимое мамино платье, чтобы вырвать его из рук Таисии. Подбежала и Рита. И тоже вцепилась в платье ее мамы. Вдвоем им удалось отнять эту милую их сердцу память о матери.

– Не смей трогать мамины платья! – крикнули ей вместе Рита и Капа.

Сначала мачеха ударила по лицу Риту, и Капа бросилась защищать сестренку Озверевшая Таська била без разбору обеих. Схватив Риту за белокурые волосы, она хлестала падчерицу по лицу и орала так, что прохожие внизу за окном останавливались, слыша шум их драки, доносившейся из раскрытых окон, пока Капа пыталась отбить сестренку:

– Запомни, тварь! В этом доме ничего твоего, кроме тебя самой – нет!!! Выживу обеих!!! Как и вашу старуху!!!! Вам здесь, сукам, обеим тут не жить! – орала на девочек Таисия и хлестала их по лицу.

Как ни как, а ей двадцать семь. Здоровая деваха – «кровь с молоком» против шестнадцатилетней хрупкой девчонки, еще не пришедшей в себя после голода 1942 года, испытаний эвакуации и смерти матери и ее девятилетней сестренки. Словом, силы были не равны. И драка завязалась жестокая.

Настоящая драка. Полу голая Таська и Капа, катались по полу, вцепившись друг другу в волосы. Рита подбежала к ведру с грязной после мытья полов водой и, схватив его обеими руками, смогла приподнять ведро и выплеснуть прямо в лицо Таське в тот момент драки, когда она оказалась под разъяренной Капой.

И это погасило драку. Таисия вскочила с пола и умчалась в спальню.

А девочки, обе так и сидели на мокром полу и рыдали. Отлично понимая, что отец их от мачехи защищать не будет. И что эта драка доломает их прежнюю жизнь окончательно.

Собравшиеся под окном соседки, посудачив между собой, обсуждая происходящее, подумывали уж было расходиться. Они вслушивались, не доносятся еще какие-то подозрительные шумы из квартиры аж, начальника отдела Пропаганды и агитации их городка, правда – в последнее время опять вернувшимся работать в школу, как и до войны – директором школы.

– Господи! При живом отце! Начальником он там каким-то в Горкоме был! Теперь же директор школы. Их же при таком папаше и в Дет. Дом не возьмут. Директор школы, а, прости господи, на такой шалаве женился.

– Да, уж, Таська-то на весь город прославилась своими похождениями.

– Так он же начальник, а что они начальнички о нашей жизни, о городе знают? Сидят там в кабинетах и жизни не видят. А мать-то его покойной жены, что-то давно не видать.

– Это ты про Елизавету Яковлевну? Да, не видать старуху. Уморила ее Таська, что ли?

Другая соседка поделилась тем, что знала о Елизавете Яковлевне:

– Да, нет. Пока жива. Выжили ее из квартиры, ушла и угол снимает. Живет за занавеской у кого-то. Там на отшибе Кимр. Зарабатывает стиркой.

Но другая поделилась своими наблюдениями:

– Стиркой. Да видно, что уж так настираешь, в наше-то время! Видела ее в воскресенье, у рынка стояла она. Капли рыбьего жира «продает». Стесняется милостыню просить. Вот так у входя на рынок и стоит с капельками. В надежде, что пожалеют и подадут, ведь ее ж весь город знает.

– Да, а ведь у Таськи целый дом в Кимрах! Могла бы пустить туда жить Елизавету Яковлевну с сиротами. Но «жадность фраера сгубила»! Сдают они с мамашей этот дом приезжим. Деньги совести дороже! О, вот и девчонки вышли из подъезда. Пойдем-ка. А то, подумают, что тут мы подслушивали.

Девочки привели себя в порядок, умылись и причесались. И пошли к бабушке, к Елизавете Яковлевне. Соседки зря говорить не станут, она действительно снимала «угол»-койку у кого-то за занавеской.

Елизавета Яковлевна задернула занавеску. Все трое сидели на кровати и плакали молча, чтобы не смутить хозяев дома.

Утро следующего дня началось для Капы, вставшей пораньше, чтобы особенно тщательно привести себя в порядок и заплести косы Рите, оказалось новым испытанием в ее судьбе. Нужно было еще успеть припудрить из маминой пудреницы синяки от вчерашних синяков после драки с Таськой. До слуха Капы донеслось то, как Таисия завтракала с их отцом, сама жарила ему утреннюю яичницу. Потом отец собрался и отправился в школу, а Таисия ушла в спальню досыпать утренние часы своей безмужней неги. Только после этого Капа и Рита решились высунуть нос из своей комнаты. Понимая, что разбор произошедшего неизбежен и разговора с отцом не избежать, тем более нужно было запудрить синяки, что и сделала Капа перед выходом из дома.

В школу Капа пришла раньше всех. Ее точёный профиль на фоне стен школы розовел пудрой. Капа шла по школе и уже подходила к двери своего класса, когда ее окликнула секретарша отца:

– Капитолина! Зайти в кабинет директора, к отцу. Он тебя ждет.

И, хотя Капитолина ждала этого «приглашения», но все равно вздрогнула и сжалась, как перед ударом. Но уныло направилась к двери с табличкой «Директор школы». Постучав, она вошла в кабинет и Андрей Осипович, сидевший за столом спиной к окну, увидел лицо дочери сплошь в старательно запудренных синяках. Но пудре было не под силу скрыть следы побоев. Капа вошла и села напротив отца. И оба, как по команде отвели взгляды в стороны, чтобы не встретиться глазами. Огромный мрачный кабинет с портретами Ленина, Сталина, Карла Маркса и Фридриха Энгельса, которые, как ей показались, тоже молчали не просто так, скосив взгляд, кто в одну сторону, кто-то из великих – в другую сторону. Но в целом взгляды каждого из них казались Капе принципиально осуждающим. С осуждением смотрели они и на синяки на ее лице, и на слой сладковатого аромата пудры, что так же не являлось атрибутом чистоты и непорочности, свидетельствующие и подтверждало все наветы мачехи Таисии на Капу. Затянувшееся молчание прервал отец:

– У тебя отличная успеваемость по химии, Капа! Через год, летом вступительные экзамены в Менделеевском институте. До и на время экзаменов остановишься у моего брата Петра. Потом общежитие. Документы…вот они. Здесь же и деньги. И вот твой чемодан, здесь всё необходимое. Поезд через полчаса. Ты достаточно взрослая, чтобы о себе позаботиться.

На ее удивленный взгляд, он ответил:

– Да! Доучиваться будешь в Москве у дяди Пети.

Капа подошла к его столу, взяла приготовленное отцом. И подняла чемодан, изумившись, что при всей внушительности его габаритов, он оказался совсем легким. Помолчав, все же решилась спросить:

– А тетя Дина и дядя Петя уже знают? Они меня ждут? Я сбегаю с бабушкой проститься, с Ритулькой!

– Нет! Иди сейчас же иди на вокзал! Нечего в таком виде по городу шататься и меня позорить! Скоро поезд! В Москве родственники тебя ждут! Позвонишь им с вокзала, когда приедешь из телефонной будки. Телефон я тебе написал на отдельном листке и положил в конверт вместе с деньгами. – строго и не прощаясь с нею ответил отец.

Глава 3. Война

Сорок третий – третий год войны, был ужасен и страшен. Немцы захватили даже Рогачево, а это было совсем недалеко от деревни, откуда родом был Андрей Осипович, где жили его родители. Чудовищные бои шли за каждую деревню, чудом было уцелевшие, не сожженные дома истерзанных войной людей. Группа «Центр» – мощная фашистская группировка расположилась в храме Николая Угодника, что возвышалась, украшая торговую площадь этого села, когда-то сильного купеческого центра Подмосковья. Но до их деревни фашисты не дошли, и потому не сожгли всю деревню. Хотя вокруг бои тут были страшные. Земля и тела бойцов слились в кровавое месиво. Но к тому времени, когда Андрей Осипович повёз и младшую свою дочь в деревню к своим родителям на постоянное проживание, фашистов уже выбили из Рогачево. И погнали, ценой бессчётного числа молодых жизней наших солдат, горького сиротства их детей, вдовства их жен, и многих, бесконечно многих слез их невест, так и не дождавшихся защитников с той войны.

Конец этого лета обнадеживал затянувшимся летним теплом. И неожиданно солнечный сентябрь ярко раскрасил листву. Рыжеголовая осень мелькала за окном поезда, в котором у окна сидел директор кимрской школы со своей дочерью Ритой – девочкой десяти лет.

Полу пустой вагон трясся и гремел, проезжая по шпалам, словно хотел поучаствовал в их разговоре. Напряженном и натянутом. Отец был смущен, но держался строго. Коричневый костюм, галстук – его рабочий костюм не был заменен им на что-то попроще в дорогу, потому что предстояла ответственная встреча; с его родителями, перед которыми он всегда старался выглядеть успешно, словно всю жизнь доказывал своим видом, что все их старания для получения им образования были не напрасны. И с директором сельской школой в Синьково тоже предстоял серьезный разговор том, что нужно принять в школу его осиротевшую Риту. На голове его была строгая шляпа. Плащ он аккуратно повесил на крючок сбоку окна вагона.

Рядом с Ритой на деревянной скамье стоял такой же чемодан, с которым он до этого он выпроводил и старшую дочь из дома, в котором всего год тому назад умерла мать этих двух девочек. А рядом, переваливался на поворотах с боку на бок тюк, небрежно, явно впопыхах собранный. Потому, что из него торчали; чулок Риты, одежда и её кукла. Время от времени он пытался заговорить с окаменевшей Ритой о чем-то отвлеченном. Достал чемодан и объяснил ей, что и как он туда уложил, объясняя ей, что:

– Пойти первого сентября в школу, ты уже опоздала. Но не страшно, все равно пойдешь в школу в деревне. Там не далеко Мельчевка, Синьково. Кстати, ещё до революции мой отец со своей строительной артелью строил эту школу. Еще и Земскую больницу, и даже церковь в Орудьево. Ну, про церковь, ладно. Не то…Тут вот уложил нужные тебе учебники. Грамматика, учебник истории. Увидел у тебя и эту книгу, хотел спросить тебя, Рита, а что за книга? Откуда она у тебя?

– Это из эвакуации. Мама нам её вслух читала, – ответила Рита, протянув руку, чтобы выдернуть из тюка любимую куклу. Прижала ее к себе, и, чтобы отец не видел ее слез повернулась к окну, делая вид, что внимательно рассматривает мелькающие за окном виды. И унеслась в воспоминания, словно прячась в норку своей памяти. Вспомнилось ей, как во время эвакуации в той обледеневшей теплушке её мама обшивала эту куклу. Как Рита радовалась этому чуду. Какое-то а-ля королева платье, кружева, банты украшали эту модницу с фарфоровой головой и тряпичным тельцем. Они с мамой играют. Только отец, словно заглаживая вину, читал вслух ту самую книгу. И сам увлекся страницами о создании Дома Моды купцом Михайловым:

– Большинство магазинов принадлежали действительно французам и только один магазин был русским. Поэтому в пожар 1812 года Кузнецкий не горел: имущество московских французов охранялось земляками из наполеоновской гвардии. В 1843 году здесь появился особый магазин, где в пику Европе исключительно русские приказчики торговали только русскими товарами. К концу века магазинов на Кузнецком и в окрестностях было уже столько, что не хватало фасадов, и стали строить пассажи. Напротив, на месте дома № 19, жила знаменитая Салтычиха, помещица-садистка. На углу Кузнецкого и Неглинной, где теперь «овощи-фрукты», держал ресторан Яр француз Транкль. 27 января 1831 года Пушкин, Баратынский, Языков и Вяземский помянули «у Яра» общего друга, поэта Дельвига. Поэтому выбор места, где в 1883 году дом Ермоловой арендовал, а потом и приобрел 1-й гильдии купец-меховщик Алексей Михайлович Михайлов. В этом доме он решил устроить свой новый, русский Дом Моды на Кузнецком Мосту в доме №. 14.

Для работы над устройством и художественным обликом здания купец Алексей Михайлович Михайлов пригласил известного московского архитектора – Адольфа Эрихсона (Гражданина Российской империи, родившегося в 1862 году) В своем русском Доме Моды он не только выстроил новое здание, к созданию которого он привлек архитектора Эрихсона, но и оборудовал его, с учетом новейших достижений научно-технического прогресса дореволюционной России – по последнему слову передовой техники тех лет. И это было необходимостью связанной с задачами Дома Моды, потому что одним из основных направлений моды, которую хотел предоставить почтеннейшей публике купец Михайлов – это меховые образцы модной одежды, столь востребованной в России и восхищавшей во все времена весь мир нашей планеты. А меха, для сохранения своего наилучшего состояния и вида, для защиты от моли, нуждаются при их хранении в прохладе круглый год. Для этого в здании на улице Кузнецкий Мост были оборудованы по его индивидуальному заказу огромные холодильные установки-шкафы для хранения меховых шуб, манто и прочих модных изделий из меха.

– Подумать только! До революции уже и холодильники в России были. – воскликнул Андрей Осипович.

– Папа! А эта железная дорога до революции была? – спросила Рита.

– Впрочем… Да, и железная дорога была создана до революции. – ответил ей отец.

– Значит, это царская железная дорога? – удивилась Рита.

– Да. Совсем ты запутала меня, не говори так. Говори – советская! Все народу дала Советская власть! Ничего не было до революции. Ничего! Смотри-ка, подъезжаем! – ответил ей отец.

Какой бы долгой не была дорога, но каждый путь имеет свою конечную станцию. В этот раз это был Дмитров. От Дмитрова они добрались на попутке – на грузовике до Рогачёво, над которым торжественно высился голубой купол огромного Никольского храма. Тот самый грандиозный Храм, паривший над Рогачёво, в котором в 1941 году немцы устроили расположение группы «Центр». К счастью, не долго, тогда же в 41-ом их выбили наши. И теперь в освобожденном Рогачево, люди приходили в себя, обживая продолжающуюся жизнь на пепелище войны. До родной деревни Андрея Осиповича немцы не дошли, хотя близлежащие деревни были сожжены. Но, истерзанная войной жизнь все же теплилась в этих местах после отступления фашистов.

Отец договаривался с водителем грузовика на площади около храма о том, чтобы он их подбросил в деревню. А Рита в это время любовалась на купола Никольского храма, подняв голову. Потом, словно, рисуя, обеими руками обвела купола по контуру. Её ручки на фоне неба замерли, как крылья.

Грузовик, миновав пепелища и разруху, воцарившуюся после того, как эти места были захвачены фашистами, но с Божьей милостью были отбиты нашей армией, подъехал к дому родителей Андрея Осиповича.

И теперь Рита особенно остро почувствовала разлуку со всей прежней жизнью. И ее сердечко наполнилось удушающей тоской безысходности. Она заплакала, завыв в голос. В глазах ее потемнело. Она провалилась в тьму, потеряв сознание. Отец подхватил ее на руки и внес в дом родителей.

В не освещенные темные сени, пахнущие лежалым сеном и коровой. Из этой черноты открылась скрипучая деревянная дверь, сколоченная из досок.

Изумившись, что Андрей внес в дом девочку на руках в состоянии обморока, дед и бабушка Риты выбежали им на встречу с ведром воды. Лицо девочки ополоснули водой. Тут Рита и очнулась.

– Ну, вот и добрались. С утра вас ждали! – сказал дед.

Бабушка Анна Васильевна, подбежав к бочке и, намочив полотенце, еще раз протерла лицо Риты, радуясь встрече с сыном. Хлопотливо расставляя посуду, она, сказала сыну:

– Ох! Сынок! Сынок! Садитесь! Поужинаем вместе. Солидный ты какой стал! «Бог напитал, никто не видал. А кто видел, тот не обидел», как говорится. С нами теперь будешь, Ритушка, жить! – сказала бабушка, усаживая Риту за стол.

Утром следующего дня Рита проснулась рано. Обрадовалась, что успеет проститься с отцом, еще надеясь, что в деревне она останется не на долго. И, набросив платье, подбежала к двери. Но, не успев толкнуть её от себя, чтобы войти в комнату, где сидели за столом её отец и его родители, остановилась, услыхав разговор, который заставил ее замереть на месте. Это Андрей Осипович разговаривал с родителями о том, чтобы они прописали Риту в деревню, сразу после того, как он выпишет ее из квартиры по возвращению в Кимры.

– Мы, Андрюша, девочку к себе жить возьмём. Будем её, сироту, кормить и воспитывать. В этом не сомневайся. Чем можем – поможем сироте. Но, прописывать Риту в деревню, сюда в этот дом не станем. И ты девочку не смей из своей директорской квартиры выписывать! И не смей и думать об этом! Мы требуем, чтобы паспорт она получала по прописке в твоей кимрской квартире. Это как же так?!! Квартиру ты получил на жену покойницу, двух дочерей и на старуху тещу, а теперь: вроде, как не нужна дочка! И ее долю в квартире отнять у сироты хочешь! – возмущалась, повышая от негодования голос, его мать и бабушка Анна Васильевна.

– У меня новая жизнь! Новая жена! Новую семью мне строить нужно! – угрюмо отвечал ей сын.

– А у нас, Андрей, что ж по-твоему: глаз нету, что ли? Мы же видим, что Рита девчоночка-то не деревенская. Ей образование получать нужно после школы, может быть и в институт поступать нужно будет. Нет, не деревенская она! А, если мы ее в деревню пропишем, значит паспорт она здесь, в деревне получит. А значит паспорт её в сельсовете храниться будет и никуда ей свободно выехать нельзя будет. Это же советская власть, а не царская, когда все свободно по отечеству куда хотели туда и ездили. И на прописку при царе-батюшке никто не смотрел! А теперь из колхозов никуда на учебу без направления от сельсовета её не пускают и ее не выпустят из колхоза. А значит нужно будет перед председателем колхоза выслуживаться, выклянчивать Христа ради у него это направление и её паспорт, чтобы на учебу в город отправиться. Это ж сколько унижений придется нам с матерью пережить, это в какую же зависимость попадем, если придется выклянчивать направление на учебу в сельсовете!!! Ты что забыл, как нас раскулачивать собирались и в Сибирь на погибель выслать? Сам же заступался за нас с матерью, благодаря письму от начальства брата твоего Федора. Забыл, что ль? Забыл, как мать самогонку да водку с закусью председателю колхоза таскала, чтобы отсрочить нашу ссылку и раскулачивание? Чтобы позволил председатель нам в своем доме жизнь свою доживать? Мы в деревне кто? – «Недобитки» мы! Недобитые кулаки – за то, что трудяги всю жизнь были, не пьющие, не вороватые! К нам навсегда отношение с подозрением! Мы ж для колхоза – всегда классовые враги есть и будем. Как бы ни старались, как бы не трудились, и на фронте наши сыночки полегли за отечество, а все одно – «недобитки» мы. Да и мы всё-то помним! – пытался образумить его отец Осип.

– Да, ладно вам! Все, кто ходят, из деревень ездят на учебу! – огрызнулся их сын Андрей.

– Тьфу! Ну-ты! Андрей! Да ты что, жизни вокруг не видишь, что ли? Видно, что из директорского кабинета правды не увидать! Паспорта-то колхозников на руки не дают! В сельсовете паспорта хранятся! Своей-то родне председатели колхозов иль своякам своим – направление, конечно, дадут. И паспорт «своему человечку» из сельсовета без запиночки выдадут. А как остальным выдать, так носом крутят и паспорт не дают на руки! Мол, рабочие руки для колхоза берегут. А без паспорта, и без направления от сельсовета, кто же на учебу то примет, кто место в общежитии даст? Как в город на работу поехать? Так бы все из колхозов на учебу по городам поразъехались бы. Держат нас в колхозах, как при крепостном праве! Сельсовет тут правит, а мы колхозники – люди подневольные! – стукнув кулаком по столу, заключил Осип.

– Да! И Рита, если захочет, когда подрастет, поступать учиться или в город поехать работать, возьмет свой паспорт с кимрской, то есть – с городской пропиской из вот этого комода. Свой законный паспорт с городской пропиской. И поедет, куда захочет и куда захочет! Ведь колхоз, если и дает направление на учебу, то ведь не кто куда захочет, а по надобности колхоза. Нужен агроном, дадут направление, кому надо в Сельскохозяйственный институт или в техникум. Нужен колхозу свой врач – пошлют на доктора учиться. А может какой-нибудь особый талант у девчонки откроется? А ты ей жизнь переломать хочешь?! И мы с отцом запрещаем тебе дочь-сироту из квартиры выписывать, где она родилась и выросла, где мать ее умирала! Выписывать ради молодой вертихвостки? Ишь, что надумал? Мало тебе, что грех на душу взял выжил из дома на улицу старуху-сироту, так и дочерей повыгонял. Не будем мы Риту в этот деревенский дом прописывать! Чтобы потом нам не унижаться, не зависеть от председателя колхоза, от того, какая ему моча в голову ударит: отдаст или не отдаст Рите паспорт, выпишет или не выпишет направление на учебу девчоночке. Запрещаем мы тебе выписывать Риту из квартиры! Мало того, что Капу из дома 15-ти летнюю, считай, как на улицу выгнал! Спасибо, что брат твой Пётр пригрел сиротку и паспорт она в Москве получила, а значит – учиться в институте сможет. И заканчивает школу она в Москве, и живет у Петра с женой его Дарьей. А сыта ли обута-одета ли сирота ты и в голову не берешь! Так еще и этой сироте-малолетке жизнь изломать хочешь!!! Мы выкормим Риту и на ноги поставим, насколько Бог нам сил и времени отпустил. Это бремя с тебя мы снимем. Но и ты – совесть-то совсем не теряй! – перешла от негодования на крик мать Андрея Осиповича.

– Хм! Директор школы…Да тебя к детям близко допускать нельзя. Проклянем мы тебя с матерью, если и такую подлость сотворишь! Проклянем, Андрей! Так и знай! – откровенно серчал Осип.

– Ладно! Успокойтесь вы! Не буду Риту выписывать из квартиры в Кимрах! Пусть учится и устраивает свою жизнь в будущем, как захочет. Ладно! Поеду я!

– Ступай, сын! – ответили согласно и в лад Анна Васильевна и ее муж.

И Рита услыхала, что заскрипела входная дверь дома. Потом резко захлопнулась.

Рита почувствовала, что это вся её прежняя жизнь для неё окончательно захлопнулась. И всё важное, и дорогое для неё в этом мире теперь живет только в ее воспоминаниях. Воспоминания о прежней ее жизни – единственная драгоценность в ее жизни. А вокруг чужой мир, незнакомый ей.

Поняла Рита, что всё сложилось так, что не до прощания с отцом стало. И, что самое лучшее в эту минуту, на цыпочках, стараясь быть бесшумной, вернуться в кровать и притвориться спящей, на деревенском матрасе, набитом запашистой соломой, натянув на голову, набитое ватой лоскутное одеяло, под которым можно выплакаться никем неуслышанной.

Так началась новая жизнь Риты, оставленной на попечении ее деревенских бабушки и дедушки. Здесь Рита и ходила в школу в Синьково за 5 км туда и пять км. – обратно.

В тот зимний день дед Осип читал газету вслух, присев поближе к окну. В такие минуты бабушка Анна Васильевна оставляла все дела и садилась рядом слушать чтение мужа. Но, если ей не удавалось тотчас прервать готовку обеда или мытье посуды, то продолжала делать это как можно тише. Бабушка любила слушать чтение мужа. Тут ее гордость за то, что смогла прожить жизнь в любви, словно обретала зримое воплощение ее счастья. Радость всей ее жизни – любимый муж, которым она всегда гордилась и любовалась. Хотя и вышла замуж не по любви, а по воле родителей, о чем вспоминала всегда с удовольствием, не раз рассказывая Рите ту давнюю семейную историю. О том, как рухнула на пол и выла, когда вышли из родительской избы сваты, который прислал к ней вдовец Осип, оставшийся с годовалой дочкой на руках. А выла потому, что любила односельчанина Семена. Но; но то ли опоздал он со сватовством, то ли уж очень беден был, но родители жестко настаивали на своем, назначив день свадьбы с Осипом. А уж с жестокостью отца Анна Васильевна с детства была знакома, с самых малых лет, когда отдал ее тятенька в няньки в другую деревню, где она и нянчила чужого хозяйского ребенка. Но однажды ясным зимнем днем, когда несла воду в дом, увидела приехавшего в ту деревню тятеньку, говорившего с кем-то посреди улицы. Бросилась к нему, обронив в снег ведро, и из-за всей силы тоски своего детского сердца, закричала:

– Тятя! Тятенька!

Но в ответ тятенька лишь прыгнул насани да стеганул покрепче по боку лошадь, чтоб бежала обратно домой порезвей. И сани помчалась обратно домой, где маленькую Аннушку никто не ждал.

Поэтому – думала просватанная невеста Аннушка, что не выжить ей, что разорвется переполненное любовью к Семену ее девичье сердце. Но не только выжила, а ни разу в жизни не пожалела, что за Осипа вышла. И дочку его от первого брака вырастила и своих тринадцать душ родила. Муж не пил, не ругался грязно – хороший был муж, светлый. Держал строительную артель, которую унаследовал от своего отца, бывшего крепостного, платившего оброк от этого отхожего промысла. И украсилась не только Москва, где они строили, но и Дмитров, и родные места – церковь в Орудьево, школа, где пришлось учиться Рите в годы войны. Поэтому и дом был крепкий под железной крышей, чем выделался среди деревенских домов.

Но пришлось ей лихо, ох, как лихо, пришлось ей старухе защищать дом и право на жизнь в годы советского раскулачивания. Когда и до их Петракова докатилась волна раскулачивания и устройства первых колхозов. На глазах состарившийся от переживаний, дед замер от отчаяния из-за невозможности защитить весь прежний уклад жизни. За честно заработанный дом пятистенок Осип был зачислен в кулаки, а значит – во враги советской власти. А гордость этой многодетной семьи; честно заработанная железная крыша, оказалась приговором для всей семьи, которой по меркам новой колхозной жизни угрожала за эту «роскошь» высылка в ссылку на поселение в Сибирь. Потому что председатель колхоза, из их же деревенской голи перекатной, в прежние годы из забулдыг бесстыжих, а в новые времена, вон, в какое начальство поднялся! Анна Васильевна на разговор с председателем колхоза мужа не пускала. Берегла мужа! Надеялась, что, напомнив, что старший сын Федор был советским офицером пограничником. Отличником боевой и политической подготовки. Да и то, что сын ее Андрей – человек уважаемый: директор школы, сначала в Яхроме, потом в Кимрах – все это обнадеживало ее, что этими козырями ей удастся защититься от ссылки. Так ей и объяснил председатель колхоза, выбившийся «из грязи в князи», из своей же деревенской бедноты, все же сделал семье Анны Васильевны уступку:

– Ну, ладно, старуха! Дам тебе еще пожить! Погодим с выселением тебя и сучьей твоей семейки! Будешь жить в своем доме, пока будешь мне водку таскать! Но, чтоб – каждый день! И, чтоб на закусь не скупилась, морда кулацкая!

И Анна Васильевна, жена не пьющего мужа, трудяги и достойного отца тринадцати детей, в тот год покорно таскала окаянному председателю колхоза водку с закусью каждый вечер, терпя его грязный мат-перемат и невыносимо скотские оскорбления.

Одной в осенних потемках было страшно идти беззащитной женщине. Дед от переживаний приболел и шла она с дочерью, которую она оставляла за дверью, входя к этому душегубу.

И, когда в один из холодных и дождливых вечеров, бушевала гроза с ливнем и, когда, как говорится, добрый хозяин собаку из дома не выгонит. А она шла к самогонщице за бутылкой для председателя. Получив, эту «индульгенцию» и разрешение еще пожить в своем же доме, она спрятала за пазуху бутыль самогона, опасаясь, что в такое лютое ненастье, когда дорогу размыло и ноги скользили по жидкой грязи, трудно не упасть и можно ненароком разбить бутыль о придорожные камни. Тем более, что раскаты грома над ее головой взрывали сотрясающие все вокруг, пугали ее. Но, вымокшая до нитки, в непроглядной тьме, разрыдалась бедная старуха вместе с раскатами грома, завыла в голос, падая на колени. И заголосила, глядя на Луну, протягивая к ней в мольбе свои натруженные старческие руки:

– Чтоб он сдох, гад проклятый! Чтоб обожрался до смерти, от этой водки проклятой! Чтоб утоп в самогонке этой чертовой!

И в отчаянии упала в мокрую осеннюю листву и в скользкую грязь, рыдая катаясь по земле. Но пришла в себя и все же и в тот раз опять отнесла поганцу и выпить, и закусить. Вернулась домой мокрая, несчастная, с запавшими глазами, с прилипшими ко лбу растрепанными волосами вся в придорожной грязи. И, лишь скинув ватник на пол, бросилась на кровать, уткнулась в подушку, чтобы не разбудить мужа своим воем. Не слезами, а полным отчаяния воем безнадежности. Но, совладав с собою, привела себя в порядок и улеглась спать. Но не спалось, а все думалось и думалось Анне Васильевне о том, как же докатились и она, и ее семья и вся Россия до такого позорного житья.

Гордость многодетной семьи: железная крыша – честно заработанная ее мужем, и даже факты эксплуатации приписали ее мужу Осипу Белякову за то, что он держал до революции свою строительную артель и наемных работников в ней, хотя работали не батраки, а братья Осипа и сыновья с племянниками. Но так решил председатель колхоза. А уже не одну судьбу порешил он в их местах, еще совсем недавно славившихся добротной, сытной и даже зажиточной жизнью знаменитого села купеческого Рогачево и деревень близ него, что под Дмитровом. Рядом находится и красовался прекраснейший Николо-Пешношский монастырь, на отшибе которого и находилась деревенька, где жила семья Беляковых. Еще совсем недавно жил здесь трудолюбивый народ, талантливый, созидатель праздников и радостей живших в достатке людей. Так высоко поднявших свой край, что не только на одни свои пожертвования в селе Рогачёво огромный и величественный храм Николая Чудотворца построили и расписали, но даже успели построить здание вокзала, поскольку до революции, учитывая, что Рогачево по размерам и размаху социально-хозяйственной деятельности стал значительным, процветающим купеческим городом, планировалось в царской России основать и тут железнодорожную станцию. Но революция сломала все планы бурно развивающейся России. Вскоре сдали большевики все военные победы русской армии в Первую Империалистическую, разгорелась в стране Гражданская война, пошло разорение крестьянского хозяйства и одновременно и нещадные поборы последних хлебных запасов крестьянства в ожидании города. И потянулись из разоренных революцией и Гражданской войной большевистские отряды продразверстки. Не только отнимавшие последний хлеб у крестьян, обрекая их семьи на голод, но и убивая пытавшихся защитить свою возможность выжить. А «заодно» налетчики-продразвестчики убивали и духовенство, и простых людей, работавших в церквях и пытавшихся защитить в деревнях и селах, разоряя церкви, как нравственную, – так и житейскую опору народа. Начались репрессии против православного народа. Против тех, кто своим трудом после отмены крепостного права поднялись и выкупали земельные участки для своего хозяйства, создавая основу нового мощного фермерского хозяйства. Те, кого презрительно называли «кулаками» те, кому не по силам или просто не хотелось работать до седьмого пота, не щадя своих сил, чтобы заработать деньги на покупку земли, на создание крепкого крестьянского хозяйства. Накатили кровавой волной массовые репрессии в отношении зажиточных семейств, особенно против семей купцов, мельников, да и всех, кто до революции успел подняться, своим трудом выкупиться из крепостной зависимости и стать предпринимателями на плечах которых поднялась матушка-Россия, став к 1913 году мощнейшей европейской державой. Те, кто начал достойно жить после реформы 1861 года – отмены Крепостного права – то есть – поднялись, как говорится – с нуля, своим трудом, как говорится «своим умом и талантом» а через пару поколений уже стали достойными и состоятельными гражданами, со своим делом и капиталом. Но все бедствия революции разорили эти места. Это разорение жизни этого края: пышно-праздничного, радостного до революции, добивали беспредел продразверсток, раскулачивания и выселение людей, поднявшихся своим умом и талантом из собственных домов в ссылку, зачастую на гибель, потому что в родные места никто не вернулся. А многие годы спустя чудом уцелевшие в ссылках, где людей просто выбрасывали в Сибири на пустые заснеженные поляны на лесоповал и бросали без крова на верную смерть, выжившие смогли свидетельствовать об ужасах бесчеловечности, на которые обрекали семьи с малыми детьми, высланные на погибель – на уничтожение, как класс. Так узналось о том, в каких муках погибали соседи, да и то шепотком, возмутиться вслух было смертельно опасно в новой, укореняющейся жизни во власти колхозов и их председателей колхозов.

В деревеньке, где жили Беляковы тоже появился свой новый хозяин их жизни. И по меркам справедливости послереволюционной жизни был не из добротно хозяйственных купцов, не из предпринимателей, а из их же: из деревенской голи перекатной, из забулдыг бесстыжих, но эта стыдоба осталась в прежней – в дореволюционной жизни. А теперь он, поднявшийся на волне борьбы с «эксплуататорами проклятыми» в новые времена, вон, в какое начальство поднялся. Стал председателем колхоза.

Анна Васильевна на разговор с председателем колхоза мужа не пускала. Берегла мужа! Надеялась, что, сама справится, напомнив, что ее старший сын Федор – советский офицер-пограничник, отличник боевой и политической подготовки – отведет беду. Весь прежний уклад жизни и ужас раскулачивания вступили в схватку и над ее домом, тем более, крыша крепкого пятистенка была железной. А это похлеще всех доносов и документов свидетельствовало о зажиточности семьи Беляковых. И не важно, что честным трудом все в этой семье было заработано. Важно было то, что председателю колхоза очень та железная крыша, как и весь крепкий, добротно построенный дом – нравились председателю. И он наметил переехать со своей семьей в дом Осипа и Анны Беляковых. Но пока был председателем он недавно. Потому не решился сразу дом захватывать, вписав имена хозяев в списки тех, кого обрекали на ссылку. Словом, решил повременить. Да и то, что сын их Андрей Осипович Беляков – человек уважаемый – директор школы, а в 1919 году даже принимал участие в раскулачивании, о чем, конечно, стыдно было ей самой вспоминать, но и – тоже мешало решительному захвату желанного дома.

Так, утирая слезы в ночи, перебирала Анна Васильевна в уме эти «козыри» ее судьбы, в надежде, что с уж такими-то козырями ей удастся защититься от ссылки. А председатель колхоза, выбившийся» из грязи в князи» из своей же деревенской бедноты, сделал семье Анны Васильевны уступку:

– «Ну, ладно, старуха! Дам тебе еще пожить! Погодим с выселением тебя и сучьей твоей семейки! Эксплуататоры проклятые! Поживите еще гады-мироеды! Будешь жить в своем доме, пока будешь мне водку таскать! Но – каждый день и чтоб с закуской! Поняла, старая б…дь?» – горько всплывало в ее памяти. Опять вспомнилось и то, как возопила она к грозовым небесам:

– Господи! Где же ты??? Помоги! Чтоб он сдох, гад поганый! Чтоб обожрался до смерти, этой водки проклятой! Чтоб он утоп, сволочь бесстыжая в самогонке этой!

Металась она до рассвета в печальных и горестных думах, пытаясь увязать весь обрушившийся на ее семью ужас с тем, что могло бы своей греховностью покалечить ее жизнь? Чтобы найти причину такого гнева Господнего, что обрушился их с мужем старость. Пытаясь понять вечное русское: «За что, Господи, караешь-гневаешься?». Потому что представить, что это могло оказаться стихийно хаотичное противоречит русской душе. Русскому человеку свойственно искать причину бед в греховности им содеянного, а беды – как наказание за грехи.

Так и Анна Васильевна перебирала в памяти все пережитое, и мысленно прилаживая осколки воспоминаний к событиям последних лет, как заплатки на прежнее праздничное, но износившееся и обтрепанное платье. Подумала о том, что мать ее Устинья – старушка под сто лет, доживавшая свою жизнь у нее в доме за занавеской в углу за печкой. Это теперь она немощная старушка, уж давно не встающая с постели. А раньше, сильная, красивая крестьянка, слывшая в округе знахаркой, обладавшая чудодейственными способностями лечить людей травами и силой молитвы во время лечения, наложением рук даже боль при родах усмирять, как у роженицы, так и у коровы. Правда грустна бывала после этого часто и жаловалась дочери:

– Злые люди! Ой, злые! Никому не верь, дочка! Как беда пришла, болен ли кто, так бегут и просят о помощи: то отвары срочно нужно сварить, или баба разрешиться не может, или у коровы плод поперек лежит корова – как беда пришла, так всем помощь нужна. И посреди ночи стучат в окно. Будят, умолят помочь: «Спаси, Устинья, помоги!» И бежишь среди ночи на помощь. А потом бывает, что идешь по улице, и слышишь, как иной раз в спину тебе они же и прошипят:

– «Ведьма! Знахарка!» А ведь опять беда придет, так опять ко мне же побегут. И что мне делать? Все равно – и опять: идешь и помогаешь.

Припомнилось это Анне Васильевне, потому что хоть сама и не училась у матери ее премудростям, не дано было, но и сама себя спрашивал – от какой силы это дано – от божеской ли? И Устинья только робко плечами пожимала, и поясняла, что и самой не ведомо, что с языческих времен в ее роду эта сила время от времени по женской линии возникает. И на ту, что выпал этот жребий и врачует: врага ли, друга ли – все одно. Вот об этом и задумалась Анна Васильевна, о том, что: «А вдруг не от Божеской силы эта способность? Не кара ли это Господня на ее семью обрушилась? Но, точно пыль придорожную, смахнула с себя эти подозрения, ведь уж сколько семей из их округи из их домов изгнано, и сгинули и взрослые, и дети малые, и ни весточки от них, ни слуха. Но ведь знахарок в их семьях не было! Нет, не то… – решила она.

И пришлось Анне Васильевне честно вспомнить о том грехе то, что вонзенным ножом жил в ее сердце неизбывной болью и стыдом, что сама от себя таила и старалась не вспоминать.

Это случилось тогда, когда узнала Анна Васильевна от соседок, прибежавших к ней в дом с пакостными такими новостями, что ее сын Андрей, как местный грамотей, вместе с приехавшими на разбой-продразвёрстку из Москвы, отправился на продразвёрстку, чтобы записывать, то есть списки создавать, вроде описи, у кого сколько изъяли. Узнав такое, она первым делом бросилась вещи его собирать. А ведь как гордилась она! Какой радостью наполнялось ее материнское сердце, как торжественно уложила на хранение, выданные ему удостоверения ЛИКВИДАТОРА НЕГРАМОТНОСТИ, в свою шкатулку, что лежала на комоде, стоявшему меж двух окон, украшенных ее рукоделием – вышитыми занавесками. А, узнав это, только узел завязала, другая соседка прибежала с черной вестью, что ее гордость и любовь – сын Андрей вместе с той вооруженной продразвёрсткой к ее же куму-мельнику заявились его семью раскулачивать. А Андрея привлекли, как грамотея, чтобы опись награбленного делал, чтобы все записывал. Хоть и понимала Анна Васильевна, что и не мог отказать ее сын душегубам, потому что за отказ и его убили бы на месте, а все же, как смириться с тем, что ведь принял ее сын участие в злодействе.

Ограбили их бедных, весь дом кума Анны Васильевны обобрали и на телеги награбленное погрузила эта продразвёрстка. И погнали семью мельника из дома следом за телегой пешком с узелками и старых, и детей малых – никого не пощадили. В ссылку на погибель погнали людей душегубы проклятые. Зверствовала продразверстка в их местах в Рогачёво и в окрестностях люто. Начали с монастыря Николо-Пешношского, где нескольких монахов и священников постреляли без суда и следствия прямо у стен монастыря. А тех, кого не убили сразу же в ссылку на смертную муку погнали. А ведь это были те самые монахи и священники, среди которых она своего первенца – Андрюшеньку от верной гибели отмолила, родившегося таким слабеньким, что никто и не ждал, что он больше месяца проживет. Из их рук благословение приняла. Святой монастырской водой младенчика своего, умирающего умыла, обтерла всего. И он ожил, порозовел у нее на глазах. И улыбнулся ей такой ясной улыбкой, что сердце ее возрадовалось, потому что ей стало очевидно, что будет ее первенец Андрюшечка жить, что беда отступила. А ведь несла умирающего младенчика с посеревшим от недуга лицом. А до того даже ее родная мать – Устинья помочь ей не могла. Так и сказала дочери, что ничем помочь не сможет, не помогают ее снадобья. Что ребеночек обречен. И доктора, и добрый фельдшер в сельской земской больнице – ничем помочь ей не мог, и чах на глазах ее младенчик.

Поэтому послушалась Анна свою мать Устинью, и пошла Анна к Пешноше молится. Но только, одна, пешком с ребенком на руках, не на подводе. И целый день чтобы молилась. Идти к Пешноше, как называли местные Николо-Пешношский монастырь. Анна с хворым первенцем на руках, отправилась на следующий день – рано утром. И вспоминая, как отравился ее сын Андрей, жизнь которого она вымолила у Бога, участвовать в раскулачивании честных людей, среди который был и ее же кум. Его детей и внуков мельника, крестников ее отправили в ссылку. Вот страшных грех на семье Анны, несмываемой тьмой и грязью лег. Тогда Анна сложила вещи сына и шкатулку с его документами и поставила все это на крыльце, чтобы в ее честный дом сын даже войти не смел после такого злодеяния. Чтобы умолять его – от родительского порога тотчас уехать в город из родной деревни. И жить другой жизнью – не оставаться в их местах, не позорить их с мужем честную фамилию. Другой судьбы искать. Пусть и жестоко, а так решила Анна, чтобы вытянуть сына из злодейства, ставшего в те годы повседневностью и обычной ежедневной работой. А, когда ждала его возвращения после его участия в раскулачивании, сидя на крыльце и осознала впервые, что быть может, Господь, зная наперед его судьбу, а значит о том, что такое злодеяние ему предначертано, и не допускал ее первенца жить. Потому не хотели силы Небесные злодейства этого допустить. А она – отмолила сына у судьбы. И тогда впервые она ощутила, что было это ее восстание против Бога и судьбы. Богу виднее было почему жизнь Андрюшенки ее не наглядного пресечь хотел. А ее мольбы оказались строптивостью и не покорностью воле Божией. И впервые, ожидая на крыльце сына после его душегубства-участия в продразверстка, пожалела Анна, что отмаливала сына у Мефодия, у Пешноши, что не покорилась судьбе, а восстала против нее. Тем более, уж кому, а только не ее сыну Андрею роптать и в чем-то винить царскую власть. Как никому другому вокруг – благодарить нужно было, а от него – черная неблагодарность. Потому что, детство его попало, как раз на те самые годы, когда вошли в силу и укрепились реформы образования в царской России в борьбе с неграмотностью. И повсеместным стало обязательное школьное четырех классное образование – в любой, самой захудалой деревеньке, а обязательно детишек грамоте учили четыре года. Да мало того, специальный указ действовал в царской России, чтобы учителя отмечали способных и талантливых учеников, и рекомендовали, пусть самую, что ни на есть бедноту, чтобы им дать возможность дальше обучаться в гимназии. Вспоможение давали, чтобы талантливых детей отправляли в крупные села и города, где есть гимназия, чтобы, если есть в ребенке талант, мог бы и дальше – высшее образование получить. Стать из беднейших крестьян мог человек и врачом, и инженером, и учителем, как сам Андрюшечка мечтал в детстве. И отправили его в Дмитров учиться. В Дмитровскую городскую гимназию.

Учился он в классе с самими князьями Оболенскими, которых родители чадолюбивые нарочно в городской гимназии обучали, чтобы не спесивыми росли, а с детства знающими жизнь и понимающими народ. Правда – не дружились они с Андрющечкой ее, приходившим из съемной комнатки, которую оплачивали они с мужем для проживания во время учебы в лаптях и в поношенном тулупчике. Но ведь учились же! И учителем он, крестьянский сын, стал, как мечтал, именно благодаря образованию, полученному в царской России, как и многие другие. Трудом и усердием, которых поднялась Россия из Крепостнической державы до 19 февраля 1861 года до передовой и могущественной Российской Империи.

И потому, когда после революции 1917 года в 25 году ее любимый сыночек Андрюшенька вернулся в деревню, в родительский дом с документами, в которых гордо значилось – «Ликвидатор безграмотности», чтобы возродить из руин, разрушенную революцией систему сельского и деревенского начального образования, уж, как гордилась им Анна Васильевна, потому что это было плодом их с мужем правильного пути, их труд и усердие. Пока однажды не побывала на его уроке в бывшей земской школе, стоявшей заколоченной после 1917 года. И увидела, как ее голубоглазый красавец сын, с красивой, плавно лежащей волной густого чуба, цвета спелой пшеницы, с чеканным профилем, вещал у школьной доски, обучая грамоте. Он диктовал, выводя мелом по черной доске, красиво, изящными еще дореволюционными прописями:

– МЫ НЕ РАБЫ!

Тут не выдержала строптивая Анна Васильевна, и взорвалась, слыша, как пояснял ее Андрюшечка всему честному народу, что революция 1917 года освободила народ, что теперь они могут обучаться грамоте и гордо писать:

– «МЫ НЕ РАБЫ!»

Встала, по-домашнему стукнув кулаком по столу, и громогласно напомнила сыну, что:

– «Мы не рабы» с 19 февраля 1961 года. Итого к 1917 году уже 56 годиков, как не рабами были! Царь-батюшка нам освобождение еще когда подарил!

Почитай, как уж поболее, чем полувека, как мы не рабы! Не вчерась, освободились! Напраслина все это! Нечестно это!

Чтобы не надрывать свое огорченное сыном сердце, не мешать ему в его работе, больше Анна Васильевна на те открытые уроки не ходила.

Все это вспомнилось Анне Васильевне, и упрямо, и беспощадно толкало ее к неизбежному горестному выводу о том, что все выпавшие на долю ее семьи горести – справедливое возмездие за грехи сына. А она – строптивица, как не отталкивала от себя эту неизбежную правду, но избавиться от этих мыслей, так и не смогла.

«Блажен муж, иже не идет на собрание нечестивых!» – отчетливо возникло в ее поникшей от горя голове, когда смотрела на приближавшегося, идущего от калитки к порогу дома сына. Сына, пришедшего с собрания в сельсовете тех, кто весь тот теплый осенний день вершил судьбы тех, кого знала она всю жизнь. Увидел сына и Осип. И, обняв за плечи жену, вышел на крыльцо на встречу сыну. Поставил перед собой чемодан и узелок с собранным ему в дорогу съестным. И, когда сын подошел к крыльцу дома, Осип, глядя сыну прямо в глаза, не сходя с крыльца спокойно и веско произнес:

– Мать так решила. И я с матерью согласен. Уезжай, Андрей!

И Андрей уехал.

Долги горькие бессонные ночи, все вспомнить и передумать успеешь. С этими воспоминаниями уже засветло она и заснула. Но долго спать ей не пришлось.

Утром ее разбудил частый и громкий стук в окно. Анна Васильевна подошла раздвинула в стороны пестрые занавески. И увидела свою дочку Нюшу с растрепанной косой густых каштановых волос, в ватнике, наброшенном прямо на ночную рубашку. Анна Васильевна распахнула окно. Нюша прильнула к подоконнику и рассказала матери:

– Мам! Ну, намолила ты! Утром гада нашего мертвым нашли. Издох проклятый! Допил тот самогон и подох! Как сидел и пил, так и его нашли; башка его на столе, а сам мертвый, мордой на стол упал.

Ну ты, прям, как наша бабка Устинья стала. Как скажешь, так – все, чисто приговор! Уж, коль проклянет кого, так тому не жить! Так и ты! – причитала ее дочь Нюша.

Но со смертью этого председателя опасность ссылки не ушла. И страх не отпустил их семью. И действительно, вскоре назначили им другого председателя колхоза. Этот не требовал водки и самогона, зато прямо явился к ним в дом. А поскольку Анна Васильевна была женщина не просто домовитая и хозяйственная, а еще и любившая все красивое, то и коромысло, и конная упряжь вся – были у нее расписные с резными узорами. К той красивой упряжи с ярким хомутом, который украшал расписной развеселый венок, каких-то не виданных цветов и потянул ручищи загребущие вновь прибывший председатель, поясняя:

– Все равно вам всем в Сибири гнить. Там и подохните. А дом этот я себе возьму. Так что: тебе, Анна Васильевна, этот хомут ни к чему!

Но Анна Васильевна, опасаясь только, чтобы муж не вернулся во время этого разговора, чтобы его не втянуть в драку, вместо ответа схватила косу и замахнулась на председателя, злобно зарычав на него:

– Только дотронешься до хомута, снесу тебе башку! Мне все равно в Сибири гнить!

Эта простая логика ошеломила его. И он тотчас ретировался из дома Беляковых.

Но заступились Небеса за дом Анны и Осипа, защитили силы небесные их старость от ссылки. Спасло семью от Сибири только то, что, как говорится: «Не в силе Бог, а в правде!»

На следующем собрании в Сельсовете вопрос о признании семьи Беляковых врагами народа, а значит – кулаками – было уже делом решенным. Но спасло неожиданное письмо от старшего сына Федора и Благодарственное письмо его начальства.

Оказалось, что именно в это время горестных печалей, выпавших на долю его родителей и семьи, Федор Осипович Беляков героически задержал и обезвредил, какого-то очень важного нарушителя, шпиона. И был представлен к награде и значительному повышению по службе. В письме был и газетный лист был со статьей о героизме пограничника Федора Осиповича Белякова. Но был ранен, о чем его начальство и сообщало в письме его родителям, сопровождая его выражением благодарности.

Это письмо и прочитал их сын Андрей, приехавший поговорить с новым председателем, чтобы заступиться за семью, чтобы не включал родителей в списки тех, кого наметили к ссылке. Заступался за родителей, как видный коммунист, ликвидатор безграмотности в этих же, родных местах, директор школы в Кимрах, проработавший здесь вместе с женой Капитолиной Карповной и ее матерью, то есть – его тещей Елизаветой Яковлевной. Как ни как, а в этих местах в 20-го года по 25 год ликвидатором безграмотности был, и потому человек в этих местах уважаемый. На собрании в Сельсовете – ровно до объявления новых «врагов народа» из своих же деревенских, он успел зачитать то письмо и объявить о награждении его брата-пограничника и, их соседа, наградой за проявленный героизм и преданность Родине. В это время приехал и Андрей, чтобы защитить мать и отца от этой напасти. Он устроился в Кимрах, стал директором школы. Жил с женой и дочерями в директорской квартире, а проще – в двух отведенных классах для проживания семьи директора. О прошлом просто не говорили. Да и Андрей явно был рад произошедшим в его судьбе изменениям и тому, что позвали его родители письмом с просьбой о защите от председателя.

Словом, удалось Андрею, большому умельцу публичных выступлений и явно одаренному ораторским талантом, повернуть дело так, что уж и неловко стало: с одной стороны – семью советского героя, и родителей «ликвидатора безграмотности», а с другой стороны: по приказу председателя колхоза в Сибирь в ссылку на погибель загонять.

И вопрос этот председатель «замял», хотя и предвкушал уж переселение своего семейства под крепкую железную крышу дома Беляковых.

Ходили слухи и о том, что побоялся он еще и «черного глаза» Анны Васильевны, дочери старой ведьмаки Устиньи из Трехсвятского. А всем в тех местах было хорошо известно о столетней старушке-знахарке из Усть-Пристани, дотлевающей свой век у нее в крайней комнатке за цветастой занавеской. Всем помнилось, что уж, если ее еще в молодые годы бывало разобидит кто, до самого сердца истомой боль обиды заполонит, так та ее боль вскоре и прихлопнет обидчика. И местные все это хорошо знали. Так хорошо, что и нынешний председатель не знать не мог.

Но теперь дом был защищен и жизнь в нем текла дальше меж своих омутов-водоворотов.

Война отняла жизни ее сыновей. Сначала Федора, потом 19-ти летнего Сергея, потом и Колю забрала, отдав вместо сыновей похоронки. Когда пришли в их деревню с предупреждением, что нужно им бежать и скрываться за каналом, потому что движутся на них немцы и пекло тут будет страшное. Что теснят нас фашисты и даже Рогачево нашей армии не удержать. Обнялись Анна Васильевна с Осипом Ивановичем и даже не обсуждая, одно решение было у них на двоих: погибнуть, раз так на роду написано, так вместе в родном доме. А никуда не бежать, не скитаться. И действительно, жесточайшие бои шли и за Рогачево, и за каждую деревеньку. Сколько народу полегло, деревни фашисты все вокруг спалили, людей поубивали. Только их родную деревню наши не сдали. Не вошли фашисты в их деревню, не были они под фашистами, хотя совсем рядом такие жестокие бои полыхали. Остались они старики – вдвоем в своем доме. Дочка Нюша жила отдельно, совсем рядом – в соседнем доме. С мужем и сыном Шурой – двоюродным братом Риты. И все прожитые ими вместе годы невзгод и радостей Анна Васильевна смотрела на мужа только с гордостью и любовью.

Хорошо, что этот ужас осталось позади, наши войска вышибли фашистов, отбросили и от Рогачево, и от Дмитрова. Но война продолжалась, и жизнь в горе и в беде, но теплилась.

Анна Васильевна сидела с рукоделием за столом и слушала мужа, то ли наслаждаясь звуком его голоса, то ли самими газетным новостями, слетающими с его губ. И Осип Иванович читал вслух:

– В 1944 году, еще во время войны, правительством было принято решение создать ОДМО – Общесоюзный Дом Моделей в Москве.

– Ух ты! Фу, ты-ну-ты! Это, что такое и с чём едят?! – изумилась Анна Васильевна, но дед продолжал:

– Наши отечественные художники-модельеры, не теряя и в годы войны яркости творческого накала, который они сохранили и в это тяжелое время испытаний, будут востребованы нашей страной и после войны в мирные будни. И им предстоит создавать ОДМО, то есть – Общесоюзный Дом Моделей.

В этой деятельности им предстоит обобщить исторический путь развития Моды в России, соединить его в единое целое с деятельностью, творческими направлениями и принципами организации работы ведущих дореволюционных Домов Моды и современных знаменитых Домов Высокой Моды, в предчувствии наступающего светлого мирного дня нашей победы. Представляющий новый и еще не прожитый образ жизни, такой желанной и долгожданный за все годы этой войны.

Прочитав это, дед снял очки. Как-то уважительно сложил газету, как делал, когда намеревался сохранить газету, дорожа напечатанными в ней новостями. Задумчиво замолчал, повернувшись к окну. Тут скрипнула и открылась дверь, впустив облачко ледяного дыхания зимнего дня. Это Рита вернулась из школы, что находилась за 5 км в Синьково. Разделась, радуясь теплу дома, как-никак, а пять километров пешком ходили ребятишки из их деревни в ближайшую школу. Рита подсела рядом с дедом, дуя на свои замерзшие руки. Бабушка отправилась к печи, чтобы подогреть обед. А дед, потрепав Риту по плечу, продолжил обсуждать прочитанное с женой:

– А знаешь, мать! Всё это написанное дорогого стоит! Значит скоро войне конец! Точно тебе говорю! Это ж надо такое: война, но раз о моде приказ правительство издаёт, то – точно! Скоро конец войне! Понимаешь; Указ Правительства об Доме Моделей! Моду делать будут! Не ателье какое-нибудь, а Дом Моды! Значит точно! Точно – скоро совсем погоним мы немца! Точно погоним!

Ритуська! А я тут твой рисунок видел ты меня так ловко нарисовала. Вот тут, гляди, мать, как я похож. Что ты, Ритуська, убрала? Что ж не показала бабушке? На полях газеты, смотрю, так хорошо получается! Ну, точно – я! И бабку давай нарисуй! Можно, правда, и помоложе нарисовать! А!? Хочешь молодой быть? А, Анна?

Бабушка Анна Васильевна рассмеялась в ответ и сказала:

– Она ж только из школы! Пять километров пешком из Синькова. Поесть дай спокойно девчонке! А то все: рисовать да рисовать! Так, да ещё и «помоложе»! Аль так тебе не хороша?! А тебе чего с молодой-то делать?! А?

Анна Васильевна прожила с мужем в большой любви и с гордостью говорила: "Меня муж за всю жизнь ни разу нисколечко не обидел!"

Она годилась и любовалась им, уже лысым стариком. И сейчас, словно расцвела, рассмеялась и обняла его. Крепко поцеловала в круглую лысину, обвив руками его за шею. Давным-давно еще в царское время и она тоже училась в школе в том же селе по учебной четырехклассной системе образования, бесплатного и всеобщего обязательного для всех слоев общества. Там же учился по той же царской программе в Синьково и ее муж Осип – лет за десять до нее, поскольку был старше ее, но он всю жизнь читал и писал, потому что унаследовал строительную артель, которую создал еще в крепостное время его пра-прадед, как отхожий промысел. И потому грамота ему была нужна. А Анна Васильевна – жена его, родившая 13 человек детей, прекрасно вела хозяйство, держала домашнюю скотину и заботилась о многодетной семье и ей было не до чтения книг, и уж тем более не до правописания, потому – все полученные ею еще в царские времена знания и грамотность быстро улетучились из ее памяти. И она, простодушно отмахиваясь, словно от надоевшей мухи, всегда говорила, когда об этом заходила речь:

– Да, неграмотная я!

Но Рита, видя то, как любила Анна Васильевна слушать, как для нее читает вслух книги или газеты ее муж, пока она крутилась по хозяйству, готовила обед, мыла посуду, что-то подшивала или штопала, думала, что, слушая чтение мужа, бабушка Анна Васильевна получала удовольствие от его чтения, потому и произносила скороговоркой – «да неграмотная я!»

Анна Васильевна в эти минуты становилась осанистой и преисполненной гордости, когда Осип читал газеты односельчанам или писал им по-соседски письма, тогда Рите начинало порой казаться, что безграмотность ее бабушки произошла вовсе не от забывчивости, а от ее пристрастия к тому, с каким почтением и уважением слушают его соседи, как выразительно читает вслух ее ненаглядный муж. А проще – от любви к нему, и потому во время этих чтений она преображалась и расцветала!

Рита ушла мыть руки перед обедом. Тут дед поманил жену, чтобы «посекретничать». И прошептал ей на ушко то, что так не легко ему было сказать ей. Он, словно за поддержкой и одобрением, посмотрел на фотографии их трех сыновей. Убитых еще в 1942-ом году на войне.

Наконец решился и, крепко обняв ее, и прошептал:

– Ань! Там у тебя всё отложено: Сережино и Колюшкино. Карандаши Федора. Бумага, кисти, акварели разные. Ну, альбомы и краски их школьные. Высохли, конечно, краски-то, но – это ж акварель. Размочить можно! Новую-то краску, где ж теперь купишь? А там ещё довоенное все. Так ты – отдай! Отдай Рите! А они: мальчишечки наши, – они всегда с нами! Всегда, пока и мы живы! Они ж для нас с похоронкой не кончились! И никакая похоронка их у нас не отнимет! Ты, не серчай! Ей рисовать нужно! Талант у девчоночки есть!

Рита замерла, увидев из сеней, что дед и бабушка словно вжались друг в друга, чтобы не разрыдаться. Рита догадалась, что это об убитых на войне сыновьях они сейчас затосковали. И потому торопиться к столу не стала.

Но вот Анна Васильевна метнулась к окну, задернуть шторки и смахнуть слезы. Пошла хлопотать с обедом. Дед повыше поднял газету, не заметив, что очки остались на столе. На столе появилась тарелка горячих, дымящихся постных щей, принесенных Анной Васильевной. Рита села за стол.

И, несмотря ни на что, стала с удовольствием есть, вдыхая сытный запах наваристых щей, хотя и настороженно вслушиваясь в происходящее.

Анна Васильевна вышла, удалившись в их с дедом комнату, захлопнула дверь. Там она открыла шкаф. Поглаживая, перебирала отложенные вещи сыновей. Достала их школьные альбомы. Осторожно вырвала юношеские рисунки сына, убитого на войне в 18 лет. Потом положила их обратно в шкаф, убирая под стопку белья, прошептав:

– Сыночек мой, Коленька! Прости…

Так же поступила она и со стопкой дорогих для неё вещей в другом углу шкафа. И также вырвала, но только один листок, с неумелым, но полным искреннего восторга, портретом любимой девушки, подписанный им – «Лена».

Анна Васильевна сквозь слезы, прошептала, чуть не плача:

– Прости, Сереженька!

Рита поела и отнесла посуду, вытерла стол и разложила свои учебники и тетради. Но делать уроки не спешила, а читала деду свою книгу, подаренную цыганками, тогда, в эвакуации, когда все были живы, и весь происходящий ужас, казался страшным сном, из которого можно освободиться, проснуться, сбежав от всего нагрянувшего кошмара войны. И потому та книга из времени, когда все страшное еще не свершилось была ей особенно дорога:

– Дом моделей "Кузнецкий мост" находится в самом Центре Москвы, на улице Кузнецкий мост, которая издавна славилась своими модными магазинами. Вспоминается реплика одного из персонажей комедии Грибоедова "Горе от ума", написанной в 1825 году: "А все Кузнецкий мост и вечные французы, откуда моды к нам и вкусы!".

Кроме готового платья, на Кузнецком торговали великолепными мехами, тканями, кружевом, ювелирными украшениями – всем тем, что пленяло воображение модниц.»

Анна Васильевна вернулась в комнату. С альбомами в руках, с двумя коробочками с акварельными красками, букетиком беличьих кистей, зажатых в ее натруженной руке. Она разложила эти сокровища военного времени перед изумленной Ритой, онемевшей от радости.

В этот момент ожил и заговорил репродуктор. И на всю избу прозвучало: «От советского ИНФОРМ бюро» – и всё отошло на второй план, все стало не важным перед ожиданием сводки с фронтов, на которых решались судьбы бесчисленного множества людей, семей – таких же, как и они в это мгновение, когда решалось их право на жизнь. И потому внимание всех троих было приковано к сводкам с фронта. К голосу Левитана, дававшего каждому слушавшему надежду.

Каким ожиданием, какими надеждами были пронизаны майские дни 1945 года! Ждали! Так ждали последние сводки Информбюро, звучащие из черных тарелок репродуктора! И разве можно забыть, как после позывных на мотив песни «Широка страна моя родная» прозвучало судьбоносным голосом Юрия Левитана сообщение о взятии Берлина. И истошное, раскатистое: «Взяли!.. Берлин взяли! Победа!!!» – волной радости всколыхнуло и их деревню, и другие деревеньки, чудом уцелевшие после фашистского нашествия среди черневших вокруг пепелищ и воронок, зияющих после взрывов. Так же, как и во всех домах, жилищах необъятной страны, поднялось многоголосье, прозвучав криками радости победы. Доносились эти крики то из одного, то из другого дома. И дом бабушки и дедушки Риты тоже наполнился ликованием! Обнимаясь и целуясь со слезами на глазах, крепко обнялись старики и молча обратились они к висящим на стене фотографиям трех погибших на фронте сыновей.

И разрыдалась, и запричитала Анна Васильевна сквозь слезы, словно просила прощение у погибших на войне сыновей, что без них радуются они великому счастью победы. Сетуя, что не уберегла их судьба для этого великого праздника:

– Вот и пришла победа, сыночки дорогие! Кровиночки вы наши! Царство вам небесное, сиротинки наши! А мы – теперь ваши сиротки! Простите нас, что мы без вас тут радуемся, мальчишечки милые! Простите, что мы тут без вас еще живы. И в этой победе и ваши силушки молодые остались. Ни могилки у вас нет! Некуда прийти поплакать о вас, мальчики мои! Спасибо вам, сыночки, ваша это победа! Ваша, сыночки, мальчики мои…

И обессиленная рыданиями рухнула на пол Анна Васильевна, уже ничего не в состоянии сказать, только губы ее дрожали. Рита поднесла воды бабушке. К ней бросился муж, поднял ее, уложил на кровать. И, как ни было и ему горько, а подошел к дверце шкафа. Открыл его и достал ее праздничное платье, которое она на пасху, на Ильин день да в Новый год надевала. Сине серое, полосатое, с воротником и нарядно отстроченной планкой с крупными черными блестящими пуговицами.

– Вот, мать! Надень! Праздник у нас! У всего народа праздник. Значит и у сынов наших – тоже праздник. И мы всегда с ними, пока мы живы, и они в нашей памяти живы! И с ними теперь вот такая наша жизнь продолжается! Мы радуемся и сыночки наши в радости. Мы горюем, – и они с нами в горести! А сегодня праздник великий! Надень мать! Надень платье нарядное, прошу! Пойдем вместе со всеми, а значит и с ними. Пусть оттуда праздник увидят нашими глазами…

В этот момент раздался стук в окно. Это соседи прибежали и дочка их Нюша с сыном Шуркой, чтобы и их позвать идти вместе со всеми в село на митинг.

– Ты, Ритушка, ступай к людям! Радость-то какая! И мы выйдем! – сказал дед. И Рита поняла, что нужно их сейчас оставить одних с их горем. Что даже она сейчас лишняя в их горе. Рита с тетей Нюшей и двоюродным братом Шуркой шла в толпе общей радости. И, как и все вокруг; и плакала, вспоминая маму и все испытания военных лет, и улыбалась, выкрикивая небесам вместе со всеми: "Победа!!!"

А на улице и вправду – все высыпали из своих домов на улицу. Стучали в ворота и в окна соседям, вызывая на общее ликование! Это была такая великая всеобщая радость, что у всех было желание разделить эту радость. Люди, не сговариваясь, стихийно двинулись в село и к школе. И началось шествие людей – народа-победителя. Люди целовались, пели, танцевали, плакали, сливаясь с подходившими из соседних деревень по пути в село. То, что войне скоро конец чувствовалось по всему. Так долго жили люди одной общей надеждой. И те, кто ждал возвращения близких с войны, и те, кто получил похоронки, что и радость была общей. Как услышали по громкоговорителю, что Германия капитулировала, все бежали на улицу с криками радости, все обнимались, ликовали, многие плакали. Деревенская ребятня очумело носилась по улице с криками радости. Особый почет был военным, уже вернувшимся с войны, мальчишки отдавали честь, то хаотично бегая, то маршируя. А то просто носились среди людей, радостно горланя. На сельской площади было что-то вроде парада, техника какая-то была, военные шли, фейерверк запустить обещали – "не хуже, чем в Москве". А мальчишки, им же интересно оружие, погоны, петлицы. Вот и бегали за военными, руку к голове прикладывали – вроде как честь отдавали.

На фоне всеобщей безграничной радости раздавались вскрики рыданий тех, кому не суждено было дождаться своих мужей, сыновей, братьев, отцов. Это была невероятная симфония ликования и слез, радости и скорби. Вот уж действительно «радость со слезами на глазах». Как это было единение народа! Ни с чем не сравнимое чувство Победы!

Казалось, что и вдыхали люди не прежний воздух обрушившегося горя и беды, а воздух счастья и свободы.

В это утро люди перестали говорить друг другу привычное будничное «здравствуйте». Как в Пасху, не «здравствуйте!», а «Христос воскресе!» и в ответ – «Во истину воскресе!» Здороваясь, они по русскому обычаю, троекратно целовались, крепко, крепко пожимая друг другу руки, говорили:

– С Победой!

Появилась гармонь и зазвучали военные песни; и радуя, и надрывая душу неизбывной болью и скорбью одновременно. И закружились бабы и девчата в надрывно спотыкающемся вальсе в исполнении их школьного учителя музыки. Особенно запомнилось Рите то, как радостно отплясывала ее соседка Наталья, молодая женщина, нарядно одетая в заграничное платье и в кружевных, невиданной в те времена красоты белых носках на ее крепких стройных ногах, обутых в новенькие блестящие кожаные туфли. Во всех тех красивых вещах, что успел прислать Наталье посылкой из Будапешта её муж Иван, с которым всего-то за два месяца до начала войны они расписались. И она такой радостной франтихой отплясывала от радости, пела и выкрикивала:

– Будапешку взяли! Будапешку! Наши Берлин взяли! – радовалась женщина, что её муж Иван жив и, что пришла от него посылка с подарками прямо к великому празднику. А значит скоро и сам её Ванечка вернется домой. И проживут они всё-то отнятое войной счастье, всё-то у них еще будет…И так смеялась она, отплясывая на сельской площади в день 9 мая, подпевая:

– "На честном слове и на одном крыле!"… – как уж никогда больше ей веселиться и радоваться не придется. Потому что потом, спустя всего несколько дней придет на ее Ивана похоронка. И завоет Наталья от горя, заголосит на всю деревню. И станет ясно, что посылка накануне 9 мая была ею получена уже от погибшего в том же Будапеште мужа. Успел Иван отправить свой прощальный подарок Наталье. Успел!

Но это будет потом, а 9 мая она радовалась вместе со всеми величайшему празднику нашего народа. Рита оглядывалась по сторонам, высматривая в толпе радостных людей своих бабушку и дедушку. Но тетя Нюша, их дочка, обняла ее за плечи и прошептала ей на ушко:

– Не ищи, Ритушка! Не придут они. Пусть выплачутся дома…

На торговой площади села, где до войны по воскресеньям кипел базар, стекались люди в этот теплый майский день, здесь возник митинг. Школьный учитель истории обратился к землякам:

– Сегодня, в день Победы, мы не только радуемся и ликуем. Мы чтим память погибших на этой проклятой войне, навеки прощаемся с павшими товарищами. Нам выпало жить. Наши сыны, братья и отцы завоевали, защитили нашу жизнь. Как мы будем жить без тех, кто не вернулся? А будем мы жить с мыслью о них, с их одобрением или незримым упреком. С этим, с вечной памятью о наших дорогих, близких, любимых – так мы войдем в новую мирную жизнь! Но они всегда будут с нами рядом, живущие в нашей памяти!

И не было былых обид меж людьми в тот день и раздраев, и города и деревни – все жили одной радостью, одним общим счастьем.

Великий праздник 9 мая, оставшийся великим с нами и до сего дня. И среди примет нашей жизни; как яркое солнышко в утро Пасхального дня, какой бы не была погода в то воскресенье, или гром на Ильин день, потому что «сам Илья в колеснице по небу катит», так и наши слёзы 9 мая неизбывны. Это наше!

Глава 4. Из Петраково в Болшево

Солнечное утро осветило стену, увешанную картинками Маргариты. Букет желтых одуванчиков, стоящий в крынке. Дядя Саша с ружьем на охоте. Кот Тарасик, лакающий сметану в подполе, пока его никто не заступал за такой потравой. Дед и бабушка рядом, улыбающиеся. Корова по кличке «Дочка», красотой и, надоистостью которой так гордилась Анна Васильевна, рога которой украшал букет ромашек с васильками. Брат Шурка, двоюродный брат Маргариты – сын тёти Нюши. Улыбающийся Шурка с ведром язей, после их с Ритой удачной рыбалки с самодельной трехстенкой, которые они с Ритой ставили жарким летом в Яхроме. И портрет тети Нюши, русоволосой, синеглазой. За окном зеленел и расцветал май. Май – всегда май, даже во время войны нес радость первого тепла и яркой зелени. А уж теперь, когда война осталась позади, так только живи и радуйся майскому озорному солнышку.

Рита сидела на скрипучей деревенской кровати, покрытой лоскутным покрывалом. На коленях у неё лежал тот же самый чемодан, с которым она приехала сюда, в деревню, чтобы выжить. На дно чемодана она укладывала свои рисунки, в основном пейзажи и портреты односельчан. Потом этого – поверх уложила свои теплые вещи. Рядом стояли ее деревенские родственники, дающие советы, что брать с собой, отправляясь на вступительный экзамен в Московский Швейный техникум. Помогали Рите – абитуриентке 1947 года укладываться в дорогу. Кто-то из соседок подарил ей свою кофту. Тетя Нюша сшила платьице, темно синее в горошек. Кто-то юбкой поделился. Рита была очень благодарна за всё. В свои четырнадцать она вдруг превратилась в настоящую русскую красавицу с белоснежным лицом, которое, не смотря на все беды ее сиротства, украшал яркий румянец. Две русые косы ложились весомо на ее красивые плечи. Рита аккуратно намотала на ноги портянки, потолще. Потому, что поедет поступать в Болшево в дедовских сапогах 42 размера на свой 35 размер своей изящной ножки.

Она нырнула в дедовские сапоги. Встала и потопталась на месте, проверяя, удобно ли сидят. Тетя Нюша всплакнула на прощанье и вдруг сорвалась к порогу, на секунду оглянувшись, крикнула Рите и провожающим ее близким:

– Погоди! Я сейчас! Без меня не уходите!

Она вернулась вскоре, что-то прикрывая фартуком. Откинув его, протянула Рите белые босоножки. Она бережно держала их на вытянутых ладонях. Улыбаясь и, пытаясь одновременно смахнуть слезы, тётя Нюша сказала:

– Всё ж не на агронома учиться едешь! В швейный техникум поступаешь!

А там все модницы, зазнайки! Вот по знакомству в Дмитрове достала. А мне, уж некуда форсить!

Маргарита буквально захлебнулась от восторга, увидев эти легкие, такие праздничные босоножки. В растерянности не сразу нашла слова:

– Ой! Тётя Нюша! Красота-то какая! Прямо бальные, в таких только во дворце танцевать. Сейчас примерю! Ой! Спасибо Вам! Спасибо! – залепетала от восторга Рита, обнимая тетю Нюшу.

Тотчас, скинув дедовы сапоги и размотав портянки, Рита примерила эти простые советские, на несколько размеров больше на ногах четырнадцатилетней Маргариты ее первые туфельки – белые босоножки. Сев на кровать, вытянув ноги, залюбовалась подаренными тетей Нюшей туфлями. От радости болтала ногами, рассмешив провожающих ее соседей и родственников.

Когда Рита приехала сдавать вступительный экзамен, приблизившись к зданию техникума, быстро, закинув за плечи свои великолепные светло-русые косы, прислонившись спиной к дереву, торопливо стянула дедовы сапоги. Озираясь, стыдливо размотала и портянки. Развязав узелок, достала подаренные тетей Нюшей босоножки. А сапоги деда Маргарита свернула и бережно завернула в газету, потом положила в тот же, что дал ей отец, дерматиновый, с фигурными металлическими уголками чемоданчик красновато-коричневого цвета. Потом Рита переобулась в те белые босоножки. И даже увидев те же белые босоножки, целую стаю их, но на разных ногах поступавших девочек, у кого-то на разноцветных носках – она опять порадовалась и мысленно поблагодарила тетю Нюшу за обнову, благодаря которой она в этой новой для нее среде – оказалась «своя» – не хуже всех.

Наступил день, когда все девочки, собрались у доски с вывешенными результатами экзаменов. Это абитуриентки Московского швейного техникума толпились перед висящем на стене объявлением со списком поступивших. Вдали показалась Маргарита. Теперь она «не хуже всех» и потому смело подошла к толпящимся абитуриенткам. Встала вместе со всеми. Но пробраться к списку невозможно. Кто-то из девочек зачитывает списки вслух. Девочки заспорили:

– Нина Заморская пусть читает! Нет, у Веры Савиной голос громкий Пусть Пима Головкина читает. И Пима Головкина стала громко читать, чтобы было слышно и тем, кто сгрудился у этого судьбоносного объявления, и тем, кто налегал сзади:

– «Курс моделирования головных уборов»! Говорят, его только в этом году открыли. Теперь такая жизнь будет!

Её перебила Нина Заморская:

– Да, читай же скорей! Не тяни душу!

И Пима Головкина, поглубже вздохнула, и стала называть счастливиц, принятых в техникум:

– Нина Заморская, Вера Савина, Маргарита Белякова…

До того, напряженное, лицо Маргариты, стало радостно спокойным. И она сама почувствовала, что на её лице появилась улыбка счастья. Пьянящего, радостного, окрыляющего, словно все беды теперь ни по чем.

Но тотчас Рита вспомнила, что нужно успеть договориться о месте в общежитии для неё. И она танцующей от радости походкой пошла в здание Московского Швейного техникума, по тем временам внушительное здание в стиле конструктивизма, величественно возвышающимся над одноэтажными деревянными домишками городка Болшево под Москвой. Доносились до Риты и какие-то другие фамилии поступивших, но Риту это уже не касалось, потому что ни друзей, ни знакомых тут никого не было. И долетавшие ей вслед чьи-то фамилии, но все это были не знакомые имена. Она ушла узнать о возможности поселения в общежитии. Заглядывала то в одну, то в другую дверь, пока не столкнулась в дверях кабинета с солидной советской дамой. Это оказалась зам. директора Швейного техникума. Она спросила Риту:

– Девочка? Что ты ищешь?

Маргарита ответила заплетающимся от смущения языком:

– Вот…Я поступила, а жить мне негде.

– Понимаю! Ты хочешь жить в общежитии?! Но места ограничены. Мы предоставляем места только детям погибших военнообязанных на фронте.

Маргарита растерялась от неожиданности:

– У меня мама умерла…

– Она была военнообязанная? Она воевала? Ну, что же ты молчишь? Хм! Понятно! Ну, что ж. Здесь в Болшево многие из наших учащихся снимают углы. Не дорого. А папа? Отец тебе помогает?

– Он. Он женился…

– Понятно.

– Но он присылает мне пять тысяч рублей в месяц.

– Понятно; за потерю кормильца тебе пересылает? Те самые пять тысяч, которые государство высылает ежемесячно сиротам! А кроме этого он тебе помогает? От себя помимо этих пяти тысяч рублей в месяц, что-нибудь тебе дает?

Рита низко опустила голову, словно это ей должно было быть стыдно за то, что директор школы сироте только передает те деньги, которые ей осиротевшей дочери ежемесячно дарило на пропитание государство. С трудом, преодолевая спазм в горле, она выдавила из себя лишь горькую правду:

– Нет, больше ничего.

– Поняла! Напишу тебе адресок, где угол снять сможешь. Мария Ивановна, каждый сентябрь наших учащихся к себе жить пускает. А мест в общежитии нет. Но будешь хорошо учиться – будешь стипендию получать. Извини, девочка, больше ничем помочь не могу.

Глава 5. Бездомная модистка

Рита легко нашла в Болшево, по указанному заместителем директора швейного техникума адрес. Это был низенький одноэтажный деревенский дом на окраине Болшево. И хозяйке, вышедший на стук к Рите не пришлось долго объяснять зачем ее побеспокоила русокосая синеглазая девочка. Хозяйка давно уже сдавала по рекомендации той начальственной дамы угол ученицам швейного техникума, потому что знала ее с детства – она была когда-то ее соседкой. Мать зам. директора сама выросла в соседнем, таком же сельском подмосковном доме. Поэтому договорились они легко и быстро, Рита оставила залог, чтобы ее койку не пересдала хозяйка кому-то другому к 1-ому сентября в начале учебного года. И осталась переночевать в большой комнате, пока еще пустующей до начала учебного года. Оставшись одна, Рита задумалась – с кем же первым поделиться радостью, что она поступила в Швейный техникум. Раскладывая план своего предстоящего путешествия, она заснула. А на следующее холодное и туманное утро она направилась в сторону железнодорожной станции.

Сильный туман обволакивал каждого, спешащего на поезд, делая невидимым ожидающих на платформе поезда в сторону Кимр. Еще и поэтому в это утро на Маргариту особенно остро нахлынуло чувство сиротства. О она почувствовала себя безнадежно одинокой среди голосов и звуков шагов окружавших ее людей. Услыхав звук и грохот приближавшегося поезда, дождалась пока он остановится и, сориентировавшись по голосам людей, где же вход в вагон.

В вагоне она спросила у пассажиров:

– Скажите, пожалуйста, а до Савёлово, то есть: до Кимр этот поезд идёт?

Потом она села у окна и вспоминала детство до войны, как она делала всякий раз, когда ее захлёстывала тоска. А тоска душила в то утро Риту до слез не только, что, потому что девочка была голодна, ведь денег после уплаты залога за койку совсем не осталось. Но и потому что ей пришлось ехать «зайцем», а это для нее – девочки строгого воспитания, было просто мучением. Чтобы не изводить себя страхом перед возможным появлением контролера и неизбежным наказанием, она старалась отлечь себя своим «золотым запасом» – лучиками счастливых воспоминаний о довоенной жизни. Вспомнилось о том, как она сказала своей бабушке – Елизавете Яковлевне Бегутовой о том, куда она решила поступать и учиться на «модистку», как назвала по-старинному эту профессию ее бабушка. Улыбнувшись своим воспоминаниям, Рита вспомнила о том, как была обрадована, тому всплеску радости, с которым встретила бабушка это известие – она приняла новость с восторгом.

Елизавета Яковлевна, всплеснув руками, бросилась обнимать внучку, восхищаясь:

– Счастье-то какое, Риточка! Забытое теперь слово – модистка! Вот так судьба направила и тебя. Модистка! Это что-то прекрасное, сверкающее, легкомысленно-кружевно-муаровое сверкало и манило и меня когда-то. Но я, имея на руках маленькую дочку, твою маму, боролась за жизнь, как могла; и прислугой работала, и обшивала всю семью! Вот только кружева моя отрада!

Елизавета Яковлевна и в правду была дивной рукодельницей. Кружева плела замечательные. Развешивала их по стенам, как картины. И одну из таких рамок с бабушкиными кружевами она повесила и на стене деревенского дома над своей железной кроватью.

Сидя в вагоне, вспоминая об этом, Рита не заметила, как уснула.

Она увидела дороги, дороги, дневные, ночные, увиденные ею откуда-то свыше. Они превратились в нити, которые сворачивались в клубок. В клубок нитей, которые разворачивались в разноцветные нити, из которых натруженные руки бабушки сплетали ее дивные кружева.

Линии кружев превращались в едва различимые в тумане ветви деревьев. Маргарита поняла, что проснулась. Но проснулась она от того, что ее грубо трясла за плечо высокая кондукторша:

– Билет покажи! Десятый раз тебе говорю! – прикрикнула на нее кондукторша, глядя на испуганное лицо, не совсем очнувшейся от сна, усталой и голодной девчонки.

Но как только Рита прочувствовала, и холод вагона, и всю опасность ситуации, а значит – она окончательно проснулась и мгновенно поняла, что нужно бежать. Она резко вспорхнула с деревянной скамейки вагона и помчалась в тамбур, распахнула дверь тамбура, как учили ее девчонки, поступавшие в техникум вместе с нею. И, уцепилась обеими руками за вертикальный поручень сбоку, чтобы спрыгнуть. Но поезд шел на большой скорости. И Риту сковал ужас и страх. Поэтому сделать спасительный прыжок загнанного «зайца» по ходу поезда, чтобы, смягчив удар, скатиться по насыпи, как инструктировали ее, не раз проделавшие этот трюк, девочки, Рита не смогла. Руки, затекли и обледенели, когда она мертвой хваткой схватилась на поручень, а под ногами мелькала насыпь. Мало этой беды, так еще и кондукторша ввалилась в тамбур. И обозленная баба, матерясь занесла толстую ножищу в кирзовом сапоге над головой Риты. Но тут произошло невероятное. Эта «каменная баба» вдруг накренилась с воплями:

– Пусти, гад! – кричала она, беспомощно размахивая руками. И вдруг оказалась отброшена в сторону, замерев после броска у стены совершенно обалдевшая, потирая шею.

– Что же Вы творите?!!! Это же ребенок! Вы же искалечить могли девочку! – возмутился молоденький раненный солдатик, опиравшийся на костыли, вернее, костыль, потому что второй ему пришлось отбросить, чтобы освободить руку и оттащить от Риты кондукторшу. Опираясь, на костыль прыгая, чтобы не опираться на недавно ампутированную с примотанной культей ногу, он протянул руку Рите. Но Рита боялась просто пошевелиться, не то, чтобы схватиться за спасительную руку. Ясно было, что самой ей не справиться. И солдатик сгреб ее за ворот ватника и рывком вытащил девочку.

– Сколько за билет для такого испуганного зайца? – спросил он кондукторшу.

– Да, что мы…не люди что ли. – злобно буркнула кондукторша в ответ. И ушла обратно в вагон, одергивая свою растрепавшуюся в схватке одежду и поправляя поношенный берет.

– Странно, мне как-то лицо твое знакомым кажется! – сказал солдатик, всматриваясь в лицо спасенного им «зайца». И тотчас узнал в Рите дочку своей учительницы начальных классов.

– Господи! Да, ты же дочка Капитолины Карповны! Ты младшая сестра Капочки?

– А Вы учились у мамы? Да, Капа моя старшая сестра!

– Да, твоя мама моя первая учительница. Капитолина Карповна! И в ее школьных спектаклях я играл. Помнишь на сцене актового зала, декорации для спектакля делали все вместе: и учителя и ребята. Емелю я изображал, на печи ездил на балалайке тренькал! Помнишь? – радуясь довоенным воспоминаниям, вспоминал Лешка, поднимая с пола свой вещевой мешок.

– Конечно, помню, ты тогда, лежа на печи на дудочке играл лучше, чем на балалайке. Так смешно было! А наша Капка царевной Несмеянной была. Под Новый год тогда мама затеяла тот спектакль в нашей школе. Новый год 41 года – последний мирный год.

– Какое счастье, что я успел заступиться за тебя! Спокойно закурил тут в тамбуре, в окошко смотрел на родные места. А тут ты прошмыгнула. И за тобой эта злобная тётка. Ужас такой начался! Вот ведь сам с войны возвращаюсь. Думал, что уж все самое жуткое повидал. Не ожидал, что тут в тылу такое озверение увижу. Но, пойдем в вагон, у меня вот и мешок с гостинцами, еды полон, как у деда Мороза. Считай меня твоим летним Дедом Морозом. Господи! Ты дочка Капитолины Карповны! Мне мама писала о наших новостях; кто вернулся с войны, кто ранен, а кто…Тогда и написала мне о том, что Капитолина Карповна умерла. Что весь город вышел ее хоронить. Сочувствую тебе! Бедная, как же ты теперь, как живешь? А, впрочем, и так все ясно, мама писала мне, что наш директор женился, а дочерей из дома выгнала мачеха.

– Она и бабушку тоже выгнала. – ответила Рита, отводя глаза от еды, которую доставал, раскладывая перед Ритой на противоположной скамье вагона.

– А твоя сестра, Капа – первая красавица в Кимрах! Где она? Как? – спросил солдатик, развязывая мешок с продуктовым пайком. Угощая еще смущающуюся Риту, пресекая её вежливую попытку отказаться.

– Папа отправил её жить в Москву к дяде Пете, к своему брату. Она там закончила школу и поступила в Менделеевский. У нее по химии всегда пятерки. Вот поэтому папа и сказал, чтобы она туда поступила. Подальше от дома.

– Увидишься с сестрой привет от меня – от Лёшки Тимофеева привет передай! Ведь я же в той же школе учился. А это тебе! Гостинец! И не вздумай отказываться! Я – то через 20 минут уже у матери с сестрой и с бабушкой буду! – ужинать! Мои меня ждут! – сказал Алексей, завязывая солдатский вещевой мешок с оставшимися в нем продуктами и тем, что осталось от их с Ритой спасительного для нее перекуса. И, вешая мешок на плечо смущенной Риты, стал прощаться с нею:

– Я очень рад, что повидался с тобой! Привет не забудь передать! Вот мы и приехали. Станция «Савелово»! Наконец-то! Господи, сколько же я мечтал, там на войне, вот так подъехать к нашей станции. Ничего! Главное, что живой! – радовался её спаситель Лешка, опираясь на костыли. Они вышли из вагона. Туман уже рассеялся. И попрощавшись, пошли дальше каждый своим путем.

Рита шла, еще не решив для себя, куда же она пойдет в первую очередь; к бабушке или к отцу. Квартира отца была совсем рядом со станцией. Подошла к родительскому дому и, задрав голову, посмотрела на окна квартиры директора школы. Как раз в этот момент к окну подошла мачеха. Увидев Маргариту, она резко задёрнула штору. Рита постояла, немного подумав, повернулась и побрела в направлении городского рынка. Рядом с рынком ей послышался голос Елизаветы Яковлевны. В тот день ее бабушка Елизавета Яковлевна, снимавшая угол на отшибе города, подрабатывала рукоделием, нянчила чужих детей, но, кроме этого, и довольно часто Елизавета Яковлевна стыдливо стояла у Кимрского рынка с пузыречком рыбьего жира, время, от времени произнося заученный текст:

– А вот и Рыбий жир! Он вкусен и полезен!

Рита сделала еще шаг в ее сторону, но замерла, потому что увидела двух учительниц, маминых приятельниц, с которыми мама работа в школе. В мирное время они вместе делали спектакли, весело наряжали школьную елку. И Рита почувствовала, что не хочет, чтобы они увидели её в поношенном деревенском ватнике, из обношенных рукавов которого торчали ее красные в цыпках руки. Рукава были коротки и ей постоянно приходилось натягивать рукав свитера, чтобы согреть кисти рук в тот холодный август рано наступившей осени. Да и дедовы сапоги с портянками внутри. И…Да все вместе, могло бы только опозорить и расстроить маму, если бы она была жива, что кто-то увидел ее дочь в таком виде. Рита сама не заметила, как воображаемый ею взгляд мамы, довольный ее небольшими успехами, или огорченный ее неудачами – этот воображаемый ею взгляд мамы стал камертоном всего происходящего в ее жизни. И Рита инстинктивно юркнула за старую раскидистую иву с широким стволом, росшую рядом с рыночным тиром.

Те две учительницы остановились и молча смотрели на Елизавету Яковлевну. Две женщины лет сорока, кимрские учительницы, когда-то частые гостьи в их доме в праздники. В одной руке стопка книг и тетрадей с домашними заданиями, которые предстояло проверять, и у каждой потертый довоенный ридикюль. Они переглянулись и обе открыли свои ридикюльчики в поисках мелочи. Одна из них дольше другой рылась в сумочке, собирая мелочь. В это время в голове ее промелькнули картинки довоенных праздников в хлебосольном, открытом доме директора школы, с веселыми капустниками, домашними карнавалами, спектаклями и танцами под патефон. И она с приятельницей, ее сегодняшней попутчицей, тогда приходили к Беляковым со своими с пластинками моднейших фокстротов. А Капиталина Карповна показывала им свои пластинки, за которыми время от времени ездила в Москву. Капитолина Карповна Белякова – мама бегающей и смеющейся среди гостей Риты, наряженная в костюм Пьеро, так любила танцевальную музыку. И потому она часто ездила в Москву пополнять «фонотеку» для пышных застолий в директорской квартире, и, чтобы покупать огромные фикусы и пальмы для школы, когда ее специально отправляли за пополнением школьных библиотек. Тогда, заодно она на свои учительские деньги разорялась на модные песенки, предвкушая, устроение ею какого-нибудь праздника…в доме, который до ее смерти в их небольшом городке Кимры был центром всех праздников местной интеллигенции. Как забыть тот длинный стол. Бывало, подходит Елизавета Яковлевна к праздничному столу с большим блюдом с пирогами, пока гости отплясывают. Гости радовались, смеялись, произносят тосты – праздник продолжается, шумит. А теперь от той прежней жизни осталось только то, как Елизавета Яковлевна, окоченевшая от холода «рекламирует» рыбий жир, маскируя то, что вынуждена побираться, прося милостыню, под видом предпринимательства, выкрикивая у рынка:

– А вот и рыбий жир! Он вкусен и полезен!

Учительница достала мелочь и подала ее бабушке Маргариты. Старушка, благодаря ее за покупку, в ответ протянула пузырёк. Но учительница отказалась от чудодейственного пузырька Елизаветы Яковлевны. Маргарита, видя, как бабушке подали милостыню, еще глубже спряталась за дерево, чтобы бабушка не увидела, что Рита всё уже знает. Учительницы, проходя мимо, не замечая Риту, обсуждали между собой:

– Вы помните, какой была эта семья? Но новая жена вышвырнула: и обеих дочерей, и осиротевшую старуху из их дома. Снимает Елизавета Яковлевна угол в каком-то жутком месте.

Этот невесёлый разговор поддержала и ее спутница, другая учительница:

– Да, ужасно! Андрей Осипович, конечно, хороший был специалист, и директор талантливый. Замечательный директор школы! Талантливый организатор, историк, а… А краевед-то какой замечательный! Талант у него ко всему этому, но сыты ли его дочери, и есть ли у них крыша над головой, вот об этом он не задумывается. Жаль! Пропадут девочки!

– Да, жаль! Пропадут девочки! И никому нет дела до всех постигших этот дом несчастий; смерть в тридцать восемь его первой жены, сиротство двух дочерей и их бабушки. Мачеха лишила их всех крыши над головой, войдя в дом, как новая супруга. Осиротевшую старуху, Елизавету Яковлевну, никто не поддержал хоть каким-нибудь жильем… – продолжила ее другая учительница.

– Вот. Подаю ей милостыню в память о ее чудесных пирогах и судаках, копченых окороках, ею же выращенных свиней, о накрываемых ею когда-то прежде в директорском доме столах. Андрей Осипович все же очень жестокий человек! А с дочерями-то, как он ужасно обошелся!

– Да! Да, да… – эхом вторила ей другая учительница.

Рита, прятавшаяся за старым раскидистым деревом, стала дожидаться, когда они уйдут. Потом она выглянула из-за дерева. И, убедившись, что учительницы ушли, побежала к бабушке. С разбега уткнулась ей в спину и крепко обняла её.

– Риточка!! Ты?!!! Поступила?!!! Я верила и так молилась за тебя! – радовалась Елизавета Яковлевна, обнимая внучку. Маргарита целовала бабушку, радостно шепча:

– Поступила я, бабинька! Поступила! Бабинька, ты замёрзла? Руки ледяные!

Елизавета Яковлевна вдруг засмущалась, на секунду спрятав руки в карманы:

– Нет! Что ты! Я никогда не мерзну! – соврала она, чтобы успокоить внучку.

И они пошли вместе в «угол» Елизаветы Яковлевны. По дороге тихо обсуждая свои обстоятельства:

– Как я о тебе молилась, деточка моя! Молилась! Молилась! Деточка моя, милая! Ты станешь модисткой! Модисткой! Это чудесно! Я тоже хотела и пыталась, но не удалось. Ведь это коммерция. А ты же знаешь, это мне не дано. Но!!! Сегодня мы сказочно богаты!!!Мы отпразднуем твое поступление! И чай у нас сегодня, как во дворце! – сказала Елизавета Яковлевна, достав свой улов этого дня. Ту самую мелочь, что подали ей две учительницы. И с гордостью показала те монеты Маргарите. Они остановились у магазина. И бабушка выбрала «роскошь» того после военного времени – фруктовый сахар. Небольшой кулек с лакомством – украшение их встречи. Когда пришли в дом, где снимала угол Елизавета Яковлевна, задернули занавеску, за которой она ютилась. И они оказались в снимаемом Елизаветой Яковлевной «углу», драгоценный кулечек опрокинули в блюдце. Рита оглянулась, осмотрела убежище бабушки: у стены стояла кровать. Параллельно стене было натянуто полотно, которое как стена, отгораживающая жилое пространство Елизаветы Яковлевны от чужого мира хозяев этого дома. На бревенчатой стене, как картины висели её прекрасные кружева, а рядом фотографии из прежней жизни. Рядом с тумбочкой стоял табурет. Но кусочек оконца попал и за занавеску, ограждавшую «угол» Елизаветы Яковлевны. Рита сняла с плеча вещевой мешок с едой, подаренный встреченным солдатом Алексеем. И выложила это его угощение на тумбочку, разложив еду, то, что осталось от подарка, положила бабушке под подушку, когда та ушла поставить на плиту чайник. И села на табуретку, с грустью оглядываясь вокруг разглядывала убожество ее обиталища. Потом они пили чай, пировали открытой банкой тушёнки из солдатского «вещ. мешка», обсуждая счастливое событие – поступление Риты в Швейный техникум.

Елизавета Яковлевна была счастлива видеть внучку. Теперь осталось и будет так мало их встреч – и это чувствовала каждая из них. Елизавета Яковлевна обнимала и целовала внучку, не переставая расспрашивать:

– Так преподаватели твои рисунки видели? А акварели твои понравились? Пейзажи, или натюрморты? Что больше понравилось? Портреты?

Маргарита отвечала:

– Да. Перед экзаменом показывала. Меня преподаватели похвалили. Очень хорошие учителя, совсем, как раньше, тогда до войны у нас дома. Любезные, вежливые. Очень хорошие.

Елизавета Яковлевна, гладя ее по голове, нарадоваться не могла их встрече. У нее вырвалось:

– Красавица ты какая стала! Совсем, как мамочка твоя покойная, когда в твоем возрасте была.

А утром, беспокоясь, что Рите еще и к отцу в школу зайти нужно, чтобы попросить хоть сколько-нибудь денег на оплату ее будущего съемного угла в Болшево, Елизавета Яковлевна, сунув в карман Ритиной курточки сколько было у нее денег, пока Рита умывалась, чтобы девочка не увидела и не смогла отказаться от этой помощи. Потом проводила внучку до порога. Так они и простились.

Рита остановилась у здания школы. С некоторым сомнением, но все же зашла. В школе было пустынно, уроки закончились. За спиной Рита услышала, как дробно стучат каблучки секретарши отца. Оглянулась и спросила у нее, не ушел ли еще отец из школы домой. Но оказалось, что как раз сейчас он выступает на собрании, которое проходило в школе в актовом классе. Рита остановилась у дверей с табличкой "Актовый зал".

Она приоткрыла дверь. Там на сцене за трибуной пламенно громко выступал ее отец. Эффектно жестикулируя, он произносил:

– В это трудное для всей страны время, на всех нас лежит особая ответственность за высоконравственное воспитание молодежи, наших будущих строителей коммунизма и…

Рита вздохнула, понимая, что выступать он будет еще очень долго, тихо закрыла массивную дверь актового зала. И, стараясь ступать бесшумно, ушла обратно по широкому школьному коридору с выщербленным паркетом в елочку рыжеватого цвета, понимая, что лучше ей успеть на поезд до Дмитрова. А там на перекладных – в деревню к бабушке и дедушке. К теплой печке, в дом, пахнущий пирогами и наполненному простой человеческой добротой.

Глава 6. Чудная барыня

Маргарита училась на втором курсе Швейного техникума, когда однажды, сидя за общим для всех снимающих ту комнату девочек столом, делала урок. Вошедшая в комнату девочка, не раздеваясь с мороза, молча через плечо перекинула Рите письмо. Оно упало в середину раскрытой книги. Маргарита обрадовалась, ведь письма из деревни были редкостью.

– Ой! Письмо! Из деревни! Почерк тёти Нюши. Не заболела ли бабушка? – встревожилась Рита.

Но прочтя письмо, Рита смогла только расплакаться. Больше у нее не было вопросов. Из письма Рита узнала, что, на ее беду, бабушка Анна Васильевна, то есть мать ее отца, из деревенского дома которой она отправилась на учебу, умерла. Похороны были уже позади. А это значило, что и двери дома в деревенском доме, что под Дмитровом, тоже закрылись для нее навсегда. Бабушка стала ее ангелом на небе, но ангелом, которому не по силам помочь ей сироте в ее бедах здесь, на земле. А ведь прежде по воскресеньям, после долгого пути на перекладных, она могла прижаться к родному ей человеку, зная, что здесь ее не оттолкнут, не обидят. А для сироты – это так много! И даже можно было поесть горячей домашней еды с бабушкиными пирогами и печеной картошки в чугунке. В воскресенье там её ждали, потом всю ее жизнь не забываемая, домашняя, взбитая бабушкой сметана. Сладкий сон на теплой печке. Теперь и все это счастье превратилось в лишь в счастливое воспоминание. Теперь она обречена скитаться по чужим углам, неизвестно на сколько приютившим ее. Проживание в общежитии давали только детям погибших на фронте. И на крохотную стипендию она снимала, как тогда называлось «угол» в одном из деревянных домов рядом со Швейным Техникумом. Там ютились такие, как и она бедолаги – полу сироты, ученицы того же техникума, которым не досталось мест в общежитии. Мест было мало и их распределяли между сиротами, потерявшими отцов, погибших в боях. А вот такое сиротство, ка у Маргариты не вписывалось в графу, годную для заселения в общежитие – ведь у нее был жив отец, а умерла мама, не военнообязанная, не воевавшая, а просто женщина, учительница. Хозяйка по утрам затапливала печь, на которой грелся чайник. Девочки доставали каждая свой кулёк с едой. И начиналось утро будущего дня с завтрака перед учёбой. Маргарита, когда хозяйка уже ушла, тоже налила себе чай из кипячённого на плите чайника. Подсели к ней почаёвничать ещё две девочки, так же снимающие угол и утро началось. Рита отметила, что:

– Этот чай пахнет больше дымом, чем чаем.

На что ей ответила одна из девочек:

– Ничего, главное до стипендии дотянуть.

На следующий день Маргарита, получив стипендию, вернулась домой с покупками. Доверчиво выложила их на стол. Хлеб. Овощи, чай, сушки – та роскошь, что возможна только в первый день стипендии. Живущая с нею в комнате девочка в этот момент примеряя новую кофточку, оглянувшись на Риту с ее сокровищами, спрятала под воротник не отрезанный магазинный ценник.

Внимательно посмотрев на Маргариту, подошла к ней. Рассматривая разложенную на столе, еду, предложила Рите:

– Так уж получилось, но у меня денег совсем нет. Но, зато моя мама приедет через две недели с кучей домашней еды. Так чего же жаться?! Давай эти две недели будем есть твое, а уж потом – моими харчами попируем! Отъедимся на моем – на домашнем!

И Маргарита согласилась, и разложила свою роскошь на столе. А девочка подошла к висящему на стене зеркальцу, и ножницами, незаметно для Маргариты срезала ценник с новой кофточки. Уселись вместе и с удовольствием голодных детей стали уплетать вместе стипендиальную роскошь Маргариты. Едят, пьют чай с девочкой-соседкой и болтают между собой. Маргарита призналась, что:

– Правда! Я так давно ничего домашнего не ела! И, быть может, не скоро придётся домашней еды поесть! А как моя бабушка вкусно готовила! На Ильин день вся родня у неё собиралась! И какой длиннющий стол она накрывала! Вся родня из других деревень на Ильин день к ней приезжала на праздничное застолье. Потому что храм Ильи Пророка у нас рядом был.

И действительно через две недели приехала мать ее соседки-девчонки. И, как было обещано – с мешком еды, закинутым за крепкое крестьянское натруженное плечо. Ее приближение к дому рассматривала в окошко Маргарита, радуясь, что все сбывалось, словно это волшебный дед Мороз с мешком еды спешил к изголодавшимся девчонкам. Все, как обещала та девочка. И, глядя на приехавшую женщину с мешком еды, Рита подумала, что:

– Просто спасение! Ведь еда, оплаченная ее стипендией, уже закончилась!

Крестьянка вошла, тяжело потоптавшись у порога, вытирая ноги после долгого пути. Радостно здоровалась с дочерью и выкладывала гостинцы. И дивными запахами домашней еды, уже почти забытыми, наполнилась их комнатка. Маргарита, вымыв руки, и улыбаясь в ожидании милого праздника, села за стол, напевая: «За столом никто у нас не лишний!»

Но крестьянка, сделав глубокий вдох, и уткнув свои натруженные кулаки в свои крутые бока, злобно зыркнула, глядя на испуганную Маргариту, и прорычала ей:

– Чего расселась? А ну, пошла отсюда! Буду я тут голытьбу всякую кормить!

Рита, заплетающимся от смущения языком стала объяснять женщине, что между ею и ее дочерью есть уговор. Но та девочка сделала вид, что Рита – «нахалка, лезет на чужое». Маргарита ощутила весь ужас представленности самой себе тонуть без всякой надежды на помощь и спасение. И, когда мать той девочки уехала, ситуация не изменилась. Девочка делала вид, что не помнит об их уговоре. А жесткий голод, который пришлось испытать Рите, привел к опоясывающему лишаю. Но и в этот раз Рита выжила и дотянула до следующей стипендии.

А вот сама учеба была для нее просто удовольствие, вернее – целым букетом удовольствий, в которые входило и такая роскошь, как тепло в учебных аудиториях.

Но главное – общение с преподавателями. В просторной аудитории, среди болванок и швейных машинок. Стук в дверь смущенных студенток. Дверь аудитории распахивается и на пороге их приветствует Ирма Янсоновна и их приглашает войти, словно милая и любезная хозяйка милых ее сердцу гостей к себе домой. Тотчас опять стук и повторяется то же самое. Впускает и этих опоздавших, но на последних опоздавших иной раз негодовала даже всегда приветливая Ирма Янсоновна. Но из-за ее забавного акцента и ее негодование всегда выглядело комично:

– Щербакова! Ви как, каждый раз опаздывайт! А про что это! То есть – почему?

И Голёвкина и Щюрбина! Всегда потом, когда все уже в аудитории! Отвлекаете! Вот поглядеть: почему Маргеритт всегда первая в аудитории? – на что Маргарита мысленно отвечала ей:

– Да потому что здесь тепло и светло……

Потом, спустя годы Маргарита вспоминала преподавателя рисунка и живописи в Московском Швейном Техникуме рисунок и живопись преподавал там пожилой художник, Александр Иванович, который приезжал из Москвы. И даже иногда привозил с собой и натурщицу, которая переодевалась на занятиях в купальник. И на тех занятиях педагог очень подробно объяснял пропорции человеческого тела. Порой приезжал из Москвы на электричке с увесистым и тяжелым грузом. И тащил его в любую непогоду, тщательно завернутые в ткани и в несколько слоев прочитанных газет – прекрасные, да просто невероятные по тем послевоенным временам, художественные альбомы мастеров живописи, скульптуры, истории искусств, истории моды. Все, что он только мог найти у знакомых, взять в библиотеках, что бы показать им, радуясь; и их заинтересованности, и их восхищению перед тем, что удалось ему добыть для его уроков рисунка и живописи.

Маргарите на всю жизнь запомнился ливень жуткий, время занятий живописью уже наступило, преподаватель опаздывал. Мольберты расставлены в аудитории. Разложены краски и кисти. Стоят натюрморты, гипсы висят на стенах. Стоят в углах, на подоконниках, на некоторых красовались кокетливо наброшены шляпки начала пятидесятых и шарфы учениц. По углам расставлены мокрые зонтики учениц. И тут вдруг Маргарита, стоявшая у окна, что-то разглядела вдалеке, резко повернувшись в класс, крикнула девочкам:

– Девочки! Там Александр Иванович! Под дождём тащит что-то тяжёлое.

Наверное, опять альбомы. Бежим помогать!

И они – такие молодые и красивые, смеющиеся под дождём в одних платьях выбежали навстречу учителю и забрали у него груз. Это действительно были тяжёлые тома по искусству. Все бегом в здание техникума. Александр Иванович сердечно благодарил девчонок, разворачивая большие тома, снимая с них по нескольку слоёв газеты:

– Вот, спасибо! Девоньки! Умницы, вы мои! А то руки заняты, даже зонт достать не могу.

Боялся за книги. Они же чужие. Но зато, что мы сейчас с вами увидим! Сегодня мы счастливчики! Собрал эти альбомы у друзей художников, чтобы сегодня вам показать!

Девочки сдвинули стулья вокруг его учительского стола. На котором он раскрывал перед ними те альбомы, листая их рассказывая о художнике, о его времени, о самой картине. И любуются картинами Рембрандта, Рафаэля. Леонардо да Винчи. И эти мгновения откладываются, как мед в соты, в то, что запомнится навсегда и Маргаритой, и всеми теми девочками, как счастливые воспоминания.

Маргарите удивительно повезло с учебой в швейном техникуме. Потому что преподаватели техникума оказались на редкость хорошие, добрые, одаренные люди. В основном это были те, кому после революционных бурь пришлось искать и обживать свою новую житейскую нишу в профессии преподавателей Московского швейного техникума. Техникум, называвшийся МОСКОВСКИЙ ШВЕЙНЫЙ ТЕХНИКУМ находился не в Москве, а на окраине Москвы. В те годы это была дачная местность Подмосковья. В Косино. Это рядом с Болшево, где ютилась до войны и семья Марины Цветаевой, да и многих других скитальцев, чью жизни и судьбы разметала революция и ее последствия. Поэтому, не смотря на удаленность от столицы, преподавали там были люди яркие, талантливые, способные искренне радоваться проявлениям молодых дарований. В основном преподавать они приезжали из Москвы. Словом, ни тени флера заштатного провинциального учебного заведения, благодаря их высокому уровню, стараниям и любви к своему делу – не было в атмосфере, царившей в том техникуме. Поэтому учащиеся вспоминали их потом всю свою жизнь с большим теплом и сердечностью. А Маргарита до последних своих дней, пока была на ногах, посещая церковь, всегда в поминальных записочках, уже сама став старушкой, поминала своих педагогов, среди имен своих самых близких людей.

Благодаря их работе, у выпускников Московского Швейного техникума был достойный уровень подготовки, который позволил впоследствии многим стать сотрудниками Дома Моделей на Кузнецком Мосту, и других Домах Моды необъятной страны. В самых разных областях работали выпускники Московского швейного техникума: и моделирование, и конструирование верхней одежды всех видов.

Модистки, которые вели курс моделирования верхних головных уборов, на который мама поступила были – Агриппина Николаевна Трухачёва и Лино Ирма Янсоновна, Бог весть, какими судьбами, осевшая в России, но так и не научилась бегло и чисто говорить по-русски. Это частенько было поводом для шуток и передразниваний со стороны учениц, но это всегда было простосердечное дурачество, не более того.

Старомодное " Мадемуазель!" – частенько слетало с ее губ, когда она обращалась к ученице, девичью грудь которой украшал комсомольский значок.

– Мадемуазель! Девис! Девис! Ви мня открушайт, а я – фам показайт! – это было приглашение девицам, приблизиться, чтобы Ирма Янсоновна могла показать детали кропотливой работы модистки; как делать тот или иной стежок, как формировать линии, формы шляпы, рождающие новый образ рукотворного объема. Или незаметно прикрепить украшение, бант, фурнитуру. Забавным было и то, как произносила она «стишок» вместо стежок, когда учила навыкам сшивания меха или фетра, и проговаривала: "Делать стишок, стишок и еще стишок".

Это были прекрасные мастера с замечательной школой, вынесенной из работы в дореволюционных Домах Мод. Преподавали они так хорошо, что, выпускницы техникума были уже готовыми мастерами в моделировании головных уборов. Поэтому и сокурсницы Маргариты; Вера Савина, а позже по мужу – Гринберг и Нина Заморская после учебы были приняты на работу в ОДМО «Кузнецкий Мост». Они пришли на работу в Дом Моделей и сразу же высокий профессиональный уровень позволил им проявить и свой талант и творческий почерк; Маргарита Андреевна Белякова, Нина Яковлевна Заморская, Вера Ивановна Савина, но позже она была известна под фамилией мужа – Гринберг.

Помнила Маргарита всю жизнь и о преподавателе математики, фамилия его была Цицкиридзе по имени – Симон. А его грузинское отчество было настолько трудно произносимым для учениц, что он, чтобы не отвлекать учениц ненужными трудностями, сразу же говорил ученикам, что он по национальности грузин и поэтому будет проще и удобнее звать его Симон Грузинович. Так его и звали. Был он очень добрым человеком, и, бывало, так, что к нему даже обращались с просьбой не ставить им тройки. Потому что с тройками им не дадут стипендию. И тогда Симон Грузинович начинал заниматься с отстающими учениками индивидуально, после занятий задерживаясь на работе. Старательно объясняя и разъясняя пройденный, но не усвоенный учащимися материал. Но оценки ставил не зависимо от ответов – только четверки. И они благодарили его и говорили: «Мы Вас никогда не забудем!»

И это было правдой – сколько бы лет не прошло со времени учебы, но уж, если сталкивала судьба годы спустя его учеников, то всегда при встречах они с теплом вспоминали Симона Грузиновича Цицкиридзе.

Трудности в учебе Маргариты были связаны не с учебой, а бытовыми тяготами послевоенных лет. Общежитие в послевоенные годы предоставлялось не всем. Прежде всего сиротам, детям погибших на войне. Ее мама умерла в 1942 году. А отец ее был жив. Но кому могла объяснить бездомная сирота, что мачеха, женщина с психическими отклонениями, всласть поиздевавшись над сиротой объяснила ей девятилетней девочке, что:

– В этом доме ничего твоего, кроме тебя самой, нет!

Рисовала Маргарита с огромным удовольствием. Уроки, рисунка и овладения навыками работы с акварелью, данные когда-то бабушкой Елизаветой Яковлевной, очень пригодились. И ее успехами преподаватель рисунка и живописи был доволен. Писали на его уроках акварелью в основном натюрморты. Но у Маргариты, еще долго скитавшейся по чужим углам, ничего из ее рисунков и акварелей не уцелело.

Всю жизнь хранились у Маргариты маленькие фотокарточки ее соучениц с трогательными надписями: "Где память есть, там слов не надо!", и иные девичьи нежности в таком же духе написанные старательным девичьим почерком на обратной стороне фотографий подруг по учебе – комсорга Нины Асташовой, красавицы Валентины Зобары. Их совместные фотографии на фоне здания техникума, построенном в авангардном конструктивистском стиле, хранились у каждой выпускницы. То, что готовили в техникуме не просто мастеров пошива или, прет-а-портэ, говорят и многочисленные фотографии их поездки на практику весной 1952 года в Ленинград. Сколько осталось этих фотографий! И сколько светлых воспоминаний осталось у Маргариты о той счастливой поездке, организованной техникумом для того, чтобы они, будущие художники-модельеры посмотрели Эрмитаж и Русский Музей. Побродили среди Питерской красоты. Но приближалось время преддипломной практики. И Маргарита всегда с благодарностью вспоминала, как рассматривая ее рисунки, акварели и эскизы костюмов с головными уборами, сокрушались Агриппина Николаевна Трухачёва и Ирма Густавсоновна Лино:

– О! Маргеритта! О! Марго! Ты такой тонечкий артист! Тю а талан!.. и тибья на фабрик?!Фабрик убивайт талянт. Не можно! Не можно быть! Там грубо и зло!

Так же сетовала и Агриппина Николаевна:

– Даже представить не могу, что Вы, Риточка, можете оказаться на фабрике! Нет, фабрика…это место не для Вас.

Места для преддипломной практики были разные; это и распределение на фабрики головных уборов, и появилось два места в Московский Дом Моделей, который и открылся-то совсем недавно – в 1944 году. Но говорили о нем в техникуме часто, как о недостижимой высоте.

Но настал день, когда Маргарита собрала эскизы, упаковала свои работы и отправилась на практику в Дом Моделей "Кузнецкий Мост", куда направили ее педагоги техникума на учебную практику.

На уроке шитья не принято было разговаривать между собой. Но шепот, как музыкальный фон, сопровождал те уроки в Швейном техникуме всегда. Так было и в тот день, когда Маргарита и Пима Головкина обсуждали произошедшие печальные перемены в жизни Риты:

– Ах, Пимочка! Не знаю, как быть, куда деваться. Буду прятаться где-то здесь после учёбы. Здесь ночевать придется, Пима! Ты знаешь ничего найти не могу. А у хозяйки дочка замуж вышла. Поближе к Москве перебираются. Нужно теперь и мне перебираться. А всё занято, никто ничего не сдаёт.

Пима Головкина искренно переживала за подругу:

– Да, как же ты будешь? А если выгонят? А место в общежитии? Так и не освободилось? А если еще попросить?

– Вчера говорила с завучем. Она строго сказала: – «НЕТ». Только – «НЕТ!»

Вдруг Пима Головкина вспомнила:

– А ты знаешь, у моей тетки в Москве есть соседка по дому. Она странная такая. Они ее так и зовут "чудна́я барыня". Так вот она всех принимает. Ну, пускает к себе жить. Но, как-то даже не ради денег – у нее не дорого. А так; если человек ей по душе, так обязательно поможет. Я поговорю, и, если можно, ты съездишь. А вдруг повезет?

Пима Головкина неожиданно очень быстро договорилась о встрече с "чудно́й барыней". И Маргарита поехала в Москву знакомиться с нею. Она приехала в Плетешки, как по-домашнему называли обитатели тех мест Плетешковский переулок в Измайлово. Вошла в двухэтажный бревенчатый дом, одна стена которого была странно выпуклой, причем очень выпуклой. За это дом обитатели тех мест называли «беременным» домом. Кстати, я и сама видела и запомнила эту затянувшуюся «беременность» Плетешковского дома, когда мне было лет пять и мама приводила меня туда. Не крашенный, до черноты потемневший дом. Но – дом! Конечно, его уж лет сорок, как нет больше в Москве.

Когда Маргарита вошла в комнату к Татьяне Васильевне Фердинандовой, она сидела за столом и курила. А курила она всегда так, что это было просто завораживающее зрелище. Балетное прошлое считывалось моментально. Ученица великих Мордкина и Балашовой – драгоценных имен русского балета! Ее руки словно танцевали и рассказывали о чем-то далеком и прекрасном, о том, что не пришлось станцевать на сцене. Голод после революции привел к страшному артрозу. Но её не забываемые прекрасные руки… Они обладали какой-то завораживающей пластикой, которая сохранялась у нее до глубокой старости. Я могла часами любоваться ее курением.

С первого взгляда она поняла, что это действительно барыня. Да только не чудна́я, а чу́дная! И отнюдь не тетенька, никакая не товарищ, совершенно не гражданочка, а благородная, порядочная дама. И строгое ее лицо – из тех лиц, что было так похожи на утраченный Ритой мир учителей, круга родителей Маргариты. Рита, что-то рассказывала о себе, о том, что она ищет «угол» за плату, где и как учится. Что учится на модельера и будет заниматься головными уборами, которые будет придумывать сама.

Комната-маленькая, плохо освещенная даже днём. Вся увешенная фотографиями стена рассказывала о многом. На этих фото – актеры в ролях, их явно театральный грим на их лицах и нарочитые позы, все это завораживало и привносило ощущение, что одновременно здесь же происходит какое-то загадочное действие. На одной юная Татьяна Васильевна в балетной пачке на пуантах, а рядом по моде модерн в шляпе с перьями и бантами на широких полях – ее учительница балерина Балашова. На другом фото ее педагог, замерший в полете виртуозного балетного прыжка-Мордкин.

Фото Мордкина в его легендарном прыжке. А рядом, как украшение, висели на стене-розовые балетные туфли, почти новые, совсем не изношенные. Пока Маргарита представлялась хозяйке дома, та расставляла на столе чайные чашки. Маргарита, рассматривая фото, сказала:

– А мои родители-учителя. Отец – директор школы. Бабушка со стороны мамы – из семьи иконописцев. А еще у меня были очень добрые бабушка и дедушка. Там, под Дмитровом, в деревне. Меня отец увез туда потому, что после маминой смерти…Женился.

Татьяна Васильевна, пристально глядя на нее, молча, не улыбаясь, не перебивая ее – слушала и курила. Потом резко, как о деле уже решенном, Татьяна Васильевна спросила:

– Девочка! А подушка у тебя есть? Да и раскладушка пригодилась бы. Мой диван совсем плох. Пружины вылезли. Мы с тобой его выбросим!

– У меня всё есть! – радостно воскликнула Маргарита.

Татьяна Васильевна, поперхнулась от смеха, но, качая головой, высказалась:

– О! Так ты богачка! С богачами нужно дружить! Так переезжай скорее! И я с тобой обогащусь! Завтра же и переезжай. Платить будешь, столько же, сколько своей хозяйке платила. Вот перекидной календарь, в нем и отметим, когда платить будешь. Число у нас нынче …15-ое. Нет! Вернее: ты, какого числа стипендию получаешь? В этом день-вечер и будешь мне платить! – ответила ей Татьяна Васильевна спокойно, невозмутимо, но с юмором и оттенком иронии, как умела только она – артистично и элегантно. Так, что казалось, что благородные жесты ее трудолюбивых рук во время курения танцевали неведомые па и фуэте, которые не дано было ей исполнить на сцене. Тогда же, в первый день знакомства с Ритой, она четко договорилась с нею о сумме и дне платежа.

И желанное завтра наступило. Станция Болшево большая и добрые люди и там живут, вернее – проживали в то время, потому что нашлись сердобольные люди и отдали Пиме Головкиной раскладушку для Риты, узнав от Пимы, что нужно сироте помочь. Пима Головкина помогала Рите собраться и пошла проводить подругу и донести раскладушку. В этот сесть в переполненную электричку было не просто. Но и тут помогли девчонкам. Рита втянули с вещами в тамбур, а какие-то мужики раскладушку передали в окно вагона. Что очень обрадовало девочек. Несмотря на то, что многие в вагоне нещадно ругались. Толкались. Но вот уже Маргарита пробилась к своей раскладушке и смогла помахать Пиме Головкиной через окошко вагона и поблагодарить тех мужиков, что помогли ей решить мебельный вопрос, пожелав им по-деревенски сердечно – здоровья. И поезд тронулся в сторону Москвы.

Когда Маргарита, нагруженная раскладушкой, маленьким дамским чемоданчиком, который по моде того времени являлся дамской сумочкой, и большущим тюком, перекинутым через плечо, вошла в комнату той густонаселенной коммуналки, она смутилась. Потому, что подумала, что хозяйка ждет гостей. Стоящий по середине комнаты круглый стол был накрыт, как потом узнала Рита именно праздничной скатертью. На столе – забытое счастье: домашний обед. А главное – бесподобные, еще теплые вкусно пахнущие пироги. Так Татьяна Васильевна Фердинандова встретила «жиличку», как тогда это называлось.

Она строго пересчитала принесенные "за угол деньги" и убрала их в ящик резного буфета. На следующий день Татьяна Васильевна пришла со свертком. Отдала его удивленной маме и пояснила:

– Я посмотрела. У тебя, Риточка, ножка 35-гой размера. А твои туфли могут по дороге свалиться, уж такие разношенные. Примерь! Будущая модистка обязана быть модницей. И пусть эти туфли не вершина элегантности, но – хотя бы это новые туфли. Для начала и это не плохо!

Так и повелось – на листах перекидного календаря были на год вперед были обведены даты, когда Рите предстояло получить стипендию. И Татьяна Васильевна Фердинандова неукоснительно строго в этот день всё время Ритиной учебы «взимала» эту оговоренную в первый день их знакомства плату за угол с особо серьезным и даже строгим лицом. И всякий раз платёж превращался в обнову, стоимость которой зачастую превышала арендную плату Риты. Забыть не могла Маргарита до конца своих дней и отрез чисто шерстяной ткани цвета терракот, из которого они сами сшили ей теплое платье. И что-то еще, еще и еще – теплое, нарядное – такое необходимое всеми забытой сироте. Всю жизнь Маргарита с благодарностью вспоминала эти дары и заботу. А ведь кроме – этого Татьяна Васильевна Фердинандова еще и кормила сироту. Маргарита всегда с благодарностью вспоминая о том счастье и спасении, что послала ей судьба: об этой встрече с Татьяной Васильевной Фердинандовой, говорила, что в то время даже растолстела. Но бабуля очень старалась «откормить» ее. Как-то раз пили они чай с пирогами, которые испекла Татьяна Васильевна, к этому времени ставшая для Маргариты мамулей, мамочкой, и вспоминали о своих семьях:

– Рита! А ты быть может кофе любишь? А то, всё, как себе, чай, да чай?

Тут и вспомнилось Маргарите то, что рассказывала ей ее родная бабушка Елизавета Яковлевна:

– А знаете, в моем роду чай очень много значит. Может быть, если б не чай, и меня не было бы. Правда! Моя бабушка рассказывала. Первым художником в нашем роду, о ком еще помнится: был Яков Бегутов.

Сын горничной – плод любви приехавшего погостить на лето к сестрицам в поместье братца, имя которого затерялось.

Поэтому он, мой прапрадед странным образом, воспитывался в барском доме под присмотром двух барынь-старых дев. Способности к рисованию проявил еще в раннем возрасте. И заниматься живописью начал еще там в усадьбе. И Рита рассказала Татьяне Васильевне то, что вспоминала ее бабушка Елизавета Яковлевна тогда, в холодной и голодной эвакуации, в обледенелой теплушке, увозившей их в Сибирь. Все дальше и дальше от прежней мирной жизни, от дома. И Рита повторяла, то, что говорила Елизавета Яковлевна, слово в слово, словно это были не просто слова, а милые сердцу ценности от дорого и любимого человека. И Рита рассказывала историю своей семьи:

– Не смотря на положение крепостного, отличался он довольно бурным и независимым нравом. С тех пор у нас в роду все художники. И бабушка моя. И сестра хорошо рисует. И мама такие декорации в школьные спектакли делала! Как в театре! И я художником буду – сказала Рита, и на глазах ее щеки покрылись ярким румянцем. И она смутилась своей смелости. Но Татьяна Васильевна ее поддержала:

– Будешь! Обязательно станешь! Я в тебя верю! Знаешь, а мне с твоими картинами так хорошо. Даже, когда тебя нет. Посмотришь на них, и кажется, что в доме хороший человек совсем рядом, только, о чем-то молчащий.

И они обе не сговариваясь замолчали, каждая о чем-то своем. Это молчание прервала Маргарита:

– А я ведь не первая, кому Вы так помогаете. Почему?

Татьяна Васильевна, вздохнула, и немного подумав, ответила Рите:

– Моя дочь Татьяна вышла замуж. Так неожиданно для меня. Вот так вдруг пришла и сказала: «Мама! Я вышла замуж!». И исчезла. Наверное, это я виновата, что ей пришлось скрывать от меня, прятаться, таиться. Слишком была строга с нею, ведь полюбила она моего ровесника. Оперного певца, а они такие капризные. Да и запутанные, сложные отношения с прежней семьей. Она такая молоденькая, неопытная. Так глупо! Вот я и рассердилась. Выпалила, что певцы только в театре хороши! Поссорились. Поэтому и оказалось это внезапной новостью для меня. А я не привыкла жить одна. Даже в коммуналке. Вот слышишь? – спросила она Риту, имея ввиду шум соседской перебранки, доносившийся из общей кухни. Одна – это не значит одна, а одна без «своих», без своего круга. Ведь я же классовый враг – из дворян! И Рита прислушалась к доносившимся с кухни голосам, в которой так легко было различить пьяную брань, в оркестре звона стаканов, лязга крышек и кастрюль – обычные звуки коммуналки.

И Татьяна Васильевна Фердинандова продолжила:

– Была бы я одна… Хм! Только эту гадость и слушала бы. А мы с тобой беседуем о многом, о разном. Ты молодая художница. Как-то твоя жизнь сложится? А я – воспитана и выращена в традициях дворянского уклада жизни, в мире усадеб и собственных домов в Москве. Привыкла, что в доме вместе с самой семьей всегда жили родственники, близкие люди, попавшие в беду знакомые и просто приживалки. Годами гостившие в родительском доме, и часто затянувшееся гостевание было вынужденным в силу каких-нибудь не радостных обстоятельств. "Попавшим в беду нужно помогать!" – это кредо дворянского уклада жизни!

– И мне умудряетесь помогать! Если б не Вы…

Татьяна Васильевна перебила ее, чтобы не осложнять их беседу ее благодарностью:

– Живу, скромно, на зарплату бухгалтера хлебопекарни близ Измайлово. Но, потребность соблюдать устои прежней, утраченной жизни, наверное, это сильнее нас.

Посмотри, в театр билеты не достать на «Пиковую Даму»! И это несмотря на то, что в беду попала вся страна! Сидит полный зал, у каждого за плечами своё горе, а они хотят услышать, как она в буклях и фижмах поёт:

– «Ночью и днём только о нём!»

И, действительно, а как иначе» срастить искалеченное время, чтобы опять жить? Вот я про твой «ЧАЙ» слушала. И думала: "Кто знает; быть может, это мои предки приказывали пороть и насильно женить". Вот и отмаливаем их грехи. Ах! Рита! Да, что это я…Не слушай меня! – воскликнула Татьяна Васильевна, взмахнув рукой и закурив другую сигарету. Но и без нахлынувших на нее воспоминаний продолжать разговор было бы мудрено, потому что раздался бабий визг, звон бьющейся посуды. Началась какая-то кухонная свара. Какой-то пьяный мужик страшно ругался с визжащей женщиной.

– А вот и граф Компот явился! Он всегда невыносимо шумит, ужасно шумит. – усмехнулась Татьяна Васильевна, поясняя Рите суть произошедшего в коммуналке.

– Граф Компот? Настоящий граф? – удивилась Рита, потому что пьяная брань никак не вязалась с ее представлением о графьях.

– Нет, настоящий Компот! Да его все так зовут. В шутку я как-то раз назвала так и неожиданно прижилось, его уж давно никто по имени и не зовет. – рассмеялась в ответ Татьяна Васильевна по казала Рите. Вот, видишь этот старинный, резной поставец в углу. Это я у них, у соседей моих – у графа Компота и у его гражданской жены Катерины купила.

– А, у девицы Катерины? – рассмеялась Рита, изумляясь таким причудливым именам соседей по коммуналке Татьяны Васильевны.

У них – у девицы Катерины и Графа Компота в комнате этот поставец в стиле модернЪ не умещался. – объяснила Татьяна Васильевна, выпустив идеально круглое колечко дыма, задумчиво глядя куда-то вглубь него, словно так был иной мир.

– Да он очень красив. Ой, да ведь я в Третьяковке видела эскиз такого же поставца!!! Мне кажется, что это эскиз Елены Дмитриевны Поленовой. Это родная сестра Василия Поленова! Очень похоже…В зале графики второй половины 19 века я видела. Но, нужно бы проверить. А давайте в воскресенье посетим Третьяковку. Посмотрим вместе тот эскиз, он в постоянной экспозиции выставлен. Посмотрим вместе, быть может я ошиблась. – засомневалась Рита, но теперь уже с особенно пристальным вниманием рассматривая этот красивый поставец, словно чудом перелетевший из старинных русских сказок в мрак советской послевоенной коммуналки. Резной рисунок, украшавший поставец и темные, металлические накладки, напоминавшие заставки в древне-русских книгах – завораживали своей красотой.

Татьяна Васильевна залюбовалась и Ритой, русской синеглазой красавицей с тяжелыми и туго заплетенными косами, и самим поставцом – произведением русских художников. И, рассматривая, задумчиво произнесла вслух:

– Тяготит ли вещь, перешедшую к новому владельцу воспоминания о прежней жизни других людей, которых радовали или огорчали эти вещи? Любили ли они их? Или нет? Тоскуют ли о прежних владельцах или рады ли они, что оказались у меня?

Фасад этого поставца был украшен изысканного силуэта металлическими накладками, которые имитируют старинные засовы. Предположительно Талашкино или Абрамцево периода начала 20 века. В доме-музее В. Васнецова в экспозиции музея находятся точно такие же два предмета мебели, но без верхней части. Поэтому уточнить время и место создания этого поставца, выполненного в сказочно-древне русском стиле, возможно в самом музее. Действительно! Ритуля, а что-то мы с тобой все дома сидим, да уныло чаевничаем! Хватит скуки! И так в следующее воскресенье – в Третьяковку, а потом и в музей Васнецова.

– Поставец состоит из двух частей, каждая из которых может быть и отдельно представлена, но по рисунку орнамента и декоративным металлическим украшениям-засовам – очевидно, что этот предмет мебели в составе верхней и нижней части являются одним целым.

– А знаешь, Рита! История появления этого очаровательного и очень талантливо выполненного поставца в нашей комнате в полной мере отражает историю отечества.

После долгих мытарств нашей семьи в тяжелое после революционное время, после гибели многих родных и близких в ужасе революции, после утраты поместий, трех домов на Пятницкой улице и особняка на Немецкой улице, я, оказалась вдовой с дочерью на руках в густонаселенной коммуналке. Потому что в эту мою квартиру подселили несколько семей рабочих – из «простых людей». В основном это были рабочие фабрики «Дукат». Одна из моих соседок: гордая девица Катерина. Девица Катерина и оказалась волею судеб владелицей прекрасных предметов мебели из обширного гарнитура, налюбоваться которыми я не могла в те редкие случаи, когда по какой-нибудь надобности заглядывала к ней, по каким-то делам.

Девица Катерина – седая, черноглазая, властная женщина, всегда курившая «Яву», в которую была переименована фабрика «Дукат», которую создал и владел до революции знаменитый фабрикант ИЛЬЯ ДАВИДОВИЧ ПИГИТ, то есть – ее бывший «эксплуататор».

До революции самая роскошная и большая (10 комнат) квартира принадлежала владельцу дома караимскому фабриканту – владельцу табачной фабрики «ДУКАТ» и благотворителю Илье Давидовичу Пигиту (1851–1915). Здесь в 1918 году пред покушением на Ленина останавливалась Фанни Каплан».

Материалы, связанные с И. Д. Пигитом и с его домом и квартирой так интересны, словно, захватывающий роман. Поэтому ограничусь просто тем, что ставлю в тексте ссылки, поскольку косвенно свидетельства о семье Пигитов и об этой квартире, быть может, имеют отношение к этому поставцу.

http://dom10.bulgakovmuseum.ru/apartments/kvartira-5/

* * *

После того, как в стране свершилась октябрьская революция квартиры дома ПИГИТА опустели. Превосходно обставленные в модном в те времена в стилизованном духе русский Модерн, в стиле, выражавшем восторг людей того времени перед возвышением новой России начала 20 века – наполненном и окрыленном восторгом перед открытиями в науке, перед новаторством индустриализации в Российской империи, ее успехами в создании авиации и объединившей всю страну, созданной в царской России сетью железнодорожный путей – этот радостный восторг воплотился в праздничной образности нового стиля la RUSSE в изобразительном искусстве, в дизайне, в архитектуре. В этом стиле были обставлены квартиры преуспевающих многих предпринимателей того времени. И в квартире Пигита, и в квартирах его сотрудников, его подчиненных остались на полное разграбление их же бывшими рабочими такие образцы новомодной обстановки и предметов быта. Среди которых и оказалась работница фабрики «Дукат», как она сама всегда гордо подчеркивала – «девица Катерина», сохранив эту привычку до глубокой старости, уже много лет спустя оставшаяся одна без Графа Компота, вдовея.

Так ее все и звали в той коммуналке, во дворе.

Обсуждая музейную обстановку комнаты девицы Катерины, которую та содержала всегда в достойном порядке и чистоте, Татьяна Васильевна посмеивалась, что люди создают или приобретают вещи, а потом вещи незримо воспитывают людей.

Во всяком случае на девицу Катерину эти разрозненные предметы из мебельного гарнитура бывших господ действительно магически влияли, потому что она гордилась их красотой и словно зависела от них в своем поведении – придерживаясь напускной строгости и даже попыток солидности в своем поведении. Девица Катерина с удовольствием рассказывала, как обрела эти сокровища; изящно-причудливую этажерку с зеркалом, массивный платяной шкаф, похожий на волшебный чудо-терем. Эта история была связана с историей ее любви и того, как одарила ее судьба этими вещами, которыми она очень гордилась. По ее рассказам получалось, что грабили они квартиру в доме И. Д. Пигита – умершего в 1915 году, но семья его была весьма революционно настроенной, сестра – эссерка, подруга печально известной Фанни Каплан. Поэтому не могу достоверно утверждать, что этот поставец из квартиры семьи Пигита, ведь сразу после революции эта семья была весьма успешна и занимали члены этой семьи высокое социальное положение и в после революционной стране. И благополучие это в «обновлено» – революционной России продлилось до 1938 года, когда многих из них арестовали и расстреляли. Скорее всего речь шла в воспоминаниях девицы Катерины об одной из квартир в доходном доме Пигита, что более вероятно.

Татьяна Васильевна Фердинандова, редко позволяла себе рассказывать о тех временах, и о том как, возглавляемые красноармейцами, группы рабочих и их жен с детьм, всей семьей вламывались в дома «буржуев». Так же, как однажды в те революционные дни, вломились они и к ним в квартиру ее родителей, когда она с сестрой, обе – гимназистки пережили тот смертельный ужас. Вспоминая об этом, она машинально переходила на шепот, рассказывала, что грабили прямо в присутствии хозяев квартиры, держа их под прицелом ружей. Красноармейцы потребовали у матери ключи от сейфа в банке, где хранились драгоценности и сбережения семьи. И она отдала ключи.

Почему-то особенно ее младшей дочери Танюше врезалось в память то, что пока вооруженные красноармейцы «зачитывали» нечто вроде революционного приговора, из которого следовало, что те, кого они явились грабить: есть «кровопийцы, веками пившие их кровь».

А они – «экспроприаторы экспроприаторов», пришли за тем, что им было веками не додано было этими проклятыми эксплуататорами. А их бабы и дети, не дожидаясь прочтения революционного приговора, как торжественной части экзекуции уже шарили по шкафам, вытаскивая из них одежду родителей, платья матери. Но, что особенно поразило и врезалось в память то, как деловито-добротно борцы за справедливость сдернули со стола скатерть. И на нее, уже брошенную посреди зала, все награбленное сбрасывалось, чтобы потом завязать за тюком тюк. Вскоре нашли и постельное белье, сопровождая находку радостными криками. Потому что, теперь можно будет навязать много тюков из простыней и пододеяльников для наворованного. Они радовались так шумно, что красноармеец, явно наслаждавшийся своим ораторским куражом, раздосадованный тем, что его не слушают и мешают, ломая красочность ритуала свершения высшей революционной справедливости, выдернул наган. И выстрелил прямо в хрустальные россыпи люстры, брызнувшей в ответ на их головы хрустальным фонтаном. А одна мрачная баба, не отвлекаясь даже на пальбу, все засовывала и засовывала себе под фартук чулки гимназистки Танюши и ее сестры Прасковьи. И гимназистка Танюша отчетливо вспомнила, как в последние мирные времена до революции не хотелось ей штопать те чулки и аккуратно скручивать их, чтобы нитяные, телесного цвета чулки, обычные чулки московской гимназистки 1917 года, выглядели, как отглаженные. И, вот, действительно, все дворянское воспитание с малолетства жестко навязанными правилами "не лениться" – всегда самой штопать носки, хотя на каждую из дочерей с рождения был сделан крупный денежный вклад – все те устои зачеркнуты были этими страшными временами испытаний. И приданное всегда с рождения готово было, но – ненавистное Танюше штопанье носков и глажка белья – соблюдались неукоснительно. Потому что дворянских детей всегда готовили не только к придворной жизни, но и к опале. Чтобы из любой Тьмутаракани, из Туруханского края могли вернуться к столичной жизни не просто выжившие, но и в полном порядке. Собранные и готовые блистать и сверкать, хотя еще недавно; и пололи, и коров в ссылке-опале доили. Но в этот момент гимназистка Танечка ощутила не тщетность глупой штопки чулок, а всю суть того вековечного уклада жизни, который и был их правотой и завоеванием! И такая тоска вползла в ее душу, такое четкое осознания конца всей той жизни и мерзости наступившей, воплотившейся в той бабе, засовавшей штопанные Татьяной и Прасковьей чулки, что Танюша просто потеряла сознание. Словно, пытаясь выпасть из чуждой и омерзительной ей реальности.

Сама девица Катерина рассказывала, что этот поставец и другие предметы мебели из квартиры бухгалтера Пигита. Словом: это все дела давно минувших дней. Припоминала с годами и Рита, что звучал рассказ Катерины примерно так:

– После революции собрались мы квартиры те «брать». И побежали «дукатовские» девки гурьбой, чтобы не опоздать к самому разбору. Прибежали, а мужики двери-то уже выломали и делят вещи меж собой. Мы с подружками приуныли, что нам только мелочь перепадет. Из тряпья, которое только пугалом в огород годится – пеньюары разные, веера разбросаны. Хотя посуде обрадовались. Я руки в боки и кричу: «А ну, по-честному все делить! Собрание устроим, по головам меж нуждающимися все поделим!»

Но не пришлось девице Катерине «по-честному делить», потому что тут и открылось, что по-настоящему влюблен в нее главарь-зачинщик этого взлома и грабежа, которого позже, соседствуя по коммуналке прозвала моя бабуля – «Граф Компот». Имя его забылось, а Граф Компот приклеилось к нему навсегда, потому что он, приходя при подпитии в коммуналку к своей зазнобе-девице Катерине, предупреждая все «бестактные вопросы и мнения», громогласно с порога заявлял:

– Да, выпил! Ну, не все ж Ваши графские компоты хлестать!

И это имя с титулом: «Граф Компот» почему-то тоже прижилось в коммуналке, как и он сам. Так вот – Граф Компот, будучи сильным и крепким парнем, сумел развеять грусть-печаль и опасения девицы Катерины, о том, что ей ничего ценного может не достаться. Он просто громогласно всех заткнул, подавив смуту, и приказал ей быстро присмотреть, что именно ей нравится из мебели для будущей счастливой жизни.

Толи был у девицы Катерины вкус, а скорее всего – вкус был у прежних хозяев, и потому что ни возьми – все шедевр. И, действительно, сметливая девица Катерина быстро выбрала понравившиеся ей вещи. И ватага Графа Компота доставила их на телеге, благо, что вести было недалеко в ее комнату, в коммуналке. И сам там остался жить. Видимо, поскольку в церкви они не венчались, и брак официально не заключали, да и детей у них не было. И потому девица Катерина действительно отчасти имела право на сей «статус» – девица.

И так они соседствовали многие годы в коммуналке с Татьяной Васильевной Фердинандовой. Граф Компот звучало так забавно, что мне он представлялся в виде клоуна, веселого и бесшабашного.

– А какой он раньше был – этот граф Компот? – ожидая забавного описания этого человека, спросила Рита, потому что видела в графе Компоте лишь жалкого пропойцу невыразительной внешности.

Но Татьяна Васильевна помрачнела, и неожиданно резко и грубо для нее, отчетливо прошептала в ответ, отчего и лицо ее стало жестким:

– Мерзавец он был, прости, Господи.

Помолчала, отвернувшись к окну, и, глубоко затянувшись сигаретой, добавила:

– Диадему он у меня украл бриллиантовую, которую удалось в моих старых игрушках утаить и амурчика. Да и то полбеды – главное, что стукач он был. Сволочь, прост, он всегда был! Сволочь он!

Рита растерялась; и от неожиданности столь резких и грубых выражений, несвойственных Татьяне Васильевне, и от того, что и про бриллиантовую диадему расспросить хотелось, и про какого-то, упомянутого ею амурчика. Но расспрашивать не пришлось, потому что воспоминание о графе Компоте разбередили душу Татьяны Васильевны.

И она, уже не дожидаясь вопросов Риты начала вспоминать о том, как чудом больше десяти лет после революции ей удавалось прятать бриллиантовую диадему ее мамы среди старого тряпья, завернутую в какую-то рванину. Но ее дочь Танюша, учась классе в восьмом потихоньку от матери достала эту последнюю драгоценность разоренной революцией семьи и отправилась в этой диадеме в театр. Это был последний вечер, когда та диадема сверкала на голове законной наследницы этого великолепия. Потому что Татьяна, неразумный подросток, была в таком кураже, что после спектакля, возвращаясь из театра, позволила себе до самых дверей их комнаты в коммуналки не снять диадему. При виде сверкания которой, граф Компот, как раз с перепоя выходивший из дверей своей комнаты в той коммуналке, онемел и остолбенел. После чего, хоть и была диадема Танюшей так же тщательно упрятана, как и до похода в театр, но уже на следующий день по возвращению из школы, Танюше не пришлось открывать дверь их комнаты ключом, потому что замок был взломан, комната перерыта и ни диадемы, ни фарфорового амурчика уже не было. Граф Компот тоже исчез, но ненадолго, просто загулял на дармовые деньги с дружками-товарищами. А амурчик, был действительно памятной вещицей. Потому что, когда семья Татьяны Васильевны – ее родители, сестра, она сама, еще незамужняя девица, и вместе с ними куча родни-приживалок из обедневших и одиноких родственников, которых по традиции дворянских семейств всегда было множество в семьях, да и вся прислуга – словом весь Ноев Ковчег ее родни, сбежал из революционной Москвы в поместье под Рязанью, чтобы пересидеть нахлынувший ужас бесчеловечных расправ и «уничтожения, как класс». Бегство в надежде, что это лишь временное массовое помешательство, которым страна переболеет и оно должно схлынуть и пойти на убыль, как чума, как стихийное бедствие. Но и туда докатилась революционная волна. И в поместье ворвались красноармейцы, в обычный солнечный, летний день, когда Танюша, обутая в любимые розовые пуанты, занималась перед зеркалом у «станка» в комнате, оборудованной специальной, как балетный класс. Под угрозой расстрела на месте, большевики отделили плачущую о судьбе своих хозяев прислугу. А хозяев дома, избив, ограбили, но от немедленного расстрела их удержало обнаруженные в доме хорошие запасы провизии, и отличного шампанского, которое так любил отец семейства. И был прав, потому что отчасти именно шампанское спасло их от гибели. Потому, что пламенным революционерам так хотелось поскорее нажраться и упиться барским шампанским. А уж потом в пьяном угаре насиловать и убивать девиц-сестер: Татьяну и Прасковью. Для этого все семейство они загнали в небольшую комнату, отведенную для глаженья белья с крохотным оконцем – в гладильню. И заперли там, отправившись пировать и всласть нашампаниться хозяйскими запасами. И самое удивительное то, что шампанское не подвело, а помогло своим истинным хозяевам – усыпило их врагов пламенных революционеров. О чем семейство догадалось по стихнувшему шуму разгула да пьяному мату и хамству.

Тоненькая и хрупкая балерина Татьяна, сумела освободиться от пут. И уже со свободными руками смогла вылезти в окошко. Но она не просто сбежала из захваченной родовой усадьбы.

Помню, как от ужаса сопереживания колотилось и мое девичье сердце, слушая те бабушкины воспоминания. И как я любовалась ее прекрасным лицом, в котором светились; и пережитые смелость и отвага отчаяния абсолютного благородства перед лицом неизбежной гибели. Это и есть истинное дворянство – не зависимо от пола и возраста. Это то, что было общим и обязательным в кодексе дворянской чести, но одновременно становилось глубоко личным, когда сплавлялось с живыми судьбами и посланным им испытаниями.

И хрупкая Татьяна, на пуантах перепархивала через упившихся, валявшихся пьяными революционеров – «спасителей человечества»: пасынков «Liberatee, Fraternitie, Egalite». Она пробралась к «гладильне» и отперла ту каморку, выпустив семейство. Они убежали, но сама Татьяна все же задержалась в усадьбе. Рискуя своей жизнью, она вспорхнула на стол, и, замерев на пуантах среди объедков и пустых бутылок, она смогла дотянуться до висящего украшения люстры – до фарфоровой подвески – амурчика. Сумела отцепить фарфорового амурчика. И проворно, сунув его в лифчик, стала тихонько слезать со стола.

Но, как не славить пьянство на Руси? Как не боготворить шампанское????

Потому что в этот мгновение один из большевиков очнулся. И, увидев балерину на столе, выстрелил в нее. Но с пьяных глаз – промахнулся. И Татьяна смогла убежать, сохранив еще на какое-то время амурчика, ту последнюю память об усадьбе, о прежней жизни, убитой революцией.

Семья сбежала обратно в Москву, где, как оказалось все же чуть легче затеряться в потертых тулупах и в крестьянских платках, надвинутых на лоб до бровей. Но то чудесное спасение семьи не раз было темой для шуток и запоздалых сожалениях о том, как жестко запрещали, когда-то еще в 1915 году Танюше стать балериной, не желая разрешить ей учиться у ее кумиров тех лет – Балашовой и Мордкина. А вот, как пригодились ее хрупкость и гибкость, умение мягко и бесшумно ступать на пуантах, то есть – балет, против которого возражало все ее семейство, оказался их спасением. Быть может потому и мне бабуля передала особо почтенное уважение к искусству балета. И русский балет для меня всегда был больше, чем балет. А уж что только не творила пятнадцатилетняя Татьяна, чтобы заставить свое семейство отправить ее учиться к ее кумирам – Мордкину и Балашовой.

Но с точки зрения ее родителей: балет был эстетизированной непристойностью. И потому возмущению родителей конца края не было и стараясь обойтись без порки, как ни как, а девице минуло уж пятнадцать годков – она невеста, но пытались объяснить ей всё неприличие её фантазий, когда Татьяна «заболела» пристрастием к театру раз и навсегда до конца своих дней, боготворившая балет. Но, к сожалению, лишь, как благодарная зрительница. Потому что после того, как Танюша исчерпала все свои возможности, пытаясь убедить своих родителей позволить ей учиться балетному искусству, то множество раз пришлось ей выслушать от родителей:

– В театры ходят получать удовольствие и развлекаться! И барышне из приличного семейства, где мать дворянка из почтенной дворянской семьи, не к лицу семью позорить тем, что на виду у почтенной публики ноги выше головы непристойно задирает. А эта балетная пачка, обнажающая балерину!!! Ужас! Балет – тот же вертеп! Это место для куртизанок и прочих жриц любви!!! – словом, балет – это гнездо падших женщин! – краснея и, поднося к губам кружевной платочек, шептала ей мать, разъясняя дочери неразумность ее устремлений, оставшись с нею наедине в ее благоухающем жасмином и фиалками будуаре.

– Ты бы, Татьяна, еще нанялась каким-нибудь павлином или павианом с голым задом в зоопарке работать – публику за медный грош потешать! – негодовал ее отец, ударив по столу кулаком во время семейного обеда, так что хрустальный кувшин качнулся и своими сверкающими боками задел стоящие рядом фужеры, так что они участливо зазвенели, аккомпанируя дворянскому негодованию в благородном семействе.

Чтобы доказать родителям, что балет не самое неприличное занятие на свете, Татьяна, как всегда: решительная и норовистая, отправилась в общество бойскаутов. Записалась в бойскауты и, получив форму, явилась в ней к обеду, чем окончательно добила семейство, потому что форма состояла из возмутительно коротких шорт цвета хакки, военизированного образца рубашки и прообраза пионерского галстука на шее. В таком виде она невозмутимо уселась за обеденный стол, нарочито высоко закинув ногу на ногу, чтобы, видя ее голые острые коленки, ни у кого в семействе не осталось сомнения, что настроена она решительно. Ожидая, когда и над нею склонится в белоснежных, накрахмаленных кружевных чепце и в фартуке их горничная, подавая обед с ее неизменным: «Кушать подано. Барышня!» И на фоне немой от негодования сцены Танюша веско и аргументированно произнесла, что раз ей запрещают стать балериной, то она станет обычным бойскаутом. И еще к тому же будет учиться водить автомобиль. И всегда будет, как каждый рядовой бойскаут, носить шорты. А шорты в те годы смотрелись так возмутительно, что балет с его обтягивающим трико и балетной пачкой – просто детский лепет.

На следующий день Танюша стала ученицей своих кумиров – Мордкина и Балашовой. Сопротивление родителей было окончательно сломлено. И учеба, и первые ее выступления были очень многообещающими. Татьяна Васильевна вспоминала, что перед нею открылась блестящая перспектива на сцене Большого театра, но – революция 1917 года, принесла разруху и горе в страну.

Перенесенный тиф, пощадил, оставив жизнь, но пораженные осложнением после болезни суставы Танюши, зачеркнули ту перспективу навсегда. Пришлось заново учиться ходить. И танцевать она никогда уж больше не смогла.

Татьяна Васильевна Фердинандова вспоминала, что в семье ее дразнили – «дитя века», потому что – родилась она 3 января 1900.

Мать ее, из рода Васильчиковых, вышла замуж за человека не ее круга, не дворянина, а это обозначало утрату титула, как для нее, так и для ее детей. И печаль об этой утрате она пронесла через всю жизнь, несмотря разразившуюся революцию, разруху и все ужасы гражданской войны. Поэтому одним из веских доводов поторопить дочь с принятием предложения руки и сердца от Владимира Алексеевича Фердинандова – было прежде всего то, что он дворянин, не взирая на то, что шел четвертый год революции – 1921 год. И за плечами было столько утрат, гибель близких, уничтоженных, «как класс». Уклад жизни начал рушиться еще в 1914 году. Началось с немецких погромов на Немецкой улице в августе 1914 года, с выбрасываемыми гневным народом из выбитых ими окон квартир, подвергшихся погромами – роялями. А в осенью 1917 года началась «экспроприация экспроприаторов» с вооруженными солдатами, матросами в сопровождении их хватких подруг, присматривавших и прихватывавших всё в господских квартирах, что успевало приглянуться им.

– Он дворянин! А это главное! – торжественно произнесла мать Танюши, доставая икону для благословления невесты и жениха, который должен был прийти вечером в надежде услышать заветное согласие невесты тем же вечером. Танюша, в их молодежном кругу прозванная Тэтти, тех, кому было предначертано слыть «золотой молодежью» своего времени, да не случилось из-за 1917 года, не была готова вступить в брак. Но в этом случае родительской воле подчинилась.

Отец Татьяны не был дворянином. Он был – «простолюдин», и был личностью выдающейся, по-своему «герой своего времени». Это был талантливый предприниматель, банковский деятель и общественный деятель. Составивший свой капитал своим умом и талантом. На даче в Пушкино он построил первый в тех местах телеграф, потому что ему предпринимателю времен модерна и расцвета стиля La russe – периода взлета и расцвета Российской экономики и промышленности – без оперативной связи и на даче никак нельзя было оставаться. Построил для своей семьи три доходных дома на Пятницкой улице в Москве. А сама жила семья на Немецкой улице, соседствуя и поддерживая дружеские отношения с семейством издателя и поэта Бахмана. Его супруга, госпожа Бахман, даже учила музыке их дочь Танюшу у себя в салоне, где собирались поэты и писатели, среди который гимназистка Танюша не раз видела и Валерия Брюсова, поэзию которого боготворила, и Александра Блока.

Но брак милой Тэтти продлился недолго. Вскоре, через несколько лет пришла беда. В самую лютую стужу 1927 года заболел воспалением легких муж Татьяны Васильевны Фердинандовой – Владимир Алексеевич, потому что на лечение в больницу его не взяли. Не взяли – потому что был он дворянин, а одна из задач революции выполнялась неукоснительно: «Уничтожить дворянство, как класс». И уничтожали. Истребляли!

Хотя был он музыкантом в «Камерном театре» Таирова, где играл и его брат Борис Фердинандов – звезда немого кино и театральных спектаклей 20–30-х годов. То есть, он считался служащим. Но классовый враг, а значит относился к «лишенцам», которым было запрещено получать образование, медицинскую помощь. И всей коммуналкой, зная о такой беде, уговаривали соседи Татьяну вывести больного мужа без документов на саночках к больнице. Да там и оставить. И оставить одного, чтобы его забрали в больницу, не ведая, что он дворянин. Но она так и не решилась на такое «лечение». И потому вскоре ее муж «сгорел от воспаления легких». Так Тэтти – Татьяна Васильевна овдовела. И сквозь те далекие годы проносились людские судьбы, как облака – грозовые или согретые теплым солнцем, а поставец девицы Катерины украшал тускло освещенную даже в солнечные дни комнату Татьяны Васильевны.

И в следующее воскресенье Татьяна Васильевна и Рита отправились в Третьяковскую галерею, чтобы поискать в экспозиции графики тот рисунок Елены Дмитриевны, раскрашенный акварелью ее талантливыми руками.

– Но, что именно я должна понимать, владея поставцом девицы Катерины; красоту ли этого поставца, или то, сколько судеб повидал он на своем веку. Об этом я могу только догадываться. Но кое-что я все же теперь поняла; оказалось, что этот прекрасный поставец! – произнесла Татьяна Васильевна, читая полушепотом аннотацию, выставленную в музее рядом с этим эскизом Елены Поленовой:

– Значит ты Рита была права! Этот поставец действительно создан по эскизу Елены Васильевны Дмитриевой Поленовой, родной сестры великого Василия Поленова. Да, она была художницей многогранного таланта – и прекрасный живописец, и художник-иллюстратор, много занимавшаяся иллюстрированием детской литературы, и явилась одним из основоположников в декоративном искусстве – в создании мебели и интерьеров в стиле la russe. Стиле особенно актуальном в наше время нового пробуждения национального самосознания на новом социально-историческом витке истории, на новом уровне.

Потом они с Ритой с удовольствием побродили по залам живописи передвижников и живописи начала 20 века – времен модерна. Полюбовались портретами Валентина Серова. Потом вышли из музея, вдыхая прохладу и синеву московских сумерек, наслаждаясь вечерней прогулкой этого тихого, но такого наполненного впечатлениями воскресенья.

Но Рита заметила, что этот поход на выставку, рассматривание портретов людей из времен детства Татьяны Васильевны, которое Рита воспринимала, как живопись «старины глубокой», классически-хрестоматийно-архивной, очень разволновал Татьяну Васильевну.

– Вы чем-то огорчены? Вы устали? – спросила в замешательстве Рита во время их прогулке к остановке трамвая, чтобы добраться до Маяковки.

– А ты наблюдательна…Да, немного. Там, в залах русской портретной живописи, среди лиц людей из моего прошлого, так разбередили душу воспоминания, словно перелистала старый альбом с фотографиями, но не лично своей семьи, а того самого класса, к которому относились и мы. Как одной общей семьи всех тех, кого было лозунгом революции приказано:

«Уничтожать, как класс!» А на тех портретах времен русского модерна лет за 7–10 до начала революции они и поверить не могли бы, какой смертельный ужас их ожидает. Ах, не слушай меня. Рита! Это прошлое, это воспоминания, воспоминания – мы «бывшие люди» живем в них, как в коконе. Но, ты говори тише, ведь такие разговоры могут и до беды довести! – сказала Татьяна Васильевна, понизив голос. Когда они зашли в дребезжащий трамвай, обе замолчали, погруженные в свои раздумья. Обмениваться впечатлениями:

– Но ты только представь… – шептала Татьяна Васильевна, наклоняясь к ушку Маргариты, под дребезжание трамвая:

– И в этом нельзя не заметить историческую аналогию с историей этого поставца. Девица Катерина и ее возлюбленный, а проще – хахаль, революционно-сознательно грабили квартиру богатейших предпринимателей России начала 20 века. И вот, как они эксклюзивно украшали свои интерьеры – они выбирали авторскую уникальную мебель в стиле La Russe, а не Рокайль, не французское барокко! Не немецкую готику, ни исторически значимую мебель итальянского Ренессанса, а именно новую русскую волну – вот, как они ценили и наслаждались этим новым чувствованием реальности, обновленной, мощной молодой капиталистической России. Как и нам сегодня дороги и близки эти чувства! Сколько в этом надежды и веры в будущее! Только бы миновали нас – современников те искусы и ошибки того времени, потому что похоже, что Судьба сейчас дает России шанс исправить наш путь и идти дальше в во многом в очень сходных обстоятельствах, да и враги те же, что и в 1917 году. Только бы не оступиться!

 
Она крутила самокрутку.
Она курила так,
что руки её прекрасные,
Фуэте совершали в такт.
И стряхивая пепел,
и поправляя прядь,
чеканный профиль дворянки
совкового хаоса иго ронял
и время крутил вспять.
И утверждал исповедь
молчанья былых времён.
Бабушка!
Тихо прожив бытьё,
в тени крыльев ангела
свила гнездо своё.
В сраме и в смраде
сырой коммуналки,
на Маяковке жила,
где даже,
живущие там пьянчужки,
с нею на «Вы» были всегда.
Породы своей красоту пронесла,
как знамя иной правоты.
И сколько помню её,
без слов понимала:
что каждого крыльями
награждает насмешка Судьбы.
Но каждому по делам воздает она;
кому-то дарит вороньи,
кому-то павлиньи дает.
А за спиной иного
стелется только мгла:
за смертные грехи
и чёрные дела.
А бабушка Фердинандова —
ангельских крыл чистота!
 

Глава 7. Практика в ОДМО «Кузнецкий мост»

Диван, на котором спала Маргарита в комнатушке Татьяны Васильевны, стоял ближе к окну. Его, чтобы Риточка высыпалась откуда-то «достала» Татьяна Васильевна. А ту раскладушку Рита отвезла обратно в Болшево. И они с Пимой Головкиной вернули ее прежним хозяевам. А кровать Татьяны Васильевны Фердинандовой находилась в глубине комнаты, ближе к двери. По утрам Рита любила погадать, как сложится новый день. Удачей было, открыв глаза, сразу же увидеть две большие картины, висевшие по-старинному с наклоном над круглым обеденным столом. Это были картины Николая Фердинандова – брата ее покойного мужа Владимира, музыканта в театре Таирова, где работал и их старших брат – великий Борис Фердинандов. Ближе к окну висел пейзаж в массивной деревянной раме, на которой был изображен откуда-то издалека и сверху вид на Иерусалим с золотым куполом, словно это было огромное золотое яйцо, на время улетевшей сказочно-гигантской птицы. А то, что вид был откуда-то сверху наводило Риту на мысль о том, что эта картина изображала полный нежности и тревоги прощальный взгляд таинственной птицы на покинутое ею яйцо. А рядом висела другая картина Николая Алексеевича Фердинандова, которую он написал лет в четырнадцать. Это был пейзаж его родных Богучар с хатами на фоне ясно голубого неба, выполненный пастелью. Если, просыпаясь Рита оказывалась перед этими картинами, то радовалась этой счастливой для нее примете, потому что для нее это обозначало, что день будет удачным или хотя бы спокойным, что тоже – большая удача. А, если, ворочаясь перед сном, она засыпала, уткнувшись носом в спинку дивана, и просыпалась, не видя тех прелестных картин, то уж точно, день не заладится и что-то пойдет наперекосяк. А, если проснулась, лежа на спине, глядя в потолок, то день будет скучноватый, но спокойный.

В то утро Рита проснулась, увидев к своей радости ярко голубое небо с белоснежными облаками над Богучарами в летний день конца прошлого века. И улыбнулась хорошей примете, с удовольствием потягиваясь на скрипучем диване.

Татьяна Васильевна, услыхав этот победный скрип нового утра, стала смелее расставлять посуду на столе, готовя завтрак, уже не боясь разбудить Риту.

– Доброе утро, Ритуля! Не стала тебя сегодня будить. Ведь тебе на практику не придется так далеко ехать, как на учебу в Болшево. Улица Кузнецкий мост – это совсем рядом. Никаких электричек, никаких вокзалов по утрам. Практика – это почти каникулы. Ну, вставай! Позавтракаем!

– Доброе утро! Да, выспалась сегодня по-королевски, сказала Рита, складывая постель.

– Сегодня первый день твоей практики. Господи, невероятная удача – то, что тебя распределили на практику в Дом Моделей «Кузнецкий Мост».

Главное, чтобы ты им понравилась, то есть, то, как ты работаешь и рисуешь.

Постарайся, девочка! Это серьезный экзамен в твоей жизни! Там работают замечательные художники – говорила Татьяна Васильевна, намазывая сваренное ею прошлым летом клубничное варенье на хлеб, для еще только заплетавшей в косы, свои роскошные волосы Рите.

– Даже если провалюсь на этом «экзамене судьбы», все равно – удача! Там можно будет поработать с хорошей фурнитурой, настоящими мехами. Здорово! Я так этого хотела! – ответила Рита, усаживаясь за круглый стол с белой скатертью со свисающими бахромой-кистями.

Тогда в начале 50-х в ОДМО «Кузнецкий Мост» искали молодых, ярких художников, не опасаясь внутренней конкуренции, искренно радуясь проявлениям творческой смелости и независимости в работах молодых художников. Осознание внутренних законов этого искусства; обостренный слух и способность предугадать черты стиля завтрашнего дня, проекция будущего на сегодняшнюю повседневность, вслушиваясь в ритмы событий, воплощать созвучные времени образы – это дар не зависит от условностей возраста. И Белякову Маргариту Андреевну всегда восхищал творческий азарт художников-модельеров старшего поколения, их готовность к смелым экспериментам в новых стилях и направлениях, с появившимися новыми материалами. Они не боялись конкуренции со стороны молодых художников, не опасались за возможную утрату своих приоритетов в моделировании в создании коллекций новой, модной одежды и утратить свои завоеванные высоты творческого авторитета перед натиском молодых творческих сил, потому что на первом месте у них было наполнение творческого русла в создании современной моды. Так «выбрали» они и Маргариту во время ее учебной практики в ОДМО, на которую она получила направление из Швейного техникума. Девчушку с длинными русыми косами сначала усадили на просмотрах зарисовщицей. И ей нужно было быстро схватывая налету суть конструкции и направления, стиль модели, которую проносили по подиуму «Зеленого зала» манекенщицы. И быстро зарисовать, так чтобы эти рисунки – непременно стильные и элегантно обобщенные – и чтобы они ясно отражали представленную модель. И легкий летящий рисунок, эффектно броско оживающий на листах ватмана, сразу же привлек внимание художников-модельеров своей свежестью и непосредственностью, но в то же время острой каллиграфичностью страстного рисовальщика. Ее рисунки обсуждались художниками, они понравились, но предстояло показать свои навыки и полученное в техникуме умение создавать головные уборы. К счастью, это доставляло Маргарите особую радость и восторг от того, что впервые ей был предоставлен сказочный, по сравнению с техникумом, выбор материалов и аксессуаров для работы. Поэтому её работы, созданные во время той практики, были наполненный таким азартом и восторгом ребенка, дорвавшегося до хороших игрушек или новых красок и карандашей, что не оставила равнодушными мастеров ОДМО, работавших там в 1952 году. Румяная, синеглазая девочка, очень робкая и испуганно-вежливая, словно преображалась в работе, теряя тотчас все свои сиротские страхи, смущение и робость. И поэтому к концу той практики принять ее на работу в ОДМО «Кузнецкий Мост» было делом решенным. И так Белякова Маргарита Андреевна пришла на работу ОДМО «Кузнецкий Мост» в качестве художника-модельера головных уборов после того, как проходила там учебную практику в 1953 году. Причем выбирала своих будущих коллег не администрация – «по знакомству», а сами художники-модельеры!

Но утверждал кандидатуру, за которую со старомодной трепетностью хлопотали-ходатайствовали художники-модельеры, конечно же главный художественный руководитель ОДМО «Кузнецкий Мост» Алексей Федорович Куличев. Он был создателем и организатором ОДМО «Кузнецкий Мост» в 1944 году. И ОДМО «Кузнецкий Мост» был его твоческим детищем.

Алексей Федорович Куличёв родился 24 февраля 1916 года и вырос в Серпухове. Этот одаренный юноша, увлекающийся живописью, идеями нового направления в современном искусстве – в дизайне, поступил в Московский Текстильный институт. Но, не закончив его, ушел на фронт-воевать, чтобы защищать страну, мир больших и светлых надежд. Будущее страны. Полученное на фронте ранение вернуло его в Москву, где в 1944 году его ждала огромная по своей значимости и масштабности задача – создание Общесоюзного Дома Моделей.

Дома моды совершенно нового типа, не имеющего аналогов в современном мире. Уникальность его состояла в том, домов моды, создаваемых разными модельерами, проводящих в создаваемых ими образах свой стиль, свою образность, а создание единого в масштабе страны ДОМА МОДЫ, аккумулирующего одновременно в своих стенах творчество художников-модельеров самых разных направлений и стилей. Да еще и соединить с этим сложнейшим организмом взаимодействия множества творческих личностей и прошивочные цеха – техническую базу, чтобы обеспечить полную независимость воплощения замыслов художников-модельеров. Эту огромную и многогранную задачу правительственного уровня и решал демобилизованный по ранению, вернувшийся в Москву фронтовик. С передовых войны судьба призвала его на другую передовую – творческую, интеллектуальную, потребовавшую от него проявления огромного организаторского таланта и упорства.

И А. Ф. Куличёв не только справился с этой огромной задачей, но и смог создать блистательный творческий коллектив, задачи которого воплощали безупречно работавшие пошивочные цеха, благодаря чему ОДМО «Кузнецкий Мост» ежегодно представлял уже в мирные послевоенные годы сезонные коллекции советской моды, как нового, независимого, но достойного уровня высокого искусства. На протяжении 11 лет Алексей Федорович Куличёв был бессменным художественным руководителем ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» – под его руководством были объединены в единый творческий организм несколько поколений лучших творческих сил СССР в области моды. С 1963 года Алексей Федорович ушел преподавать в Московский Текстильный институт. Многое смог осуществить Алесей Федорович, многое, но осталась не реализованной одна большая и светлая мечта юноши-серпуховчанина. Это мечта и надежда, которые он пронес через всю жизнь – выставка его проведений в стенах его любимого Серпуховского художественно-исторического музея. Выставка его живописи художника Алексей Федоровича Куличёва, которым он оставался всю жизнь, не смотря на невероятные задачи и государственные и исторические масштабы его работы.

Очевидно, что это было бы не только светлой данью памяти его прекрасной и созидательной личности, это необходимо и самим жителям Серпухова и не только им, чтобы помнить и гордиться своим земляком – серпуховчанином Алексеем Федоровичем Куличёвым – прекрасным мечтателем-художником, достойно осуществившем поставленные Судьбой перед ним задачи. Ставший русским Диором, прославлявшим нашу страну в области моды в самые трудные военные годы, в годы послевоенной разрухи, а даже во времена «Холодной Войны» нес свой значительный вклад в мир мировой моды, участвуя не только лично своим талантом модельера, но и прекрасным творчеством отечественных модельеров, объединенных им в единый творческий коллектив, искусство которого было наполнено красотой духа и талантом нашего народа.

Глава 8. Встреча. Саша

Москва. Март 1953 года. Центр Москвы превратился в сплошное месиво человеческих тел, замкнутых в оказавшиеся тесными улиц города для нахлынувшей и все пребывающей толпы, желавших проститься с товарищем Сталиным. После сообщения о смерти Сталина, погнавшего многих людей Москвы, проститься с ним в толпе траурной церемонии прощания со Сталиным воцарились хаос и смятение. Люди стекались в центр со всех улиц и улочек, сливаясь в растущую на глазах, ставшую неуправляемой толпу, эмоционально взвинченных людей. Их тела, смыкались все плотнее, становясь плотной, стихийно движущейся стеной. Кругом лишь перекошенные от ужаса лица, но теперь уже не от ужаса утраты и страха главенствующего сиротства, а на их отразился предсмертный страх и отчаяние перед тем, что в этом водовороте тел в сверх плотной толпе, в движущейся стене – стало очевидным, что путь назад невозможен. Право на возможность вернуться, остановиться – отрезан, потому что малейшее колыхание толпы может стать самоубийственным месивом. И движение вперед становилось все опаснее и опаснее. Под ногами уже появились упавшие, которых невольно, но затаптывали до смерти те, кто еще надеялись спастись в этой стихийно возникшей мясорубке, в которую превратился обряд прощания с покойным.

Маргарита оказалась в толпе случайно. Она вовсе не собиралась идти прощаться с покойным Сталиным. Просто в тот день, она была так окрылена удачным для нее обсуждением ее новых моделей шляп для показа за границей, что она захотела прогуляться по городу. Она шла по Кузнецкому Мосту в полной задумчивости. В блаженной отключенности брела по любимым закоулкам Москвы, мечтая о новых смелых, еще не осуществленных никем до нее форм, ничуть не помышляя о траурном прощании и не заметила, что людей на улице становилось все больше и больше. Но реальность резко одернула ее. Ее затянуло так стремительно, что она очнулась, слишком поздно поняв, что ее, как болото затягивает и несет толпа в каком-то своем направлении. Её длинные толстые косы, как канаты застряли между плотно сжатыми телами, которые двигаются в разные стороны. Белый пуховый платок, связанный Елизаветой Яковлевной из заячьего пуха, оказался сорван с ее головы. Пальто было не просто расстегнуто, но и с оторванными пуговицами из-за того, что слишком плотно были сдавлены тела в этой толпе, рвущихся к спасению людей. Она осознала, что неотвратимо становится частью этого людского месива. От все уплотняющейся сдавленности между телами и ей, и всем в этом потоке отчаяния становилось и душно, и страшно.

Тела слева и справа. Её голову с застрявшими косами дергали и невольно тянули в разные стороны. Она закричала куда-то высоко в небо. Но даже она сама не услыхала своего голоса, утонувшего среди шума толпы. С трудом попыталась освободить свои косы. Но тотчас между телами, как между жерновами застрял и свернутый в рулон ватман с ее рисунками. Неожиданно неизвестный молодой человек, оказавшийся плечом к плечу с Ритой, попытался выхватить, застрявший между телами людей ее ватман. Но в руке у него остались лишь обрывки ее рисунков. Но он продолжал упорствовать несмотря ни на что. Это словно забавляло ее. Он дернул застрявшие между телами обрывки ватмана и выдернул остальные обрывки рисунков. Он посмотрел на Маргариту и крикнул ей через чью-то голову, возникшую между ними:

– Да, тесновато, не пошевелиться, раз уж все так сложилось, девушка, давайте знакомиться: я – Саша! Жалко рисунок! Но склеить можно! Вам куда, девушка? – спросил он. А?!Куда?!! В Саймоновский проезд? Да туда не прорваться, задавят! Маргарита ответила:

– Тогда в Плетешки, я там угол снимаю!

Саша смог удачно повернуться и резко прижал ее к себе, защищая от опасности, исходивших от других, толкавшихся тел. Пытаясь выдержать натиск толпы. Рядом падает старушка. Её прижимает толпа к стене и невольно раздавливает, с воем неизбежности ужаса и горя.

Саша закрыл Рите лицо рукавом своего чёрного кожаного, еще лётного пальто, чтобы она не видела. Её косы попадают между телами отчаянно пытающихся двигаться людей. Саша хватает её косы и пытается быстро засунуть их за пазуху её пальто. Он пытается запихнуть косы, но остолбенел от красоты это молодой Рубенсовской красавицы. Но его отрезвило ворчание старика, притертого толпой к его спине:

– Нашли место! Здесь, где смерть и гибель!

– Не завидуйте так громко! Извините, девушка, – сказал Саша смущенной Маргарите, и решительно предложил план спасения из надвигающейся мясорубки:

– Вот там виден открытый подъезд. Наша задача держаться вместе, прорваться в подъезд. А там, главное, чтобы нас впустили в любую квартиру на нижних этажах.

– Зачем?

Как зачем? Через окно во двор можно вылезти, пока не поздно! Будем закоулками на Таганку ко мне прорываться, я здесь каждый закоулок знаю. Живу на Верхней Хохловке.

Еще крепче обняв её так, что они, став единым целым, они стали пробираются сквозь толпу. По мере их попытки проплыть, рассекая волны людей в толпе, оба они почувствовали, что их страх отступает, а его место вытесняет жаркий кураж и дерзость выжить, вырваться из этого траурного ада. Кругом, даже на деревьях виднелись башмаки, шарфы, шапки. Кто-то, опираясь друг о друга с трудом ковыляя, пытались покинуть площадь смертельной опасности. У кого-то голова пробита. Кто-то с отбитыми ногами. Но все же два потока людей двигались в разные стороны, кто-то упрямо прорывался вперед, чтобы проститься со Сталиным, а, кто-то пытался спастись и отступал пред невозможностью преодолеть сопротивление толпы. Но; и те, и другие шли, спотыкаясь об упавших, искалеченных, еще живых и трупам затертых, затаптываемых людей. План Саши оказался верным. Но и в подъезд войти не было возможности. Тут Саша пошел на отчаянный шаг, успев крикнуть Рите:

– Девушка! Мертвой хваткой держитесь за меня! Отцепитесь – погибните! – крикнул он, странно натягивая рукав своего летного кожаного пальто на кулак. Поравнявшись с окнами старинного старомосковского особнячка, он резко разбил рукой, защищенной рукавом окно на первом этаже, и вовремя, повернувшись, ухватил уносимую потоком людей Риту. Она крепко схватилась за его руку, потом, обвив руками его шею, а он подхватил ее и подняв на руках, и буквально забросил ее в окно чужой квартиры. И, схватившись за подоконник, ловко подтянулся, и сам влез в квартиру, где замершие, напуганные хозяева нисколько не смутились такому внезапному погрому, удивительно нормально восприняли ситуацию. Хозяин квартиры, словно в досаде на самого себя, что сам не сообразил поступить так же, с молотком в руке, уже – где выбивал заклеенные еще в начале зимы окна, а где-то просто распахивал поддающиеся окна. Так же стали поступать и с другими окнами первых этажей. Саша резко повернулся, уже оказавшись внутри чужой, но спасительной квартиры и с проворностью еще недавнего фронтовика, стал вытягивать попавшихся под руку людей из толпы, чтобы втянуть их в квартиру. Не до торчащих острых, как кинжалы осколков было. На помощь Саше подоспели и другие молодые мужчины. И это было так вовремя. Он почувствовал, что силы его начали покидать. Он оглянулся, поискав глазами русокосую синеглазую красавицу. И, увидев ее стоящую у двери, провожающую спасенных им и другими не растерявшихся в этой беде молодцами, улыбнулся ей, пробираясь к спасительному выходу по коридору в комнату, с уже раскрытыми окнами во двор. Там во дворе тоже уже успела собраться толпа, но это были спасенные люди, а не обреченные быть растерзанными и раздавленными во все нараставшей и усиливавшейся панике плотной, огромной, нескончаемой и не организованной толпы.

Им, пережившим только что этот морок, уже не нужно было что-то говорить друг другу.

Они оба вылезли через окно комнаты, каких-то милых старушек в пенсне, в вязанных кружевных шалях, забившихся в угол с иконой, чтобы не мешать плотной очередью идущим через их комнату к спасению, словно слившихся в одну кружевную старушку, так плотно прижавшихся друг к другу, в надежде стать в три раза сильнее от их сплоченного единства.

– Спасибо, вам – милые «Три сестры!» За ваше «окно в Европу!» – крикнул им Саша на прощание, помогая Рите и кому-то еще, оказавшемуся рядом, пытавшемуся преодолеть подоконник. И опередив ее, спрыгнул вниз на землю. Протянул руки, чтобы принять ее, взяв на руки.

Почувствовав, что опасность миновала, Маргарита, словно очнувшись, смутилась, что предложение поехать к незнакомому молодому человеку, это может быть слишком экстравагантно, даже в такой ситуации. И она спросила:

– А как же к Вам? Неудобно как-то. А Ваша семья? Спасибо. Но все же – нет! Я пересижу тут до утра. Неудобно.

В ответ Саша показал ей на лежащего на тротуаре раздавленного человека, лежащего без движения, с наброшенным на лицо павловским платком с яркими розами. Но все же кем-то, так любившего его, протащившего его тело с улицы через те окна первого этажа. Спасшего его от безымянного захоронения:

– Неудобно???? Вот, что значит – «неудобно»! Неудобно вот так посреди улицы лежать затоптанным на смерть «бывшим человеком»! – ответил он растрепанной девушке, с прекрасными разметавшимся по плечам густыми русым косам. На испуганном лице девушки с ярко синими глазами и с густым румянцем, по которому полились слезы, отразились измученность и все пережитое.

– Я – фронтовик. Я – солдат. Я не могу не защитить девушку. Идемте! – решительно приказал Саша.

Маргарита и Саша вошли в подъезд желтого двухэтажного дома немецкой, послевоенного постройки. Стены дома были украшены рустом, и кружевными балкончиками с выгнутыми барочными металлическими оградками по-немецки тщательно и опрятно выполненными.

Они поднялись на второй этаж. Саша открыл дверь своим ключом, и они вошли в коммуналку. Он привычным движением толкнул не запертую дверь своей комнаты. Стопки книг вдоль стен высились, как вторые стены. Стопки рукописей и толстых тетрадей лежали сверху и возвышались рядом. Рите в глаза сразу бросилось, что шторы на окнах по-холостяцки отсутствовали.

Посередине комнаты стоял круглый стол под свисающем с потолка тканевым оранжевым абажуром с бахромой. В углу стояла самодельная грубо сколоченная кровать. Но за столом сидела, раскачиваясь на скрипучем табурете, роскошная холёная блондинка. Эта забредшая в советскую коммуналку Мэрлин Монро, совершенно непринужденно, нисколько не смущаясь появлению Саши и нежданной гостьи, пила шампанское из крупной красивой хрустальной рюмки с явным удовольствием. Наброшенное на нее, явно великоватое, атласное с драконами пронзительно желтое кимоно, военный трофей Саши, воевавшего во время войны на фронте с Японией – чувственно обнажало плечо. Это обволакивающее ее наготу, кимоно, лишь подчеркивало ее обнаженность под этим волнующим шелком.

Ее красивые стройные ноги украшали нарядные красные туфли на вызывающе высоких каблуках. Она была так красива, что Рита скорее почувствовала восхищение ее красотой, чем неловкость ситуации, но тотчас смутилась, видя, как раздражённо она курит, пристально глядя на неё. Открытая бутылка шампанского, стоящая перед нею, была полу пуста. Второй пустой фужер и алюминиевая кружка тоже стояли тут же на столе рядом с открытой консервной банкой шпрот.

– Проходите, Маргарита! Не смущайтесь. Это моя жена Эльвира! Познакомься, Эла, это Маргарита! – представил он из друг другу, но, видя непристойный вид жены, сделал ей замечание:

– Ну, Элька! Эва, запахнись! Как ты принимаешь гостей? Ну, запахнись же, эва!!! Не позорься! И меня не позорь! Слышала, что в Москве твориться? По радио передавали? Там толпы людей стихийно собрались на похороны. Стекались толпы со всех улиц. Вся Москва пришла провожать. А оцепление и все в городе не было готово к такому натиску, к появлению такой толпы. Началась давка! Поднялась паника и стало еще ужаснее. Столько людей покалечило. Подавило в толпе насмерть! Там был ужас. Люди стали метаться и, словом – началась паника массового безумия, толпа затаптывала упавших, оступившихся людей. Ужас самоуничтожения. Как огромное языческое жертвоприношение, возникшее в современном городе. – буквально тараторил Саша, одновременно пытаясь немного прибраться в комнате и организовать чайный стол.

Эльвира, томно потянувшись, как грациозная кошка, встряхнув белокурыми волосами, успела вовремя подхватить на мгновение распахнувшиеся полы кимоно с вытканными хризантемами и ярко синими павлинами. И с выраженным эстонским акцентом Эльвира поприветствовала вошедших:

– О! Такой дэнь! Гости пришли! Тэпер праздновай будем, как правильно! Ура! Заводи музыку! Танцевать будем!

Саша, резко закрывая не плотно закрытую дверь комнаты, понизив голос резко ответил ей, покрутив пальцем у виска:

– Тихо! Эва! С ума сошла! Соседи услышат!

– Садитесь, Рита, отдыхайте. Ах! Да, познакомьтесь моя жена-Эльвира. Эв – это Маргарита. Там на улицах мясорубка, мы едва спаслись. Прорывались, как на передовой! – продолжал Саша делиться впечатлениями от пережитого ужаса с Эвелиной, которая помахала рукой Маргарите, явно не откликаясь на переживания мужа:

– Жертвоприношение, на которое явился целый город. Сам город пришел быть сожранным. Ха-ха-ха! После всех злодейств! Ха-ха! – и, обратившись к мужу, заметила с саркастической ухмылкой:

– Отчего же ты, Саша, в целой мясорубке такой большой этой вашей Москвы, как три моих Эстонии, но ты не спас брюнетку с карими, чёрными-чёрными глазами? А? А я Вам, Марго объясню. А потому, что ты Марго, ты его идеал, ты в его вкусе!!! Саша обожает блондинок! Просто голову теряет!

Рита окаменела от охвативших ее смущению и ужаса одновременно. Она отчетливо увидела, что в этой красавице закипает злая веселость, с которой все ни по чем и жди беды. Но все же Рита, вспоминая ужас пережитого в этот день, почувствовала, что промолчать будет нечестно по отношению к погибшим в этот день. Ей отчетливо вспомнилось то, как Саша выбил окно. Как затаскивал людей в незнакомую квартиру, спасая их. И она тихо, но твердо произнесла:

– Знаете, Эльвира! А ведь Саша сегодня многих людей спас. А не только меня.

Не слушая ее, Саша достал из-за пазухи обрывки рисунков Риты, пытаясь разложить их на кровати. И понять, что же было нарисовано. Рита замерла на табурете, поджав под себя ноги. Она была совершенно обессилена и почувствовала, что у нее нет сил, даже просто чтобы уйти.

Эльвира налила шампанское во второй фужер и подвинула наполненный бокал к Маргарите, сама же нарочито театрально поднял фужер и, словно вспомнив, обратилась к Саше, но чувствуя, что она уже не может пить:

– Ну, уж в такой-то день! Только Шампанское! – бравурно выкрикнула Эльвира. Потом наигранно громко прошептала Рите:

– Дракула упился кровью своих подданных! И захлебнулся, бр-р. Злой каннибал утонул в нашей и в вашей крови! Ха-ха! Интересно знать, Александр! И, как это ты собираться быть поэтом, если не пьёшь шампанское. Вы знаете, Рита, Саша и водку не пьет, какой из него писатель, Марго?!

Реализм без водки! Это как? Хм…Такого не бывает, это ясно даже мне – эстонке из Кохтла – Ярве. Впрочем, по годам, проведенным в ссылке – меня можно считать чукчей! А еще в Литературном институте учится.

Кажется, что, услыхав это, Маргарита только теперь рассмотрела Сашу по-настоящему. То, что он явно не обласкан своей женой – это было очевидно. А Саша в это время сидел на кровати и упрямо складывал рисунок, внимательно его разглядывая. Но на реплику Эльвиры все же отреагировал:

– Ну, Элька! Не пить же нас там учат! Ты представляешь, тебя послушать, так в Литературном институте, должны быть курсовые по стихотворным тостам с шампанским.

– Ага, и защита диплома по прозаической опохмелке! – рассмеялась Эльвира.

– Элька! Прекрати пошлости нести! Столько людей сегодня подавило! Вот уж действительно траур! И это в мирном городе…Злая ты, Элька! Не смущай Маргариту!

Видишь, устал человек. Что это?!!! – воскликнул Саша, рассматривая обрывки рисунков Маргариты, которые он чудом спас, засунув за пазуху.

Так это, что: какие-то шляпы???? А я-то подумал чертежи серьёзные. Я на фронт ушел со второго курса кораблестроительного в Николаеве. Любил чертить. Рисовать выдуманные корабли. И мне показалось, что это киль корабля. Главное, что-я-то подумал: «какой красивый киль». Знаете, это очень важно, чтобы рисунок был красив, вернее – придуманная форма должна быть завораживающе прекрасной. И только тогда – поплывет нормально! Только красивым кораблям суждено долгое плавание. А тут вижу – красиво! Да только, это не корабль, а шляпа – сказал Саша, рассматривая сложенные им клочки разорванного рисунка, рассмеялся Саша.

Спохватывается, берет чайник зеленый эмалированный, не раз оброненный, сильно облупившийся с вмятинами по бокам. Рита объяснила:

– Я художник-модельер головных уборов. Это мои модели. В Доме Моделей «Кузнецкий мост» я работаю – и неожиданно рассмеявшись, пошутила: «Я головная уборщица!»

Эта шутка рассмешила и одновременно удивила Сашу. И с улыбкой он ушел на кухню, чтобы сделать чай. А Эльвира, преодолевая туман опьянения, задумалась, и, словно пробиваясь в сумерках своего сознания, разоткровенничалась с Маргаритой:

– Художница? Хм! А я? А я – жена! Только не помню чья. Всё!!! Это праздник! Я его заработала! Это мой праздник! Что ты, Марго, так смотришь на меня? Ты-то, как там оказалась? Ведь ты же художница! Интеллигенция! И ты пошла кланяться, выражать почтение в траурной церемонии прощания?

Рита, немного подумав, ответила:

– Нет. Все было не так. Я оказалась там случайно. Совершенно случайно, но меня затянула толпа. Там легко можно было погибнуть. И многие погибли у меня на глазах. Это было так страшно! Их крики в ушах звучат и сейчас.

– Случайно забрела на похороны…А я бы тоже пошла. Да, пошла бы! Чтобы убедиться, что он правда – «всё»! Капут! Что мы свободны от страха. Свободны! Как ты думаешь, Марго; быть может все те люди – сегодня там в городе, а быть может они не из-за траура пришли? Не на прощание все явились, а проверить; а не обманул ли он всех? Действительно умер? А?

Нет, Марго, ты так смотришь на меня – вижу, что ты не согласна со мной. Осуждаешь?

– Тебе, Марго, не понять! Ты не знаешь, какой он – холод теплушки, везущий завтрашние труппы в Сибирь! Нас выселили из Эстонии, за наш маленький магазин, за то, что мы – имели заработанную нашими дедами и прадедами собственность. Частное предпринимательство – как стратегический враг такой большой России, ой, то есть – СССР. Такие маленькие иголочки и булавки мы продавали в нашем магазине, разноцветные катушечки ниток, разноцветные, как цветочки на летнем лугу пуговки – еще моя бабушка продавала, кружева, ленты – я так любила играть ими в детстве. Прятала в ладошке, чтобы бабушка угадала, какого цвета катушка. Но эта мелочь – это – опасность для такой большой страны, победившей фашизм. А мы с нашими кружевами и пуговицами, и кнопками – мы страшные враги! Мы – частное предпринимательство! А при социализме – частное предпринимательство запрещено! Это «родимое пятно капитализма» – за это «пиф-паф» Магазин…Который был давно, давно у нас, а нас вышвырнули в сибирский снег, приказав уцелевшим, самим строить себе жилище, если сможем – выжить. И выжившие построили, лесоповал… – продолжала вспоминать Эльвира. И что-то свое объясняя Маргарите, переходя на родной Эстонки, утирая слезы и запивая водкой, взамен уже закончившегося шампанского на этой диких поминках, обиженных покойным тираном.

Маргарита слушала ее молча, понимая, что это не диалог, а монолог. И самое лучшее, что она может сделать для этой истерзанной воспоминаниями эстонки – это просто выслушать ее. Тем более, что то, что вспоминала Эльвира было так похоже на воспоминания об эвакуации и самой Маргариты. Она слушала Эльвиру, а в воспоминаниях Маргариты проносились картины жизни ее семьи в тех же теплушках.

Единственное, что ответила ей Маргарита:

– Я знаю холод теплушек. И артобстрелы поезда, едущего в эвакуацию. И смерть, смерть. Такая разная; и от голода, и от болезней, и…

Маргарита мысленно опять оказалась в той теплушке. Рядом Елизавета Яковлевна, ее бабушка. И она опять показывает девочкам икону своего письма. Архангел Михаил. И опять рассказывает девочкам. Маленькая Маргарита гладит крылья Архангела Михаила, словно рисуя, обводя его по контуру. И Архангел Михаил отделяется от иконы и летит. Летит, распахнув свои крылья и, простирая их над тем поездом, везущим их в эвакуацию.

И Рита отчетливо видит и понимает, что эти крылья – молитва о заступничестве о них Михаила Архангела.

И Рита смотрела на парящего Михаила Архангела в немом восторге. И одновременно видела все происходящее его глазами, откуда-то сверху: и прочерченный путь железной дороги по заснеженной белизне, и железнодорожное полотно, по которому ползёт поезд, и белизну снегов, на которую ложится летящая тень Архангела Михаила.

Промелькнул перед ее глазами стрелочник-Архангел Михаил. На приступке, охраняя последний вагон, тоже стоит Михаил Архангел. Окна вагонов мелькают. А в первом вагоне поют, как ангелы те, "певуньи первого вагона" – они живы. Живы! И быть может не было и не будет того арт обстрела со смеющимся на бреющем полете немецкого летчика. За окошками видны – измученные лица людей, тюки. Это самая теплушка, в которой едет Рита со своими, то можно узнать в маленькой девочке, замотанной в теплый клетчатый платок Эльвиру с родителями, сосланными в Сибирь, то опять маленькую Риту. Они совершенно неотличимы. Голос Елизаветы Яковлевны на протяжении всего этого видения звучит, так близко, что стало радостно до слез. И тут Рита выпала из сна. И увидела, что Эльвира не слушала ее, а уткнувшись лицом на скрещенные на столе руки, уснула.

Рита вздохнула и так же сложила руки на столе. И так же, как и Эльвира положила голову. И неожиданно быстро так же сидя за столом, заснула, подложив руку под щеку.

И опять над головой теперь уже взрослой Риты начинается тот артналет…И Рита опять видит смеющегося немецкого лётчика, преследующего её и бабушку. Ей показалось, что отключилась она лишь на мгновение, но, когда открыла глаза, за окном наступил новый день марта 1953 года. Лучи света, по-весеннему щедро льющиеся в окно, разбудили Риту. Она очнулась, проснулась. Перед нею стоял остывший чай с куском чёрного хлеба. Комната была освещена холодным светом рассвета. Маргарита увидела обнаженных, обнявшихся и крепко спящих Сашу и Эльвиру.

Рита оглянулась и увидела, что и для неё была приготовлена раскладушка, на которой лежит полосатый матрац, а вместо одеяла, было наброшено лётное кожаное пальто Саши со свежими порезами на правом локте рукава. Перед раскладушкой – собранный из обрывков лист ее набросков будущих моделей шляп. Она тихонько вышла, столкнувшись в коридоре с заплаканной соседкой в бигуди. Маргарита для нее была не реальнее, чем призрак. Не замечая Риту, она, качая головой, причитала, трагически ударяя себя в грудь, укутанную старым свалявшимся пуховым платком, заткнутым за воротник пестрого байкового халата.

– Товарищ Сталин! Как же мы теперь без Вас? Как?

Маргарита открыла входную дверь и выскользнула на улицу.

Глава 9. День-ночь, сутки прочь

Август московского лета 1956 года, выдался жарким. И не только в смысле погоды. Жаркими были и споры, громким шепотом возникавшие по углам кухонь по всей стране после состоявшегося 20-го съезда, вписанного в перелом истории разоблачением Культа личности. Личности – для кого-то тирана, для кого-то – кумира. Но главное, что впервые Культ личности был подвергнут критике. Наступала Оттепель новой жизни.

Маргарита в тот день шла по улице Маяковского. Она спешила, чтобы добраться в свой библиотечный день до выставки. Посещение этой выставки она предвкушала всю свою рабочую неделю в ОДМО КУЗНЕЦКИЙ МОСТ. Но шумная толпа у памятника Маяковского привлекла ее внимание. Но, что-то в той толпе было манящее и привлекательное. Хорошие, интеллигентные лица, в основном молодые. То смеялись, то резко умолкали, слушая выступавших с чтением вслух своих стихов.

Кто-то даже, залезая на памятник, читал оттуда свои стихи. И вдруг в одном из активно влезающих на постамент памятника Маяковскому Маргарита узнала Сашу, который спас ее тогда в судьбоносном 1953 году. Залез и Саша. Он стал громко читать стихи о войне. Вдруг и он заметил внизу в толпе Маргариту, стоящую внизу среди слушателей. Она изменилась. Не лежали на ее плечах тугие косы. Стильно по тем временам модно причесана, ее роскошные русые волосы уложены в модную прическу «Бабетта идёт на войну» с чёрным бантиком. Маргарита была элегантно, но благопристойно одета. Полосатая блузка, Пышная юбка. Она смотрела на него восторженно, внимательно слушая его стихи. Толпа стала для него черно-белой и только Рита, пристально смотрящая на него, оставалась наполненной цветом, светом и красотой. Люди слушали стихи, стоя плечом к плечу.

Что именно Саша читал, трудно было расслышать среди комментариев толпы.

Да, еще к тому же, рядом тоже кто-то читает стихи, стараясь всех перекричать. Саша как-то скомкано «докрикивал» свои военные стихи:

 
Злая пуля парня повстречала.
Тяжело ударила в висок!
 

Сопротивляясь, попытке следующего поэта стащить, его, чтобы тоже читать стихи. Он, увидев в толпе слушающих стихи, стал читать стихи не читает свою лирику ей, только ей – Маргарите, глядя ей в глаза:

 
Электричка! Электричка!
Русокосую москвичку
ты умчала от меня!
 

Другой поэт тоже лез на постамент памятника, возмущаясь тем, что Сашка Лохматый слишком задержался на постаменте памятника Маяковскому, читая свои стихи. Возмущенный тем, что ему никак не удавалось прорваться к слушателям, чтобы и ему прочесть над площадью Москвы свои стихи, словно выпустить свою стаю голубей. Которые кружились бы над головами собравшихся людей, как парящие цветы над головами слушающих поэтов. Чтобы они эти стихи-птицы навсегда остались, замерли, запечатленные в памяти этих незнакомых людей. И он отчаянно кричал Саше:

– Слезай, Сашка! Лохматый, слушай! Совесть иметь надо! Эй! Ливанов! Не наглей! Слезай! А в это время другой поэт упорно помогал стащить Сашу, чтобы дать возможность и другому поэту почитать свои стихи. И тут Саша увидел ее. Его глаз выхватил ее из толпы. Поэтому теперь с новыми силами стал еще громче читать стихи, но теперь уже только для нее, а не для собравшихся на площади незнакомцах. И крики другого поэта:

– Эй! Карпыч! Не борзей! Дай и другим почитать! – Саша легко перекричал, скандируя свои стихи. Но заждавшиеся поэты вдвоём стянули его с памятника Маяковского, вернее – теперь уже – помогли слезть, потому что он уже не сопротивлялся, а спешил поскорее спуститься, чтобы не потерять его. Как только он спустился на площадь, сразу же стал пробираться сквозь толпу к Маргарите. Вскоре он пробрался к улыбающейся Рите. Неожиданно они буквально бросились друг к другу. Обнимались и целуясь, смеялись над возмущением слушавших поэзию, которым они невольно помешали:

– Товарищи, вы не любите поэзию! Здесь нужно слушать, а вы хулиганите! возмутилась пожилая библиотекарша в очках с толстыми стеклами и в – довоенной шляпке с заштопанной вуалью на седой голове.

На фоне читающих стихи о любви друзей Саши Рита, чтобы больше не «хулиганить», прошептала ему на ухо:

– Саша! Мне понравилась Ваша поэзия. Жаль, что не дали еще послушать!

– Что поделаешь, пишущих стихи много, а Маяковский один! На всех не хватает!

Правда понравились мои стихи? Так я Вам их читать буду! Пойдемте, прогуляемся.

Они ушли, нырнув в московское теплое лето, затерявшись в уличной толпе суетливого городского центра. Саша, жестикулируя, читал по памяти ей свои стихи.

Но вдруг Саша резко замолчал И Рита тоже. Они остановились у входа в метро. Расстаться в это мгновение они оба явно не были готовы. Саша вместо прощания сказал:

– Искупаться бы сейчас! У меня недалеко от дома пруды. Может быть, Вы слышали в Карачарово. Это за Таганкой. Пойдемте? Если, конечно, Вас Никто не ждёт? Вы по-прежнему снимаете комнату, где-то в Плетешках?

– Нет, я переехала. Вернее, хозяйка переехала сюда, на Маяковку и меня с собой взяла. Она такая добрая. Я ее мамой зову. – объяснила Маргарита, и тотчас спохватилась:

– А у меня купальника нет.

– Купальник? Ну, это предрассудок! Я недавно в Пушкинском музее. Именно там я в этом и убедился. А ведь там сплошная классика выставлена. А учиться, как известно нужно у классиков! У нас, слава Богу, пока с этим просто! Поедемте вместе! Купнёмся!

На берегу Карачаровских прудов Саша и Рита выбрали место для купания, облюбовав тенистое место рядом с густым кустарником.

Но берег оказался густо заселен уже отдыхающими парочками и семействами с разложенными натюрмортами на расстеленных на земле полотенцах. Где-то рядом рыдал и бормотал невнятно аккордеон, когда музыкант никак не мог вывести до боли знакомую каждому мелодию.

Смех и визг купающихся сливался со всеми звуками беззаботного стихийного досуга на берегу водоема. Купальные костюмы дам, как на подбор кружевные пастельных тонов комбинации, под которыми притаились атласные разноцветные, мощные лифчики на трёх пуговицах на спине. А у тех, что постарше; у кого-то трусики, у кого-то панталоны до колен. Но у многих молодых купальщиц ничего нет, кроме красоты и молодости, которые подчеркивают мокрые после купания кружевные комбинации, которые, по обычаям, того времени использовали вместо купальников, еще не внедренных в советскую действительность. Мужчины – в семейных сатиновых трусах. Синих или чёрных. Многие играли в волейбол. Но одно пустующее место приглянулось Саше. Расстегивая брюки, он замети Рите:

– Кто-то из великих, кажется, что это – эстет Оскар Уайт или Бернард Шоу, сказал, что: «Хорошо одет тот, кто одет, как все окружающие!» – нарочито театрально произнес Саша, и гротескно-комически, подняв руки, изображая атлета, дал своим брюкам упасть на землю, скорчив при этом озадаченную мину. Обескураженная его выходкой Рита тотчас отвернулась, сделав вид, что аккуратно собирает оставленные огрызки натюрмортов и пустые бутылки, чтобы убрать площадку для их отдыха. Вдохнув, и, точно про себя, шепнув:

– «Шоу!», достала из модного в то время сумочки-чемоданчика журнал «Огонек». И, выбирая что-то вырвала из журнала листы, с явным сожалением, чтобы завернуть оставленное предыдущими отдыхающими безобразие. А Саша с шумом и брызгами во все стороны прыгнул в воду. Стоя по пояс в воде, с нескрываемым восхищение смотрел на неё, хлопочущую на берегу, предвкушая ее раздевание. Словно поторапливая ее, крикнул ей, стоя в теплой, ласковой воде:

– Риточка! Вы поклонница журнала «Огонек»? Меня тоже там как-то раз тоже напечатали. С тех пор я его полюбил.

Начиная раздеваться, Рита ответила, стыдливо отстегивая чулки:

– Во-первых отвернитесь! А во-вторых: там статья о «Международном фестивале молодежи и студентов». И так интересно написали о коллекции, которую мы готовим в Доме Моделей. Разрабатываем молодежную моду, такую радостную, праздничную. И даже мои головные уборы напечатали. Поэтому жалко было журнал рвать.

А страницы о Доме Моделей я оставила! Но меня возмущает это хамство!

Ведь можно было за собой убрать! Искусство требует жертв? Нет! Это-хамство требует жертв!!!

Пока она это говорила, сосредоточенно раздеваясь, Саша тихо вышел из воды и подошел сзади, буквально пожирая ее глазами. На ней была кружевная комбинация.

Под нею просвечивал советские атласный лифчик и трусы. Её роскошной груди было явно тесновато в жестком атласном лифчике. И Саша проворно расстегнул ловким движением крупные пуговицы лифчика, буквально сорвав его с растерянной Риты, успевая произнести.

– Да, Вы с ума сошли, Рита! Это же Ваша публикация!!!Завтра же скупим, все номера, что еще остались в городе! И долой, к черту, эту подпругу, этот «черезседельник»!!! В этой упряжке не поплаваешь!

Саша, крепко схватив ее за руки, потащил в воду. Они плавали. Он был удивлен, как хорошо она плавает. Потом поплыли к берегу, засмотревшись на компанию на берегу. Еще не выйдя на берег, засмотрелись на появившийся на берегу ЗИЛ с веселой компанией стиляг. «Золотая молодежь» Москвы – той поры. Из ЗИЛа выскочили две девушки. Одна из них была в невероятном, просто шокирующем в то время бикини, а другая – в цельнокроеном купальнике из плотного эластика, только еще входящим в моду. Девушки пластично и завораживающе красиво играли в бадминтон. Пока Саша и Маргарита выходили из воды она, словно, извиняясь за свою неодетость произнесла:

– Да. Вот купальники наши художники модельеры разработали ещё в прошлом году… Какие они красивые! Я к ним сделала девять моделей разных; и широкополых, и всяких разных пляжных шляп! И даже вариации: а-ля кокошники! Работы по фольклорным мотивам у нас обязательно должны быть в коллекции. Когда показывали пляжную тему, в Зеленом зале на «Кузнецком» яблоку упасть было не где!

Но, ведь у нас плановое хозяйство! Так, что планируем заранее то, что появится на прилавке через два года. Как раз к «Фестивалю» прикроемся и приоденемся.

Они остановились у кромки воды. Замерли, словно разглядывая друг друга. Мокрая комбинация на Маргарите потрясающе смело и нежно «обнажала» ее. И вдруг, они поцеловались. Да так, что бадминтон замер. И воланчик упал в воду рядом с ними. Его рука распустила ее волосы.

– Колдунья… – выдохнул Саша.

Они проснулись в той самой комнате на Хохловке. В комнате было темно. Вдруг он, смеясь, спросил Риту, припомнив их разговор о Ритиной работы:

– А почему девять? Почему именно 9 моделей в месяц твой план? Это символ? Или десятую шляпу не одолела? Хм…девять кругов ада…Девять месяцев созревания будущей жизни. А?

Ему ответила Рита, неожиданно спев на мелодию песню Майи Кристалинской, подражая ей: «Вечер мне ни к чему. Вечер мал, как песчинка».

Потом, подхватив простынь под мышки, подняла с пола лежащую плетеную тарелку для фруктов. И, выложив из нее единственное яблоко, то, надевая, как шляпку; то надвигая на нос, то на бок и кокетничая, подражая манерам манекенщиц, спела продолжение своей импровизации:

 
Дантэ здесь не при чём!
Просто пла-а-ан у меня!
Девять штук,
разных шляп…
Каждый месяц
я сделать должна!
Ля-ля! Тра-ля-ля!
Тру-ля-ля!
 

Саша изумился. Услышанное потрясло его. И он серьезно переспросил ее:

– Опля-ля! Девять авторских Моделей каждый месяц! Все придумать, нарисовать! Какая нагрузка. А кто начальник у вас там? По фамилии – не Салтычиха ли случайно? Вы же там как крепостные художники.

Маргарита была явно обрадована, встретив понимание, в котором, присутствовало и уважение к ее работе:

– Нарисовать?! Это что! Да, сначала я придумываю, и зарисовываю эскиз. Потом сшиваю из спартри всю шляпу. Получается макет для болванщика.

– А это, кто такой – «Болванщик»? В смысле – болван? Дурак-начальник? А! Я понял! Это твой любовник!!! Задушу!!!!Я – мавр! Я – Отелло! – вскричал Саша, набросив на себя простынь, как римскую тогу. И Рита неожиданно для него подыграла, трагически заломив свои красивые белые руки над головой. И нарочито театрально и торжественно произнесла:

– О, пощади, Отелло! Клянусь, я все по пунктам отмолю! Болванщик из цельного куска липы вытачивает форму модели моей шляпы, соблюдая…

Но раскрыть все тайны мастерства ей не удалось. Маргариту обнял Саша и, целуя ее, остановил ее производственные откровения:

Формы? Формы прекрасные! О, и все твои прихоти, ты доверяешь болванщику! О! Развратница!

Маргарита, с хохотом, вырываясь из его объятий, пояснила:

– Да, нас же в отделе четыре модельера, плюс-Абрам Моисеевич Бершадский!

Поэтому болванщик спокойно точит для всех нас болванки по придуманным нами моделям! А потом, меха или фетр мы натягиваем на его уже готовые формы.

Услыхав, эти признания, Саша с наигранным гневом вскричал, размахивая своей простынкой-тогой:

– Натягиваете на его готовые формы?!!!! Охо-хо! Чем Вы там занимаетесь! Это у вас там «Вертеп разврата» процветает! Какой-то Абрам Моисеевич – главарь банды? Но с этим покончено! Я теперь буду твоим болванщиком! Ты должна пользоваться только моими готовыми формами!!!!И никакой липы! РРРРРРРРРРРРРРРРРРР!!!!

Маргарита завизжала от щекотки. Но, одновременно раздался стук и в стену со стороны соседей, и в дверь. Это пришли сокурсники по Литературному Институту, разразившиеся смехом от услышанного возмущения соседей по коммуналке, где жил Саша, кричавших на всю квартиру:

– Ну, Сашка, совсем обалдел?! Ну, что опять милицию вызывать?! Ночь на дворе, а ты – орешь, дом трясешь, и визжишь со своей бесстыжей! Вот вернется Эльвира! И мы твоей Эльке – всё расскажем!

Маргарита опустила голову, обхватив ее руками, словно очнулась. Только теперь она вспомнила об Эльвире. Она прошептала ему под крики и соседей, и его друзей за дверью:

– А где она…Эльвира?

Саша, пожимая плечами, быстро одеваясь, крикнул друзьям:

– Ребята! Сейчас открою! Подождите! и полу шепотом, обратившись к Маргарите, корча уморительные рожи, продолжил это серьезное объяснение явно комически:

– Ау-у! Эльвира Эдуардовна! Где же Вы? Умчались в свою Эстонию и: ни ответа, ни привета! Тю-тю! Как же я с Вами гражданочка Коннэ разводиться-то теперь буду????

– Ребята! Подождите! Я сейчас! – крикнул, продолжая свое объяснение с Ритой.

Он, демонстративно поднимая то подушку, то одеяло, комично показывал всем своим видом, что он что-то ищет. Потом, словно походя, спросил Риту:

– Ума не приложу, куда она запропастилась, закатилась куда-то. Ты Эльвиру Эдуардовну не видала? – спросил он Риту, наигранно-озабоченно заглядывая под кровать.

Кого? – переспросила Рита, одеваясь и приводя в порядок длинные, распущенные волосы.

– Эльвиру, конечно! Видишь, ее нигде нет! Сам давно ее второй год не вижу! – делая вид, что повсюду ищет её глазами. Но, Рита и сама «убеждается», что Эльвиры нигде нет. Но Саша продолжал играть в затянувшиеся поиски Эльвиры, резко приподнимая простынь, потом подушку. Так он показывал, что старательно «ищет Эльвиру «и там». Маргарита вскакивает и одевается, пока он рассказывал Рите:

– Наши в Кохтла Ярве газопровод проводили, а я там внедрял свои инженерные разработки. Ведь я инженер, а не только поэт. Вот и встретились – Вот и разошлись.

Друзья Саши ещё настойчивее стали стучать в дверь его комнаты, пошучивая:

– Сашка, открывай! «Рассвет уже полощется!»

Александр Ревич, раскуривая трубку добавил:

– Мы знаем, что ты там! Познакомь нас со своей красавицей! Мы все видели, как вы уплывали вдаль от Маяковки. От нас всех! Тут и Цыбин с нами! Рвется читать новую поэму. Этой ночью написал!!! А мы…… И, раздавшийся звон удара бутылки о бутылку, все объяснил лучше всяких слов.

Но Саша не спешил открывать дверь, а доигрывал пантомиму «поиска» потерянной Эльвиры. Но это совсем не веселило. И Рита сдернула сумку, повешенную ею на спинку стула Маргариту. Она резко почти впрыгнула в свои изящные туфельки и застегнула полосатую блузку, когда резко распахнулась дверь Сашиной комнаты. И Рита столкнулась с друзьями Саши.

Рита растерялась, но Александр Ревич с обычной для него галантностью, поцеловал ей руку. И ее точно водоворотом, хлынувших в комнату друзей Саши, втолкнуло обратно в комнату.

Поэт Цыбин, доставая разрозненные листы, пестрящие зачеркнутыми и вновь написанными словами в столбиках стихов. Но, подняв глаза на Маргариту, замер, выдохнув:

– У Вас, девушка, такие красивые глаза. Прошлой ночью я мечтал увидеть такие… Небесно-голубые. И написал об этом стихи. Я еще не знал, что пишу эти стихи Вам! Прекрасная незнакомка!

И он стал читать стихи, нежно держа её за руку. Тут только Маргарита вспомнила, что у неё распущены волосы. Она высвободила руку и быстро заплела косу. И только тут он заметила, что, бантик от её вчерашней «Бабетты» лежит у кровати на полу. Саша, слушавший вместе со всеми стихи друга, перехватив ее взгляд и проворно поднял с пола бантик. Поцеловав свой трофей сунул его под подушку. Поэт и Рита, как Поэт и Муза, сидели рядом на потертых табуретках с облупившимися слоями разных покрасок, неизбывный атрибут московских коммуналок того времени. Цибин все еще читает стихи, а вокруг праздничная суета студенческой вечеринки студентов Литературного института. Привычно, по-студенчески все вместе накрывали стол, бесшабашно и весело. Ведь это сокурсники по лит. Институту. Ему всегда была приятна вся эта суета. Да и друзья явно были хорошо знакомы с Сашиным холостяцким укладом жизни. Поэтому, как-то привычно разворачивали принесенные свертки «селедочной» бумаги с закусками. И выкладывали еду на стол, кто-то резал хлеб. Кто-то откупоривал бутылки. Ревич хотел порезать докторской колбасы, и, машинально взял тот самый журнал «Огонек» вместо разделочной доски. Это заметил Саша, и он крикнул Ревичу:

– Этот номер неприкосновенен! Там публикация моделей модных шляп Маргариты! Кстати, я и сам со вчерашнего дня мечтаю посмотреть! Всё времени не было!

Ревич, листая журнал, спросил, перекрикивая голоса друзей:

– О! Теперь мы знаем! Вы – Маргарита! А что у вас опубликовано? Поэзия, проза?

Но Саша ответил за смущенную Риту:

– Маргарита, художник-модельер дамских головных уборов! А я теперь ее самый большой болванщик. Хихиканье неуместно! Это очень серьезно! Дай-ка посмотреть журнал.

Ревич передал ему журнал, одновременно, обращаясь к товарищу, всё еще читающему Маргарите стихи. Маргарите почувствовала, что нравится ей эта поэтическая шатия-братия. Что ей здесь хорошо. Она, почти не слушая Цыбина, разглядывала этих людей – московскую творческую интеллигенцию. Которую, как и Маргариту, судьба привела и собрала здесь в Москве. Таких разных. Кого-то к счастью легко, кого-то трудными, а порой и мучительными путями, чтобы собрать из их голосов, творчества, метаний их молодых душ – создать образ современника, аккумулировать в многообразии их жизней – образ времени.

Мимо Маргариты и читающего ей свои стихи приятеля, вальсируя с красавицей на высоких, тонких каблуках, проплыл Ревич. С удовольствием разглядывая накрытый общими усилиями стол, он, шутя, громко сказал приятелю:

– Надо было честно предупредить, что ты не стихи про голубые глазки, а долгоиграющую поэму-нетленку сваял. Пожалей девушку!

Пользуясь замешательством, Рита подсела на постель к Саше, прилегшего с журналом, который он листам с большим вниманием.

Саша смотрел тот самый журнал с публикациями о моделях Риты с фотографиями задумчивых и улыбчивых манекенщиц, головы которых украшали шляпы Маргариты. Саша воскликнул:

– Красиво! Знаешь, когда я до войны учился в Николаеве на кораблестроительном, правда не доучился, потому что на войну пошёл. Вот тогда я и понял главное; если корабль не красив, то он не поплывет! И никакие расчеты, усилия инженеров не помогут. А в твоих, шляпах есть образ и завораживающая красота формы! Да, что ты смущаешься! Я тебе как инженер это говорю. Ведь кроме Литературного института, у меня и полезные профессии есть. Я и Юрфак закончил. Теперь – после войны, так хочется всё успеть, догнать. Учиться!!! Вот счастье!

Ревич, вальсируя уже с другой красавицей, оказавшись рядом, заметил, то ли с иронией, то ли желая придать веса и респектабельности другу, заметил, что:

– Кстати, действительно; институтов, хоть и заочных, но у тебя явный перебор. А про Иняз забыл?

– Да я его уже покинул! Не моё! А я что-то не понимаю; ты, Маргарита, что-свободный художник? «И на работу каждый день не ходишь?» – спросил у Риты Саша.

Маргариту рассмешил этот неожиданный для нее вопрос:

– Свободный художник?! Я?! Ха-ха! Каждый день в 8 часов тридцать минут утра нас «фиксируют» на проходной. За опоздание снимают прогрессивку и премии лишают. Через час мне пора на работу. Вот посижу еще немного и поеду.

– Не торопись! – ответил Саша:

– Э! Да у вас там в Доме Моделей-всё, как у людей, стало быть. А как же вчера? Целый день ты была свободна?

Она не успела ответить, потому что в их разговор ворвался молодой скульптор, Коля Селиванов. Он привел к Саше друга. Это был молодой саксофонист с саксофоном в одной руке и с потертым чемоданчиком в другой. Это соседи Саши из соседнего подъезда, они, молодые скульпторы, Коля и его жена – оба выпускники Строгановки. Сашины друзья. Коля прервал их беседу, нетерпеливо вторгшись в их разговор:

– Саш, а Саш! Выручи человека! Приехал человек в Москву на гастроли. А гостиницы-сам знаешь. Словом, негде человеку остановиться. А нужно все лишь до утреннего завтрашнего поезда перекантоваться где-нибудь. А то он с гастролей из Мурманска прибыл, сам-то он из Ленинграда. У тебя раскладушка, где-то была. А вот же она! – обрадовался Коля, доставая раскладушку из-под кровати. Домовито разложил ее в стороне, объясняя саксофонисту, где в квартире, туалет, где кухня, какая из кухонных тумбочек с чаем, с сахаром и солью. И, какого цвета чайник, принадлежит Саше. А Саша и Маргарита продолжили свой разговор:

– Просто вчера была среда! А по средам у нас творческий день! Я тогда шла к метро, чтобы поехать в Пушкинский. Средневековье хотела посмотреть, там на старинных портретах такие причудливые головные уборы. Посмотреть идеи тех художников.

Мы за творческие дни отчитываемся. Пишем, какие культурные мероприятия посетили.

И вдруг, увидела, как вы у Маяковского стихи читаете, вот и не попала в Пушкинский.

– А, что, Рита? Чем не культурное мероприятие? Творческий день удался! Да?!

Маргарита смутилась, отмахнулась рукой и отвернулась. Только теперь с удивлением она обнаружила, что народу в комнате прибавилось: и читающих стихи, и слушающих. И такие красивые девушки, одна стройная, как балерина, а другая-толстушка. Толстушку всей хохочущей компанией учат танцевать рок-эн-ролл, неумело подпевая себе, показывают движения, увиденные в кино. И даже та соседка, опять в своих вечных бигуди и в стоптанных тапочках, пробралась сюда. Конечно, все равно уже не поспать, да и весело тут. Икая, она громко кому-то поясняет, подцепляя вилкой колбасу:

– Мы – гегемон, мы – застрельщик! Мы вас всех дармоедов кормим! Так что, ясно-понятно, что все ваши стихи – это наши стихи! Наливай!

Поэт из числа Сашиных сокурсников, тоже уже успевший «набравшись», охотно налил, «освежил бокал даме». Поинтересовавшись при этом:

– А ты мою поэму слушать будешь?

И соседка, участливо и радостно, опрокидывая рюмку с «елеем поэзии», решительно ответила ему:

– Буду! Но – сначала, наливай еще!

– И еще не написанные стихи? И они тоже ваши? А впрочем, Вы правы! Ведь стихи принадлежат миру! Авторство – это лишь пошлая условность! За поэзию!

Послышалось «буль-буль-буль». И вдруг всех заставил умолкнуть, зазвучавший в комнате саксофон, играющий «Голубое в голубом».

А Саша уже шепотом продолжил беседовать с Ритой:

– Надо же! Творческий день! И действительно – творческий. И как же ты отчет писать будешь? Тут ведь сразу в Органы сигнализировать нужно про аморальный образ жизни!

И Маргарита, рассмеялась в ответ, поясняя:

– Этот творческий день всегда и до революции существовал в домах Моды! Сохранить для модельеров творческий день поэтому было решено, когда создавали в 1942 году наш советский, самый первый Дом Моды. Да, да! Во время войны!

– Саша? А почему ты лег на кровать? Это же неприлично, как-то. У тебя же полный дом гостей. – изумилась Рита.

Это действительно было странно; то, что Саша, совершенно одетый – в брюках и белой рубашке, вдруг укладывается на кровать, продолжая беседовать с Ритой, не обращая внимания на гостей. Но, правда, похоже, что и их это нисколько не удивило, видимо не в первый раз, видя такое. Натягивая на себя плед, Саша объяснил ей:

– Понимаешь, я не смогу тебя проводить. Я сейчас должен спать. Не удивляйся! Потому, что днём я должен спать. У меня очень строгий распорядок дня! Вот наступит утро, уже скоро и ты скоро пойдешь на работу. И народ разбредется по домам. А я засну. Я работаю на Газопроводе ночным диспетчером. Знаешь, там задремлешь и… Жизни людей могут оказаться на твоей совести.

– Спать здесь???Здесь же не уснуть! – удивилась Маргарита.

– Да я с пяти лет детдомовец. Потом общежитие в Николаеве, а оттуда прямиком в казарму. Всю войну до мобилизации в 49-ом служил на аэродроме в Монголии. Заканчивал войну бортмехаником. Мы там с Японией воевали. Сначала-штурман, а после ранения-старший приборист полка. Там что это приятный шум, мирный! Я о нём столько лет мечтал! Маргарита, взглянула на свои ручные часики, и встревожилась:

– Всё мне пора на работу! Пока!

– Погоди, сейчас напишу тебе телефона в этой квартире! – сказал Саша, прощаясь с нею.

Как только она ушла, Саша повернулся лицом к стене, укрывшись пледом с головой. И, действительно, быстро заснул.

Его спящая фигура виднелась сквозь мелькающие фигуры гостей, танцующие пары, под хороший саксофон, играющий спиричуэл. Он спал, не видя, не слыша, как в его комнату ворвался сосед старик в тельняшке, в стоптанных домашних валенках и трениках.

Но тельняшка была в орденах. В руках у него был аккордеон. Его радостно приветствовала его жена, украшенная бигуди. Она помахала мужу рукой, приглашая принять участие в слушании стихов, которые всё ещё читал какой-то недавно забредший на эту вечеринку поэт-монологист.

Развели тут буржуйскую музыку! У нас, что своих хороших песен нет?! – Крикнул сосед. И «рванул» аккордеон, перекрыв все звуки и шум разгоревшегося праздника. Возникшую паузу тишины, он наполнил песней и музыкой «Выходила на берег Катюша» Сосед старательно выводил мелодию на аккордеоне. К его игре прислушался и саксофонист. И начал импровизировать. Получился неожиданно немыслимо красивый дуэт.

Но Саша спал. Ему снилась война. Он в своем самолете. Воздушный бой. Но это «немое кино». Звучит только «Катюша». Но звуки музыки вытесняют звуки войны. В его сне музыки больше нет. Он сбрасывает бомбы. Летит низко на бреющем полете. Видит кусты, в которых он же пытается спрятаться от своего же бомбардировщика. Который гудит над его головой – его же бомбардировщик. Всё происходит на белом фоне. То это его мятая простыня, то холодное туманное утро, облачное небо. Он корчится во сне от муки. Простынь сползает с него. Она оказывается бесконечной. Он обнажённый ворочается во сне не то на ней, не то в облаках, пытаясь догнать того немецкого бомбардировщика, чтобы просто набить ему морду, чтобы понял он, что творит. Но он лишь ворочается во сне в досаде от бессилия. Видя это, к нему подошел сосед, тот самый сосед-"аккордеонист". Он уже хотел уходить, ведь все гости разошлись. И комната опустела. Он вернулся от двери и бережно укрыл его, приговаривая шепотом:

– Ничего, ничего, Сашок! Спи!

К нему подошла его жена с двумя полными авоськами в обеих руках, набитыми пустыми бутылками, оставшимися после Сашиных посиделок. Соседка, участливо спросила мужа:

– Может разбудить его, что б не маялся?

Но муж возразил ей:

– Да, нет. Ему ж каждую ночь война снится. Он сам мне говорил, что или то, как он бомбит из своего самолета, или, как его обстрелял немец, или сбор в военкомате каждую ночь снится.

И действительно. Так и было. И в этот раз он видел тот самый военный аэродром. И то, как солдат с письмом выкрикнул его имя:

– Ливанов! Пляши! Тебе письмо!

Саша, обрадован и, высоко подпрыгивая, взлетая, прямо в воздухе пляшет. Весело, очень весело. Делает еще прыжок, и ловко выхватывает налету письмо из рук солдата. Садится читать, но удивляется и насторожился, тому, что увидел, что на конверте почерк незнакомый. Саша, раскрывая письмо пробормотал:

– Письмо из дома, но почерк незнакомый, не моей сестрёнки. Что такое?

И Саша видит все в этот сне так отчетливо и ясно. Вот он смотрит на самого себя. Теперь он видит со стороны, как читает то письмо, низко согнувшись над ним.

И, вдруг резко подняв голову, воет, страшно воет в небо. Крупно письмо перед его глазами, превращается в белое мутное небо, как экран, на котором строчки письма, становятся размытыми пятнами, которые приобретают смутные очертания. В них он узнает родные места, деревенскую улицу, дорогу, проходящую между домами. Украинская хатка, а в ней сидит его сестра. На стенах фотографии близких и фото Саши в самолете.

В деревню врываются немцы и свои. Но теперь уже не свои, а враги – ставшие бандеровцами бывшие соседи. И девушек этой деревни, избитых изнасилованных, голых и полуголых, пьяные немцы и бандеровцы забрасывают и заталкивают в деревенский колодец. Стреляют в него, а значит и в девушек. И после этого опять Саша неистово бомбит на бреющем разбегающихся в ужасе крыс. Почему-то понимая, что эти крысы и есть насильники и убийцы.

Сосед, рассматривающий, как меняется лицо Саши во сне, всматривается, и, словно понимая, что сейчас происходит в Сашином сне, прикрывая его плечо сползшим на пол пледом, прошептал, словно пытаясь поддержать его:

– Правильно! Сашка! Давай! Мы их и там добомбим!

Рита вошла в метро Таганская. Походка танцующая, потому что в голове у неё крутится саксофон: «Волярэ, кантарэ! Ля-ля-ля!». Улыбающаяся девушка с московском метро, среди общей суеты, всегда притягивает взгляды, словно в ней в эту минуту каждый узнает себя в лучшие времена молодости и удачи. А те, что помладше, видят в этом для себя добрый знак того, как хорошо, как манит близкая молодость, в которой будет столько красоты и улыбок, что столько хорошего впереди.

Когда она добралась до Кузнецкого Моста, направилась Дом Моделей, осторожно ступая по брусчатке, чтобы не повредить тонкие каблучки. Тут ее увидел, подошедший к окну Абрам Моисеевич Бершадский. В руках у него было кепи, натянутое на форму липовой болванки и специальная железная щетка для расчесывания меха. Он расчёсывал мех, стоя у окна и увидел идущую на работу Маргариту. Тоже улыбнулся, глядя на неё. Повернулся к сотрудникам, сидевшим в комнате их отдела. И Абрам Моисеевич сказал им, сидящим за своими столами Вере Ивановне Савиной, Нине Яковлевне Заморской и Прасковье Борисовне:

– О! Милые дэвушки! У нас новость; а наша Маргоша влюбилась!

Прасковья Борисовна, закручивающая своими грациозно мастеровитыми пальчиками замысловатый бант для уже готовой шляпы, насмешливо ответила ему:

– Экий Вы насмешник! Абрам Моисеевич! Обсуждать даму…

Но он не сдавался:

– Я серьёзен, как никогда! Видели бы вы! Она не идёт, а парит! И пританцовывает. Вот увидите, сейчас выдаст романтическую серию головных уборов – и это будут не теплые береточки какие-нибудь! Не кепи для начальственных дам! Нет! Вот увидите – это будут широкие волнообразные поля с немыслимым декором! Ну, и банты, конечно! Но в основном это будут крупные цветы и декоративные броши.

Нина Заморская рассмеялась над его будущим прогнозом развития моды:

– Абрам Моисеевич! Вы прогнозируете тенденции моды смелее наших искусствоведов! Откуда Вы знаете?

Абрам Моисеевич, надевая другую свою новую модель кепи для будущей коллекции на подставку, прищурившись, пристально и придирчиво осматривая модель, явно довольный тем, как получилась эта работа, ответил:

– Ниночка, детка! Я – старый еврей! Я прожил жизнь! И поэтому мне не нужно быть модельером, чтобы понять, что влюбленная женщина захочет сделать, то, что хотела бы сама одеть любая влюблённая двадцатилетняя красавица. И, главное, она сегодня намного опоздала. Но, судя по походке, ей всё это так очаровательно по фигу!

И действительно, вскоре дверь их отдела распахнулась, и в комнату вошла Маргарита, смущаясь тем, что опоздала на работу. Она с порога, здороваясь и извиняясь одновременно, поделилась идеями, которые посетили её в этот день по дороге на работу.

– А знаете, я хочу сделать такую, такую – романтическую серию шляп для осенней коллекции. Прежде всего – это будут шляпы с большими, плавными, ассиметричными полями. С легкими, развивающимися драпировками и бантами! Нет, пожалуй, будет лучше – с декоративными, яркими цветами. И броши нужно будет добавить!

Реакция сотрудников ее озадачила. Потому что вместо ожидаемого ею обсуждения её сегодняшнего опоздания Маргариту встретил взрыв дружного смеха. Который увенчался многозначительной сентенцией Абрама Моисеевича:

– Ну, вот! Я же вам всем говорил. А вы сомневались!

Рита, недоумевая, что это на них всех напало, молча прошла к своему рабочему столу и села за работу. И начала рисовать эскизы – работать над своей будущей романтической серией головных уборов. Так прошел день. Пролетел и вечер.

А Саша в это время спал. Спал пока не раздался звонок будильника. Он встал. И начался обычный сбор на работу. В нём трудно теперь узнать прежнего Сашку Лохматого, как зовут его друзья. Строгий костюм, белая рубашка, галстук. Так он обычно уходил в ночь на работу.

Глава 10. Таганка

Поразительно то, насколько порой насмешлива бывает Судьба. Удивительно то, что Маргарита поселилась не просто на Таганке, а в том районе традиционно – по-московски по старинке еще в 60-е годы назывался – Болванщики. Конечно, услыхав это название в детстве, я сразу же представила, что наши милые закоулки старой Таганки с резными наличниками на окошках, а в мороз украшенные вертикально стоящими, как в торжественном карауле, взметнувшимися столбами печного дыма, со старинными купеческими особнячками с колоннами и изразцами – оказывается родина дивных китайских болванчиков, так уморительно и неутомимо кивавших своими улыбчивыми головками.

Но папа объяснил мне, что это был район, где селились и работали болванщики, изготовлявшие из липы болванки в форме шляп, для изготовления шляп. Те самые болванки, без которых не создать ни шапку, ни шляпу.

В штате ОДМО «Кузнецкий Мост» времен СССР всегда было несколько болванщиков, которые вытачивали по эскизам модельеров головных уборов болванки, прорабатывая будущую болванку, как скульптор скульптуру, под внимательным руководством художника модельера. Так, что, переселившись с Маяковки, где жила Маргарита у Татьяны Васильевны Фердинандовой к Саше в коммуналку, Маргарита неожиданно оказалась с точки зрения профессии своем районе, в смысле профессиональной принадлежности.

Таганка 60-х резко отличалась от других районов Москвы, у нее был свой образ, лицо и даже – звучание. Отчасти это было вызвано тем, что знаменитая «Птичка» – Птичий рынок находился именно здесь. И в районе Таганки, как ни в каком другой была традиция в каждом дворе устраивать голубятни. Причем у каждой голубятни был свой хозяин, это всегда было чье-то отдельное королевство индивидуализма, это было удивительное пространство чьей-то личной свободы, особенно значимой и дорогой, потому что все ведь в те годы в основном жили в коммуналках. И, понятно, что стая голубей была гордостью хозяина. Разные породы красивейших птиц украшали небо Таганки, как живые летающие цветы. И, конечно, соревнование за особо изысканную красоту разных пород птиц – тоже была тема насыщенности уличной жизни дворов и закоулком Таганки тех лет. Потому и небо над Таганкой было особенное. В нем всегда кружились не просто стаи, а сопровождаемые особенным художественным свистом хозяина, которым он общался со своими голубями, когда он выпускал полетать на волю свою стаю. И свистом объяснял и приказывал им, направляя их действия. Их красота и то, как они порхали в небесах тех лет – все это было темой оживленных споров, восторгов и зависти, любовавшихся ими обитателей Таганки.

В те далекие годы по весне в майские праздники, насыщенные буйством пьянящего аромата распускающейся первой листвы, над Таганкой кружились в небесно-облачном танце стаи белых голубей. Голубятни и их владельцы-голубятники – шпанистые ребята, обычно в кепках и донашиваемых пиджаках по моде 50-х годов, доставшиеся им от отцов и старших братьев. Их колоритные лица с тем особым налетом приблатнённой независимости и поведения на грани эпатажности в своей аполитичности один из ярких штрихов того времени. Их свист, которым он собирали или подгоняли ввысь свою стаи – особое и очень личностное искусство, их язык с голубями – дивный и завораживающих небесных цветов московских небес начала 60-х годов. Без этого звучания виста голубятников тех лет невозможно представить голос той Москвы, и особенно – Таганки.

Кружащиеся стаи голубей в московском небе тех лет на праздничными демонстрации навсегда остались в воспоминаниях, как особое знамя свободы, без лозунгов, но абсолютное и прекрасное чьё-то волеизъявление. Ведь кто-то, не спрашивая разрешения, строил во дворах эти голубятни из всякой немыслимой рухляди, до странности напоминающие современные перформансы и дарил городу эту дикую и своевольную красоту. Сверкающую особой породистой белизной и отрешенную в своей красоте от всего происходящего внизу в мире людей, в жизни города.

С этой белизной порхающих в небе голубей могло сравниться только развешенное здесь же во дворах белье – бесконечные белые простыни. Белье после стирки вывешивали в те годы во дворах, потому что в тесноте коммуналок это было невозможно. Да и для свежести белья это было необходимо. И действительно в той Москве тех лет можно было вывешивать белье «для свежести», потому что не было нынешней загазованности, не было столько машин. В голосе города – еще преобладал голос человека, потому что не было нынешнего гула машин, поглотившего живой голос человека.

Там, на деревянных улочках Таганки кипели страсти, комичные и драматичные одновременно. В праздник над улочкам-переулочками тосковали о чём-то своём немецкие оккупационные аккордеоны, звучащие то в одном дворе, то в другом – словно перекликались. Так на всю жизнь и остался во мне образ запредельной тоски: «аккордеон на закате» и запах старых деревянных домов прежней Москвы. Завершение праздников, часто вытекающих на простор московских двориков из тесноты коммуналок тех лет и продолжалось на деревянных столах для домино, за которыми жил своей жизнью мужской клуб двора. Домино и шашки были властителями дум многочисленных в тех годы инвалидов войны и пенсионеров. Поскольку в те годы в русле борьбы с «Нетрудовыми доходами» лютовало знаменитое ОБХС, которое боролось с «проявлением частнособственнических инстинктов, как наследия капитализма», то работать в свободное время считалось преступлением против устоев социализма, что-то вроде «подрывной деятельности». За это по решению суда присуждались реальные тюремные сроки. По доносам соседей даже швеям не разрешалось зарабатывать «частно». То есть: сверх зарплаты. То есть ругательство-присказка «чтоб тебе жить на одну зарплату» было рождено самой жизнью.

Это приводило к незанятости людей в нерабочее время. А при отсутствии и неразвитости культурного досуга в обществе тех приводило к тому, что все дворы были забиты мающими от безделья мужиками, играющими в бесконечное «Домино» на деревянных столах, соседствующих с песочницами под ржавыми мухоморами, где играли в куличики дети. Здесь же на глазах детей за «ДОМИНО» «раздавливался мерзавчик», «опрокидывалась чекушка или «пол литра», «на троих» т. д.

То есть в этом вопросе: выстраивание преемственности поколений прерывалось только сильными морозами. Этот звук с куражом прихлопнутой фишки домино заскорузлой ладонью уже «разогретого» и «поддатого» пролетариата об скверно обструганный деревянный дворовый стол – тоже очень точный звук в голосе города тех лет. Такой яркой, звучащей была Москва тех лет.

* * *

В середине 50-х годов в ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» появились такие яркие модельеры, как Аралова, в творческих поисках которой были спрогнозированы многие тенденции моды, ставшие актуальными спустя не одно десятилетие. Она была автором нового прочтения и осуществления образа обуви – современных женских сапог. Но, не как уныло необходимый атрибут бездорожья или обувь жертв скверной погоды. А именно такой обуви, без которой немыслим был переворот в рождении нового интеллектуального стиля эпохи мини юбок, отразившем тот переворот в укладе и морали мятежных 60-х годов. И, наступившего следом за минимализмом мини юбок – романтическим стилем в духе «ретро», пронизанного чарующе-ностальгирующими интонациями печали об «утраченном Рае». Это было миди, царившее с середины 70-х и далее годов. Образы тех лет, которые представить было бы невозможно без выразительно чувственных, разнообразных, принимающий и отражающий все колебания стилей и направлений моды и сегодняшнего дня – женских сапог. А ведь Аралова создала и разработала эту обувь в то время, когда выбор теплой обуви ограничивался выбором между валенками и резиновыми ботиками на пуговках сбоку, которые по подобию обычных калош, одевались прямо на туфельки. Ботики – это была литая резиновая форма с отверстием для каблука.

Я их хорошо помню. Потом они доживали свой век среди старой обуви на дачах в сараях с напутствием:

– «А, ну, как, пригодятся на даче в непогоду!»

И такие ботики, совершенно одинаковые на всей шестой части суши, на фоне сугробов украшали ножку советской женщины в снежные зимы 50-х годов, когда в мастерских ОДМО кипела работа по созданию образов и предметов одежды, в которых граждане должны были обрести обещанное счастье. Социализм не только с человеческим лицом, но и в человеческой одежде! А ведь творили они тогда, когда «любимым цветом советского народа – был цвет – «не маркий». И люди на улицах городов еще донашивали ватники, шинели, дубленки с клокастым мехом были рабочей одеждой престарелых инвалидов-дворников. И лишь успешные члены общества обладали габардиновыми пальто, а представители номенклатуры даже с каракулевыми воротниками и ушанками.

А, на показах моды в ОДМО, на его подиуме Зеленого зала уже сверкали смелостью новизны созданные Араловой полушубки, декоративно расшитые разноцветной кожей, в стиле ля рюс, осознанной как единство с духом народа, но вне времени и, исторически продиктованной направленности. Это была не народная крестьянская одежда, а стиль эстетов, живущих вне социальной зависимости, ценящих народное искусство, а значит чувствующие свои корни. В этих моделях было столько социальной независимости, осознания образа нонконформистского, не относящегося к общепринятой советской социальной иерархии, что без этой одежды в истории костюма невозможно было бы представить образ тех, кто гораздо позже составлял движение хиппи. Так, что и поэтому эти идеи были подхвачены и развиваются по сей день. А ведь я говорю о модельере 50–60-х годов! Хочется особенно отметить, что не было диктата свыше; некого du comme il faut, которое загоняло бы модельеров в некое единое русло – стиля ОДМО. Стилем ОДМО было именно разнообразие тенденций, творческих поисков и почерков разных мастеров. А обобщающим фактором был обязательный для всех высокий уровень представленных работ.

Так, например, почти одновременно с Араловой работала и элегантная Валерия Горовец. Ее модели отличал дух единства и даже некоторой дискуссии в русле современных поисков в тенденциях моды домов моды Европы и всего мира. Модели, которые она предлагала, словно стирали границы, обусловленные «железным занавесом». И все те, кому были адресованы ее модели становились просто современниками, люди общего для того времени стиля, а не теми, кого расставила действительность по разные стороны пресловутого «железного занавеса». И в этом было зерно ее творческой философии. Ее творчество призывало современниц выглядеть по утрам так же, как и спешащие на работу элегантные парижанки, не зависимо от того, кому – москвичкам, ленинградкам или жительницам далекой глубинки СССР предстояло носить эти модели. Им предлагалось встречать праздники в Домах Культуры, посещать концерты и театры в вечерних платьях с пышными, как кринолины юбки, или смелыми декольте, ничуть не хуже, чем у элегантных дам «загнивающей буржуазии, скучающей на собственных виллах и особняках от собственной бездуховности и бесперспекти», как клеймили тогда заграницу в советской прессе.

Талантливые работы Н. Голиковой, раскрывшие тему молодежной моды, как отдельной темы в современной моде, особенно ярко проявились в 1957 году, когда специально к праздникам Фестиваля Молодежи в Москве ОДМО готовил обширную коллекцию для внедрения в производство. Что бы дать возможность приодеться народу и не ударить в грязь лицом перед таким наплывом иностранцев. Хотелось бы вспомнить и художественного руководителя тех лет, направляющая работу Дома Моделей, не подавляя и хорошо соединявшая администрирование и свою творческую работу – Людмилу Головкину. Безупречно элегантную, деликатную, умевшую держать ровный паритет и создавать хорошую рабочую интонацию между собственно администрацией и творческим коллективом ОДМО. Время ее правления мама вспоминала, как счастливые времена, когда и администрация Дома Моделей была вовлечена в творческий процесс своего заведения и бережно относилась к сотрудникам, что, увы, ушло и со сменой руководства и стало сходить на нет с окончанием Хрущевской оттепели. А позже, и вовсе сменилось жестким управленческим диктатом периода застоя, сопровождаемым разнузданным пьянством администрации, чванством этих «королей жизни» по отношению к талантливы модельерам. А проще – примитивных хапуг и деляг. Но все это было потом.

А в 50-е годы там царила оптимистичная атмосфера радости творчества, сопричастности к построения нового светлого мира мирного времени. Та высокая планка работы на уровне подлинного искусства, которую держал накал их творчества и искренность самоотдачи, делала просто невозможным появление в их коллективе тусклой и равнодушной личности, пусть даже опирающейся на высококвалифицированный пошив. Поэтому новых сотрудников выбирали очень тщательно, выискивая и присматривая таланты и среди студентов Текстильного института и учащихся Московского швейного техникума. Они привлекали и талантливую молодежь. Удивительно, но эти сочетания, как оказалось отнюдь не противоположностей, создавали единый творческий коллектив, спаянный особым азартом творчества, радости открывшейся для многих художников-модельеров возможности участия в создании новых образов, которым предстояло жить и быть в такой долгожданной послевоенной мирной жизни. Этот светлый оптимизм давал силы и жажду творить, не смотря на все реалии бытия.

Во время прохождения практики в ОДМО, мама сначала работала в качестве зарисовщицы моделей на показах мод, проходящих на Кузнецком Мосту. Это были моментальные зарисовки, не просто хорошо, а порой виртуозно запечатлевающие акценты мелькающих на подиуме образов, но и наполненные неподдельным восторгом от всего увиденного. Это были – графические этюды для журналов, в как необходимые иллюстрации, идущие в комплекте с выкройками моделей, новейших разработок ОДМО, которые в те годы были нарасхват – и для сопровождающей модели документации для внедрения моделей на фабрики. Эти рисунки, как и выполненные ею авторские головные уборы – сразу же привлекли внимание мастеров ОДМО к молоденькой выпускнице Московского Швейного техникума. Как позже вспоминала мама, были и другие претендентки на место в отделе моделирования головных уборов. Некоторых она знала по ее же техникуму. И кандидатуры всех претенденток рассматривались очень тщательно, но властители и властительницы дум в области высокой моды тех лет остановили свой выбор на ней; синеглазой, застенчивой, пугливо-вежливой девушке, откровенно плохо одетой сироты-провинциалки. Главным украшением, которой были две толстенные косы, тяжело лежащие на ее красивых плечах, как два русла великолепных русо-пепельных волос. Но в тот год свободных мест не было и «присматривали» сотрудницу на неопределенно удаленное будущее. У нее взяли список телефонов всех ее «явочных квартир»: и дяди с тетей, и чудно́й барыни Фердинандовой, и нескольких подруг, через которую ее можно было бы найти в случае так ожидаемой надобности. Она еще год проработала зарисовщицей образцов одежды и головных уборов в научно-исследовательском институте, где занимались разработками методиками для внедрения образцов моды в производство. И со временем, она стала просто запрещать себе; и мечтать, и ждать заветного звонка.

Но этот звонок все же раздался, но, правда – лишь год спустя. В 1953 году, за три года до моего появления на Белый Свет.

Глава 11. Анна Маньяни и рождение дочери

С середины 50-х годов в советских кинотеатрах стали появляться совершенно новые иностранные фильмы. Но среди них особенной глубиной драматургии отличало возникновение итальянского неореализма. По-настоящему интересное, хорошее западное кино – крутили в маленьких клубах, чаще всего, где-то на отшибе, наверное, чтобы остудить горячие головы вольнодумцев тех лет. Где, видимо, удалось «внедриться» в администрации клуба и «окопаться» смельчаку-интеллектуалу. Благодаря чему удавалось протащить на экран острую вещь, смелые и талантливые фильмы современного запада. А для конца 50-х начала 60-х годов – это было личным подвигом отдельных смельчаков. Но в основном такие фильмы были не для массового зрителя, а для взыскательного зрителя, ищущего встречи с настоящим искусством. И, ориентируясь на такого не массового зрителя и показывали такие фильмы чаще всего не в центральных кинотеатрах, а в клубах и в Домах Культуры при различных заводах и городских фабриках, в издательства, а зачастую на закрытых просмотрах, порой с живым переводчиком, вещавшим по ходу фильма через громкоговоритель на различных предприятиях. Эти смелые кинотеатры и клубы были хорошо известны московской интеллигенции. В издательствах, например, в киностудиях – «для своих» и их друзей – приглашенных. И «толпились» на одни и те же фильмы, одни и те же красивые лица той Москвы. Фильм выбирал зрителя, зритель выбирал фильм – полная взаимность торжествовала в этом вопросе.

Поэтому зачастую, чтобы увидеть новое достижение мирового киноискусства, родителям, волокущим меня за собой, приходилось иной раз ехать в кинотеатр после работы, терпеливо и порой долго стоять в очереди. Кстати, без всякой гарантии, что билетов хватит на всех. Но эта очередь резко и приятно отличалась от магазинной. Это замечала даже я, совсем ребенок. Было в этих очередях что-то «клубное». Где наметанный глаз, моментально узнавал «своих». И элегантность, и легкая ирония должна была росчерком емкой и точеной фразы, определяющей и уровень, и социальный статус тех, кто пошучивал, перебрасываясь фразами в томительном ожидании пока очередь двигалась к заветному окошку, чтобы купить билет. То, что позже и составило тот особый аромат и стиль жизни творческой интеллигенции в конце 50-х – начале 60-х годов наравне со многими аспектами реальности того времени.

Бурлеск Эзопова языка, определяющий позицию и политические взгляды говорящих. В то время и чтение книг, который было не достать, и просмотры фильмов, на которые трудно было попасть, и походы в театры на спектакли, на которые невозможно было попасть – все это требовало особого собственного усилия, вхождения в определенную среду, тех кого гораздо позже назовут «шестидесятники» и подлинного соответствия ей. То есть – большой работы над собой и сопричастности к интеллектуальной жизни того времени. Книги нужно было "доставать".

"Лишний билетик" в кино, а особенно в театр – нужно было «стрелять», потому что не все билеты поступали в открытую продажу, а удерживались в кассе до последней минуты, как «бронь» для особо значимой публики – для привилегированной аристократии тех лет: для номенклатуры, которая жила по иным законам в социуме. Исключительным были все формы обслуживания для этого класса со своими подуровнями: и еда, и одежда, и медицинское обслуживание, и отдых, и квартирный вопрос и т. д… То есть, караулить на подходе и подходить к идущим с билетами, угадывая по их выражению лиц, у кого именно может оказаться лишний билет.

Тем счастливчикам, кому удалось купить в кассе билет или «стрельнуть лишний билетик» у входа, кроме фильма доставалось особое удовольствие дожидаться начала фильма в фойе под потрясающими хрустальными люстрами, на которые я старалась, не мигая смотреть так пристально, чтобы всё вокруг начинало таять, и мне было бы легче представить, что я в настоящем, сказочном дворце. Перед началом фильма играл оркестр. Чаще всего вальсы Штрауса. А в кинозале тяжелые складки пурпурно красного занавеса шевелились, потом, словно нехотя, начинали двигаться и занавес раздвигался, чтобы приоткрыть белый экран, на котором начиналось черно-белое и изредка цветное чудодейство – «и жизнь, и слезы, и любовь…» разворачивались перед глазами зрителей.

Вот такое было кино в начале 60-х на моей родной Таганке.

Словом, кино тех лет было нечто гораздо большее, чем просто развлечение для людей того времени! Это была правда жизни, но какой жизни иных сопространств, отражением иной реальности. Но неизменным мерилом всего были вечные общечеловеческие ценности, неустаревающая борьба Добра со Злом, и торжество справедливости – все же превалировало в сюжетах кинематографа и литературы того времени. И потому ничуть не смущало то, что в зрительном зале сидели зрители, пришедшие в основном из коммуналок, а на экране герои фильма, обитатели трущоб и дворцов были им равно интересны. или, как тогда часто называли кинофильмы – «картина» и потому часто звучало;

– «Посмотрели картину. Понравилось!». Так вот – зрители за редчайшим исключением из коммуналок без ванн или душевых, моющиеся раз в неделю в платной общественной бане, затаив дыхание, смотрели на экран, где герои картины – их соотечественники наслаждались роскошными квартирами, щеголяли в немыслимым по элегантности платьях и дорогих костюмах в мире иной повседневности, что нисколько не коробило тех, кто пришел в кино зал, чтобы погрузиться в мир сказки и удовольствия. И потому так радостно откликались, видя сказку на экране. А что уж говорить об иностранных фильмах, про иностранную жизнь с ее бедами и радостями. Так что: кино тех лет очень много значило для людей того времени, как и для Саши и Маргариты, конечно.

Поэтому Маргариту так обрадовала идея Саши пойти в кино как раз первого марта, когда начинает казаться, что весна не наступит никогда, что первая зелень – невозможное чудо, оставшееся навеки в прошлом, потому что лед на московских тротуарах соседствовал с лужами, которые предательски по ночам пополняли обледенелую армию не сдающейся зимы. И поэтому Саша, видя, что Рита чувствует себя хорошо, предложил Рите сходить в кино. Это так обрадовало Риту, что она отговорила его сначала съездить ему одному за билетами, а потом подъехать и ей к началу сеанса тем более, что мартовский лед под ногами был еще очень коварен и внушал опасения. И они решили ехать сразу вместе и за билетами, и к началу фильма. Поэтому чтобы не рисковать решили поехать на последний сеанс к 21 часу, когда народ в основном уже вернулся к себе домой после работы и в автобусе становится гораздо свободнее в этот час.

Саша помог Маргарите застегнуть пальто, старательно натягивая полы её пальто, потому что живот 9-ти месячного срока уже значительно выпирал, а застегнуть его нужно было обязательно. Ведь 1 марта, хоть и первый день весны, но весны сугубо календарной, а значит – зима еще не сдается и морозит московские улицы, как обычно, в сущности, в зимнее время. Потом помог, присевшей на табурет Рите, и обуться натянуть резиновые боты на малиновой с начесом подкладке на туфли. И они отправились смотреть новую картину в их любимый, в те годы ближайший к их дому кинотеатр с гордым именем «ПОБЕДА». Тем более, что там шел новый фильм с легендарной Анной Маньяни в главной роли.

В тот самый патетический момент развития фильма, когда Анна Маньяни обратила на крупном плане своё лицо в тьму зрительного зала, с выражением лица, на котором замер немой, но ясный всем зрителям-современникам вопрос…

Ответом на ее вопрошающее молчание из зрительного зала прозвучал пронзительный крик Маргариты:

– Саша! Воды отходят! Скорую! Скорее!!!

Испуганные билетерши зажгли свет в зале. Анна Маньяни осталась без ответа, звук «картины» поплыл со скрипом, и зал замер в изумлении уже не от завораживающего таланта Анны Маньяни, а от реальности происходящего в зале.

Я родилась на следующий день – второго марта. «Начало времени» – так назвал одну из своих книг мой отец о своем детстве. И точнее о детстве не скажешь. И жизнь моих родителей с тех пор сильно изменилась. Но кино на всех этапах жизни моей семьи оставалось незыблемой ценностью их жизни.

* * *

Я родилась и выросла в Москве 60-х годов, в стране, которая называлась СССР. Но суть не в том, как она называлась, а в том, что находилась она там же, где и была – в России, поэтому, вспоминая то время, вспоминаем и СССР.

И так я родилась в живописном районе Москвы-разудалой и отчаянно-веселой Таганки, пахнущей в те годы дымом печного отопления и пирожками.

Там, на деревянных улочках кипели страсти, комичные и драматичные одновременно.

А незабываемое пестрое мелькание колоритных лиц участников тех событий… Словом, рисовать и рисовать! И, писать, конечно. Но я человек обстоятельный – решила сначала учиться рисовать. А писать – уж ладно – как жизнь научит… Если сочтет нужным. Вот и пишу.

Попасть, даже в обыкновенные в ясли или в районный детский сад в 60-е годы в Москве, было очень трудно. Потому что их было мало и на всех детей не хватало.

И мои родители терпеливо стояли в очереди, а она все, наполнялась и наполнялась желающими. И по мере этого пополнения с ходатайствами с места работы, с протекциями и связями те, кого судьба забросила в эту очередь, заветные двери – сначала яслей, а потом и Детского сада, удалялись от них и удалялись. Декретный отпуск в те годы – поздно начинался и рано – к 6 месяцам новорожденного ребенка заканчивался. Поэтому, в ожидании очереди на свободные места сначала в ясли, а потом в дет. сад, родители отдавали меня разным бабкам-нянькам на день. Опыт этого доверия ребенка нянькам был самым плачевным. Татьяна Васильевна работала и помочь не могла в течении недели, но зато выручала в воскресенье, давая возможность молодым прошвырнуться на выставки, в гости, в кино. Однажды Саша – мой отец, пришел пораньше, чтобы забрать меня у очередной бабки и отнести домой. И обнаружил, что вместо обещанной прогулки на свежем воздухе меня просто держали одну в дровяном сарае в старом вонючем одеяле, закрепленном на потолочной балке, на подобие гамака, пока нянька или бабка, как их называли, занималась своими делами. После этого отец взял дни за свой счет в счет будущего отпуска и стал искать другую няньку. Ту, которую он нашел на смену предыдущей, он, исходя из своего печального опыта, решил проверить так же, возникнув на пороге ее старинного бревенчатого домика на три часа раньше обычного его прихода к бабке за мной. И его бдительность была «вознаграждена». Он «застукал» ту няньку за «процедурой успокоения ребенка» – за попыткой налить водку мне в рот. Эта «педагогика» тех лет, так ужаснула его, что, конечно, он схватил меня в чем я мокрая была так и убежал со мною домой. После этого пришлось ему познакомиться и с кормлением 8-ми месячного ребенка так называемыми «жамками»: об этом кошмаре он часто вспоминал. Оказалось, что нормой жизни у таких нянек-бабок было не утомлять себя приготовлением каш, а просто – жевали хлеб и нажеванную массу, которую они по-крестьянски называли: «жамки», запихивали ребенку в рот, вместо свежеприготовленной каши. Наверное, после этого моего отца – Саши у него вошло в привычку повторять:

– «Господи! Этому миру не нужны дети мечтателей!». Эта фраза-причитание моего отца по поводу моего рождения стала девизом моего детства, потому что повторял он это очень часто. То, насколько трудно далось родителям мое детство привело к тому, что они боялись заводить еще детей. Потому что, как говорила всегда моя мама, находясь под впечатлением от всех тягот жизни в те времена тотального дефицита на всё – начиная от продуктов элементарного питания – до одежды и возможности жить в квартире, а не в тесноте коммуналок: «Заводить детей в советском союзе – преступление против детства!» Наверное, многие разделяли ее мнение в те годы – потому что в основном в семьях было по одному ребенку. Потом были и другие удивительные няньки. Поэтому мои родители считали себя счастливчиками, когда по рекомендации друзей, которые так же мучались в долгих поисках няньки для ребенка, посоветовали и дали адрес бабы Насти. Куда меня и отдавали на будние дни. Отдавая меня бабе Насте, с собой мама приносила и мое «приданное»; и одежду, и еду для меня на день в китайской белой с синей каемочкой эмалированной кружке с крышкой. Это, что предстояло мне съесть днем, пока я буду находиться у няньки. Эти небольшие кружки казались мне тогда огромными.

Утром, перед работой, родители меня отдавали няньке – бабе Насте, деревянный дом которой находился недалеко от остановки 16 троллейбуса, чтобы можно было без проблем закинуть меня туда по дороге на работу. А вечером, по пути домой, забирали. Даже двое работающих супругов, не могли на крошечные советские зарплаты нанимать няню для ребенка, чтобы она сидела и позаботилась о ребенке дома. Поэтому мне пришлось погостить в старых деревянных домах Таганки у разных нянек, берущих себе на «воспитание» по нескольку детей. И прожить ту жизнь и уклад старинных бревенчатых, старомосковских домов прежней Таганки с печным отоплением. Поэтому помимо деревянного туалета на дворе – типа «очко» во дворе были и дровяные сараи. К ним обычно и пристраивались те деревянные туалеты – сарайчики, такие же, как на дачках в шесть соток.

Раньше Таганка представляла собой целые улицы и закоулки некрашеных бревенчатых, темных от старости домов. Деревянные дома тогда не красили и до полного своего разрушения они сохраняли свою естественную красоту потемневшего с годами дерева с серебристым налетом архитектурной седины. Дома эти, как старые поношенные обноски, были пропитаны запахами своих хозяев, их жизнью, прожитой их горечью, щами-борщами, как старая верно прослужившая свой век одежда.

Такие няни-«бабки» держали обычно по нескольку ребятишек. Они устраивали такой, как сейчас назвали бы – частный детский сад из таких же бедолаг, как и я – росших без бабушек-дедушек. Последней моей «бабкой», в доме которой я пересиживала рабочие часы родителей, была добрая баба Настя. Её дом находился, где-то напротив нынешнего кинотеатра «Рубин» или, как называлось это место до постройки кинотеатра «РУБИН»-«Остановка «МИЛИЦИЯ!». Так торжественно и громко выкрикивала название кондукторша на остановках. Или истошным, зачастую хриплым от крика на весь автобус или троллейбус голосом, просто: "МИЛИЦИЯ!" – громко выкрикивала кондукторша при приближении к этому месту.

Не местный народ вздрагивал, словно слышал не название остановки, а крик о помощи.

Я хорошо запомнила бабу Настю – эту хрупкую, тихую, пожилую женщину. Она разогревала нам то, что давали с собой мамы. И кормила нас этим. Она была аккуратная и немногословная. Но у неё была особенная безмолвная светлая улыбка и долгий внимательный взгляд светло серых, по-крестьянски полупрозрачных глаз. И ей честно в голову не приходило развлекать нас или уж тем более развивать, читая что-то вслух. Просто вовремя кормила, и присматривала, чтобы не безобразничали. Во дворе мы не гуляли, чтобы не раздражать соседей, и из опасений, потому что это было для бабы Насти "нетрудовыми доходами". То есть не законным бизнесом, за который в те годы можно было нажить большие неприятности с законом с ОБХС. Поэтому и меня мама строго предупредила, что, если будет кто-нибудь вдруг расспрашивать: «А зачем вы приходите к бабе Насте?». То я не должна была сознаваться, что она моя няня:

– «Никогда не говори, что баба Настя твоя няня! А говори, что мы всей семьей дружим с нею и ходим к ней в гости! А то ее арестуют злые люди!» – напоминала мне мама, по дороге к ее старинному домику с двумя окошками, украшенными деревянным кружевом резьбы наличников. Очень красивых наличников, давно кем-то любовно и мастерски вырезанных. И, когда, приближаясь к дому бабы Насти, я видела эти окошки, мне, что у домика бабы Насти такие же красивые и добрые глаза, что я могу спокойно довериться этому дому. Как и всем встречным людям с добрыми и красивыми глазами, людям.

Развлечением в доме бабы Насти было – всей стайкой, таких же приёмышей, как и я, сидеть у печки с любимой игрушкой, взятой из дома. Но и без нас в комнате было тесно, и потому играть было негде. Баба Настя именно "присматривала за нами, но ей и в голову не приходило читать нам книги или, как-то развлекать. Она целый день была занята хозяйством. Но, за то, тут процветала особая свобода слова. Поэтому игры были "на сообразительность"-такие, как та, что традиционно начиналась со скороговорки:

 
"Вам барыня прислала сто рублей
и коробочку соплей.
Вы поедите на бал?
"Да" и «Нет» не говорите,
что хотите, то берите!"
 

Сидение у печки холодными днями для нас – детей это было настоящее удовольствие.

Чтобы приукрасить это житьё-бытье, я сама рассказывала вслух сказки. Но сказок не хватало, да и те, что я знала – знали и все остальные. Книжки давали с собой, но скорее, как собрание красивых картинок для рассматривания. Поэтому я «нашла свою нишу»-придумывала сама приключения, завиральные расклады, в которые, как в мясорубку попадали по моему желанию короли-цари и королевны с принцессами и волшебниками. За это баба Настя после того, как покормила нас, когда приходило время налить чай для детей, доставала лично для меня чашку из старинного и довольно обшарпанного, но витиевато украшенного резьбой буфета. Взрослую чашку! А не детскую кружечку.

Помню эту чашку отлично – это была большая чашка Дулёвского фарфора с большой, размашисто нарисованной розовой с золотом розой на боку. Она наливала мне чай в эту призову чашку, ласково произнося: «А сказочнице чай – первой! За сказки! Потому что заработала!»

Наверное, это и был мой первый гонорар. Но у бабы Насти я не загостилась, потому что однажды отец, надев все ордена участника войны пошел в высокие инстанции требовать, то есть – просить для меня место в детском садике. И честно дал, как тогда говорили «дал на лапу» «кому надо и сколько надо. То есть, просто выражаясь, – взятку. И тотчас место для меня в районном детском саду было найдено, причем на выбор несколько вариантов по району. И папа смог выбрать удобный вариант детского садика для меня – недалеко от дома – на Абельмановской заставе, как раз рядом с остановкой 16 троллейбуса – по дороге на работу и обратно.

Глава 12. Шестидесятые и Кузнецкий мост

В начале 60-х знаменитые шляпки Маргариты Андреевны Беляковой в стиле коктейль в форме маленьких, изящных куполов церквей «а ля рюс», гастролируя по всему миру в составе сезонных коллекций ОДМО «Кузнецкий Мост», произвели фурор. Большим успехом пользовалась целая серия разноцветных, очень самобытных, но элегантных головных уборов на тему русского народного головного убора. Разноцветные шляпки «коктейль» в форме куполов православных русских храмов в единстве с серией вечерних платьев и элегантных костюмов – это было смело, но неожиданно гармонично даже для раскрепощенного периода хрущевской оттепели. И, видимо, поэтому так надолго запомнились.

Белякова Маргарита Андреевна: художник-модельер головных уборов ОДМО «Кузнецкий Мост», увлекалась этой темой и в середине семидесятых, но возвращалась к ней всякий раз на новом уровне. Тема исторического костюма, осознание его пластики, игры объемов и всегда свойственная народному костюму строгая функциональность – часто волновали и одаривали художников-модельеров новыми идеями, вызревавших под обаянием шедевров зодчества во все времена. Потому что не только обаяние исторически значимых архитектурных форм и, конкретно Православия, созвучны задачам игры и взаимодействия объёмов в создании шляп волнуют художников, но и особенно остро в то время воспринималось художественное воплощение невербальной и скрытой темы протестности художников того времени. Ведь это было время, когда фраза или «слоган» тех лет: – «религия – опиум для народа!» – это было краеугольным камнем советской идеологии. Когда тема Православия, как религии была под запретом, еще пару десятилетий тому назад за это реально и сажали, и всячески преследовали людей в СССР. Но, поскольку в творческие и идеологические задачи ОДМО «Кузнецкий мост» входила демонстрация образа «Социализма «с человеческим лицом», воплощенного в образе современников, то и эти смелые новации допускались, но под контролем кураторов из ЦК. Обращалась и моя мама к теме созвучия национального костюма и образа современности не раз на своем творческом пути. Увлеченно разрабатывала направление, которое она называла «Боярка», навеянные темой кокошников, боярских шапок, вариации на тему Шапки Мономаха. Очень интересна и авангардна ее серия, как фетровых, так и меховых шляп, как мне показалось «не чужих», навеянных творческим наследием «Русскими сезонами» в Париже 1914 года, и всей пост эмигрантской модой первой половины 20 века с её поисками интеграции национальной стилистики в современную моду. Кстати, в последние годы это направление и ее разработки – это очень модные и востребованные нынешними покупательницами формы современных шляп. Мне запомнился этот сокровенный процесс творческого «самовозгорания» и воплощения образа в реальных моделях.

Мама на протяжении тех 42 лет работы в ОДМО выполняла все только своими руками на всех этапах создания новой модели. Но время от времени возникал вопрос о том, что нужно или нет привлечь к работе художника-модельера и исполнителя. Этот вопрос мама всегда категорически отметала, считая, что их работа художников-модельеров тем и отличается от работы модельера в ателье, потому что здесь все вещи должны быть абсолютно уникальны. К тому же могла бы уйти прелесть неожиданных находок, которые и возникают в процессе поиска и работы над моделями в самый неожиданный момент. От работы над эскизом, или в момент тяжелого ручного труда натягивания мокрого фетра или меха на выточенную из липы форму до создания характерной виньетки-бантика. Мама считала, что все этапы рождения нового образа своего произведения нужно целиком «переболеть» вместе с будущим «детищем».

Единственное, разумеется, саму форму болванки вытачивал болванщик, но строго под руководством модельера по заранее выполненному самим художником из спартри макету будущего головного убора. Потому, что сами формы БОЛВАНКИ – это, в сущности, – скульптуры. Должность болванщика всегда была в ОДМО "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ" одной из необходимых.

И тончайшие переливы формы, и перетекание объёмов, которые и рождают пластику будущего образа – это решающий этап в творческом процессе. От себя БОЛВАНЩИК ничего прибавить не мог. Да и художники-модельеры ревностно корректировали его работу, чтобы был осуществлен именно первоначальный замысел будущего головного убора.

В ОДМО серьезно занимались и мужской модой. В ОДМО вплотную озадачились поиском мастеров, способных творчески работать в этой области ещё в 50-е годы. Тогда же появился в Доме Моделей Александр Игмант – «личный кутюрье Леонида Брежнева». Прекрасный модельер и, на закате ОДМО ставший его художественным руководителем. Хорошим, умным, способным чутко вслушиваться и чувствовать ритмы и пластику, нового перестроечного образа – руководителем, но это было уже значительно позже.

Но несколько раньше его появился в ОДМО и легендарный и незабываемый Абрам Моисеевич Бершадский – златоуст и неутомимый острослов. Но, конечно, главное – восхитительный виртуоз в создании мужских головных уборов, остро чувствовавший вибрации, носящиеся в воздухе новых идей в создании образа современника.

Большой знаток и ценитель антиквариата, превративший свою комнату в просторной, многоквартирной коммуналке над Елисеевским магазином, на теперешней Тверской, в подобие пещеры Али Бабы, как мне казалось в детстве. Этой «пещерой Али Бабы, наполненную дивным антиквариатом, я любовалась, когда мама, прихватив меня, забегала по делам к нему и его жене, его обожаемой Дорочке. Обычно это обозначало, что кому-то из родственниц или знакомых Абрама Моисеевича понадобилась новая шляпа.

Мама, когда входила, словно извиняясь, говорила, что, как всегда, со мной: «Вечно всюду я с Надькой наперевес!».

Абрам Моисеевич, так он мне и запомнился: стоящим на пороге, в белой майке и в зеленых в черную полоску пижамных домашних брюк – основного аксессуара мужского гардероба тех лет "для отдыха дома", но не только дома, но и на отдыхе. С зеленым советским чайником в руке, чтобы поставить его на плиту на коммунальной кухне, пропахшей соседскими щами. Но, перехватив мой восхищенный взгляд, утонувший в роскоши, хранящейся за стеклом антикварного старинного буфета, пояснил мне и моей маме с радостью и азартом старого пирата:

– Смотри! Смотри и помни, малышка! Это тебе не музейные подделки! Сегодня ты видела настоящий Мейсен и антикварный Китайский фарфор!

И в знак удовольствия и уважения к моему искреннему восторгу перед его коллекцией, он сказал Дорочке, чтобы она убрала уже приготовленные для чая чашки. И сам выставил на стол немыслимой красоты фигурные хрустальные стаканы какого-то императорского завода, украшенные резьбой с нимфами, жеманно раскинувшимися среди причудливых картушей и виньеток.

Я боялась и прикоснуться к этим шедеврам, не то, что чай из них пить. А он смеялся, как всегда раскатисто и немного театрально, как оперный злодей, и говорил моей маме:

– Смотри, Маргарита, как твоя Надюшка смотрит! Смотри, Дорочка! А девочка умеет видеть вещь! Художником будет! Вот увидишь!

Сколько лучших умов страны, вершивших и наши судьбы, согревали и украшали произведения Абрама Моисеевича Бершадского – великолепного мастера мужских головных уборов!

Хоть и отразилась на моем лице сплошная «дружба народов», но так я пока и не узнала, как звучит на иврите «Светлая память!» Поэтому просто:

«Светлая память Вам! И вечная любовь вам, Дорочка и Абраша!»

Он появился в Доме Моделей тогда, когда было решено, что и обликом, образом современного мужчины в области головы тоже нужно заниматься. И относится к разработке этого направления моды головных уборов следует с полной ответственностью и серьезностью. Он занимался только мужскими головными уборами.

Потом, с начала 80-х годов в их отделе моделирования головных уборов появлялись новые разные люди. Но ненадолго, потому что в основном не приживались. Слишком серьезная и творческая нагрузка. Так что они мелькали, и мама досадовала, что каждый раз сердце и душу приходилось вкладывать, чтобы "вырастить мастера". Но оказывалось, это были случайные для искусства моды люди, которых соблазнила значимость вывески «Дома Моделей». И, посидев под нею, они надеялись разбогатеть. Но тут были иные богатства, за которые сами художники платили каторжно-тяжелой работой.

Так уж сложилось, но с детства пришлось мне «пастись» и у мамы на работе в Доме Моделей, и у отца в издательстве «Молодая Гвардия». А всё по тому, что девать меня было некуда. Мои родители, оба с детства сироты, а значит ни бабушек, ни дедушек. И вечно оставить меня не с кем было, когда в детском саду объявляли карантин.

Особенно часто я, в качестве такого довеска, к счастью для мамы, довольно бессловесного, то есть не очень мешающая, бродила с нею по музеям, выставкам, кинотеатрам, поэтическим вечерам. И, как я теперь понимаю, это была лучшая школа в моей жизни.

Благодаря этому я еще в детсадовском возрасте побывала на многих знаменательных для того времени выставках. Мне посчастливилось посмотреть в кинотеатрах и клубах всю волну незабываемого итальянского неореализма 60-х годов. Устрашающая вывеска в кинотеатрах той поры: «Детям до 16 вход запрещен» на меня от 3-х до 8–ми летнюю не распространялась.

Потому, что, как известно – «Бабочкам слоны не опасны!»

Мама и отец – оба большие любители кино тех лет, искренно изумлялись иногда возникающим у администраторов попыткам отнести запрет «Детям до шестнадцати» и ко мне.

На это они темпераментно возражали:

– Как Вы могли такое подумать о ребенке!!! Да, что за гадость у Вас в голове?! Это невинный ребенок! Да она же ничего не поймет! Она спит во время фильма!

Конечно, подобный ураган, смел бы и не такие преграды. Но я, привыкшая к этим нелепым попыткам не допустить моих родителей к «важнейшему из искусств», с удовольствием им подыгрывала. Благо, что мимика а-ля «унылая, сонная, рожица» – всегда был мой конек.

Но они были не правы в том, что я якобы ничего не пойму. Великая сила искусства действительно велика тем, что сильные сцены фильмов тех лет, тогда совсем новинки, врезались в память еще тогда, задолго до того, как стали хрестоматийными образцами кинематографического искусства. Мы смотрели фильмы, которые пускали или на закрытых просмотрах в издательствах, и в иных интеллектуально, идеологически направленных гос. учреждениях. И это осталось счастливыми воспоминаниями: родители вместе, спорящие о достоинствах фильма так увлечённо, что забывали держать меня за руку. Бывало, что и теряли.

Широкий экран крупных кинотеатров в то время редко предоставляли для действительно хороших западных фильмов. Чтобы напрасно не будоражить народ. Ведь любая, даже сама обличающая лицо капитализма вещь-невольно, показывая уровень жизни у них, и тотчас обнажала наш низкий уровень жизни, невольно заставляя сравнивать. Даже отсутствие коммуналок, из которых приходили в кинотеатры зрители этих фильмов, бросалось в глаза уже при первом поверхностном взгляде на экран. Помню моих потрясенных родителей, когда мы втроем вышли после просмотра фильма «Ночи Кабирии».

Мы шли после кино домой, в нашу коммуналку на Хохловке. Там вместе с нами жили соседи – очень хорошие люди. Это была семья московских рабочих. Добрейшая тетя Оля, и просто мои ангелы хранители, их дочери: Люся и Галя. И дядя тоже Вася – милейший был человек, если только не наступали праздники. А уж если наступали, то… на всю жизнь остался для меня образ советских праздников; крик, выбегающий соседки – тети Оли: «Спасите, помогите!» Бегущий за нею с топором в руках её пьяный муж. Девочки прибегали к нам, чтобы спрятаться от него. Но так он её ни разу не догнал, сколько ни бегал за нею с топором вокруг дома. Не догнал: ни в праздник Солидарности Трудящихся всех стран-1-го мая, ни в праздник Великой Октябрьской революции – каждое 7 ноября.

– "Хорошо, что тетя Оля отлично бегает! И потому праздники все равно оставались праздниками, но со странностями."-так я думала в детстве. А теперь понимаю, что это такая любовь была – «побежать и не догнать».

И первое, что в тот вечер после кино грустно, грустно сказала моя мама, о гениальном фильме "Ночи Кабирии":

– Посмотри, Саша, даже у таких, как Кабирия и Ванда – у дешевых уличных проституток, у каждой свой отдельный дом! Отдельный дом, не то, что – квартира. Они не мучаются, как мы в коммуналке. У них есть ванна, своя, а у нас в коммуналке – даже душа нет. Мы моемся раз в неделю в общественной бане. А я там едва успеваю Надю помыть и тотчас после сама падаю в обморок от той духоты и жара.

– Да, брось ты! Будет и у нас отдельная квартира! Со своей ванной! Подожди! Главное, что картина гениальная! Ведь, правда же, Ритка?

Со временем он действительно сделал отдельную 2-х комнатную квартиру, которую «дала» ему «Молодая Гвардия», как работнику издательства, где он работал. А так как издательство «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» была идеологическим флагманом издательского дела в советской Москве тех лет, крупнейшим государственным издательством со своей типографией, то это издательство вело жилищное строительство для своих работников. Жаль только, что наша семья тогда же и рухнула. Но не о том воспоминания.

Отличительной чертой жизни того времени это было максимально близкое сближение искусства с жизнью людей тех лет. Искусство; кинематограф, выставки, литература, театр – стали языком общения людей, их повседневной образностью, и потому чтобы общаться на языке своего «сегодня» люди прилагали много усилий, чтобы достать книгу – то есть – купить по знакомству, потому что просто в продажу ничего интересного, а тем более современного и западного во времена СССР в свободную продажу не поступало. Все моментально расходилось между своими работниками книжного отдела или магазина, которые распространяли книги, пользующиеся спросом, далее по своим каналам за отдельные деньги. А тех счастливчиков, которым выпало счастье имея «нужные» знакомства достать книгу, их просто обязывало положение такой исключительности к тому, что книги дома обычно не залеживались и пылиться не успевали, потому что они их давали почитать на короткие сроки, которые сокращались на еще более короткие, переходя из рук в руки. Например, если мои родители давали кому-то на неделю почитать книгу, то – тот, кому выпала эта удача, успевал не только прочесть, но и порой на одну ночь дать почитать эту же книгу своему другу с обязательным возвратом. Эти милые, но не вполне понятные в наше время особенности повседневности тех лет и характерные особенности взаимоотношений между людьми – рождали особо доверительный стиль отношений и очаровательный пиетет перед дружескими связями между людьми. Сама дружба обладала особой сверх значимостью и гордостью людей, потому что дружба и способность дружить была наилучшей характеристикой личности в те времена, которая рассказывала о человеке, как личности несущей и создающей вокруг себя особенно притягательный мир интереснейшего общения, в дружбе с которым можно было общаться с многими другими интересными людьми, обладающими талантом насыщать свою повседневность яркими впечатлениями, которыми делятся с большой радостью, как великолепным застольем в праздник. А точнее – превращать собственные впечатления в радость и праздник для окружающих. Поэтому эта особо азартная охота за яркими впечатлениями, расцвечивающие советскую повседневность, новинками в литературе, в кинематографе, в театрах, на выставках живописи, ради насыщения яркости личности – была ведущей темой жизни интеллигентных людей в то время. Мещанство, тяготение к тускло обывательской жизни открыто порицалось в советском менталитете, культивировался образ современника, устремленного не к приобретению материальных благ, а к достижению культурного саморазвития прежде всего, «парящего» над реальностью повседневности в пространстве духовно-интеллектуальных поисков. Дружба между людьми в те годы значила гораздо больше, чем дружба в сегодняшнем понимании – это было в хорошем смысле фетишизировано, превращалось в культ и стиль поведения в жизни. А стремление и погоня за новинками в искусстве и литературе в среде творческой и технической интеллигенции была не только культом, а необходимостью насыщения межличностного общения в культурной среде.

Это я пишу об обычных людях того времени, а не о коммунистической номенклатуре и членах их семейств, которым все доставалось на блюдечке и часто бесплатно – потому что для них в кассах театров и кинотеатров держали так называемую бронь.

До начала сеанса или спектакля. И, если желающих воспользоваться этой привилегией, на несколько минут до начала не появлялось, тогда эти билеты-«бронь» быстро продавали в кассе, давая возможность поклонникам этого искусства купить входные билеты и без охоты на «лишний билетик», без приставания с этим назойливым вопросом к входящим счастливчикам с билетами. И так абсолютно все блага жизни были ранжированы и подлежали спец распределение согласно социалистической иерархии номенклатурности, которая жила в совершенно другой реальности, отличающейся от повседневности обычных советских людей.

Глава 13. Мода и жизнь СССР

Досадно и несправедливо, когда о Моде периода СССР судят и вспоминают, приводя в пример тотальный дефицит советских магазинов, и царившую на прилавках магазинах "мерзость запустения". Общество, жившее по принципу двойных стандартов даже такую тему современного искусства, которым является мода, загнало под этот вынужденный «стандарт». С одной стороны, самой неприглядной для советского народа, в его быту и повседневности, а с другой и весьма полнокровной стороны развития моды, старательно закрытой от советского народа, предназначенной для демонстрации на подиумах Запада, а не для повседневной носки в жизни людей, но повернутой к Западу на протяжении с 1944 года до 2002 года. Причем совершенно целенаправленно и официально, согласно принципам "ЖЕЛЕЗНОГО ЗАНАВЕСА" СССР. Потому что народ был просто не в курсе, что ДОМ МОДЫ "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ" планомерно и регулярно, по два раза в год всем огромным творческим коллективом создавал уникальную и прекрасную коллекцию модной одежды, отражающую творческое развитие СОВРЕМЕННОЙ МОДЫ во всех нишах: мужскую и женскую, детскую, спортивную и даже был отдел "ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ ЦЕХ", где модельеры «оттягивались» по полной, создавая улетную, суперавангардную моду все это блистало на подиумах но в таком великолепной виде на прилавки не попадало. Эти коллекции принимало руководство ОДМО+ партийное руководство ЦККПСС советского союза. И, уже одобренные начальством всех ступеней, после прохождения таких «экзаменов» эти высочайшего творческого уровня огромные коллекции моды гастролировали по всему миру, так же, как и ныне на разнообразных международных Неделях моды. Это известные на весь просмотры новых коллекций Домов Моды всех стран, традиция проведения которых никогда не прерывалась и для советской России, кроме лет войны. Эти показы не демонстрировались народу. Потому что цель этих показов была сугубо идеологической – показать социализм с человеческим лицом. Эти модели, за редким исключением не внедрялись в советское производство легкой промышленности. Отдельно модельеры разрабатывали модели для внедрения в отечественное производство и отдельно для заграницы. Но факт того, что великолепная работа наших художников-модельеров, показанная в капиталистическом мире, производила сильнейшее впечатление и значительно обогащала разнообразие образности облика современника. Создаваемые художниками-модельерами образы проникали в общепланетарный процесс развития моды, так же, как и образы, создаваемые художниками других стран. И дело не только в самобытности наших модельеров, но и в том, что нельзя не оценить по достоинству то, что в ОДМО была потрясающая библиотека, куда поступали совершенно недоступные для советских граждан ультрасовременные журналы – практически все, что выходило в мире на тему современного дизайна во всех областях его развития и истории – журналы, как по современной моде, так и по дизайну в целом. С удовольствием вспоминаю об этом, потому что я «выросла» на этих журналах. Мама меня приводила и благодаря хорошим отношениям, договаривалась и мне разрешали смотреть эти журналы. Их домой художникам их не давали. С ними работали в библиотеке. Нельзя не добавить, что художники-модельеры были лишены своих авторских имен, вместо этого было общее имя «ТВОРЧЕСКИЙ КОЛЛЕКТИВ ОДМО "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ". Получали все художники нищенскую зарплату, откровенно нищенскую – 120 рублей + прогрессивка, которую обычно срезали за любой пустяк, например, за опоздание на работу, а работа начиналась в 8-30 утра. А свидетельствую я, как человек почти родившийся и выросший бок о бок с ОДМО КУЗНЕЦКИЙ МОСТ – моя мама была там художником-модельером 42 года.

Когда в моём детском саду объявляли карантин, мама брала меня с собой на работу, строго поясняя, что вести я себя должна так тихо, чтобы никто меня не замечал. Она доставала заранее приготовленные карандаши и блокноты с ее набросками «для себя» идей будущих шляп. Она разрешала мне рисовать на обратной стороне. Мое же рисование имело одну главную задачу-тянуть время и никому не мешать. Поэтому меня усаживали, где-нибудь в уголке, чтобы помалкивала. И сегодня у меня хранятся такие пожелтевшие странички и с ее рисунками и моими на обратной стороне. Они сохранились, потому ей понравился какой-то из моих рисунков.

И я научилась вести себя «тихо-тихо». Особенно, когда не было что-то очень интересно. А на «Кузнецком» на просмотрах всё было не просто интересно, а потрясающе интересно. Мне запомнилась царящая там в период «Хрущевской оттепели», то есть начале 60-х атмосфера восторженного творчества. Наполненная радостью, полное молодого дерзкого задора. Некий взгляд в будущее с оптимизмом был свойственен тем временам.

И сам "Зеленый зал" с репетициями будущего показа был похож на невероятный спектакль, в котором участвовали нездешней и, немного непривычной красоты, женщины.

И я любовалась и рисовала прекрасную, как сказочная королевна, голубоглазую блондинку Милу Романовскую и удивительную, ставшую уже тогда звездой подиума – Регину Збарскую. Кстати, как-то раз, когда я была у мамы в ее отделе МОДЕЛИРОВАНИЯ ГОЛОВНЫХ УБОРОВ в Гнездиковском переулке, мне тогда было лет 5–6, когда мама вышла из служебной комнаты, и я, осмелев, спросила Регину, пока она с удивлением рассматривала ее «портрет» моего изготовления, а знает ли она мою любимую песню. Она переспросила: "А какая твоя любимая песня?"

– "Эй, моряк ты слишком долго плавал!

я тебя успела разлюбить!" – ответила я, напевая эти слова.

Оказалось, что Регина Збарская знала этот чудный шлягер тех лет из кинофильма "Человек Амфибия" с молодой Анастасией Вертинской. Да еще и со всеми словами. А я знала только припев. Знание всех слов этой песенки казалось мне невероятной роскошью, которой Регина со мной поделилась. Она здорово, даже как-то залихватски спела ее. Явно с удовольствием, отбивая такт ногой. Так, что видела я и какой милой, артистичной и веселой она была. С мамой их связывала человеческая симпатия. Они много болтали о поэзии и литературе. Обменивались книгами. Мама навещала ее в те времена, когда ее печаль о «ее князе», совсем извела ее.

"Мой князь, князь мой…" – так она и говорила, когда так неистово ждала его.

Насыщенность высоким духом искусства и сопричастность к азарту и радости творчества и заключенная во всем этом обязательность не равнодушного проживания жизни, потребность пребывания в атмосфере высокого артистизма пронизывала жизнь и деятельность ОДМО, вовлекала в этот водоворот стихии творчества не только художников-модельеров, но и манекенщиц. Радость сопричастности этому живому, создаваемому у них на глазах искусству какой-то особенной жизни, испытывали и гордились этим и конструктора, и даже сама администрация. Оптимизм, наполненный светлых надежд, устремленность в будущее – примета 60-х, «Оттепель» тех лет. В этот период даже был приглашен преподавать сам Эллий Белютин, чтобы вести мастер-классы для художников модельеров, ведь и их эскизы моделей должны были быть прекрасной смелой современной графикой, выставочного уровня, чтобы достойно представить эскиз модели, внедряя свою идею для будущего воплощения в материале в момент обсуждения создаваемой будущей коллекции. Важно было, чтобы эскиз моделей одежды был выполнен на высоком художественном уровне так же и для того, чтобы эти эскизы достойно украшали журналы мод или отдельные страницы в журналах, посвященных современной моде. Теперь и представить такие уроки трудно, но вел те уроки сам маэстро Элий Белютин!!!!Отец Неофигуратива, всколыхнувшего и взметнувшего палитру живописи того времени. Этот его авторский абстракционизм советского послевоенного периода, объединивший вокруг себя огромное число последователей, очарованных художественными методом и новаторством изобразительной структуры, создал вокруг себя весьма многочисленный и обширный круг художников, работавших в универсальности его изобразительной системы, которая и сегодня не утратила своей актуальности. Вероятно, благодаря тому, что Элий Белютин – создал свое королевство абсолютного служения творчеству, преданности живописи, в которой авангард основывался на изобразительности и структуре русской иконописи, смело обобщал творческий опыт развития живописи разных стран и эпох, как синтез разных культур. И в этом так же заключалось новаторство изобразительной системы Элия Белютина. Это резко отличает авангард Элия Белютина от иных путей развития абстракционизма, в которых преобладала тема революционного бунтарства и противопоставления абстракционизма классическому наследию. В абстракционизме часто присутствовала – звучала гордыня и восторг разрушения наследия, но Элий Белютин основывал свой педагогический путь на обобщении художественного опыта разных культур. Он был одним из тех, кто помог абстракционизму обжить и быть на выставках даже МОСХовских залов. Влияние его творческой личности на современников было огромным. И Маргарита посещала эти потрясающие уроки! Которые оставили сильнейшее впечатление в ее жизни!

И ведь пригласила Элия Белютина вести классы живописи для художников-модельеров о администрация ОДМО! Как пел Вертинский:

– "Это тоже, нужно что-то понимать…" А какие праздничные вечера устраивались в ОДМО в те годы, названные «Оттепелью»! Каких актеров и поэтов приглашали выступать! Вот это администрация была!!! Но, потом, с окончанием вольнолюбивой Оттепели все резко прекратилось. Изменилось и творчество, артистический импульс перестал быть кредо в жизни ОДМО, Кузнецкий Мост»

То, что родители не могли оставлять меня одну, было вызвано, не только отсутствием бабушек и дедушек, но и моим скверным поведением. А с современной точки зрения – просто ужасным! И это сильно осложняло их жизнь в русле проживания и самонасыщения в интеллектуальной среде тех лет. Я должна написать об этом не из любви к мемуаристике, а потому, что это объясняет, почему жизнь Дома Моделей во времена СССР разворачивалась у меня на глазах с самого детства. И так: все началось с того, что меня застукала соседка. Она и рассказала моей маме о моих «путешествиях». Правда, начались мои безобразия с «глотка свободы», который мне преподали мои же родители. По утрам они часто опаздывали на работу. И это не удивительно, для тех, кто до поздней ночи, а то и до рассвета засиживались у мебельной стати «Неринги» – кентавра техники тех лет. Он соединял в себе радиоприемник и магнитолу. Прилипнув к ней, они пытаясь уловить сквозь шум советских «глушилок» – «Голос Америки», «Немецкую Волну». Под их шум и треск, который в детстве я частенько засыпала. Мы жили тогда на Хохловке, а это район Таганки.

На расстоянии нескольких остановок, на Абельмановской заставе находился мой детский сад. А до метро «Таганская» находилось дальше, за "Абельмановской заставой". И моим родителям, чтобы добраться до работы, нужно было ехать дальше. Поскольку времени, чтобы довести меня и сдать в детских сад, не оставалось, они меня высаживали на остановке «Абельмановская застава». И дальше к детскому саду я шла одна. И мне это взрослая независимость так понравилась, что воспетое Окуджавой – «к прогулкам в одиночестве пристрастен…», покорило меня с тех пор навсегда.

Однажды я сообразила, что тот троллейбус № 16, на котором я и ездила в детский сад, ездит по кругу! Проезжая старую, саму красивую часть Москвы – в то время не Пречистенку, как прежде, а Кропоткинскую. Правда, по возвращении, остановка его оказывалась на противоположной от наших закоулков стороне. Дорогу я переходить не умела, да и боялась. Поэтому я разработала свою стратегию поведения.

Когда выпадали деньки объявленного в детском саду карантина, а я была здорова. Со времени задуманного я ждала с нетерпением наступления Детсадовского карантина. И, когда этот день наступал – я с ключом от дома на шее, отправлялась в путешествие. Ключ на шее, в дырочку которого мама продевала тесьму потолще и понадежнее, висел у меня на шее под одеждой, вместо креста, и якоря, который так и не удержал меня в родной гавани. Этот ритуальный ключ на шее должен был позволить мне погулять во дворике рядом с домом, пока родители на работе. И я отправлялась на остановку троллейбуса. До которой, кстати, было еще идти и идти, а для меня пятилетней – это было отдельное грандиозное полное впечатлений путешествие. А бродить по Москве тогда в начале 60-х можно было бесконечно! Деревянная Москва! С дореволюционных времен, как в пьесах старика Островского, на улочках высились мощные ворота и сплошные высокие заборы, из-за которых, словно пытающиеся сбежать, свисали буйно разросшиеся заросли сирени. Незабываемые, кипящие гроздья цвета, и роскошь аромата. Бревенчатые двухэтажные дома с геранями с кошками на окошках. Во дворах, никогда не запираемых, дровяные сараи и туалеты на улице, которые то же в голову никому не приходило запирать! Поэтому и проблем у загулявшей и заигравшейся детворы не было. Все туалеты деревянной, пропахшей печным дымом, такой домашней Москвы, были всем доступны! Гуляй – не хочу!

Зимой – санки, до полного обледенения зеленых с начесом шаровар, которые помнит мое поколение. Потому, что за отсутствием разнообразия товаров в магазинах, всех детишек одевали одинаково. Мимо окошек, украшенных по-зимнему: ватой с мишурой. Это удивительное искусство, подлинно народное, и, к сожалению, сезонное – полностью исчезло. Между стеклами выкладывали толстый валик ваты, который символизировал снежный сугроб. Этот сугроб между стеклами окна каждый украшал, как мог из всего, что только подворачивалось под руки. И настриженная фольга от конфет и шоколадок, и маленькие игрушки, и самодельные финтифлюшки, и елочные игрушки. А с наступлением тепла, после майских праздников все это, на вате, почерневшей от городской пыли, выбрасывалось. Родилось это удивительное народное творчество из желания защититься от сквозняков, проникавших из щелевых и облупленных рам. До появления стеклопакетов еще четыре десятилетия нужно было потерпеть. Когда я осознала, что это настоящий "рашен поп-арт" и надо было его поснимать на фото, увы, нигде, даже в провинции я его больше не видела. Видимо столярка сильно улучшилась с тех пор и надобность в этом украшении отпала.

Мимо всего этого великолепия в разное время года я шагала по направлению к заветному троллейбусу № 16, чтобы увидеть, распахнутую Москву во всей своей красе. Те чувства восторга и распахнутости души навстречу счастью, готовность, к радости, к новым впечатлениям. Словом, все те же чувства, которые я испытывала в путешествиях, в которых мне посчастливилось побывать. И каждая новая остановка в том автобусе, так же впечатляла, как приезд в Ватикан, встреча с Барселоной или изысканно театрализованной в стиле Комеди дель арте-Венецией. Да! Это был тот же восторг! Но все праздники кончаются!

И в тот последний день тех праздничных путешествий, когда, выйдя из любимого троллейбуса № 16, я, как обычно, начала высматривать «подходящую» женщину, внушающую мне доверие, чтобы она перевела меня через дорогу. Я, уже наметанным глазом, искала тетю, именно тетю, а не даму, и не девушку, но и не старушку, желательно с задумчивым и усталым лицом. Главное, обязательно с двумя полными авоськами в обеих руках на тот случай, если ей захочется разбираться: кто я и откуда. Потому, я понимала: уж если выяснит, точно схватит меня. И не даст спокойно уйти домой. А я этого очень боялась. Если сразу не видела, среди вышедших вместе со мной из троллейбуса, подходящую мне тетю, я предпочитала дождаться следующего троллейбуса.

Но в тот день, выбранная мною прозорливица, в ответ на мою просьбу перевести меня на другую сторону улицы, только скорбно покачала головой и сочувственно произнесла: «Понятно! Значит, родители сильно пьют! Ох, ты бедняжка… Тяжело тебе!».

Меня очень обидело это предположение по отношению к моим интеллигентным и совершенно не пьющим родителям. И, доказывая ей, что это не так, я утратила бдительность. И не заметила, идущую рядом с нами нашу соседку. Которая в то время бдительности не теряла. И как только мы с той женщиной оказались на тротуаре, соседка, с проворностью разъяренной тигрицы бросилась на нас, как-то ловко сгребла обеих и оглушительно завопила: «Ты куда нашу девочку волочешь? Щасссс в милицию сдам!!!!»

Конечно, я должна обеим сказать: и «спасибо», и «простите» за то, что обе прекратили это безобразие, подвергающее мою жизнь опасности. Да только думается мне, что столько не живут на этом Свете. И вспомнив эту историю, теперь уж только – «Светлая память!» вам добрые женщины!

Понятно, что вечером того же дня мама меня выпорола. И правильно сделала!

С тех пор она меня называла: «Надя? Это – тихая хулиганка!»

Этим моим пристрастием к путешествиям по Москве я сильно осложнила жизнь моих родителей. С того дня они боялись оставлять меня дома без присмотра. Соседи по коммуналке, до вечера работали так же, как и они. А девочки – Люся и Галя Крюковские, старше меня на шесть и семь лет, до обеда они были в школе. Так что времени для загулов "тихой хулиганки "оставалось предостаточно. Это и пугало родителей.

Я пишу об этом так подробно, что бы объяснить: почему я с самого раннего детства находилась в «Доме Моделей» в рабочее время и невольно оказалась свидетельницей внутренней жизни Дома Моделей. Видела и помню многих тех, чьи имена стали легендой. А их творчество-достоянием истории и легло в сокровищницу достижений истории культуры нашей страны. Выпало такое счастье в жизни.

Глава 14. Старики ОДМО

Лет с 10-ти-11-ти я начала особенно прочувствовано рисовать. И не важно хорошо или плохо, но осознанно. Хотела быть художником. И мама надеялась, что я после школы буду поступать в Текстильный. И поэтому очень часто приводила меня на просмотры в «Зеленый зал» на Кузнецком Мосту. Но это была не моя тема и потому в Текстильный институт я не собиралась.

В это же время в конце – 60-х и в начале 70-х в стенах ОДМО расцвел яркий талант Славы Зайцева. Его огромная даровитость и самобытность сразу выделили его даже из того великолепного, талантливого и очень многочисленного коллектива художников-модельеров ОДМО. Одновременно с ним творили и Тамара Файдель, помню на просмотрах в «Зеленом зале» ее потрясающую серию вечерних платьев. Единство независимости, смелости, с привкусом парадоксальности пропорций, балансирующей на грани гротеска, но остающиеся в рамках элегантности du comme il faut.

Немного экстравагантное, но в то же время неожиданно романтичное направление вещей Татьяны Осьмеркиной. Помню ультра-понятное в наши дни длинное черное вечернее платье Галины Чернопятовой, сделанное из какой, то плотной не «сыплющейся» ткани, которую она просто взяла и покрыла ажурно-узорчатым вырезанием ножницами. Что стало актуально в последние годы, то есть спустя 50–40 лет! Она сама вырезала узоры, с нарочито брутально крупным рисунком на платье, надетом на тело манекенщицы, создав своим вырезанием смелую авангардную графику, сквозь которую мелькали изгибы идеально прекрасных тел манекенщиц. Что заставило зал просто взвыть от восторга и искренно аплодировать, чтобы удержать манекенщицу на подиуме, как можно дольше, чтобы налюбоваться этим воплощением творческой дерзости и красоты. Потрясающе, получилось, в хорошем смысле, даже как-то сценично. А на дворе 68-й! Мятежный 68 год!

Мамина подруга, замечательный модельер – Юлия Николаевна Денисова, тихая, деликатная, но сильный, с несколько даже авангардным направлением модельер, начинала свой творческий путь в экспериментальном цехе ОДМО.

Восхитительно работала в области молодежной моды и замечательный модельер – дочь Алексея Федоровича Куличёва.

Это была потрясающая, как теперь сказали бы, команда. Но, когда "на язык" выходили новые модели Славы Зайцева, по рядам кресел проносился шепоток: "Зайцев! Зайцев!" И все как-то вытягивали шеи и смотрели особенно внимательно напряженно.

Он творил незабываемые вещи. Просмотр его вещей был всегда событием в ОДМО времен СССР.

Но думаю, что писать о его работе, я не должна. Это слишком большая искусствоведческая тема. Моя же тема: воспоминания, просто человеческие воспоминания об ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» и моей маме, работавшей там – Маргарите Беляковой.

Не забываем был и его юмор. Он устроил свой личный показ-капустник на тему неглиже советской женщины. Тема белья, как аксессуара чувственности и радости жизни в нашем отечестве периода, когда секса в стране не было, еще не было затронуто и разработано советским моделированием. И очень странно, но одно и тоже белье было не только бельем под одеждой, но и было отчасти и спортивной одеждой. Поэтому мужчины появлялись на пляже в синих или черных «семейных» трусах. И под стать им резвились летом по берегам рек и озер их спутницы; кокетливые нимфы в атласных пронзительно розовых или голубых, жестко отстроченных кружевами, в очень плотных, вечно что-то где-то зверски до крови натиравших плечи красавиц тех лет. Те лифчик, на трех крупных, надежных пуговицах, с огромными петлями-застежками на спине, порой, аж, с четырьмя дырочками для удобства в пришивании и крепости застежки. Чтобы надежно застегнуть и удержать в рамках приличия истинную красоту А форма груди в советских атласный бюстгальтерах, старательно простеганных, чтобы жестко держали форму, ведь пластичный эластан еще не стал в те годы повседневным явлением. О! Мама мия! Караул! Я видела эти строгие, твердые, готовые заколоть-уколоть противника конусы. Тогда еще не были разработаны эластичные ткани, которые изменили облик белья после 90-х годов. А во времена 60–70-х царил восторг перед только, что появившимся капроном и разного типа синтетикой и эластиком. Длинные панталоны до колен, а сверху по причине стыдливости длинная комбинация самых романтических цветов – высший пилотаж роскошества ГДРовская комбинашка, ну, или польская, чтоб не стыдно показаться, вернее – изыскано обнажиться на пляже. И всю эту броню стыдливости моментально пикантно обнажала вода. Купальщица выходила из воды во всем этом, прилипшим к телу и становившимся прозрачным. Ну, а уж об интимных стрижках – и закоренелые развратники тех лет и не помышляли. Такими «одетыми» частенько выглядели люди на пляжах во время отдыха, и я такими их запомнила это было такая чувственность, что секса и вправду – и не надо было в СССР, потому что все и так было очень хорошо! Купальники появились массово, где-то в конце 60-х годов.

Как выглядел пояс для чулок советского производства, даже не буду описывать, потому что его смело можно было отнести к теме: "пояс верности средневековья". Так вот Зайцев, теперь, конечно, Вячеслав Михайлович, накупил всей этой роскоши и показывал сам, блистательно сыграв разнообразие походок и характеров, манекенщиц, и просто женщин-жертв советской индустрии, а главное, всю абракадабристость советского белья, вид которого заявлял, что не то, что в «СССР секса нет», но и не будет никогда на шестой части коммунистической суши.

Как мама смеялась, да и, как все они смеялись на этом показе. Даже просто вспоминая, смеялись, как тогда, такие молодые, талантливые! Они тогда много и радостно смеялись. Именно смеялись, а не посмеивались. Я помню много смеющихся лиц в начале 60-х. В память об этом они все накупили этих, теперь уже атласных раритетов. Бюстгальтеров с пуговицами, с четырьмя дырочками, а, кстати, у меня до сих пор хранятся розовые с щедрым начесом и на резинках, как на талии, так и в области колен, панталоны – детище советского производства в шкафу. Это сохранилось мамой в память о том капустнике. Как ищу, что-нибудь срочно нужное, вечно они под руку лезут. Но не выбрасываю! Антиквариат теперь, однако!

С мамой работали одни и те же манекенщицы, потому что показать, пронести головной убор не каждая манекенщица могла. Тут нужно было особенное артистическое чувство стиля предлагаемого образа, демонстрируя головной убор и нужно было обладать каким-то особенным шармом врожденного аристократизма. И его нужно было немного по-актерски обыграть. Поэтому на рабочих примерках у мамы я чаще всего видела одних и тех же манекенщиц. Мне запомнилось, что, чтобы погладить меня по голове, им приходилось нагибаться ко мне чуть дольше, чем обычным тетям – соседкам или воспитательницам в детском саду. А мне, чтобы полюбоваться ими – высоко задирать голову.

Помню глаза Регины Збарской – горячие, карие, пронзительно внимательные и грустные одновременно. Словно глубоко всматривающиеся в человека, заглядывающие в него. Впрочем, грустными они мне могли запомниться потому, что смотрела она на меня. А обращавшие на меня внимание сотрудники ОДМО советских лет, немного жалели меня. Потому что вместо игр с детьми, я просиживала день у мамы на работе, стараясь быть незаметной. И совершенно напрасно жалели. Мне там было все интересно. И все увиденное сливалось в удивительное зрелище. Оно ничем на мой взгляд не отличалось от культурных походов с мамой в ее творческий день или в воскресенье. Я даже черные обтянутые тканью портняжные манекены с наколотыми на них образцами тканей, что делало их похожими на пестрые современные инсталляции, принимала их за «черные скульптуры». Как-то раз до этого мы с мамой в один из ее творческих дней были в Пушкинском музее. Там она показывала мне скульптуры в зале Античных слепков. Поэтому женские торсы без рук, ног и головы показались мне скульптурой, только черной и, сделанные из ткани.

По дороге домой, рассказывая маме, что мне в тот день более всего запомнилось и понравилось, я ей как-то призналась, что, конечно, не считая тетей-моделей, мне больше всего понравились "черные скульптуры".

Но мама понять не могла, что за черные скульптуры. И, махнув рукой сказала: «Опять сочиняешь! Там нет никаких скульптур!»

Дома, вспоминая увиденное, я продолжала рисовать красавиц-манекенщиц, которые полуодетыми демонстрировали полу готовые модели одежды, что меня нисколько не удивляло, потому что приученная быть на выставках, все по той же причине, что меня «не куда было девать» я все это воспринимала, как те же выставки или спектакли, на которых мне приходилось бывать с мамой.

Впрочем, показы и готовились, именно; и как зрелище, и как творческий отчет – предложение пиршества идей, как для ценящих это искусство осознания образа современности и претворения желанных образов в жизнь, так и для дальнейшего внедрения моделей в производство. Деятельность дома Моделей не была оторвана от соц. Действительности, в ней существовал также, как и на всех социалистических предприятиях той поры – план, потому что советская система планирования и здесь накладывала свои, порой парадоксальные законы. Так, например в творческом процессе существовал план, то есть внедрялись принципы советского планирования в создании модных моделей. Так показы моды должны были представлять не просто современные тенденции текущих дней, а планируемые модели, которые должны будут быть через два года и, соответственно, выходить с конвейеров фабрик нашей необъятной в то время страны для поступления в розничную торговлю. Два года – это был минимально быстрый срок внедрения моделей в производство. Вот такое медленное было время! То есть; абсурд заключался в том, что планировались заранее обреченные на старомодность вещи. А согласиться с тем, что социалистическая система планирования противоречит самой сути моды в условиях социализма было недопустимой ересью.

Но, к счастью, строгость наших законов, как известно, компенсируется необязательностью их исполнения. Поэтому смеялись художники над этим между собой и творили, творили вопреки всему! А любимым ругательством «между собой» у модельеров было профессиональное ругательство: «Внедрить твою модель на фабрику!» Злобность этого ругательства была вызвана тем, что, как правило модели одежды, поступая на разработку и внедрение на фабрики – в массовое производство и в последующее распространение, то есть в продажу, претерпевали немыслимые искажения.

Они производились на фабриках в целях экономии; и ткань, и фурнитуру, многое из того, что и в голову не придет, что это возможно заменить. Вот такими изуродованными образцами отредактированного действительностью тех дней творчества наших художников-модельеров сначала заполняли магазины, а оттуда, вскоре, прямиком поступали в отделы уцененных товаров, что тоже, бывало, источником «черного юмора» тех дней на тему, что» Дом Моделей «Кузнецкий Мост» – это основной поставщик моделей для отделов уценённых товаров – уценёнки. Но одно – самим шутить, а другое – критика со стороны со стороны советского народа о том, что: «художник – от слова худо.» А ведь каждому встречному не объяснить, как на самом деле работали наши прекрасные художники.

Маргарита Белякова, встречая свои модели в обычных советских магазинах и на головах прохожих, обезображенные соц. реальностью головные уборы, часто возмущалась и с горечью сетовала и говорила:

– Можно подумать, что весь Дом Моделей работает на отдел уцененных товаров в магазине! В те годы в больших магазинах товаров народного потребления, действительно были и отделы «УЦЕНЕННЫХ ТОВАРОВ»

Сама я смутно припоминаю, потому что слишком мала была, и потому не могла помнить, когда именно отдел моделирования головных уборов перевели в Гнездиковский, «поселив» весь немногочисленный отдел в одну общую комнату. Но где-то лет с пяти, работу отдела в Гнездиковском я запомнила хорошо, а значит с началом 60-х годов. Работу в Гнездиковском переулке, или, как они сами называли на Станиславке, мама вспоминала с теплом.

Там, в Гнездиковском переулке они работали в общей комнате, все вместе в общей темной, но длинной, вытянутой от большого старинного окна до двери. От окна тянулся длинный стол, или столы, за которым они все сидели со своими моделями, болванками. Комната утопала в обрезках меха, как лес во мхах. Перед каждым модельером на столе стояло большое зеркало, чтобы лучше видеть создаваемую модель головного убора, потому что в процессе создания шляпы, примеряли шляпу на себя. У каждого были разложены свои инструменты – любимые ножницы, с неизменным репсовым бантиком на одном из колечек, «чтобы никто не увел», разных цветов. У мамы всегда голубого цвета. Маленький, «дамский» молоток, для женских, но очень рабочих ручек. Плоскогубцы, остро заточенные ножи для разрезания меха, специальные, заказанные каждой для себя самой у каких-то таинственных мастеров, выполненные частным образом, меховые расчески, причудливые загогулины для снятия отформованного меха с форм-болванок. Массово такие специальные инструменты не изготовлялись. И не выдавались сотрудникам на работе. Эти задачи обеспечения сотрудников нужными инструментами администрацию ОДМО ничуть не заботили. И каждый должен был сам частным образом заказывать себе инструмент, что-то рационализируя, что-то от себя изобретая. И нескончаемые, повсюду, как муравьи летом – булавки. Повсюду валяющиеся булавки с круглой петелькой на конце. Никаких отдельных комнат! Все в одной комнате работали за длинным-предлинным столом. Здесь же вместе с модельерами головных уборов сидели и исполнители, как это было принято в дореволюционных Домах Моды. Эта традиция сохранялась и в 50-е годы. Но интриги и скандалы, которые устраивали зачастую амбициозные исполнители, считающие, что они сами так же достойны быть художниками-модельерами, а не оставаться в роли исполнителей, были так утомительны, а порой и отвратительны, что, когда зашла речь о исполнителях для вновь поступивших на работу в цех головных уборов молодых модельеров, от них предпочли отказаться. Но зато на память о том, что исполнители все же были, осталась забавная история, перекочевавшая в нашу повседневность на все оставшиеся годы. Исполнительница, работавшая с художницей-модельером в ОДМО, работавшей там со дня основания ОДМО в 1944 году. Как только та из комнаты выходила, её исполнительница грозила ей вслед на уже закрытую дверь сухоньким кулачком и от всей души произносила свой сакральный слоган, основанный на идеологии тех лет:

– Ух! Эксплуататорша проклятая! – чем вызывала дружный смех других сотрудников. Рабочий стол ее был завален не только материалами, но и обращениями в администрацию с жалобами «на эксплуаторшу проклятую» с просьбами – уволить «эксплуататоршу проклятую», а ее заслуженно перевести в уважаемые художники-модельеры. Там же хранились и кляузы…Словом, Маргарита Белякова, Вера Савина (Гринберг) и Нина Заморская посоветовались между собой и приняли решение, налюбовавшись эту на жертву «проклятой эксплуатации» отказаться от помощи исполнителей. Решение заключалось в том, что такие исполнители больше нервов испортят и здоровье подорвут, больше, чем окажут помощи. Да и в рабочей комнате с ними было бы чрезвычайно многолюдно. Поэтому лучше отказаться от исполнителей в будущем и спокойно работать без таких вмешательств. И от услуг, и помощи исполнителей – все они отказались. Эту должность сократили. Забылись имена и «эксплуататорши проклятой», и ее «жертвы», а обращение «эксплуаторша проклятая!» – осталось нашей семейной шуткой, ответом на какую-то пустяковую просьбу, хотя сама просьба, конечно, выполнялась; принести чай, разогреть суп или какая-нибудь другая ерунда. Вот тогда сразу же всплывала та нелепая шутка из далёкого прошлого.

Из сидевших в рабочей комнате модельеров, из «стариков» ОДМО хорошо помню Прасковью Борисовну Кременчугскую, модельера головных уборов старшего поколения. Я рада поводу вспомнить ее фамилию, чтобы извлечь из небытия этого замечательного мастера и хранительницу памяти о развитии моды в прежней России. Я помню ее изящное с мелкими чертами лицо, очень немолодое усталое, без косметики с «пучком» полуседых волос на затылке. Лицо, о котором мама говорила: «со следами былой красоты». Эта туманная и загадочная, но притягательная фраза, вводила меня в заблуждение. Потому, что на ее лице были рассыпаны, немного, но все же заметно, следы от оспы. И я думала о странностях красоты, которая может оставлять и такие несимпатичные следы. «Странная вещь – красота…» – думалось мне, слушая ее, когда я буквально утопала в ее рассказах о прежней ее работе, растворяясь в ритме ее милого тихого голоса, «что бы не мешать другим работать», когда она вполголоса вспоминала былое.

Всю ценность ее воспоминаний, которая сохранилась отдельными сверкающими осколками, я смогла оценить по-настоящему только много позже, многие годы спустя. Когда, будучи студенткой Полиграфического института, отделения книжного оформления и иллюстрации, мы изучали историю моды и стилей, как в России, так и Европы. Тогда, ко мне пришло нежное, щемящее чувство deja vue, когда коснулись материалов моды в России начала ХХ века. Но вспоминалось, не как учебный материал, а вплетенная в ткань жизни женская судьба. Когда за работой, она просто вспоминала, рассказывая сотрудникам о былом.

Воспоминания Прасковьи Борисовны Кременчугской были очень точны, как поняла я потом, штудируя историю развития Моды в России на занятиях по истории костюма в Полиграфическом институте. Она была старше Абрама Моисеевича Бершадского, и воспоминания ее относятся к более ранним временам. Я запомнила ее; всегда с болванкой в руках, то натягивающих мех на форму, то снимающих или сшивающих отформованный ею мех.

Руки ее были постоянно в работе, а она сама, как-то утонченно печальная, с тем особым взглядом куда-то в глубь себя, и с тем особым молчанием, за которым столько пережитого. И потому – она и ее работа, словно протекали в разных временных измерениях. И ее виртуозным и быстрым рукам не удавалось подчинить и ее саму – этому бешенному ритму работы, растворить ее в рабочей суете. Она, старшая по возрасту в их отделе, в той комнате, прекрасно справлялась с этой сымпровизированной ролью бабушки, выпадавшей ей в эти дни. Она, не отвлекаясь от работы, рассказывала о том, как поступали они, подростки – сначала в ученики в модистки в «заведение к Мадам». А таких заведений до революции по всей революции было множество.

Учили строго: рабочий день подростка длился наравне с мастерами. Но учеба эта была особенной. В нее входили и были непременными поездки на Парижские салоны мод для развития вкуса тех, кто будет работать в мастерской и достойно в будущем представлять лицо фирмы. У владельцев заведения было принято вместе с учениками и мастерами, на которых возлагали надежды в развитии своего Дома Моды за счет заведения, выезжать в Париж за образцами новейших моделей два раза в год, и привозили огромное множество фурнитуры, лент, аксессуаров, перьев разнообразных эспри и даже декоративных чучелок птиц для отделки готового головного убора. Множество разнообразных и очаровательных безделушек для украшения шляп – немыслимое в советское время великолепие. Каждый серьезный дом Моды приобретал соответственно своему стилю детали, формирующие образ и лицо фирмы. Дом Моды, не полагаясь на ассортимент в соседних, пусть даже роскошных магазинов, чтобы сохранять и утверждать уникальность предлагаемого стиля и неповторимость почерка.

Это были незабываемые ею поездки по Франции, законодательнице мод, с посещением фабрик и мануфактур, где приобреталось все необходимое, чтобы создать свою неповторимую палитру личного творческого почерка и уникальность палитры, тех, кто создавал моду в России тех лет. Конечно, эти фейерверки воспоминаний, в основном были вызваны их сожалениями о том, что ныне, то есть в 50–60 годы: «Не с чем работать!»

Какими невероятными казались эти воспоминания в 50-в начале 60 – х. В те годы, когда страна еще только пыталась подняться после разрухи и морока войны.

Да! В том мире дефицита эпохи социализма, и не важно-развернутого или свернутого, доминировал некий униформизм в образе людей. Что, кстати, вполне, отвечало идеологической задаче обезличивания личности, которой предписывалось существование в узких рамках советского бытия строго за «железным занавесом». Улица, одетая в любимый цвет советского народа: «Немаркий». А точнее: черно-серо-коричневые вибрации. Еще бытовали в валенки с калошами, во всяком случая зимняя детская обувь была в основном такова войлочная.

И каким ярким и смелым протестом, стихийным выплеском народного свободолюбия и таланта было появление «пижонов», но это отдельная большая тема. Пижоны – разумеется обоих полов, в сущности – создавали свое народное или даже – антинародное искусство, врывавшееся и взрывавшее повседневность тех лет. Что категорически противоречило стилистике жизни в Советском Союзе. Прасковья Борисовна Кременчугская рассказывала, одаривая меня, будущего художника, волшебством преодоления временных условностей, погружая меня в иной ушедший мир. Она рассказывала о том, как менее солидные дома моды, а проще-конкуренты, старались подсмотреть новые образцы и быстренько их повторить у себя в своих мастерских. Сезонность в моделировании и создание сезонных коллекций – тоже наследие установленного порядка работы в Домах Моды тех старинных лет. Основные периоды, которым спешили закончить создание новой коллекции с марта по июнь – то есть весенне-летняя коллекция, и с сентября по начало декабря, поскольку потребители делали заказы в острый момент смены сезона, дабы угнаться за модой, и успеть получить и поносить модные образцы прет-а-портэ.

И, конечно, и те, чьи лица я хорошо помню, но, к моей большой досаде, время стерло из моей памяти их имена. А ведь рассказывая после работы моему отцу «что новенького было за день», мама часто произносила те имена – Тамара Кузнецова, создававшая и внедрявшая в советскую действительность элегантный образ классического элегантного английского костюма для женщин типа – руководящий работник на ответственном посту. Цеткина – смелый новатор, экспериментировала с декоративностью ярких тканей, создавала пленительно женственные и элегантные вечерние и концертные платья. И это были для меня имена из нашей повседневности. Досадно, но что ж! Попробую покопаться в архивах, и, надеюсь, что Фортуна не покинет меня ради того, чтобы извлечь их имена из забвения, и поможет мне.

Это были мастера, которых учили работать в частных заведениях моды дореволюционной России. Конечно, это были особенные люди. Именно они, их интонация отношения друг к другу и к работе во многом и определили творческое лицо Дома Моделей «Кузнецкий Мост» на многие годы вперед. С учетом их опыта и воспоминаний о том, как были устроены ДОМА МОД дореволюционного периода – был обустроен и новый прогрессивный ДОМ МОДЕЛЕЙ «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» Советского Союза. Например, традиция обязательного для модельеров творческого дня в течении рабочей недели была унаследована ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» именно оттуда. И соблюдалась эта преемственность неукоснительно, потому что понимали, что для создания новых образов в моделировании необходимо вдохновение и постоянный приток творческих, художественных впечатлений, дарующих импульс к развитию и творческому росту, что защищает художника от рутины повседневности в его работе. И Художник-модельер прежде всего обязан быть художником, постоянно развивающимся, а значит – посещение художественных выставок, театров, концертов, не просто его личное удовольствие, а необходимое условие творчества, то есть – моделирования одежды, как формирование образа современника людей будущего. Для этого всегда для художников-модельеров в ОДМО времен СССР был один день в неделю назначен творческий день, по результатам проведения которого художники были обязаны писать отчеты о том, какие именно выставки они увидели, какие спектакли или концерты они посетили. А значит «творческий день, действительно оказался творческим.

«Старики ОДМО «Кузнецкий Мост» очень тщательно выбирали тех, кто придет им на смену. Искали именно молодых, ярких художников, до странности не опасаясь конкуренции, искренно радуясь проявлениям творческой смелости и независимости молодых художников. Видимо, глубоко понимая внутренние законы этого искусства: особый обостренный слух и способность предугадать черты стиля почерка завтрашнего дня. Это особое предчувствие рождения новых образов наступающего дня, будущего в реальности, в повседневной жизни людей.

Эта чуткость и способность вслушиваться в ритмы событий, чувствовать дыхание реальности и воплощать эти созвучные времени образы – это особый дар. И он не зависит от условностей возраста. Так «выбрали» они и мою маму во время ее практики, на которую ее послали из Швейного техникума в Дом Моделей. Поэтому маму всегда поражала готовность этих немолодых людей с почти юношеским азартом экспериментировать с новыми формами: материалами, образами, хотя за их плечами был значительный собственный и человеческий и творческий опыт, с непростыми, в контексте истории всей страны, прожитыми судьбами.

Потом, годы спустя мама, и их имена добавила в поминальные списки пока была на ногах, подавала в церкви поминальные записки с их именами, в благодарность за неожиданно выпавшее в ее судьбе счастье встретить таких людей.

Так, благодаря им, сохранялись, далеко уходящие вглубь традиции и связи с прошлым несмотря на то, что главная задача Дома Моделей – поиск, отражение и создание нового, порой только пробуждающегося образа современности.

А именно обостренное чувствование современности – и есть основа традиции, наследниками, которых они были. И продолжение которых они хотели видеть в работе, тех кому предстояло работать и после них.

Мама потом время от времени вспоминала их рассказы, наполненные колоритом и очарованием прошедшей старины, а главное об укладе жизни, работы и взаимоотношений, как между модельерами тех лет, так и между владельцами фирмы и тех, кто на них работал. Понимание того, что мода и пошив одежды далеко не одно и тоже. Поэтому подбор учеников требовал от хозяина или хозяйки большого внимания. Единство таланта, творческий независимости и высокое качество исполнения – только эта взаимосвязь могла привести к успеху. Внимательное отношение к сотрудникам выражалось и в том, что непременным было одаривание своего работника или работницы ко дню свадьбы дорогим и щедрым приданным. Об этом красочно и всегда с радостью вспоминали работавшие с мамой к комнате модельеры первой волны создания Дома моделей. Перечислялись; и обязательный меховой салоп, которому потом «сноса не было» и не один режим он переживал и потом эти дары еще долго подкармливал моль на дачных чердаках, «потому, что выбросить жалко". Дарились и сервизы; праздничные и сервизы повседневной посуды.

Владельцам Модных Домов было важен и облик, создающих стиль их заведения и их образ жизни что тоже создавало формируемый ими образ. И, конечно, замуж выходили в свадебном платье, созданным в той же фирме. Да мне и потом, еще раз, самой пришлось слушать подобные воспоминания, невероятно колоритного рассказчика модельера мужских головных уборов Абрама Моисеевича Бершадского, этого бесподобного златоуста тех стен. Это был мастер презабавных баек и, как теперь сказали бы, слогонов.

Он частенько вспоминал, как его хозяин, модного в 20-е годы Дома Моды в Одессе, эмигрировавший после революции, узнав, что Абрам задумал жениться, был обижен, что молодой сотрудник сам лично не поставил его в известность об этом событии, считая это делом сугубо личным. И тем самым чуть было не лишил его возможности соблюсти те, правила взаимоотношений со своими работниками, которые были приняты в его профессиональной среде. Он, по-Одесски торжественно, приветствовал его, когда тот, как обычно пришел на работу:

– Эй, босяк! А почему это я должен от посторонних узнавать о твоей свадьбе?!

И с этими словами шторы примерочной театрально распахнулись и перед взором изумленного молодого Абраши предстало приданное: пока еще сметанное на живую нитку подвенечное платье для невесты, с фатой, тонкое шелковое белье и белье постельное. И, приготовленный для костюма новобрачного отрез, забытого нынче габардина. И, конечно, сервиз, на столько – на сколько полагается в приличном доме персон! И обязательный атрибут хозяйской щедрости. И выражение того, как хозяин ценит своего работника; меховой жакет для молодой – то есть для невесты, аналог традиционного салопа для невесты, времена-то были уж не те! Фирма в Одессе с отъездом хозяина закрылась и молодой Абрам Моисеевич, а тогда – просто Абраша, вместе с женой Дорой, отправился покорять Москву. Потом еще долго в холодные Московские зимы согревал его обожаемую Дорочку тот меховой жакет – щедрое приданное подаренное хозяином.

Глава 15. Цех головных уборов на Кутузовском

Когда именно перевели их отдел Головный уборов из Гнездиковского на Кутузовский проспект, рядом с кинотеатром «Киев», сейчас точно уж не припомню. Но, по-моему, где-то в конце 60-х годов.

Вот это был кошмар и полный подрыв здоровья. На старом месте в Гнездиковском было больше места, а главное – воздуха. Там были высокие потолки со старинной лепниной!

А на Кутузовском – на первом этаже сталинского дома пространство было разделено по горизонтали пополам. Внизу разместили цех пошива и конструкторов верней одежды, в котором работали швеи-мотористки.

А вот конструктора верхней одежды располагались и на первом, и на втором этажах.

Конструктора, те, кого я помню – Лидия Николаевна Мочалова, супруга начальника цеха конструкторов меховых изделий Семена Моисеевича Жуховичера и его жена Лидия Николаевна Мочалова, Екатерина Маторина, я ее хорошо помню. Был в ней удивительный контраст между внешней монументальностью, крупностью, и тем, что, когда она о чем-то рассказывала, становилось очевидно, какой удивительно тонкой и нежной души человеком она была. Трогательно и забавно было и то, как в момент волнения, не заметно для себя самой, она переходила на французский язык. Потому, что это был ее родной язык. Она дочь семьи портных из Белоруссии, эмигрировавших во Францию. Там, во Франции она и родилась. Но после войны семья вернулась в Россию. Я любила с ней bavarder en francais, когда она, по-дружбе с мамой, делала для меня немыслимый шик 1981 года – замшевое пальто с кожаными вставками. Они с мамой придумали это пальто для меня и называли его «инкрустация по замше». Екатерина Моторина умерла от рака, рано, не дожив и до 50-ти лет. Работали и дружили две Раисы – Раиса Курмаева и Раиса Мозгачева – великолепные конструкторы верхней одежды.

Неугомонная шутница и неутомимый балагур Эмма Гроздненская – ей принадлежит перл, который цитировал весь ОДМО:

– "Ой! Девочки! Вот мы все и сморжопились, как груши в компоте!" Работала там и тихая, старательно – тщательная Муся Пальчикова, и многие другие.

Наверху – помещение разделили еще раз пополам; по вертикали. В первой, вытянутой проходной комнате сидели конструктора верхней одежды. А во второй комната модельеров головных уборов, там же, с ними вместе сидели и конструктора верхней одежды – хрупкая с густыми и пушистыми, длинными волосами, кажется каштанового цвета, из которых она словно выглядывала, с большими задумчивыми глазами – это была конструктор верхней женской одежды с 1976 по 1991, Елена Рязанцева. Она двигалась по этому тесному для всех помещению, словно плавно обтекая; и углы рабочих столов, и сотрудников. Она всегда была погружена в себя, в работу и никогда не принимала участие в наших разговорах. Было во всем ее облике, что-то ускользающее, изящно тающее, как духи удаляющейся незнакомки. Наверное поэтому, когда я видела, ее в голове почему-то мелькало: "А…девушка-туман".

Все они здоровались со мной всегда весело и громко, конечно, потому они знали меня с самого рождения, когда я забегала по каким-либо делам к маме на работу. Подчеркнуто уважительно здоровалась со мной Вера Ивановна Гринберг, позже она вернула свою девичью фамилию-Савина. Это была яркая женщина, талантливый модельер с красивым, решительным, античным профилем. И начальник отдела или цеха, как это там называлось – Нина Яковлевна Заморская. На ее щеках всегда играл яркий, свежий румянец, что было удивительно в тех условиях, где ничто не располагало к такому прекрасному цвету лица, но который у нее сохранился до старости. И седина у нее была особенная – очень красивая-ровная сталь, не серебро, не а-ля Индира Ганди, а настоящая сталь-седина, свойственная решительным руководящим личностям.

И до сих пор, когда приходится видеть «маститых» с такой типичной сединой, сразу в памяти всплывает – "как у Заморской". Они с мамой были сокурсницами в швейном техникуме.

Мама сидела в углу у окошка, об этом мне недавно напомнила Елена Рязанцева. И везде царил застарелый запах пыли. Там трудно было убраться. Мешала и теснота. Да и уборщицы советского периода старательностью не отличались. Впрочем: советские уборщицы – это нечто со страниц не написанной поэмы, вернее драмы. Окрыленные приоритетом гегемона-застрельщика в советском обществе над гнилой интеллигенцией, уборщицы частенько были весьма разговорчивы. И, шлепая мокрой потертой и скверно промытой мешковиной по щербатым полам, они часто ворчали, негодуя что сотрудники во время работы развели такую грязь, то есть много обрезков мехов, фетра, тканей оставалось на полу в процессе работы. Убрать действительно было трудно, потому что все было заставлено столами, заваленными выкройками, тканями и мехами. И над всем этим, как стражи вечного беспорядка, чернели портняжные манекены. Сюда же приходили и манекенщицы на примерку, и модельеры верхней одежды, чтобы поработать с конструкторами над лекалами будущих вещей.

Но, вместо высоких потолков в Гнездиковском, позволявших им всем дышать, разделенное по горизонтали пополам на два этажа пространство первого этажа сталинского дома.

Эти самодельные этажи, вернее эти самодельные жердочки-полы, прогибавшиеся под ногами, соединяла узкая деревянная «дачная» лесенка. Грубо сколоченная и очень крутая. Из не струганных досок, но почему-то нелепо густо лакированных. Время от времени кто-то из сотрудников спотыкался на этой лестнице и падал. То, что мамин хлеб – это горький хлеб, я хорошо понимала уже в детстве, потому что видела эти условия работы моей мамы с детства. Всякий раз, когда я, позже, уже подростком или студенткой забегала к маме на работу, я очень жалела ее то, что она целые дни проводит в таких скотских условиях: в пыли и в вони – в запахах мокрого меха.

Комнаты, где они работали, или – отделы, вернее: цеха, как это называлось, тогда были крохотными клетушками с потолком, как говорила мама, «лежащим на макушке».

Эти помещение, не отвечали никаким нормам элементарной пожарной безопасности. Даже существующие в то время вытяжки-и те не ставили. А, отпускаемые время от времени деньги из директорского фонда на реорганизацию, обустройство рабочих мест. Но средства моментально просто регулярно разворовывались администрацией советского периода.

Подчеркиваю, что я описываю рабочую обстановку в ОДМО времен СССР, потому что после приватизации ОДМО и прекращения деятельности прежнего государственного учреждения ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» в 2002 году – Дом Моды «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» стал частным заведением, живущим по совершенно иным правилам, под руководством новых владельцев в новой наступившей реальности. И, конечно, описанные мною трудности остались в прошлом и не имеют отношения к нынешнему Домы Моды на «Кузнецком Мосту» под одноименным названием.

Когда в ОДМО времен СССР возникали вопросы к администрации на тему охраны труда сотрудников, о необходимости соблюдения противопожарных мер, а главное о том, что недопустимо в крошечном помещении, где нос к носу целый рабочий день работают несколько человек. Да еще и рядом с ними держать работающие сушильные шкафы, то вопросы «закрывались» легко и просто. С пожарниками расплачивались меховыми изделиями из коллекций мод, которые быстренько списывали, как поврежденные или что-то в этом роде, как утратившие свою кондиционность в рабочем процессе демонстрации одежды. То есть, расплачивались трудом и творчеством сотрудников, художников-модельеров. То, что там не случилось пожаров – это было просто чудо! Потому что вместо стен были установлены фанерные перегородки, которые представляли из себя какие-то самодельные щелястые конструкции из досок и фанеры, соседствующие с пышущими жаром сушильными шкафами, в которых сушились натянутые на болванки фетры и меха будущих шляп. Даже существующие в то время вытяжки-и те не ставили. А, отпускаемые время от времени деньги из директорского фонда на реорганизацию, обустройство рабочих мест…Ох! Да они просто регулярно разворовывались администрацией, себе в карман, а карманы те были и бездонными, и бессовестными. Мошеннически списывала администрация и, как якобы поврежденные меховые манто, шляпы, жакеты, да и прочие модели одежды из прошлых коллекций, «встретившие» своих почитателей, оказавшихся и щедрыми покупателями. Но не только чудом превращения в деньги или во взаимные услуги, что было бесценно в обществе, где царил тотальный дефицит – обладали модели одежды, создаваемые художниками-модельерами. Модельеров в одной комнате всегда было 4–5 человек, а это значит, что включены сушильные шкафы были очень часто в течении рабочего дня. И в этой рабочей комнате становилось не просто душно, а невыносимо душно. Потому что, кроме этого, еще и обострялись запахи застарелой пыли, «ароматы» какой-то химической бурды, которой скорняки выделывали шкурки меха, из которых изготовлялись шляпы при сушке будущих моделей выделяли какой-то особо ядовитый запах, от которого болела голова до головокружения и дурноты. Эту кошмарно смрадную вонь я запомнила на всю жизнь.

И, к огромному сожалению, последствия этого для здоровья сотрудников ОДМО «Кузнецкий Мост» проявились с годами самые ужасные. Практически все они, как и Маргарита Андреевна Белякова, становились со временем инвалидами от работы в таком постоянном химическом отравлении. Особенно художники-модельеры головных уборов из-за их постоянного контакта с сушильными шкафами, которые находились в том же крошечном помещении, где они все вместе работали, вдыхая в течении рабочего дня химические пары, вылетавшие из сушильного шкафа, в которых сушились и меха, мездра которой подвергалась химической обработке, и натянутые на форму фетры, в создании которого применялись и ртуть, и свинец, и вся таблица Менделеева. Поэтому пары из сушильных шкафов отравляли людей, находящихся рядом. Администрации ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» было глубоко наплевать на здоровье и жизнь сотрудников. Администрация не озадачивались тем, чтобы обустроить работу сотрудников. Хотя бы выделить отдельную комнатушку для сушильных шкафов, чтобы спасти здоровье и жизнь людей и не подвергать их ежедневной химической атаке в течении рабочего дня. Причем то, что это химическая атака, крайне опасная для людей – все отлично понимали. Поэтому под натиском Перестройки художникам-модельерам стали выдавать молоко «за вредность», что в СССР делали только на «вредных хим. производствах» с повышенной опасностью химического отравления.

А уйти и работать в ателье?

– Ни в одном провинциальном ателье сотрудников в таком скотстве не содержат!» – часто с горечью говорила Маргарита, но оставалась там же. Потому что она была художник, творец, а вокруг Совок! Идти было не куда! ОДМО – единственное место на шестой части суши. где можно было творчески заниматься моделированием на мировом уровне в пространстве борьбы с нетрудовыми доходами. Да ужасные были условия! Весь их отдел в одной комнате. Работа друг у друга на глазах, что, разумеется, частенько приводило к конфликтам на тему «авторского права». Готовые коллекции ОДМО существовали под общей маркой: «Авторский коллектив Дома моделей «Кузнецкий мост».

Маргарита Белякова любила именно изобретать, делать, что-то совершенно новое. Такое, что еще никто не делал.

И этим пользовались. Только мама начнет работать над новым образом, экспериментировать с формой, сочетанием материалов, как неплохой администратор и тоже художник-модельер, пользуясь положением маленького, но начальничка – начинала «обезьянничать», как это называла мама. То есть – повторять талантливые и смелые мамины находки, – которые и сформировали стиль МАРГАРИТА БЕЛЯКОВА прямо здесь же, готовя ту же коллекцию. Но с вариациями в отделке и в деталях. Тем же, к сожалению, иной раз грешила и другой неплохой модельер головных уборов, ее соученица по швейному техникуму. Но особую досаду, доводящую ситуацию, до скандала между сотрудниками, вызывало то, что они за спиной у мамы, время от времени, объединившись под девизом «против кого дружите», потихоньку от мамы уносили её модели, которые открыто хранились на общих стеллажах в их же комнате – «Цехе моделирования головных уборов». И отдавали и её модели вместе со своим снимать в различных журналах, но авторство приписывали не абстрактному «Авторскому коллективу Дома моделей «Кузнецкий мост», а только себе. Как ни скрывали они это от нее, но номера этих журналов, всё равно или кто-то из модельеров принесет и с удивлением покажет, помня эти вещи по просмотрам. «Компромат» просачивался самыми неожиданными путями. И обман, вернее этот подлог, все равно всплывал наружу. И мне не однократно приходилось быть свидетелем их телефонных «доругиваний» уже по домашнему телефону после работы или в творческий день. Это были звонки полные увещевания и обычно они сводились к тому, что:

– «Подумай, Маргарита! Ведь нам всем работать в одной комнате и дальше!» И потому она, Маргарита Андреевна Белякова, не должна мелочиться! Тем более, что придумывает она новое с такой легкостью, что не стоит портить отношения ради каких-то снимков в журнале. Тем более что, чтобы они все не делали в конечном счете все это «Авторский коллектив Дома моделей «Кузнецкий мост». И поэтому она не должна «зацикливаться» на своем авторстве.

Но и Маргарита на язык была и остра, и зла, коль уж разобидится. И мне не раз приходилось слышать, как она кричала сотруднице в телефонную трубку:

– «Ты, способная моделировать лишь квадратно-гнездовым способом!!!!»

Любопытно, что подобных ситуаций не возникало; ни с Ириной Смородиной, так же работавшей с ними, так же – «нос к носу» в 80-тые годы, с Екатериной Никитичной Татушкиной, так же досидевшей в той комнате до конца существования ОДМО, ни с другими появлявшимися в их отделе сотрудниками – никаких столкновений не было.

Выйдя на пенсию, мама с ними обеими не перезванивались, не поздравляли друг друга с праздниками. Так что – трудными были условия работы во всех смыслах. Но всё осталось в прошлом. Там бы только не ругались, не сотрясали бы небеса.

Глупо и досадно. Тем более, что мама была всегда человеком дружелюбным, часто излишне романтическим и наивным в отношениях с людьми. Со многими модельерами и конструкторами она дружила до глубокой старости, даже уже, будучи на пенсии. До сих пор лежит в моем домашнем архиве и переписка со Смородиной, уехавшей на ПМЖ в Израиль, да и с Екатериной Никитичной, помню, что перезванивались.

Сегодня всех троих уже нет на этом Белом Свете. И как смешны и нелепы теперь «все эти глупости и мелкие злодейства». Потому, что все трое – составлявшие цех моделирования головных уборов ОДМО времен СССР теперь – все они там, где ничто не утаить!

Да и здесь, на этом Белом Свете всегда найдутся глаза, которые видели, и уши, которые слышали, как все было на самом деле. Ох, не стоит, не стоило и не следовало! Но!

Но, рассказываю я это не из злопамятства, а чтобы пояснить, что, как не парадоксально, отчасти эти трудности заставляли маму постоянно искать пути, создания совершенно неповторимых вещей. Что бы на просмотрах представить свои идеи повторенными сотрудниками, не заранее растиражированными.

Да и то, что сидеть и сидеть им в одной общей комнате – тоже было правдой; в общей сложности 40 лет проработали они в одной комнате.

И «пересидела» она их лет на пять. Мама ушла на пенсию в 60 лет. Она любила свою профессию. И долго не могла расстаться с ОДМО. Кстати, что касается «Авторского права», то – неожиданно у меня появилась возможность защитить его. Когда мама уходила на пенсию, по договоренности с администрацией, ей разрешили выкупить около сотни ее деревянных форм, ее моделей. А, когда болванщик передавал готовую форму, созданную им по авторскому макету модельера, он всегда надписывал имя автора модели. Что было ясно, кому из них принадлежало авторство и чья это модель. На маминых неизменно, как клеймо мастера – стояло «РИТЕ» и иногда дата. Мама попросила меня выкупить эти ее модели. И я выкупила их. Как она была счастлива и благодарна. Уже дома, раскладывая их, прижимая их к себе, и поглаживая, как детей, она сказала: «Вся моя жизнь в них. Вот мое свидетельство и мое авторское право!»

Хотя ее ценили и уважали, как талантливого художника, несмотря на возникавшие рабочие дрязги. Помню, как мама стала создавать меховые полотна из сшитых вручную тонких полосок разноцветной норки. Это были очень темпераментные композиции. А ритмичность графики и акцентированность цвета этих композиций получала дополнительное звучание, когда меховое полотно ее абстракции ложилось, обволакивая форму болванки, специально продуманной и созданной для этих «полотен».

Как она в шутку называла эту работу: «Мой чукотский народный труд». Бывало и так, что делала она эту работу дома. Хотя вещи предназначались для сезонной коллекции на "Кузнецком Мосту". И в уже готовой шляпе – «гвоздь сезона», она гордо являлась прямо на работу утром дня, на который назначен просмотр – на дефиле в «Зеленом Зале» на «Кузнецком Мосту». За кулисами подиума снимала с головы и надевала на прелестную голову красавицы манекенщицы. И так выпускала свою новую, еще никем не увиденную модель на показ под восторг и овации зала. А домой после работы возвращалась, скромно, повязав платок на голову или с непокрытой головой, если это было лето. Бывала и такая «защита авторских прав». Эта конспирация должна была защитить её честь и достоинство. Потому, что хоть и не занималась она паблисити, но те «кражи» доставляли Маргарите Беляковой большую досаду и воспринимала она эти «заимствования», крайне болезненно. И к созданию коллекции она относилась, как художник к предстоящей выставке.

Она вдохновлялась живописью Хуана Миро, Кандинского Аристарха Лентулова, которых мы с нею смотрели в альбомах живописи или на выставках в Москве, как Аристарха Лентулова, например.

И, когда она принесла на работу, точно сейчас не помню: две или три готовых таких меховых полотна, и натянула их на форму, то у ее оппоненток просто не осталось времени слямзить идеи. И эти работы вызвали фурор на просмотре. Кстати, тогда стали много работать с разноцветными композициями из разноцветного меха и в верхней одежде. Что так же вошло в моду в последние годы. Но первенство в создании этого художественного образа в работе с мехом для головных уборов бесспорно принадлежит Маргарите Беляковой. Кстати, в последнее время этот творческий метод моделирования головных уборов перешагнул границы узко элитарных просмотров и стал массовой модой современности и повседневности. Что, конечно, радует!

Бывало, что мама «подгадывала» время отпуска, жертвуя коротким летом, чтобы сделать модели «без милых дам», то есть – сотрудниц. И пустить эти модели на показе моды неожиданно для всех.

Но бывало, что модели её оказывались слишком кропотливыми и действительно – «тиражированию» не поддавались. Это ее радовало.

Словом: «Да здравствует «Авторское право!» во веки веков! Аминь!

Глава 16. Застой

Дом Моделей периода «застоя», то есть 70–80-х годов ХХ века во времена СССР, хорошо помню то время. Это были времена моей молодости. И мама часто приглашала меня на просмотры на Кузнецкий в знаменитый «Зеленый зал» с подиумом по середине, чтобы показать свои работы – новые модели головных уборов во время сезонных показов коллекций.

Я забегала и на работу к маме на Кутузовский. Маргарите Андреевне – моей маме очень хотелось, чтобы я поступала в Текстильный институт, что, кстати, облегчило бы ее жизнь в плане моего образования. Потому что в этой области у нее были связи, а в те времена без протекции в «весомые», то есть – в престижные вузы, было не попасть при любых способностях и таланте.

Да и просто показать мне новые творческие работы ей тоже хотелось. Поэтому при мне обсуждалось сотрудниками и мамой, что Администрация ОДМО того советского периода очень отличалась от первоначальных традиций отношений между художниками и начальством. Да и сами они, художники, с некоторой иронией относили себя к «крепостным художникам»:

– «Работаем за похлебку!» – частенько горько пошучивали они. И потому: «Что б тебе жить на одну зарплату!» – рожденное самой жизнью, было близко и работникам ОДМО «Кузнецкий Мост».

Все это «мрачное закулисье», а вещи художниками создавались прекрасные, талантливые, в которых запечатлелось то, лучшее, что витало в воздухе тех лет, о чем мечталось. А что до тех пропойц и наглого ворья – администрации Дома Моделей того периода, так кто ж теперь вспомнит их имена! Не стоят они того! Конечно, именно это чванство и скотство администрации в конце концов и уничтожило Дом Моделей «Кузнецкий Мост» к 2002 году. Но, сколько бы не менялись имена новых владельцев прекрасного здания на Кузнецком мосту, созданного Эрихсоном, а имена художников-модельеров останутся навсегда. Мир рукоплескал их искусству, и в этом истина!

Тут надо бы пояснить, что помимо основных направлений деятельности Дома Моделей периода СССР; создание сезонных коллекций модной одежды или, как они сами называли; «готовить показ», который потом гастролировал по всей планете – они так же занимались развитием и пропагандой советской моды в организованных в других 14-ти советских республиках ДОМАХ МОДЕЛЕЙ.

А значит помимо объема работы еще и частые командировки с просмотрами в республики. Чтобы предъявить миру «социализм с человеческим лицом», а учитывая какие легендарные красавицы и были этим лицом на подиумах всего мира! Это лицо – прекрасные лица наших манекенщиц – это было не забываемо!

В начале 60-х знаменитые шляпки Маргариты Андреевны Беляковой в стиле коктейль в форме маленьких, изящных куполов «а-ля рюс», гастролируя по всему миру в составе сезонных коллекций ОДМО «Кузнецкий Мост», произвели фурор. Большим успехом пользовалась целая серия разноцветных, очень самобытных, но элегантных головных уборов на тему русского головного убора. Разноцветные шляпки «коктейль» в форме куполов православных русских храмов в единстве с серией вечерних платьев и элегантных костюмов – это было смело, но неожиданно гармонично даже для раскрепощенного периода хрущевской оттепели. И, видимо, поэтому так надолго запомнились. Блага – только для администрации!

Полупрезрительное отношение к художникам, которые «что-то там выдумывают и фантазируют в то время, пока «серьезные» люди делают большие деньги», обслуживая сильных мира сего, выражалось и в том, как художников-модельеров головных уборов стали называть: «наши шляпницы». Что очень коробило маму, и она, огрызаясь, поясняла, что «шляпницы на рынке шапками торгуют!»

Промелькнули за пол века лица из администрации и забылись. А созданное трудом и талантом искусство моды осталось в нами на всегда. Разные, порой и забавные встречались руководители. Поэтому не могу не поделиться воспоминаниями мой мамы, потому что их портреты воссоздают атмосферу, в которой приходилось творить советским художникам-модельерам. Припоминается то, как директорствовал тогда не то Грицко, не то какой-то Грицюк – словом, имя забылось, зато прозвище осталось: «златозубый наш» или еще нежнее – «наш «златозуб», как «нежно» называли его за глаза художники за провинциальные фиксы, которые ну никак не сочетались с миром высокой моды, которой его назначили руководить. Директорствовал «наш златозуб» довольно долго. Так же, как во времена перестройки; как-то вдруг все начальники оказались родом из Екатеринбурга, так же и в Хрущевские, так и Брежневские времена – преобладало начальство из Украины и особенно, из Днепропетровска. Потому что это была Родина Леонида Ильича Брежнева – потому и оказалась основной кузницей руководящих кадров для всей страны. Мама говорила, что и он откуда-то оттуда.

Во всяком случае говорить по-русски без глухого «ХГХэ» этот директор ОДМО он так и не научился. Изъяснялся на так называемом «суржике».

К моде не имел никакого отношения, но был назначен «сверху», как товарищ партийно-закаленный и политически грамотный, идеологически устойчивый. Я запомнила мамины воспоминания о нем, потому что с ним был связан забавный эпизод.

На дворе были буйные семидесятые; в Европе хиппи, а Америке – шумит и бузит Вудсток – словом, результатом сексуальной революции стало весьма вольное отношение к ношению белья. Бюстгальтеры стали не только необязательной частью туалета, а их отсутствие под блузкой, стало даже стилем того времени. Во всяком случае из поездок заграницу, после последнего показа новой коллекции, манекенщицы ОДМО вернулись на Родину без бюстгальтеров.

Идет показ. Манекенщицы проходят по языку, демонстрируя модели. Искусствовед ведет показ, анализируя тенденции моды…

Но резкий окрик товарища директора резко остановил просмотр и выступление искусствоведа:

– «А чой-то манэкеэщыцы без бузхгхатэров рахгхуливают?!!!»

«Шоб усем надеть!!! Сам лично проверять буду!!!» – прозвучал его приказ.

Я не присутствовала на этом показе, но мама, со свойственным ей артистизмом, рассказала мне об этом анекдотце и показывала в лицах.

Но мне приходилось, и самой слышать как, художники-модельеры, во время разговоров, что-нибудь обсуждая между собой, передразнивали его, так: посреди фразы, бесцеремонно прерывали друг друга, грубым окриком: «А ты в бузхгхалтэрэ или нэ в бузхгхалтэрэ?!!! ХГХляди! Завтра проверю! И щёб усем…!»

Да и пото, за чаем у нас дома, годы спустя, с подругой Юлией Николаевной Денисовой, очень талантливой художницей-модельером ОДМО, они смеялись передразнивая их незабываемого «златозубого» или «златозуба» и его забавные сентенции!

Но работали художники-модельеры напряженно. Приходили и новые, интересно работающие художники. Помню Нару Исаеву, мама любила придумывать и делать модели новых головных уборов для ее моделей верхней одежды. Элегантная и утонченная интеллектуалка, хрупкая, коротко постриженная блондинка. В ее образе, как-то особенно отчетливо воплотился образ интеллигентной женщины тех лет. В красоте, которой на первом месте всегда была причастность к среде творческой интеллигентности – женщина в искусстве, прекрасная, загадочная, но сама четко выстраивающая линию своей судьбы.

Много работала мама и с Еленой Плахтеевой. Ярко вошла мир моды того времени новатор-модельер Наталья Орская. И мне она запомнилась определением – «рукав Орской».

Особенно интересной было мамина работа с Ириной Крутиковой, которая с самого начала своей работы в ОДМО смело проявила свое смелое, но всегда беспорное элегантное дарование сочетать смелое новаторство и классическое благородство. Она создавала в своих моделях гармонию «единства противоположностей»

Мама, Маргарита Белякова, тогда в 70-х начала экспериментировала с разноцветными мехами, фактурой и цветом различных мехов – тогда это был немыслимой смелости находки на грани эпатажа. То, что только теперь стало ведущей темой в современной моде. Составляли смелые композиции из различных фетров, тканей и мехов. Скручивала или сшивала разноцветные меха в косы, немыслимые плетенки, формируя новые образы в стиле поп-арт, по цветовой гамме близкие к раскрепощенности стиля хиппи. Как скульптор она играла с рельефами защипов, драпировок, струящихся по форме ее головных уборов. Неожиданные композиции и сочетания меха с замшей и кожей. Азарт, который она переживала в процессе создания своих моделей, воплощалась в ее творчестве. И в них чувствовалась особая радость первооткрывателя и задор энергии в ее работах.

Это было новаторским подходом, потому что, до того цветные меха применялись в основном в детской моде, но это были одноцветные модели.

И раньше цветными были в основном искусственные меха. Эта новая в те годы тема, поскольку до того подобного разнообразия покраски и обработки меха не было. В основном меха были натуральных цветов. Выводили, путем скрещивания новые сорта-хребтовая норка-очень декоративная-на белом фоне черный с тональным размывом ближе к пузику зверька. Или различных оттенков голубые норки радовали модельеров тех лет. Цветные натуральные меха просто взрывали сознание модельеров тех лет бурным фейерверком идей и творческих фантазий.

Эта разнообразная палитра разноцветных натуральных норок, песцов, крашенных бельков и т. д. давала большой простор для воображения и смелого новаторства в создании новых моделей. Эта тема была очень близка и творчеству Ирины Крутиковой. И они увлеченно сотрудничали в пространстве этой новой палитры возможностей. Незабываемы манто Ирины Крутиковой тех лет. Они воплотили образ моды второй половины 80-хи начало 90-х, с тем особым обаянием свойственным ее моделям – летящим линиями, причудливой игрой фактур, ворса – и обаянием создаваемых ею образов новой моды. Это были модели, адресованные современницам, готовых к почти танцевальным движениям, к яркому, но красивому, не эпатажному диалогу с действительностью. Рискну назвать эту интонацию в моде – элегантный оптимизм.

Мама тогда же увлеклась сшиванием абстрактных композиций из разноцветного меха. Именно абстрактных, а не орнаментальных, что весьма упростило бы задачу. Это были немыслимо красивые, но очень кропотливые работы. То есть – художественно-живописно создаваемые абстрактные композиции. У меня хранятся куски этих композиций. Потрясающе! К этому периоду относятся и очень интересные ее работы с фетром. Она смело резала головку фетровой заготовки пропускала длинные шнуры и сплетала, создавая орнаменты и узоры. Изумительная серия. Она тогда пользовалась большим успехом на просмотрах. Но, конечно, в производство не внедрялось. Слишком сложное плетение. Ажурное вырезание на готовой шляпе – тоже ее любимый метод художественного оформления головного убора. А вот последние годы – это оформление стало появляться и распространяться. Почти тридцать лет спустя!

Белякова Маргарита Андреевна: художник-модельер головных уборов ОДМО «Кузнецкий Мост», увлекалась этой темой и в середине семидесятых, но возвращалась к ней всякий раз на новом уровне. Тема исторического костюма, осознание его пластики, игры объемов и всегда свойственная народному костюму строгая функциональность – часто волновали и одаривали художников-модельеров во все времена. Обращалась и моя мама к теме созвучия национального костюма и образа современности не раз на своем творческом пути. Увлеченно разрабатывала направление, которое она называла «Боярка», навеянные темой кокошников, боярских шапок, вариации на тему Шапки Мономаха. Очень интересна и авангардна ее серия, как фетровых, так и меховых шляп, как мне показалось «не чужих» и навеянные творческим наследием «Русскими сезонами» в Париже 1914 года, и всей пост эмигрантской модой первой половины 20 века с её поисками интеграции национальной стилистики в современную моду. Мне запомнился этот сокровенный процесс творческого «самовозгорания» и воплощения образа в реальных моделях.

Иногда этот творческий процесс осмысления и воплощения происходил прямо у меня на глазах. Например, как-то раз – где-то в середине 80-х по телевизору шел сериал – экранизация «Холодного дома» Чарльза Диккенса, великолепно поставленный и костюмированный на «Би-би-си». И мама смотрела так напряженно на экран, что заметив её столь пристальное «смотрение», я не стала ее отвлекать каким-то возникшим вопросом. И, действительно, потом ее целый просмотр на «Кузнецком» был украшен созданными ею немыслимыми меховыми высокими цилиндрами с характерными, но необычно ассиметричными полями из разноцветной норки. Причем её личное ноу-хау заключалось в том, что эти высокие цилиндры, не торчали ровными цилиндрами, а были вручную ее, уже готовыми, стянуты кожаными шнурами, которые «прошивали» форму шляпы порой нарочито грубо и неожиданно, формируя новый образ. Меня тогда поразило, что они походили на меховые скульптуры, с какой-то внутренней пластической драматургией. Мама и не скрывала, что эта серия была создана под впечатлением экранизации произведения Диккенса.

Так многие впечатления переплавлялись самым причудливым образом, это могли быть и впечатления от увиденной выставки, увиденный цветок, лодка, крылья самолета, птицы, осенние листья в собранном на прогулке букете…да, наверное, и сама жизнь.

Помню, как мама была и удивлена, и растрогана, когда, отдыхая в 1981 году в Коктебеле, мы с ней забрели в какую-то галантерею на самой окраине, окна-витража магазина которой украшало в размер высоты окна, огромное изрядно выцветшее за несколько лет на крымском солнце фото с московскими манекенщицами, демонстрировавшими моду начала семидесятых. На голове одной из топ-моделей ушедшей эпохи красовалась мамина шляпа из очень удачной ее серии фетровых головных уборов. Это были шляпы с полями, мелко и тщательно изрезанные ею, а потом собственноручно ловко заплетенные ею, как плетут корзины: с разными узорами. Эти плетенками были украшены и тулья шляпы, поля с внешним краем.

Совершенно ошарашенная мама удивлялась и смеялась, глядя, на эти «цветы запоздалые», и несколько раз она повторила:

– В голову не придет; где и когда «твоё» догонит тебя! А, главное, в каком виде!

Глава 17. Торт «Полёт», халтура и Карданьевские

Попытка Маргариты поговорить с начальством ОДМО «Кузнецкий Мост» о дополнительном платеже за сверхурочную работу по персональному обслуживанию «лучших людей страны» помимо создания 9 авторских моделей в месяц без исполнителя, собственноручно, да еще и командировки по 15-ти республикам в дочерние отделения филиалы ОДМО – привела к тому, что ей было высказано:

– Маргарита Андреевна! Ну, что Вы?!! Как Вы смеете говорить о повышении зарплаты??? Был сделан такой объем работы для создания новой коллекции; и меховое манто, и вся прочая – и верхняя, и легкая одежда. А Вы всего лишь шляпы сделали! Шляпа – это же маленький предмет! За что там платить?! Шляпка же – это маленькая вещица! Да, обслуживание лучших людей страны, изготовление для каждого из них индивидуально для них сшитых образцов одежды, действительно – дополнительно не оплачивается. Но эта работа заранее была учтена в вашей зарплате. И само общение в процессе работы над созданием моделей одежды для таких ярких личностей нашего времени это редчайшая удача и большая честь для любого гражданина страны!

Работать для таких людей: «лучших людей СССР» – это честь и доверие на самом высоком уровне! Для таких, как супруги дипломатов, представляющие нашу страну перед всем миром! Для жён космонавтов – это же посланцы мира во всем мире! Наши кинозвезды перед отправкой на международные фестивали – тоже по разнарядке свыше получают направление на пошив в здесь в ОДМО «Кузнецкий Мост» одежды, чтобы достойно выглядеть в глазах мирового сообщества всей планеты! И это высокая честь и гордость для всех нас – сотрудников ОДМО «Кузнецкий Мост»! И для Вас лично, как художника-модельера ОДМО «Кузнецкий Мост»! И поэтому говорить о какой-то дополнительной плате за выполнение этой работы – это же пошлость какая-то! Это мещанство, какое-то! Пережиток прошлого! Это – «родимые пятна капитализма», которые нужно искоренять! Стремление обогащаться – это же наследие и пережиток капитализма! А задача каждого советского гражданина – «Строителя коммунизма»: искоренение пережитков прошлого, бороться с появление «родовых пятен капитализма» в поведении наших граждан! Не ожидали мы – администрация ОДМО «Кузнецкий Мост», что столкнемся с такой гнильцой в моральном облике нашего сотрудника! Подумайте над нашим разговором, Маргарита Андреевна! Подумайте! Я пока оставляю этот разговор строго – между нами. А вот это дарю Вам, на память, чтобы Вы усвоили, всё сказанное Вам!

И с этими словами начальница, разгоряченная своей идеологически выдержанной воспитательной работой с молодой сотрудницей, резко выдвинула ящик своего письменного стола. Но, перехватив острый взгляд Маргариты, увидевшей ее ящике свернутые две коллекционные норки из последней поставки в ОДМО «Кузнецкий Мост» для создания будущей коллекции и весомую пачку денег, спохватилась. Модельеры головных уборов первыми всегда смотрели новые меховые поступления, для обдумывания своих будущих головных уборов. И эти голубые норки из последней поставки Маргарита сразу узнала. Перехватив ее взгляд, начальница резко вдвинула ящик обратно. Эти деньги перед появлением Маргариты в кабинете начальницы, принесла одна ее благодарная приятельница за великолепное манто из прошлой меховой коллекции ОДМО «Кузнецкий Мост», которое эта начальница, сделав официальное списание этого манто, как якобы испорченного, а значит, – подлежащего утилизации начальница продала «себе в карман», то есть – «мимо кассы», как говорится. А ее покупательница унесла в пакете манто в самом радужном настроении. Да и то, что Маргарита увидела и две роскошные норки, которые так же уже числились, как отбракованные, а через час должна войти в этот кабинет другая клиента, которой эти две норки предназначались, для продажи «из-под полы», то есть по знакомству, как это тогда называлось в советское время. Этот казус в ситуации огорчил начальницу ОДМО «Кузнецкий Мост». И ее голове стремительно пронеслось:

– «А ведь та дама не просто купить норки хотела, а сделать из них шляпу. Которую была бы должна сделать Маргарита, и, как всегда бесплатно по линии «для лучших людей страны», в смысле, оформили бы, как для номенклатуры. А у этой чертовки Маргариты глаз наметанный, узнает эти норки наверняка! Теперь придется норки эти продать, но отправить ту даму куда-нибудь в другое место делать шляпу. Ладно, позвоню, кому следует и найду ей другую модистку. Эта мерзавка, Маргарита, так усложнила всё! Черт бы её побрал!» – обдумывая это, начальница на мгновение смутилась, но быстро овладела собой. И, протиснув руку в узкую щель между крышкой стола и ящиком письменного стола, задевая и царапая боковину крышки крупным бриллиантом, сверкающим в массивном золотом кольце на ее безымянном пальце, начальница все же смогла нащупать лежащую там под деньгами и норками тонкую брошюру, не выдвинув ящик казенного письменного стола во второй раз. Ловко выдернув брошюру из-под пачки денег, она достала ее и протянула Маргарите, назидательно сказав:

– Вот, Маргарита! Изучайте, работайте над собой! Искореняйте ошибки и пробелы в своем воспитании! А, если Вам не нравятся условия работы, мы Вас насильно на Вашем рабочем месте не удерживаем! Как говорится: «Милости просим на выход!»

И Маргарита, с комическим реверансом приняла из рук начальницы книжицу с гордым названием: «МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС СТРОИТЕЛЯ КОММУНИЗМА», четко поняв, озвученную начальницей угрозу увольнения, если еще раз посмеет заикнуться о повышении зарплаты за дополнительную внеплановую и абсолютно бесплатную и ненормированную работу по созданию головных уборов для «лучших людей страны».

Конечно, покидая кабинет начальства, Маргарита не отказала себе в удовольствии съязвить на тему, что ювелирное изделие еще меньше шляпы, но это не значит, что не нужно вовсе платить ювелиру. Но это была просто прощальная реплика, оставшаяся без ответа, на возникновение которого Маргарита и не рассчитывала.

Когда Маргарита Андреевна вернулась в свой отдел, в «Цех головных уборов», где ее с нетерпением ожидали сотрудники, чтобы узнать чем закончился этот смелый разговор о прибавке к зарплате, на немой вопрос, замерший на лицах сотрудников, как всегда – остроумная Маргарита лаконично пояснила:

– В ее свидетельстве о смерти в графе «причина смерти» напишут: «Жаба задушила!»

Под дружный смех коллектива сотрудники достали припрятанный к этому случаю тортик «Полёт» с нарисованными разноцветными кремами на нем розочками и ракетой, отправляющейся штурмовать Вселенную. Тортик с ракетой всегда в те годы воспринимался, как тортик с ракетой Юрия Гагарина, конечно. Тортик был как нельзя более кстати, и в этом случае отказа, и уж тем более, в случае победы, то есть желанного повышения зарплаты. И все уселись пить чай с «Полётом», нарезанном на пять частей по числу модельеров этого небольшого отдела, среди болванок и полу готовых шляп, благо, что как раз наступило время обеденного перерыва.

Сами же начальнички ОДМО брали себе в карман за обслуживание генералитета-«лучших людей страны» – так «хорошо», что самые именитые дамы Советского Союза, потрясенные размерами этих оплат, плывущих непосредственно в личные карманы администрации, потихоньку договаривались о дальнейшей работе; и с модельерами, и с портнихами приватно, потому что сделать шляпу или сшить одежду официально было гораздо дороже. Потому что, конечно, выполнение «халтуры», так называлась всякая работа помимо зарплаты; то есть нелегальная работа, а вовсе не некачественно выполненная, стоила многажды дешевле того, что драли начальнички, за то, что дам обслуживала фирма «Авторский коллектив Дома моделей «Кузнецкий мост». То есть нули, за первыми цифрами слетали тут же при обсуждении цены за работу, когда заказ миновал инстанцию начальства. Да и сами модели прошлых коллекций, оставшиеся от предыдущих сезонов, начальством списывались, как якобы поврежденные, устаревшее и прочее, и весьма прибыльное продавались на сторону – тем же клиенткам.

На улицах всех городов висели лозунги: «Здоровье каждого – богатство всех!» и прочая чушь, не имевшая к жизни никакого отношения. Ведь моя мама Маргарита Белякова проработала 42 года в ОДМО, но ни разу не получила путевку в какой-нибудь санаторий или в Дом Отдыха. На все просьбы о приобретении путевки, а тогда путевки на отдых, или в санатории в открытую продажу не поступали, но их распределяли по месту работы. На просьбы о путевки в профсоюзной организации всегда звучал один ответ:

– Да, что Вы придумали??? Вам – художнику путевку дать??? Да нам самим; администрации, бухгалтерии: нам самим-то не хватает! Себе отказываем!

Итого 42 года администрация «себе так во всем отказывала», что за 42 года ни разу Маргарита Белякова не получила ни одной путевки на отдых! Ни разу! На всякий случай поясняю, что в СССР путевки на отдых в основном распределялись на рабочих местах – по месту работы. Ничем не помогала администрация художникам-модельерам и в решениях в квартирном вопросе. И речи не могло быть о поездках на просмотры заграницу, зато администрация каталась и наслаждалась плодами труда настоящих талантов модельеров, своим творчеством и трудом создавших мировую славу ОДМО «Кузнецкий Мост» во времена СССР.

Но творчество творчеством, а хлеб повседневности требуется каждый день. И потому практически все художники-модельеры были вынуждены подрабатывать помимо основной работы, просто, чтобы жить. А любая работа, помимо официальной зарплаты, тогда считалась «не трудовыми доходами», а значит – преступной деятельностью. Поиском и отловом таких преступников, занимался ОБХС. И было по-настоящему страшно попасть под надзор ОБХС. Потому что за это преступление под названием «не трудовые доходы» давали реальный тюремный срок. Считалось, что: «не трудовые доходы» подрывают экономику страны». В поиске таких правонарушителей активно помогали сознательные граждане, которые своевременно информировали следственные органы о наличии подобных преступлений по всей стране.

Особенно мне запомнились еще с раннего детства такие «сознательные граждане» – соседи Маргариты по Хохловке: муж и жена Карданьевские.

В качестве стукачей они прославились не только в нашем доме на Верхней Хохловке. Потому, что они о многих соседях по разным поводам регулярно и «своевременно сигнализировали в органы». Единство инь-янь кляузно-чернильного разлива. Весьма сплоченная была пара. Вот ведь и такая бывает любовь!

И однажды, когда я была еще совсем маленькой прохладным сентябрьским днем, я играла в песочнице во дворике дома на Верхней Хохловке. Оказалось, что, пришла очередь проявить бдительность и в отношении нашей семьи четой Карданьевских. И ко мне неожиданно подошла сладко улыбающаяся соседка, товарищ Карданьевская, с какой другой приторной особой, и спросила:

– Наденька! А у мамы дома шляпы есть?

И с простодушием ребенка я честно ответила:

– Есть, и они очень-очень красивые!

«Очень красивыми» я находила мамины шляпы, которые она сделала для себя и носила с удовольствием просто отправляясь на работу, в магазин или в кино. Фетровые, конечно. Целых две штуки. Норковых еще долго у Маргариты не было. Маргарита, пользуясь тем, что ребенок играет в песочнице, спокойно, что-то напевая, занялась уборкой комнаты в коммуналке. Но, взглянув в окно, чтобы привычно проверить всё ли спокойно с ребенком, вскрикнула от ужаса, увидев в окно, что с ребенком беседует товарищ Карданьевской. И Маргарита, как была в этот момент; в тапочках на босу ногу и в наброшенном легоньком, ситцевом халатике в веселенький цветочек, прямо в тапочках помчалась поскорее во двор, чтобы помешать, не сулящей ничего хорошего «беседе» соседки с дочерью. Маргарита была очень встревожена, потому что метод выспрашивания о происходящих «новостях» у детей соседей был хорошо известен всему дому. Соседи предупреждали друг друга об этих их расспросах Карданьевскими во дворике детей, чтобы выведать, что у кого в доме делается. И в этом товарищу Карданьевской всегда очень активно активно помогал её муж. Это был дородный, весьма солидный мужчина, видимо занимавший какой-то серьезный пост, потому что на работу и обратно его привозил личный шофер на черной Волге с гордым стальным, замершем в прыжке оленем. И этот добрый дядя не ленился созывать дворовых детишек и катать их по району на той служебной машине, так же задушевно беседуя с детишками, по-соседски располагая к себе прогулкой на машине с ветерком. После этих бесед в эти семьи являлись с обыском или начинались разнообразные беды и неприятности, хотя на дворе уже установилась хрущевская оттепель. Увидев этих бдительный товарищей, Маргарита с разметавшимися по ветру волосами, придерживающую полы халатика на ледяном осеннем ветру и выбежала из дома и помчалась к песочнице, где сидела дочь, с отчаянно громким криком:

– Доченька! Молчи! Молчи, Надя!

Увидев кричащую на весь двор Маргариту, выбежавшую в наброшенном легоньком ситцевом халатике, в нелепых алюминиевых бигуди, в тапочках на босу ногу, товарищ Карданьевская и вторая тетка – её подельница, сразу же улизнули. Маргарита очень расстроенная, схватила дочку на руки, и со слезами повторяла:

– Никогда! Никогда не смей говорить с этой сплетницей! Это злая тетя!!!Она очень злая! Она погубит нас! Нас всех в тюрьму посадят! Маргарита, как и все в доме, знала об этих методах выпытывания, о том, что у кого в семье происходит. В том числе и через расспросы соседских детей. На мамину подругу и нашу соседку по дому – Карданьевская тоже уже написала кляузы, по которым проводили безрезультатные обыски. Не думаю, что только «показания в песочнице», данные пятилетней девочкой двум бдительным теткам, сыграли роковую роль, но – кто знает… Карданьевские «информировали органы» самозабвенно – это была их страсть. Вскоре, как-то вечером к нам позвонили. Вошло трое мужчин «в штацком», мадам Карданьевская и один милиционер. В понятые пригласили наших соседей. И начался обыск. То, что это жуть – даже я, пятилетняя дочка Маргариты, прочувствовала, так, что запомнила на всю жизнь. Это так потрясло, что я запомнила все до деталей. И то, что милиционер держал в руках бумаги и записывал, что-то в то время, пока двое мужчин выдергивали ящики из шкафа, и выбрасывали нашу одежду, белье и разные вещи – все, что подворачивалось под руки на пол в середину комнаты. А товарищ Карданьевская, разглядывая одежду и белье, и всё пыталась «помочь органам», диктовала милиционеру, перечисляя предметы одежды, с любопытством осматривая наше, а для нее – соседское белье, всё с той же змеиной улыбкой. Впрочем, ей все было любопытно в комнате Маргариты, куда её никогда в жизни не пригласили бы. Трудно сказать, кого я – совсем девочка больше ненавидела в этот момент – себя или товарища Карданьевскую. Но чувствовала себя страшной предательницей. И вдруг бросилась к злой соседке, чтобы вырвать у нее из рук мамино летнее платье, которое так шло к ярко голубым глазам мамы. Но бдительные в штацком, перехватили меня, девочку. Они не били, не выкручивали мне руки. А только стиснули мои худенькие плечики, и это была такая пронзительная боль, которую запомнилась на всю жизнь. Тут я словно впервые увидела своих папу и маму – такими униженными, но все же говорящими спокойно и с достоинством с этими нелюдями из ОБХС, ворвавшимися, в их комнату в коммуналке, в мир их семьи.

Но все их усилия оказались напрасны. Маргарита тогда халтурой не занималась. Две «очень красивые шляпы» оказались при ближайшем рассмотрении, хоть и действительно красивы, но было видно, что они уже изрядно поношенные Маргаритой. И было очевидно, что ни для какой коммерции интереса не представляют. Да и их соседка по коммунальной квартире, приглашенная, как понятая, подтвердила, что это шляпы, которые носит сама Маргарита в прохладную погоду. А это обозначало, что Маргарита не выполнила их на заказ для кого-то и, потому – «факт нетрудовых доходов не доказан». Потому раз уж – «нет факта нетрудовых доходов», а значит и экономика страны в полной безопасности, ПОТОМУ ЧТО НЕТ ПРИЗНАКОВ ЧАСТНО-СОБСТВЕННИЧЕСКОЙ ИНИЦИАТИВЫ, с которой всячески боролись в Советском Союзе, прибегая в этой борьбе даже к тюремному заключению. С тем они и удалились, оставив дом перевернутым вверх дном с валяющимися на полу вещами, одеждой вперемежку с книгами, усыпанные листами папиных рукописей и моими игрушками. Но ту жесткую пятерню сотрудника ОБХС на обоих моих детских плечах я помню всю жизнь.

Это позже Маргарите Андреевне пришлось гнать халтуру, чтобы просто жить, помочь мне закончить школу, а потом и институт. Но это было позже, когда она расстались с мужем. То есть с моим отцом. Как раз в тот год, когда наконец-то многие годы спустя мужу Маргариты удалось оформить развод с Эльвирой Эдуардовной, но их брак с Маргаритой к тому времени уже исчерпал себя.

Глава 18. Кутузовский проспект и Абельмановская застава

Сушильные шкафы работали на полную мощь, высушивая натянутые фетровые колпаки на болванки, наполняя рабочую комнатку ядовитыми парами испарений. Готовилась новая коллекция моды, от духоты и вредных, удушливых испарений кружилась голова. Маргарита работала, мысленно уговаривая себя:

– Зато здесь в ОДМО можно было творить. Творить! А это главное в жизни, опускаться до работы в Ателье, в атмосферу обычной пошивочной, панически боюсь! Боюсь так скатиться до пошива для тёток.

Об этом думалось Маргарите, потому что именно эти рассуждения примеряли ее с действительностью.

Но голова в тот вечер болела так, что она позвонила мужу и попросила его забрать дочку из детского садика.

К счастью, Саша в тот день легко согласился. Тем более, что забрать дочку из детского садика ему представлялось, куда более простым заданием, чем накупить по написанному Ритой списку продуктов: все что нужно было к праздничному столу для вечеринки с друзьями. Намечено было празднование выхода его первой книги.

На шумном московском перекрестке Абельмановской заставы, на первом этаже высокого сталинского дома, находился тот самый детский сад, в который я ходила перед школой.

Наш районный детский сад, в котором на прогулку нас выводили во внутренний двор этого серьезного и по тем временам очень высокого дома. Или в узкую бороздку палисадника, протянувшегося между этим домом и гремящим, и рычащим шоссе – перекрестком Абельмановской заставы. В палисаднике царили сплошные заросли. Копаясь совочками в земле этого заросшего и одичалого газона, малышня радовалась своим драгоценным находкам – кусочкам настоящей слюды! Там находились целые залежи слюды.

Поэтому, когда мы туда попадали, нами овладевала «золотая лихорадка» кладоискательства. Увести нас обратно от наших сокровищ воспитательницам детского сада каждый раз было нелегко. Теплыми днями мы копались в земле, отыскивая слюду. Прекрасную, слоистую, таинственно мерцавшую разноцветными переливами, но она была причудливо-капризно-ломкой. Найти ее – это был такой восторг, что каждый раз, начиная копаться в земле около здания детского сада на Абельмановской заставе, я ничего не замечала вокруг.

Так было и в тот детсадовский летний вечер. Я так увлеклась, что не заметила, что всех детей уже разобрали по домам, и, что за мной пришел папа, как обычно после работы, чтобы забрать меня домой. Но и папа не спешил ко мне, потому что у него завязался разговор с нашей воспитательницей Анастасией Романовной. Оказалось, что у них разгорелся спор о поэзии. Потому что мой папа – Лохматый Карпыч, как называли его по-дружески друзья, тем вечером пришел за мной в детский сад очень счастливый и обрадованный тем, что он как раз в этот день получил в издательстве сборник стихов молодых поэтов. И среди опубликованных в этом сборнике поэтов был и он – мой папа – Александр Ливанов. В этой книжке было напечатано десять его стихотворений.

И эта стопка книг, перевязанная веревочкой, стояла на скамейке как подарок, подаренный ему Судьбой. И я увидела, как веселый и счастливый папа, развязав веревку, достал одну из этих книжек из стопки книг. Чтобы подарить её нашей воспитательнице – Анастасии Романовне. Потом достал из портфеля ручку и надписал сборник стихов, заодно балагуря с нею. Но Анастасия Романовна неожиданно резко высказала моему папе свои взгляды на поэзию. И лицо папы от этого изменилось и погрустнело на глазах.

Я почувствовала, что происходит что-то скверное. И я замерла с совочком в руках, обронив на землю только что с трудом добытый пласт слюды. Папа, дописав дарственную надпись на титуле книги, замер, слушая её, так и не поставив подпись под дарственной надписью.

– Вы, товарищ поэт, видимо не учли текущий момент! – строго отчитывала она моего папу. Моего папу – штурмана, боевого летчика-истребителя!!! Честно воевавшего на войне! И потому, гордо надевавшего на праздники пиджак со своими орденами и медалями! Ведь у него столько медалей за победу! А теперь – в мирное время – папа стал редактором очень крупного и уважаемого издательства! Но, несмотря на всё это, молоденькая воспитательница, Анастасия Романовна, словно решила поиграть с моим папой в строгую учительницу с глупым двоечником. Она почувствовала себя маленьким, но начальничком, от мнения которого кто-то зависит. И потому не унималась:

– У нас в стране строго: «КТО НЕ РАБОТАЕТ, ТОТ НЕ ЕСТ!» Людям не нужны красивые слова! Людям нужен хлеб, одежда, жильё! А те, кто отлынивает от работы – дармоеды и тунеядцы! И правильно делают, что наказывают их!

– Но!!! Я редактор в издательстве «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»! Почему Вы, Анастасия Романовна, решили, что я – тунеядец и дармоед? Вам не нужны красивые слова? Аааа… Я понял! Вы не замужем! И у Вас нет детей, потому что Вам никто еще не говорил «красивых слов»… Но, у Вас все прекрасное еще обязательно будет!

– Причем тут это Ваше: «замужем-не замужем»???!!! Красивые слова и вся эта поэзия нужны только для обмана честных девушек! Вот о чем Ваши стихи? – вознегодовала она в ответ.

– О любви! – опять начал веселиться папа, внимательно рассматривая пухленькую, раскрасневшуюся от негодования, голубоглазую воспитательницу Анастасию Романовну.

– А!!! Вот! Вот! О любви! О чужой любви женатого человека! «О любви не говори! О любви все сказано! Сердце, верное любви, молчать обязано!» – выкрикнула Анастасия Романовна слова популярной песенки, и продолжила возмущаться:

– А зачем мне «Ваша» любовь? Это любовь женатого человека!!!! Ведь это же чужая любовь?! Это же Вы о своей любви пишете, и мне от неё – от какой-то «Вашей любви» к другой женщине – «ни жарко ни холодно»! Делом бы лучше занялись! Взрослый человек! У нас гегемон – пролетариат! Застрельщик…

Но папа, не дослушав её, махнув на неё рукой, как на надоедливую осу, повернулся ко мне и крикнул:

– Всё!!! Надя, идем домой!

В одной руке он держал стопку своих сборников, а в другой крепко держал мою руку. Папа был явно расстроен, мрачен. Он нервно кусал губы. И совсем не разговаривал со мной по дороге, глубоко погруженный в свои невесёлые мысли. Только, когда кондукторша, глубоко вздохнув, громко выкрикнула на весь 16-ый троллейбус: «Милиция!!», так называлась наша остановка, папа словно очнулся. Выходя на нашей остановке, он вдруг сказал:

– Так! Решено! До школы будешь опять у бабы Насти сидеть! Верну тебя туда. Там гораздо лучше и чище, чем в детском саду!

Я тотчас вспомнила – «чище» бабы Насти. Баба Настя работала домашней нянькой, держала у себя детишек, чьи родители не смогли устроить своих ребят в детский сад. Она жила в стареньком покосившемся бревенчатом доме, там же – в закоулках Таганки. Да, она старательно мыла полы. Но они были с такими щелями с отслаивающейся буро-рыжей краской, что мыши легко пролезали через давно изношенные половые доски из подвала. И, увидев нас, испугано мчались то в одну, то в другую сторону.

Я хорошо относилась к доброй бабе Насте, но возвращаться туда – к ней, не хотела. У меня появилось такое чувство, словно у меня отняли самую любимую игрушку.

Целый мир для меня рухнул от этих произнесенных папой слов. И вспомнился один из первых дней в детском саду. Когда я играла в песочнице, наполняя разноцветные пластмассовые формочки песком, оттискивала у себя под ногами песочных котят и утят. Пока не залез в песочницу Мишка Нечаев. Он сказал, что мои куличики – скука. А вот он мне слепит настоящий дворец. И я присела на деревянный бортик песочницы и стала смотреть, как он сделает для меня дворец своими руками. И я сидела, а Мишка у моих ног лепил для меня дворец. И солнце светило. И было так хорошо! И все радовало: и то, что мама ошиблась, когда уверяла меня, что меня ни один мальчик не полюбит, если чулки у девочки «морщат». А мои чулочки в резиночку мутно-буровато-желтоватого цвета на щиколотках предательски улеглись валиками-морщинками, как всегда, бывает, когда увлечешься игрой. Но моя строгая мама оказалась неправа: вот сижу я в сморщенных чулках, со складочками на щиколотках, а у моих ног такой замечательный Мишка Нечаев дворец для меня лепит. И Мишка нравится мне, и его дворец, и все вокруг прекрасно!

И дворец получился красивый. И сломанная веточка с листьями, воткнутая им в вершинку – «крышу» дворца, колыхалась на ветру, как флаг, созданного им для меня песочного королевства.

Но дворец простоял недолго, потому что вдруг налетел Вовка Дугин. И растоптал подаренный мне Мишкой песочный дворец. Он злобно растоптал мой дворец, потому что…Да понятно почему, раз с первого дня моего появления ходил за мною хвостиком. И на уроке пения садился рядом. И даже в куклы пытался со мной играть, но девчонки его на смех подняли. А теперь этот тихоня не только расправился с Мишкиным дворцом, но и подрался с ним. Но, получив сдачи, убежал. А Мишка сидел с расквашенным носом. И, смеясь, смотрел на меня. И я достала из кармана пальто кружевной платочек, как всегда тщательно отглаженный мамой. И попыталась им протереть лицо героя. Но испугалась сделать ему больно. И отдала платочек Мишке, чтобы он сам остановил идущую из носа кровь и вытер лицо. Но он, не отводя от меня смеющихся глаз, вытирал под разбитым носом рукой, а другой, как цветок, держал свой трофей – мой кружевной платочек. А ребята скакали вокруг нас, корчили рожицы и дружно дразнили нас:

– «Тили-тили-тесто! Жених и невеста!!!» И мне, и Мишке Нечаеву было так приятно, что и им всё понятно, что не только: «тили-тили, ти-ли – тесто», но и, что мы с ним – «жених и невеста»! И совсем не обидно, а радостно!

Вспоминая всё это, я старалась сдержать слезы до возвращения домой. Чтобы не расстроить и без того раздосадованного папу. Потому что решение папы вернуть меня к бабе Насте, испугало меня тем, что все то хорошее, что я встретила в детском саду, теперь будет отнято. Подумав, что вот останусь одна, тогда и поплачу, я пока старалась глубоко дышать и не вспоминать о Мишке Нечаеве.

К тому же в детском саду я со многими подружилась! Там было столько игрушек, огромный ковер посреди общего зала, на котором все играли. А какие там разноцветные обеденные столики со стульями! А как весело играть в игрушечном городке! Ведь там был разноцветный домик посередине! И так хорошо было играть там с куклой, словно не я сама принесла куклу, а пришла к кукле в гости. А в песочнице стоял огромный гриб мухомор с ножкой из высокого полена и шляпкой из покрашенного в красный цвет железа с белыми горошинами! Под этим зонтом-мухомором можно болтать с друзьями в дождь.

А главное, в детском саду были уроки пения и музыки! С настоящей учительницей! Это было таким счастьем петь на этих уроках, что скрыть его было невозможно! Настолько невозможно, что учительница время от времени была вынуждена поворачиваться ко мне. И, продолжая играть, проворно пробегая изящными пальчиками рук по клавишам, чтобы музыка не прерывалась, смеясь, делать мне замечания:

– Надюша! Мы сегодня учимся петь, а не кричать!

Или:

– Наденька! Петь громче всех, это не значит, петь лучше всех!

Словом, учительнице музыки и пения нелегко со мной пришлось. Но то, что я в восторге от неё, конечно, она не могла не догадаться. Поэтому расстаться со всем, что я так легко обжила с первых же дней, мне было очень жаль. Тем более, что кроме глуповатой Анастасии Романовны, была еще и другая воспитательница – замечательная, молоденькая, добрая и очень красивая Тамара Дмитриевна.

Когда в тумане сумерек показался наш двухэтажный дом, я вспомнила, что хотела спросить у папы. И спросила, пока мы не пришли домой:

– Пап, а кто это такой ГЕГЕМОН? Ну, застрельщик, понятно; это тот, кто кого-то застреливает. Застрельшик пролетариата, …только зачем его застреливать?

– О, Господи! «Плоды воспитания в детском саду!» – сказал папа и засмеялся. И рассказал об этом маме, открывшей нам дверь нашей коммуналки.

И почему-то именно от этих моих вопросов в наш дом вернулся праздник выхода книги. Потому что папа и мама стали так оба смеяться, что все мрачное сразу улетело. А главное, что во всех этих переживаниях, я не сразу заметила, что стол был накрыт праздничной белой скатертью! А на столе – салат «Оливье», разные вкусности. И тут я заметила, что и мама особенно красива в этот день. Причесана, в новых туфельках на тонюсеньких, по моде того времени, каблучках. Но папа вспомнил, что не ответил на мой вопрос и сказал:

– Гегемон – это главенствующий, ведущий, главный. Это твоя воспиталка хотела сказать, что пролетариат, то есть рабочие, в нашей стране – главные.

– А кто же не главный? – переспросила я, наблюдая, как папа вместо того, чтобы сесть за чудесно накрытый мамой стол, переодевается к приходу гостей. Белая рубашка сменила повседневную клетчатую. Да и к тому же он старательно завязывал праздничный галстук, отвечая на мои вопросы.

– А кто же «не главный», спрашиваешь? Хм, получаемся мы, дочка! – Мы – творческая и научная интеллигенция, а не пролетариат. Пролетариат – это рабочие!! Но не главные только мы для тех, «кому не нужны красивые слова», а для умных это в целом – чушь! Все нужны и важны одновременно! Все главные и друг без друга не могут, как настоящая семья! Смотри, какая наша мама сегодня красивая! Потому что интеллигенция создает не только «красивые слова», но всю науку и технику! – ответил папа, так и не справившийся с узлом галстука. И поэтому теперь его завязывала на нем мама.

– Физики и лирики! – пояснила она, смеясь. И добавила: вот через минут двадцать их тут столько будет, что – ох! Вот и познакомишься!

– Науку и технику делают «физики и лирики»? Так значит и в космос они тоже летают? – продолжала допытываться я.

– Молодец, что догадалась! И в космосе без единства «красивых слов» и научных открытий, которые излагают тоже «красивыми словами», ничего не получится! И научные формулы – это самые красивые слова! Но, взглянув на рассмеявшуюся маму, улыбнулся и добавил:

– Или одни из самых красивых! И не полетел бы Юрий Гагарин в космос, если бы не наука, достигшая таких высот, не была бы она ему в помощь!

Папа хотел еще что-то пояснить мне, но раздался звонок в дверь. Это пришли гости. Папины друзья, поэты, художники и среди них – его сокурсники по Литературному институту. И мамины приятельницы – манекенщицы, художницы. Мне особенно нравился поэт Александр Ревич – сокурсник папы. Потому что он всегда приходил с трубкой и не только как-то особенно красиво курил, но курил он всегда особенно приятно пахнущий табак.

Пришел и другой сокурсник – Владимир Цыбин, он почти не слушал те стихи, которые читали другие, зато с удовольствием громко читал свои. Я очень обрадовалась, увидев манекенщиц, потому что сразу догадалась, что раз они пришли – значит будут танцевать. А танцевали они всегда потрясающе, самые смелые модные танцы! И, как всегда с шутками и веселым подтруниванием друг над другом. И вот, наконец, все они уселись за стол отпраздновать выход папиного сборника стихов. Они веселились, а мама меня поторапливала, пока кормила ужином, напоминая, что скоро мне нужно идти спать. Но я насмотреться не могла на то, какие они яркие, красивые и остроумные, и красивы какой-то особенной красотой. Но вскоре мама отвела меня спать в другую комнату. С моим уходом в другую комнату, смех в той комнате, где кипел праздник, явно усилился. До меня донеслось и то, как папа рассказывал о высказанном мнении Анастасии Романовны о том, что поэзия – это ненужные красивые слова. Никому не нужные слова!

Тут соседи стали стучать в стену. И когда все затихли и стали говорить тише, и я услышала мамин голос:

– Да будет вам всем смеяться над влюбленной дурочкой! Я, как услышала эту историю, сразу догадалась, что эта Гретхен влюблена в нашего Сашку лохматого!

– Подумать только, это же новый ненаписанный Фауст. Мольба обманутой Грэтхен: «Поэзия – это красивые слова о чужой любви!» Не забудь записать это! Какой материал, золото под ногами! Лохматый, а ты везунчик! «Из этого такую повесть можно сделать!» – задумался вслух поэт Александр Ревич.

– Или роман! Не случайно и отчество у неё – Романовна, – мечтательно произнес другой поэт, Владимир Цыбин.

Мама в ответ так рассмеялась, но вдруг пояснила:

– Да, эта воспитательница, как только увидела Сашу, сразу глазки ему строила! Мне всё время приходилось делать вид, что я не вижу этого. Не могла же я ей подсказать, что зря старается. Наш Саша не любит, вернее, просто не замечает брюнеток!

– Значит воспитательница брюнетка? Хм, и влюбляется в поэтов? – заинтересовался один из поэтов на этой вечеринке.

– Но!!! Хватит обсуждать влюбленную девушку! Давайте танцевать! – воскликнула Маргарита, чтобы закрыть тему. И я услышала из комнаты с погашенным светом, где родители уложили меня спать, что из-за стены послышался грохот стульев. Раздалась музыка.

И я задумалась, о том, что оказывается у взрослых всё, как у детей! Как у нас с Мишкой Нечаевым! Анастасия Романовна вовсе не злая, а влюбленная в моего папу! А, как же и не влюбиться в моего папу?! В летчика, в героя войны, поэта, такого доброго и веселого! Но папа любит маму! И, наверное, Анастасия Романовна страдает и от обиды наговорила папе, что в голову пришло, лишь бы обидеть его… Она влюбилась, совсем как я в Мишку Нечаева тогда в песочнице. Но мне повезло, и Мишка тоже меня любит, а папа любит маму-у-у. А Анастасия Романовна не глупая и не злая, раз она поняла, какой мой папа хороший, добрый… Она поняла… Поняла…Она…

И я заснула, перелетев туда, где все хорошо. Повезло – сон был такой теплый, светлый. Там был улыбающийся папа, танцующая мама, Анастасия Романовна поливала диковинные цветы в кадках, которые цвели конфетами вместо цветов.

Но резкий звонок в дверь вытолкнул меня из сна, как грубиян в очереди за колбасой, пытающийся пролезть без очереди.

За стеной все веселились, но танцы закончились. Мне стало интересно. И я на цыпочках, не обувая тапочки, чтобы оставаться незамеченной, подошла к двери. Чуть приоткрыла её, чтобы увидеть, кто это так поздно пришел, но так, чтобы меня никто не увидел. А в гости к родителям пришёл настоящий «стиляга», которых изредка удавалось встречать на улице. Они так нравились мне, что, когда я увидела их на улице, начала хлопать им в ладоши, как в цирке. За что мне тотчас влетело от мамы. Потому что они очень напоминали мне увиденных в цирке клоунов.

Но этот папин друг «стиляга» и среди клоунов был бы самым-самым лучшим. Потому что он чудесно играл на саксофоне.

Он принес маме цветы. И, сняв зеленое пальто с ярким клетчатым красно-фиолетовым шарфом, вежливо поцеловал маме руку, со словами: «Музе поэта!» Проходя следом за мамой в комнату, где отмечали появление папиного сборника стихов, он слегла подправил обеими руками свой высоко взбитый кок.

Эта взбитая и тщательно уложенная челка черных волос, возвышающаяся и нависающая надо лбом, выделяла его среди всех гостей, которые не обращали на это внимания, потому что все были давно знакомы.

И он, немного перекусив и выпив за удачу папиной книги, встал у окна и стал играть на своем саксофоне. А все сначала задумчиво слушали его. А потом он стал играть веселую музыку. И все опять стали танцевать полузапрещенный в то время рок-н-ролл. Я стояла босиком в новенькой ночной рубашке в полоску с розовыми цветочками у чуть открытой двери, любуясь мельканием гостей в проеме.

И свет из ярко освещенной комнаты, где шумел праздник, наложился на меня яркой полосой, разделяющей тот праздничный мир и мой – еще тонущий в темноте и сумраке коридора. Я делала шаг в сторону, и яркая полоса света рассекала коридор. Вставала обратно, и полоса света вновь ложилась на меня, разделяя пополам. Потом я стала, подражая их движениям, танцевать свой рок-н-ролл. И я веселилась. Пока не заметила, как у двери оказалась мама. Она как раз хотела заглянуть ко мне в комнату, чтобы проверить, насколько крепко я сплю. Конечно, она расстроилась и рассердилась за мое непослушание. И пошла укладывать меня спать еще раз.

Перед сном, лёжа в постели, я думала о загадочном гегемоне. Потому что и сейчас, когда произношу слово «гегемон», представляю себе не главного трудящегося с лопатой и молотом, потного, в грязной одежде, а огромную и сердитую птицу. Которая крыльями за спиной зловеще хлопает и всех пугает.

– Только бы не приснился мне этот гегемон! – подумала я, засыпая.

Но он мне всё же приснился. Это был какой-то ужасный рабочий с огромными черными крыльями за спиной, в промасленной шоферской кепке, в рваной майке и в черных сатиновых шароварах, как на физкультуре. В тряпичных синих кедах «Турист», надетых на босу ногу, с широким резиновым кантом и белой резиновой блямбой по бокам. В одной руке он держал лопату, а в другой – молот, как царь скипетр и державу на картинке в книжке русских народных сказок. Он, пугающе взмахивая огромными чёрными крыльями, громко курлыкал, как воркуют голуби весной: «Я Гегемон! Гегемон! Гегемон! Гегемон!» И бегал за мной, угрожая лопатой.

Когда утром я в ужасе проснулась, мама сразу поняла, что у меня высокая температура. Рок-н-ролл в ночной рубашке и босиком в темном, холодном коридоре не прошел бесследно.

Поэтому я некоторое время в детский сад не ходила. Болела. И «страсти улеглись», как мне казалось. Но и папа больше не приходил за мной в детский сад. Приходила мама после работы и забирала меня домой. Но оказалось, что и после того, как я выздоровела, что ничто не забыто. И вскоре Анастасия Романовна все же устроила мне показательно-воспитательный урок, который я запомнила на всю жизнь.

В тот день заболела обожаемая мною учительница пения. И урок был отменен. Но тотчас заменен на другой. И провела его Анастасия Романовна. Узнав, что урока пения не будет, мы все разбрелись, кто играть, кто посильнее – качаться на коне-качалке. Словом, кто чем хотел, тем и занимался. Но, несколько раз хлопнув в ладоши, Анастасия Романовна приказала всем встать в круг. Услыхав это, я и мои подружки очень обрадовались. Мы решили, что затевается игра в хоровод «Каравай». Это значит, что будем водить хоровод, распевая: «Каравай, каравай, кого хочешь – выбирай!» А потом внезапно выхватывается из цепочки тот, кого выбрали проворные игроки. И мы взялись за руки и стали водить хоровод. В хоровод вошла и Анастасия Романовна, крепко взяв за руки детишек.

Анастасия Романовна водила хоровод так же, как и все дети, указывая, кого выхватывать из хоровода. И среди выхваченных из хоровода ребятишек оказалась и я. Выдернутая из хоровода я стояла посередине зала. А все вокруг водили хоровод.

Мы стояли, смеясь и радуясь этой веселой и доброй игре «Каравай».

Но вдруг Анастасия Романовна резко остановила хоровод. И сказала детям:

– Дети, пусть каждый громко скажет нашей Наде, кем работают ваши папы! Ну, Петя! Скажи!

И Петя неохотно отвечал:

– Мой папа рабочий!

– А твой папа, Машенька, кто? – требовала ответа Анастасия Романовна у испуганной девчушки, которая в ответ смогла только прошептать, часто моргая голубыми глазами:

– Мой папа повар… А, что?

– А твой папа кто, Ванечка?! Кем он работает? Ну-ка! Скажи громко нашей Наденьке!

– Ну-ну… Он, ну это. Он – милиционер! А что?

– Вот видишь, Наденька! У всех папы честно работают! Люди работают, а твой папочка в это время стишки пишет! А в это время папы всех ребят работают на заводах и фабриках! А он стишки пишет! Вот сегодня вечером придешь домой и скажи папе:

– «Папа! Ты тунеядец! Хватит бездельничать, папа! Хватит писать стихи! Ты должен стать рабочим! «КТО НЕ РАБОТАЕТ, ТОТ НЕ ЕСТ!»

С этим лозунгом, громко повторяя его несколько раз, как заклинание, она подхватила детишек так, что опять вокруг меня образовался хоровод. Но теперь он послушно двигался вокруг меня. А я в него не была включена. Я стояла посередине на том самом красном ковре. На котором мне раньше так нравилось играть.

А дети, ведомые по кругу Анастасией Романовной, вяло и скучая, повторяли за нею привычные советские лозунги, которые и без того постоянно неслись из радиоприёмников, телевизоров, белели буквами плакатов на кумаче: «КТО НЕ РАБОТАЕТ, ТОТ НЕ ЕСТ!», «Тунеядству – бой», «Наша цель – коммунизм!», «Рабочий класс – гегемон!», – она так увлеклась, что маршировала все напряженнее. И тут я заметила, что вошедший в моду капрон ее чулок, так же, как и чулки у заигравшихся детей, сложился складочками на её полноватых щиколотках.

Тут я и вспомнила, что об этом мне часто говорила мама. И подумала:

– А мама-то права! Вот ведь как важно подтягивать чулочки, чтобы не быть похожей на Анастасию Романовну! Действительно, кто же её такую полюбит? – думала я, глядя на неё, словно в первый раз увидела. Черные, разметавшиеся волосы, модной тогда причёски «Бабетта» на её голове, оставляли впечатление стога сена после дождя и грозы.

И я гордо подтянула чулки.

– «Так ровно, что мама точно похвалила бы меня», – пронеслось у меня в голове в эту минуту.

Мишка Нечаев вдруг выдернул обе руки из кулачков, идущих впереди и за ним ребят, с которыми он был в хороводе, нарушив движение. Но Анастасия Романовна, увидев это, прикрикнула на него:

– Назад, Нечаев! В хоровод! А, ну! Вернулся быстро!!!

Но Мишка мрачно, опустив голову, ответил ей:

– Нога болит! – и ушел к окну, повернувшись ко всем задом, глядя в окно.

Чтобы не упасть, не дать им всем возможность смеяться надо мной, я как на физкультуре, поставила «ноги на ширину плеч». Определение, которое в детстве тоже приводило меня в изумление своей акробатичностью, потому что я представляла чьи-то ноги на чьих-то плечах.

Но не заплакала. Только старалась ровно и глубоко дышать. Думая только о том, что никогда не буду такой злой и никогда никого не буду так обижать. Но, подняв голову развеселилась, потому что увидела Мишку Нечаева, который, стоя у окна, передразнивал ребят и корчил уморительные рожи. Но только в тот момент, когда Анастасия Романовна, водя хоровод, оказывалась к нему спиной. Как только ситуация становилась опасной, и Анастасия Романовна оказывалась лицом к стоящему у окна Мишке, он тотчас становился серьезным. И отворачивался к окну, делая вид, что увидел там что-то интересное.

Меня спасли неожиданно возникшие в дверях заведующая этим детским садом и Тамара Дмитриевна. Не помню, как звали заведующую, но это была хорошая и добрая женщина. Она и вторая воспитательница отлучились куда-то как раз, когда Анастасия Романовна затеяла этот зловредный хоровод. Заведующая строго приказала Анастасии Романовне немедленно зайти к ней в кабинет. И, судя по её строгому тону, ничего хорошего Анастасию Романовну в кабинете начальства не ожидало.

Удивительно, но именно в тот вечер за мной зашел папа. Меня отдала ему приветливая Тамара Дмитриевна. В ушах у меня звенело голосом Анастасии Романовны:

– «Папа! Хватит писать стихи! Иди работай! Кто не работает – тот не ест!»

И я смотрела на папу, подняв голову вверх. И эти непроизносимые слова душили меня. Но я собралась с силами. И, стараясь не плакать, когда мы вышли из детского сада на улицу, я спросила папу:

– Папа, а ты правда пишешь стихи? Папа? Ты поэт?

– Да…я поэт! Я пишу стихи. А для тебя это важно? – остановился папа, внимательно глядя мне в лицо. Он присел на одно колено рядом со мной, и мы оказались почти одного роста. И он шепотом очень серьезно спросил меня:

– Доченька, но, понимаешь, тревожно мне. Я всё думаю: а вдруг окажется, что я пишу не те стихи, не такие хорошие, как хотел бы, понимаешь? Бездарные…

– Папа! Всё равно пиши! Ты всегда будь поэтом! Пожалуйста!!!

– А ты будешь любить папу, если стихи окажутся не те? И поэт я окажусь – «так себе»? Знаешь, ведь я этого боюсь…

– А почему ты боишься, папа? – удивилась я.

– Потому что тогда мы будем бедны. У тебя не будет игрушек. Знаешь, как живут бедные поэты? Штаны и рубашку купить не на что будет!

– Пап! Я, когда вырасту, куплю тебе рубашку и штаны! Только ты никого не слушай! Пиши стихи! Всё равно какие! – отец так обрадовался, услыхав это, что схватил мена на руки и поднял высоко, радостно смеясь, выкрикнул посреди тротуара около троллейбусной остановки:

– Купишь папке рубашку?!!! А???!! Купишь?

– Куплю-ю-ю!!! – кричала я.

– И штаны папке купишь? – спросил папа, держа меня на руках так, что я привычно обняла его за шею и прижалась к его груди с модным, ярким шарфом.

– И штаны куплю!!! – кричала я радостно. И, увидев сверху папины ноги в черных ботинках, стоящие на сером асфальте, прошептала ему на ухо:

– И ботинки тебе самые модные, самые пижонские-распижонские – куплю-ю-ю-ю!!! Только ты пиши стихи, папа!!! Все равно какие! Хоть самые плохие! Пиши!!!

Проходящие по тротуару люди, увидев таких счастливых, смеющихся отца и дочь, улыбались. Не мешая, огибали нас, как корабли встреченный остров посреди течения. Островок нашей с папой любви.

Дома папа с удовольствием рассказал маме об этом моем данном ему обещании, купить папе штаны и рубашку, и даже пижонские ботинки. Они смеялись и радовались, передразнивая меня и будущие папины пижонские-распижонсткие ботинки.

– Этак, судя по твоим рисункам, ты меня разоденешь, как настоящего стилягу! Ритка, а стиляги, рассматриваются, как стиль современной моды?

– Стиляги – это стихийная, уличная мода! – ответила мама, уходя на коммунальную кухню, чтобы там разогреть для всех нас ужин и принести его, уже дымящийся на сковородке в нашу комнату в общей коммуналке.

– А – значит это народное искусство? – уточнил отец, доставая из авоськи буханку черного хлеба.

– Конечно! – ответила мама, расставляя тарелки на обеденном столе в нашей комнате.

– Ну, да…В залах Академии художеств не выставляют лубок и прочее наивное искусство. Там только профессиональное, высоко художественное. – размышлял отец, нарезая хлеб к ужину.

– Да, действительно, похожая ситуация. Хотя и не справедливая. У них столько интересных находок. И, кстати, ни в одном журнале Мод – ни в европейских, ни в Американских – нет ничего подобного. Стиляги – это стиль, рожденный в СССР, отражает наше представление о людях, живущих там на западе. О том, как они там за нашим «железным занавесом» выглядят, поэтому это абсолютно искреннее и талантливое искусство. Знаешь, как в старину рисовали и печатали, распространяя народные картинки о далеких и неведомых землях. И на тех лубках изображали жителей таинственных земель то, с двумя головами, то с хвостами и тремя ногами, причудливых и цветастых. Так и стиляги, создают своим видом, неведомый нам образ тех людей. Ведь мы же не ездим заграницу. И не видать нам Париж и Нью Йорк, как своих ушей.

– Да, стиляги, удивительное явление, говорящее о тоске и жажде единства мира, о возможности видеть мир, наслаждаться его красотой.

Родители частенько забывали обо мне, увлекаясь своими разговорами. Но меня это ничуть не огорчало, а скорее даже радовало, потому что слушать их было всегда интересно.

– Мне нравятся стиляги! Они сами, как праздник, как транспаранты 1 мая – вставила и я свое мнение в их разговор, напоминая, что и я присутствую на этом ужине.

– И мне нравятся! – рассмеялась мама.

– И мне нравятся, ведь они самих себя превращают в манифест радости жизни, в живую картину. – ответил папа.

Глава 19. Манекенщицы

Тема жизни и судеб советских манекенщиц ОДМО "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ" стала последнее время очень модной темой. Но, к сожалению, чаще всего подаётся зрителям и читателям под самым скверным соусом пошлой дурновкусицы на потребу зрителю и потому весьма далеки от правды эти псевдохудожественные домыслы. Но фантазия фантазии – рознь, особенно, если не скатывается на скабрёзную пошлятину. Потому, что подиум Дома Моделей "Кузнецкий Мост", это не только место демонстрации творчества талантливых художников-модельеров, это прежде всего огромный предшествующий показу новых моделей труд целого коллектива людей и в том числе и манекенщиц. Потому что ОДМО "Кузнецкий Мост" ежегодно готовил сезонные коллекции, так же, как и все западные дома высокой моды. И эти коллекции демонстрировались по всему миру с командой своих манекенщиц-гастролировали по всей планете, показывая не просто "модненькое, немаркое и красивенькое", а создавая уникальную и актуальную моду, как передовое и прекрасное искусство. Чем и прославились, знакомя мир с новой советской Россией, что и было основной задачей ОДМО "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ"!

Вот и посчитайте, как работали манекенщицы ОДМО – работа на примерке в пошивочных цехах, требовала от манекенщицы стоического терпения в полном смысле этого слова. Потому что не на тряпичных безголовых манекенах накалывали и драпировали ткани будущих моделей, а на живых манекенщицах, чтобы создать идеально сидящие модели одежды. Это многочасовое стояние манекенщиц в процессе создания новой модели было тяжким трудом, а уж исколоты булавками они все были немилосердно, ведь примеряли они далеко не готовую модель и защипывали ткани, формируя будущую одежду прямо на них. Потому что каждая модель изначально создавалась в образе той ли иной манекенщицы. И эта львиная доля изнурительной работы манекенщиц создавалась вдали от публичности, от восхищенных взглядов публики, а лишь молчаливо в творческом диалоге художника-модельера и конструктора верхней одежды, чтобы швея – так же сотрудница ОДМО, которой предстояло качественно разработать лекала модели, сшила качественно эту будущую модель.

И происходила эта работа отнюдь не в блистании софитов на подиуме Зеленого Зала Дома Моделей, а в убогих тесных клетушках, где создавали лекала конструкторы верхней одежды, в помещениях вечно заваленных лекалами и обрезками от раскроенных тканей. Эта творческая захламленность, видимо настолько затрудняла уборку, что там постоянно стоял специфический запах застарелой пыли и затхлости. Происходили примерки и на сквозняках в пошивочных цехах на Кутузовском проспекте, где работали швеи – это было большое, как спортивный зал, общее помещение без перегородок.

Навещала Маргарита Регину Збарскую в ее квартире у метро Аэропорт. Как я теперь понимаю их сблизило и то, что семьи их рухнули в одно и то же время. Мама тоже растерялась перед настигшем ее одиночеством.

Однажды мама пришла с потрясающим букетом роз. Красивых, ярких, но была очень грустна и раздосадована на себя саму. И пожаловалась на то, что злится на себя, за то, что, не подумав ляпнула, при встрече с Региной о том, что вчера ей исполнилось 33 года. Они в этот момент шли по улице, и Регина сорвалась с места, подбежала к старушке, продававшей цветы и купила эти розы, не смотря на протесты мамы: " Регина! Не надо! Пожалуйста, не надо!" Просто цветы, особенно розы тогда дорого стоили.

Я помню, как мама поставила эти прекрасные разноцветные розы в вазу и сказала:

– Это самые грустные цветы в мире! Как скверно получилось, ведь она так теперь нуждается. Как не хорошо! Вот ляпнула, не подумала! Бедная Регина!

Работала мама и с очаровательной, искрящейся милым юмором, доброй Тошей Маркушевой. Когда Тоша смеялась и её чёрные-чёрные искристые глаза тоже смеялись. И смех ее был наполнена искренней радостью. Искренняя она была. И очень домовитая, но как-то не по скучно бытовому, а очаровательно артистично, со вкусом человека с образованием архитектора, что проявлялось и в самом интерьере дома, и в мелочах от скатерти на столе до рамочек, развешанных по всему дому фотографиями ее мужа в различных ролях в гриме и исторических костюмах. Мы с мамой заходили к ней, и меня потрясала и восхищала смелость её перепланировок в их квартире. Кстати, она была супруга "главного Ильича страны " актера Малого театра Маркушева, который часто играл Ленина и в театре, и в кино. Помню и царственно роскошную красавицу-блондинку Марию, Голливудского великолепия артистичную манекенщицу, это была супруга знаменитого конферансье Брунова. Тогда там работало много жен весьма именитых творческих людей, но в целом отношение общества к этой профессии было с этаким налетом: ну, как бы "с душком", но, конечно, не потому что так и было, а потому что была четкая этика соблюдения образа советской женщины и девушки, в облике которых, согласно советской идеологии, считалось, что «молодых украшает скромность». А наряжаться – это пошлое мещанство. Образ не просто хорошо одетой женщины, а явно в стиле западного мира одетой женщины, воспринимался, как не только нечто чуждое, но даже, как враждебный вызов укладу жизни советского общества. И было принято у людей успешных и высоко стоящих в советском обществе 50–70-х годов скрывать, что жена работает манекенщицей.

Их удивительно благородная, артистичная красота так поражала меня еще в детстве, что я рисовала не принцесс, как обычно рисуют девочки в детстве, а «тетей моделей». Но, конечно, все мои «портреты» были все на одно лицо: сплошная каля-мала, в которой не узнать черты красавиц эпохи. Но эта «каля-маля» была полна восторга пред их красотой.

Образы, которые несли эти женщины были прекрасны не только внешне, они были пронизаны интеллектуальной красотой. И в основном это и были интеллектуалки, очень начитанные, наполненные восторгом ярких впечатлений от искусства периода Хрущевской Оттепели. Впервые на книжном рынке появлялась современная переводная американская и европейская литература, которую нужно было «достать» имея блат, то есть нужные знакомства в книжных магазинах. И поскольку «достать» новую, интересную литературу из круга новинок, было трудновато, то все активно обменивались книгами, вовлекая друг друга в круг чтения, а значит – общения и обсуждения прочитанного. Я запомнила их живо обсуждающими во время работы с мамой и впечатления от выставок, и недавно прочитанных книг, и наших, и переводных, которыми тогда все обменивались. Книги достать было трудно. И у меня хранится мамин блокнот, в котором ее нежным и аккуратным почерком записаны стихи не публикуемых в то время; Гумилева, Северянина, Мандельштама. Но книга в те времена не должна была залеживаться дома. Она должна бродить среди тех, кому она действительно нужна. Ими постоянно обменивались. И это была характерная для тех лет черта взаимоотношений. Разделять восторг и радость от пережитого впечатления – это была особая форма общения в насыщенном их впечатлениями от прочитанного или увиденного современного искусства интеллектуальном пространстве. И благодаря этому складывался круг, говорящий на своем особом очень притягательном для них языке. То есть – искусство, литература, и кино того времени не было для них "вещью в себе", музейными атрибутами некоей профессиональной деятельности, дремлющих где-то в музеях или замерших в энциклопедической пыли древности. Это было реальным интересным, живым пространством их жизни и интересов. Частью их жизни. Да и высшее образование было не редкостью среди манекенщиц!

Я подробно вспоминаю об этом, потому что предлагаемым сверху «сверху» эталоном женского образа, была ударница-доярка, женщина-токарь, монтажник, пекарь-сталевар, в лучшем случае пожилая учительница, передовик соц. соревнований, о которых, кстати, я упоминаю тоже, с полным почтением!

Создаваемый манекенщицами тех лет – образ красоты тех лет рождался и жил-был словно вопреки требованиям соцреализма и окружающей реальности. Если, кто-нибудь еще помнит насаждаемый со школьной скамьи: "Моральный Кодекса строителя Коммунизма", то, конечно, сразу поймет, о чем я рассказываю.

И в сущности – это было их личное актерское творчество! Создание образа современницы единой планеты человечества, без членения мира людей железным занавесом идеологии или иллюзией незыблемости «Берлинской стены»!

Тот образ молодой женщины 60-х это прежде всего-гармонично развитая женщина, спутница интеллектуала-первооткрывателя – в науке, в творчестве. Это и достойная собеседница в самой элитарном творческом кругу, где витийствовали " физики и лирики" тех лет – это они и воплощали в повседневности своей работы. Женщина, жизнь которой протекает в контексте с развитием искусством и науки своего времени – там: на подиуме «Кузнецкого Моста» был прекрасно представлен этот образ! И потому просто «милашкам-мордашкам» трудно было удержаться на такой высоте. И они скорее мелькали, а не работали подолгу в ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ».

Как вспоминали манекенщицы – специально отдельного помещения с удобными раздевалками для переодеваний манекенщиц в ОДМО так и не устроили, хотя частенько обещали и так и прообещали, пока не аннулировали само заведение в 2002 году. Что не удивительно, потому что модельеров в ОДМО и работавших с ними конструкторов одежды было более ста человек и готовили коллекцию все одновременно, разрабатывая свои новые идеи моделирования. Принцип «современной» звездности модельеров, как это принято в капиталистических Домах Моды того времени, когда один модельер вел Дом Моды и потому модели мировых Домов Моды несли свой индивидуальный почерк и воплощали вкусовые пристрастия глав тех или иных Домов Моды – этот метод и принцип устройства был категорически чужд ОДМО. Те прекрасные просмотры, происходившие в «Зеленом зале» никогда, не представляли модели лишь одного модельера, поскольку основной принцип работы ОДМО, это собрание моделей одновременно разных модельеров в рамках конкретной сезонной коллекции, отражающих разнообразите творческих тенденций развития современной моды, стилистического разнообразия творческих стилей и почерков мастеров, собранных в единый общий букет зрелищности. Единым был лишь высочайший критерий профессионализма и таланта. Изначально – это был именно творческий коллектив талантливых модельеров, букет-созвездие талантов, задачей которых было уместить в одной коллекции разнообразие тенденций моды в различных темах единовременно – нарядная одежда, включающая в себя вечерние и концертные платья, спортивная одежда, деловая, повседневная и экспериментальная, детская мода и т. д.

Для большего правдоподобия советские чиновники, курировавшие моду и конкретно ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ» организовывало открытые выставки достижений народного хозяйства, в том числе, и показы моды. На «Кузнецком мосту» существовал мифический «Экспериментальный цех», где создавались пусть не громкие, но шедевры моды, которым рукоплескали уже и в 1962 году Париж, а год спустя и Рио де Жанейро. Но это были яркие и новаторские объекты искусства моды того времени, которые и не собирались «внедрить твою модель на фабрику».

В этом цехе экспериментальной моды создавали изначально выставочные экземпляры, а не модели для повседневной жизни советских людей. Проводились и полузакрытые показы мод, по подиуму которых дефилировали манекенщицы того времени. Такие как Регина Збарская, Мила Романовская и многие другие звезды советского подиума международного масштаба. Да еще плюс к этому и градация возрастных групп учитывалась и отражалась в моделях. Потому что были и отдельно цеха детской моды, которую демонстрировали дети. Да, да! Дети, которых на работу – на примерки и для участия в дефиле детей приводили бабушки и мамы. И эти дети были закреплены в штате ОДМО, как сотрудники. И дети работали так же серьезно и вдумчиво, как и взрослые манекенщики и манекенщицы. Даже Ольга Чичаева, работала в детстве с самых ранних лет до возраста старшеклассницы, демонстрируя модели одежды, которую создавали в цехе моделирования одежды для детей. Сначала детскую одежду представляла на подиуме, а потом подростковую. Ольга Чичаева, как и было в традиции этой замечательной семьи – с детства работала в ОДМО «Кузнецкий Мост», ведь она внучка Алексея Федоровича Куличёва – создателя и организатора ОДМО «Кузнецкий Мост» в 1944 году, бессменного художественного руководителя ОДМО в течении 11 лет до 1964 года. А с 1965 года – Алексей Федорович Куличёв преподавал в Московском Текстильном институте тему – Прикладное искусство. В ОДМО работала и дочь Алексея Федоровича Нина Алексеевна Куличева – яркий и талантливый художник модельер. Так подробно описываю, чтобы стало ясно, что работа происходила в очень напряженном графике в многолюдном коллективе, как правило в ритме аврала, но строго по расписанию примерок с каждым модельером, потому что модельеров и моделей было много. Поэтому и речи быть не могло о расслабленной творчески-богемной и умиротворенно-приятной обстановке во время примерок из-за многолюдности в процессе примерок и разработки одежды для будущей коллекции. Всё происходило очень творчески напряженно, по минутам с каждым модельером – всем нужно было успеть создать свою одежду для участия в новой коллекции. Но эта часть работы оставалась, как говорится: «за кадром». А зрителю на просмотре коллекции доставалась лишь парадная часть работы – блистание манекенщиц на подиуме, демонстрирующих новую коллекцию одежды.

И только в конце этого творческого процесса наступала другая фаза работы манекенщицы – выступление на подиуме, и многочисленные поездки в командировках с этими же моделями, по всей стране и за рубеж помимо демонстрации коллекций в Москве. Потому что в обязанности ОДМО " Кузнецкий Мост" входило и курирование творческой и организационной работы подшефных отделений Домов Моделей в союзных республиках, для их развития и повышения уровня работы! То есть те же модели одежды с командой тех же манекенщиц везли в командировки для выступлений в республиканских Домах Моделей. Напоминаю, что советских республик было 15! Итого = 15 обязательных командировок с проведением показов новых моделей + регулярные поездки за границу для демонстраций новых коллекций одежды, потому что все ныне ставшие известными "Недели высокой моды", то есть просмотры сезонных коллекций домов моды со всего мира были и в годы и, как представитель СССР, всегда присутствовало и показывало свои сезонные коллекции моды. Во многом-то, что при всех сложностях и напряженностях в мировой политике ОДМО "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ" – являлся и посланником доброй воли нашего народа, показывало прекрасное и интеллектуальное искусство новой страны, носительницы нового исторического социального и политического опыта-эксперимента, благодаря их работе, красоте и талантам – людей времен СССР уважали и ценили, как народ безусловно талантливый! Но и это не все – поскольку ОДМО "Кузнецкий Мост" решал в своей деятельности несколько задач:

1-задача идеологическая – создание положительного образа советского человека и конкретно – образ советской.

2 – задача внутри СССР работа над созданием моды повседневности в СССР – создание моделей одежды, был даже отдел детской моды для того, чтобы разрабатывать модели, как образцы для текстильного производства. И эти модели демонстрировали те же самые манекенщицы! В ВИАЛЕГПРОМЕ регулярно проводились показы и этих моделей этими же манекенщицами для представителей текстильной промышленности со всех страны и сезонных коллекций, помимо тех коллекций, что демонстрировали за границей!

Знакомство с этой важной темой, как творчество художников-модельеров в создании высокой моды в СССР, составляющая гордость за талант наших художников в те непростые времена.

3 – ознакомление и принятие-утверждение высоким начальством этих коллекций новой сезонной моды – это регулярные просмотры на подиуме в Зеленом Зале ОДМО "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ". Достаточно такого весьма беглого знакомства с темой рабочей занятости манекенщиц ОДМО "Кузнецкий Мост", чтобы убедиться, насколько напряженным и ответственной была работа манекенщиц ОДМО «Кузнецкий Мост».

Когда в 2009 году умерла моя мама – прекрасный художник модельер ОДМО "Кузнецкий Мост" я вдруг осознала личную ответственность за ту память о творчестве и работе всего ОДМО" Кузнецкий МОСТ" и для того, чтобы оставить свидетельства о жизни и работе ОДМО "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ" я написала все, что помнила о том времени и людях страны тех лет!

Глава 20. Искусствоведы

На просмотрах новых моделей в ОДМО «Кузнецкий Мост» обязательно работали и искусствоведы, которые входили в штат ОДМО, чтобы не допускать в оценках новой коллекции модной одежды плебейской «вкусовщинки» и озвучивать направления и тенденции моды, как социального искусства. К тому же, во время текстового сопровождения просмотров в ОДМО на «Кузнецком Мосту». И это были очень серьезные высокопрофессиональные искусствоведы, эрудированные интеллектуалы, знатоки, как истории моды и искусств, так и современной моды. Они вели обзоры в процессе рабочих и заключительных представительных просмотров. Они анализировали тенденции мировой моды и конкретно моды в творческом процессе создания коллекций модельерами ОДМО «Кузнецкий Мост». Нельзя не отметить и то, что в ОДМО уделялось серьезнейшее внимание постоянному творческому развитию модельеров ОДМО не только в формате профессии, но и как независимого художника, свободной, распахнутой творческой личности. Достаточно вспомнить, что приглашались яркие с авангардным уклоном художники того времени, чтобы вести в после рабочее время художественные студии в ОДМО, где рисунок и живопись преподавали такие великие авангардисты, как абстракционист Элий Белютин и другие удивительные личности того времени. На эти занятия приходили все желающие сотрудники, а не только художники-модельеры, там рисовали и писали и манекенщицы, которым хотелось заниматься искусством.

Но не всё, конечно, было так радужно, как хотелось бы. Например, сами художники-модельеры, в отличии своих моделей, не выезжали заграницу. Работали за очень скромную зарплату, по размеру равную зарплате рядового инженера или обычного неквалифицированного служащего. Администрация ОДМО «Кузнецкий Мост» считала, что сама возможность работать и творить на таком высоком мировом уровне – это само по себе царский подарок судьбы для настоящего художника, а значит сама высокая плата в жизни. И действительно, моя мама Белякова Маргарита Андреевна, замечательный художник-модельер головных уборов, моделям которой рукоплескал весь мир и обожал Пьер Карден, выделяя ее творчество среди других модельеров, и она всегда говорила, что в любом городском ателье обычные модистки зарабатывали в два-три раза больше, но там нельзя было заниматься искусством, там был только заработок, а она создавала новаторские, совершенно новые модели. И нагрузка была немыслимая – у моей мамы по ежемесячному плану она делала 9 (!) авторских, каждый раз новых моделей, она все делала сама! Своими руками!

Чтобы подарить зрителям ощущения уровня творчески насыщенной жизни в нашей стране, о высоком творчестве ОДМО «Кузнецкий Мост», смог подарить зрителям чувство красоты благодарной памяти и восхищения гениальностью российских художников, морально и духовно «выпрямили» бы современников, раскрыли бы для них тему, которой можно было бы гордиться и нравственно опереться на жизненном пути.

Создававшие коллекции модельеры, хотя в ОДМО – все художники были звезды мировой величины, модельеров второго плана там просто не держали, но я уже описала, как в действительности проходили просмотры, поэтому не стоит повторяться.

Глава 21. Бог, старик и Гагарин

Многие воспоминая тех лет; о работе мамы, и об исторически значимых событиях в стране тесно переплелись между собой, отражаясь друг в друге.

Припомнилась мне и весть о полете Гагарина, преобразившая всю жизнь того времени.

Тогда мы – первоклашки научились читать и писать, надобность в уроке внеклассного чтения отпала. И мне больше не нужно было врать, что сочиненные мной и рассказанные перед всем классом сказки, я якобы прочитала в какой-то книжке. И наша учительница Вера Федоровна заменила урок внеклассного чтения на урок бесед на разные развивающие темы. Одна из тем особенно поразила меня. Вера Федоровна рассказывала нам о загадочном и непонятном атеизме. А в те времена, когда я училась в школе, наша страна называлась СССР или Советский Союз. Мы все гордились нашими победами и достижениями в космосе. Мы все мечтали, когда вырастем – стать Юрием Гагариным.

Религия в те времена считалась чем-то лишним и ненужным, но почему-то уцелевшим с далёких дореволюционных времён по чьему-то недосмотру. И считалась даже вредной для развития социалистического общества. Поэтому религия всячески осуждалась и отрицалась. И это отрицание, как объяснила нам Вера Федоровна, и был АТЕИЗМ.

Теме атеистического воспитания в СССР уделяли большое внимание: газеты, телевидение, и в кино всячески осуждалась религия во всех её проявлениях. Пришло время познакомить и нас первоклашек с этой неясной и даже таинственной темой. И Вера Федоровна, как настоящая учительница, тоже должна была провести такие уроки в нашем классе. Начиная их, Вера Федоровна становилась неулыбчивой, очень строгой и серьезной. И, стоя у черной классной доски, поясняла нам, что религия – это «опиум для народа!»

Как только она это произнесла, поднялся лес рук вместе с моею, чтобы спросить:

– А что такое опиум? – Вера Федоровна не растерялась и пояснила:

– Опиум, дети, это вредный дурман! Искажающий действительность, обманывающий людей, говорящий им, что нужно верить и надеяться на Бога!

Религия говорит, что есть Бог, и что ему нужно молиться! Что слова молитвы помогут каждому в беде. Но не верьте этому, ребята! Бога нет! И запомните это навсегда! Каждый из вас мог видеть, что пожилые люди ходят в религиозные праздники в церковь и молятся там. Даже стоя на коленях, молятся. А зачем же советскому человеку вставать на колени?! Советский человек должен быть гордым за победы науки и техники в нашей стране! Мы не рабы! Рабы – не мы!

Вы октябрята! А потом станете настоящими пионерами! А потом – даже комсомольцами!!! Поэтому вы должны всем и везде объяснять, что Бога нет! Все мы знаем, что Юрий Алексеевич Гагарин летал в космос! А, когда он вернулся из космоса, сказал, что он там никакого Бога не видел. Поэтому, если вы увидите бабушку или дедушку, идущих в церковь, остановите их! И скажите им:

– Бабушки! Дедушки! Не ходите в церковь! Потому что ни в церкви, нигде Бога нет! Сам Юрий Гагарин Бога в небе не видел! Но еще многие старички празднуют церковные праздники: Пасху, Рождество. Ребята! Это неправильно. Если хочется попраздновать праздник, то для этого есть настоящие праздники: 1 мая – День солидарности трудящихся, 7 ноября – День Октябрьской революции, Новый год и День рождения, День космонавтики –12 апреля и много других хороших праздников. Вот эти праздники нужно праздновать, радоваться и веселиться! Ребята, всем понятен урок атеизма?

Лес поднятых рук был ответом – «Да!» И Вера Федоровна продолжила:

– Ребята! Теперь вы, как настоящие атеисты, должны всем объяснять, что Бога нет! И, что не нужно ходить в церковь. Это вам всем урок! И домашнее задание! Все! Урок закончен! До свидания! До понедельника!

После школы по дороге домой весеннее солнце казалось особенно ярким и радостным. Но на душе отчего-то было смутно и печально. Словно произошло что-то постыдное и непонятное одновременно. Ссутулившись, я брела домой, думая об этом самом АТЕИЗМЕ, удивляясь, как красиво и даже напевно он звучит. Повторяла про себя: «Атеизм», то медленно и протяжно, то быстро, словно прыгая в классики по каждому звуку этого слова.

Что такое этот атеизм? Почему нельзя праздновать, когда, кто и как захочет? – думала я, уныло волоча портфель и старательно обходя сверкающие лужи. Домой идти не хотелось. И ключ от дома, висевший на шее на веревочке, болтался прохладной рыбкой за пазухой. Подойдя к дому, постояла, щурясь на весеннее солнышко, вздохнула. И повернула в закоулки еще побродить. Чтобы оттянуть время обеда и, конечно, уроков после него. Стало чуть веселей, потому что прыгать через журчащие ручьи было так уморительно. Да еще и почти полный и сухой коробок спичек нашелся на асфальте. Подняла его. Достала из него спичку. Залезла в портфель и оторвала уголок тетрадного листочка, почти заполненного арифметикой. Приделала листок, как парус. Вставила парус в коробок и пустила получившийся кораблик плыть по ручью. Коробок отлично поплыл. Но иногда зарывался в рыхлый мокрый снег, как корабль в порту, из которого я освобождала его прутиком. И подгоняла, чтобы продолжить плавание. Кораблик опять плыл, временами довольно проворно, смешно переваливаясь с бока на бок. А я бежала за ним. Пока ручей не влился в большущую лужу, в которую вплыл он торжественно, как корабль в настоящее море. Остановился посередине и замер. Дальше подгонять мой кораблик было невозможно. Прутик короток, море глубоко. Уплывший от меня кораблик царил среди сверкания весенней лужи. Сидящий поодаль на скамейке старик с седой бородой в потертой фетровой шляпе, опираясь обеими руками на трость, смотрел на меня. Рядом с ним на скамейке лежала шахматная доска с расставленными, готовыми для игры в шахматы фигурками. Пожилые люди, пенсионеры тех лет, часто так раскладывали приготовленную для игры в шахматы доску рядом с собой на скамейке. И обычно находился кто-нибудь из прохожих, для которого удачно совпали любовь к шахматам и свободное время. Тогда желающий и любящий играть в шахматы подсаживался, и начиналась партия в шахматы. На тихих, не перегруженных шумом, гамом современного многолюдья, улочках прежней Москвы пожилые люди часто играли в шахматы. Но этот задумчивый старик сидел на скамейке совсем один, ожидая, когда ему посчастливится встретить желающего поиграть с ним в шахматы. И мой кораблик, и моя досада на то, что мое кругосветное путешествие так резко закончилось, развеселили его.

– Уплыл? Уплыл твой кораблик без тебя! Ха-ха-ха!

Тут я и вспомнила про уроки. Но не про арифметику или русский язык, а про урок атеистического воспитания. И вся мрачность вернулась ко мне, как черная туча в неожиданно испорченную погоду. Я глубоко вздохнула и… пошла без всякого удовольствия выполнять урок атеизма, заданный в тот день Верой Федоровной.

Подсела к незнакомому старику. Поздоровалась с ним. И спросила его:

– Дедушка, Вы в церковь ходите?

– Конечно, хожу! А, как же в церковь не ходить? – усмехнулся старик и, прищуриваясь, с любопытством стал рассматривать меня.

– Всё, дедушка, больше не ходите! – сказала я, всматриваясь в светло-голубые глаза старика, похожего на очень старого и усталого мальчика, зачем-то переодетого в стариковскую потертую одежду. Старое пальто с обвисшими плечами. Его морщинистые руки были сложены и лежали на ручке высокой трости с загнутой ручкой. После моих слов смешинки из его глаз тотчас исчезли. Он стал грустным и настороженным. Он оторопело переспросил меня неожиданно надтреснутым голосом:

– Что? Что?!! Ты что несёшь, девочка!

– Дедушка! Да Вы, наверное, просто не знаете, что Юрий Гагарин летал в космос! А когда вернулся, его сразу все спросили: «Юрий Гагарин, скажи народу честно! Ты в космосе Бога видел?» И Юрий Гагарин всем ответил: «Нет! Я Бога в космосе нигде не видел! Значит, его нигде нет!» И это написали во всех газетах, передали по радио и по телевизору объявили. Вот, дедушка!

Лицо старика стало таким, словно ему стало больно. И, покачав головой, он печально переспросил меня:

– Ох, девочка, девочка! Это тебя в школе таким глупостям учат?

Мне стало очень обидно за Веру Федоровну, ведь я очень нашу учительницу любила. И считала, что такая умная, выводящая такие красивые буквы и много книг прочитавшая… ну, ведь не может же она учить глупостям! Я хотела высказать это и старику с большой седой бородой. Но он резко прервал мои размышления на тему атеизма. И громко, и отчетливо, словно боясь, что я его не расслышу, сказал мне:

– Да, проспал твой Гагарин БОГА! Всё проспал там, у себя в космосе! Вот и не увидел Бога! Иди, девочка, иди!

Я встала и пошла в сторону дома, хотя все расплывалось передо мной от слез досады. А старик уже в спину мне крикнул зло и неожиданно озорно:

– А учительнице своей передай, что она дура!

Но я, не оборачиваясь, быстро шла прямо домой, низко опустив голову. Не потому, что стало не до корабликов, а потому, что неудобно и стыдно было идти по улице с зареванным лицом от обиды за Веру Федоровну, и за обиженного старика, и за любимого Юрия Алексеевича Гагарина.

Дома во время ужина родители увлеченно обменивались новостями на работе. Папа рассказывал о своем новом журнале «ЭВРИКА», который он тогда создавал, как редактор в издательстве «Молодая Гвардия». А мама в тот день была очень довольна тем, как прошел просмотр её новых шляп в Доме Моделей на «КУЗНЕЦКОМ МОСТУ». Она была замечательным художником-модельером. И, судя по тому, как, рассказывая моему папе о просмотре её моделей, она разводила руками вокруг своей головы с красивой и модной в то время прической «начёс», не нарушая ее, сразу становилось понятно, что она в тот день показывала на работе шляпы с большими полями. То, что родители обратили внимание и на меня внимание, стало сразу понятно из-за резко смолкнувшего их оживленного разговора. В тот момент, когда я старательно низко опустила голову над нетронутой тарелкой с ужином, чтобы не было видно, что по моей щеке предательски щекотно ползёт слезинка.

– Что случилось? Кто тебя обидел?!!! – испугался папа.

– Меня никто не обидел. Это я всех, всех обидела! И Веру Федоровну, и старика, и Гагарина, и Бога тоже! Всех обидела! И все друг друга обидели! И мне всех очень жалко!

– Давай по порядку! Да кого и как ты обидела? – успокаивал меня папа.

– Старика я обидела! А он обиделся и расстроился. И обидел Веру Федоровну! И ещё Гагарина…тоже обидел! И всё из-за меня!!!

– Так! Понятно! И Гагарина ты тоже обидела???!!! Гагарина… хм… особенно жалко! Опять твои дурацкие сказки! Дала бы спокойно поужинать родителям после работы! Мы устали! И давай, скорее ешь! – возмутилась мама, собирая посуду, кроме моей тарелки с остывшим пюре с котлетой. Но папа возразил:

– Нет, Рита! Подожди! Тут, что-то похоже и вправду не так! – удивился папа, видя, что плачу я по-настоящему. И всё сильнее, и сильнее. Из-за этого я не сразу успокоилась и смогла спокойно рассказать, что же произошло в тот день. Когда я рассказала папе и маме о уроке атеизма, проведенном Верой Федоровной, а главное, о таком странном домашнем задании – беседовать со стариками о церкви, родители резко изменились.

Мама поникла головой. Опустилась на стул с тарелками в руках, словно окаменев, замерла. С грустью глядя в сторону. Отец, слушая меня, побледнел. Он сидел за столом, поставив локти на стол, опираясь подбородком о стиснутые кулаки. Слушая меня, он разжал кулаки. И закрыл лицо руками. Я испугалась, что и папа плачет. Но он просто молча слушал мой сбивчивый рассказ об уроке атеизма в нашем классе. Об атеистическом задании, которое я принялась выполнять. О встреченном на улице старике. О глупом разговоре с ним. И его смешном ответе. Но папа становился всё мрачнее и растеряннее.

Но даже после рассказа мне не стало легче и понятнее: кто был прав, а кто нет. В нашей семье не было, как у многих, бабушек и дедушек. Оба мои папа и мама были с раннего детства сиротами. Был, правда, дедушка – мамин папа. Он иногда приезжал к нам в Москву из Кимр. Вернее, останавливался у нас, когда бывал в Москве по делам. Он был очень строгий. Быть может оттого, что он был директором школы. И никто не говорил со мной о религии. Никогда. В нашей семье не было религиозных традиций, родители мои были молоды и веселы. Мама – художница. А папа – поэт, работавший редактором в большом издательстве. Даже название которого было таким молодым и бравым: «Молодая Гвардия». В нашей семье праздновали именно те праздники, которые перечислила Вера Федоровна. И гости родителей были молодые и веселые, громко читавшие стихи. Танцующие модные и смелые танцы. Особенно мне нравилось, когда их друг, одетый, как тогда называлось «стилягой», играл на весело сверкающем саксофоне настоящий джаз. А соседи вместо аплодисментов после его игры стучали в стену. Он мне очень нравился, и тем, как играл, и тем, что был похож на настоящего клоуна в цирке, и нравилась музыка, вылетающая из его саксофона. Правда, она не нравилась нашим соседям. И я помню, как сжималась мамина рука, в которой она держала мою руку, когда, проходя по улице, к нам подходила соседка и неприветливо выговаривала маме:

– У вас вчера опять играли джаз! О ребенке подумали бы! Чему вы ее учите?!!!

Словом, я ничего не знала: ни о религии, ни об атеизме. Ни даже о Боге.

Поэтому, поёживаясь от холода той затянувшейся паузы, я спросила папу:

– Папа! А кто он, этот Бог? Это имя? Или фамилия? Это его работа так называется? Почему одни говорят, что его нет? А другие, что он есть? Он прячется? И его не все находят? Что он делает? Какой он? Он страшный? Злой или добрый? Ну, скажи, какой он – Бог?

– Завтра воскресенье. Вот завтра и узнаешь! Завтра ты всё узнаешь! Так, быстро доедай ужин! Ложись спать. Завтра рано вставать!

Утром меня разбудило позвякивание монет. Я проснулась, но открыть глаза не было сил, так хотелось спать. Но опять заснуть не удалось, потому что в комнате что-то явно происходило. Открыв глаза, я увидела, что папа и мама ссыпают мелочь, разные монетки на стол, выгребая их из карманов сваленной рядом одежды. И уже значительная горка денег красовалась на столе. Эту мелочь папа засыпал в кулёк, скрученный из обложки его любимого журнала «Техника молодежи». Этих журналов о развитии техники у папы на столе всегда было много. В то время он был увлечен работой над созданием научно-популярного журнала «Эврика». Это мой папа и придумал это название. И я обижалась, что родители не дали мне такое же красивое имя, как «ЭВРИКА», а вот журнал папа так назвал. В «Эврике» было много статей об истории и современном развитии науки, о космосе. Работая над журналом, папа общался и брал интервью у наших замечательных ученых, ездил к ним в Дубну. Познакомился и с Гагариным! И возвращался оттуда такой окрыленный, с восторгом рассказывал нам с мамой о будущих чудесах, которые подарит нам наука и техника. Я запомнила только то, что он уверял нас, что скоро не нужно будет вставать и подходить к телевизору, чтобы щелкать переключателем в поисках интересной программы телепередач. И что это будет делаться на расстоянии, не сходя с дивана, при помощи коробочки, которая уместится на ладони. Это казалось невероятным. Но время летит быстро. И многое, казавшееся тогда чудом, теперь привычно окружает нас в нашей повседневности. Поэтому, видя, что папа оторвал обложку любимого журнала, чтобы скрутить из него кулёк, я удивилась. Но еще удивительнее было то, что родители из карманов собранной одежды доставали мелочь, рассыпанную по карманам. Шарили по карманам всей имеющейся в доме одежды в поисках мелочи. И собирали мелочь в тот кулёк. Потом папа достал три рубля – очень большие деньги в 60-е годы, примерно 300 долларов в наши дни, и сказал маме:

– Ничего! До зарплаты дотянем!

– Конечно, дотянем! Ладно! – вздохнув, ответила мама.

Тут они оба заметили, что я проснулась.

– Вставай! Пора! «Нам нужно идти!» – сказал мне папа.

Мама повязала голову своим любимым нарядным платком. Уже одетая, я привычно потянулась перед выходом из дома к любимому желтому берету с залихватски, словно веселый чуб, закрученной пупупочкой. Но мама завязала и на моей голове другой свой платок неожиданно по-взрослому.

Папа вел меня, держа за руку, сосредоточенно думая о чем-то своём. Обычно шутливый и словоохотливый, в тот день он был спокоен и молчалив. Увидев киоск «СОЮЗПЕЧАТЬ», он достал те три рубля и разменял их на мелочь, чем очень обрадовал киоскера. Оказалось, что мы шли к церкви. Вокруг церкви было много людей. Это был большой церковный праздник. Держа меня за руку, папа вёл меня прямо в церковь. У икон горели свечи. Люди улыбались и, целуясь, поздравляли друг друга. Папа водил меня от иконы к иконе, рассказывая о том, что на них изображено. И мы смотрели на них, любовались. Папа был очень рад, что они так понравились мне.

– Папа! Тут все крестятся, а ты, то есть мы – нет…Это как-то…

– Кто хочет, тот крестится. А мы с тобой некрещеные, мы с тобой пришли только посмотреть. Послушать, как поют в храме, полюбоваться древней живописью, сегодня праздничная служба. Это старинное действие, так было из века в век. Все это видели и твои предки – прабабушки, прадедушки. А эти молитвы они произносили, когда им, бывало, трудно, или случалась беда. Эти молитвы произносили они в надежде на Бога, – шептал мне папа на ушко, присев рядом со мной:

– А где же опиум, папа?

– Какой опиум?!!! Неужели вам в школе всё еще говорят: «Религия – опиум для народа»? – удивился папа. А мама тихо рассмеялась, укоризненно покачав головой.

– Да! Ну, тот, который для народа – Дурман! Его тут продают? – пояснила я.

– Сама смотри, есть тут опиум или нет? Ну, надо же детям про опиум…странно! В школе про опиум! Безобразие! – уже самому себе пробормотал папа.

Потом папа подвел меня к людям, сидевшим у входа в церковь, внутри и снаружи. Они не молились, а словно чего-то ждали. Папа достал тот самый кулек и отсыпал из него мне в ладонь мелочь.

– Надя! Нужно подавать милостыню! Просто давай каждому, сколько хочешь! Всё отдавай, не жадничай! – объяснил мне папа, словно угадывая мои мысли. А у меня в голове действительно пронеслось: сколько на эту мелочь можно было купить карандашей, ластиков и еще хватило бы их и на новую куклу.

Сначала я смущалась. Потому что боялась, что люди обидятся и скажут: «Этого мало!» Или: «Нам чужого не надо!»

Но все шло хорошо. И люди говорили мне ответ хорошие, добрые слова, словно в ответ делали мне подарок – пожелание:

– «Дай Бог тебе здоровья, девочка!» И это мне очень понравилось.

Раздав всё, я вернулась к папе. И он дал мне еще пригоршню монет, которые я тоже так же раздавала. И я почувствовала легкость и большое удовольствие. Тем более, что папа, насыпая мне еще кучку мелочи, приговаривал:

– Это бедные люди! Вот ты милостыньку подашь, и они хлеба себе купят. Будут они тот хлеб есть и думать: какую добрую девочку сегодня в церкви встретили! Хорошо, что есть на свете добрые девочки! А быть может, смогут книжицу или игрушку купить своим деткам. Правда, это хорошо, доченька?!

И я стала подавать эти монеты с еще большей радостью. Потому что я почувствовала, что не просто сделаю, что папа сказал сделать, а что-то, что поможет, улучшит жизнь этих незнакомых мне людей.

И, когда кончилась мелочь, я даже взгрустнула, словно закончилась очень хорошая, увлекательная игра.

Папа увидел это и достал еще целый рубль – совсем новенькую бумажку. Я схватила его обеими руками, но растерялась в замешательстве: кому же подать рубль?

– Пап, а рубль кому отдать? Ведь всем подать хочется!

– А ты сейчас всем этот рубль и подашь! – ответил папа и заговорщически улыбнулся, взяв меня за руку и подведя к странному бочонку из желтого металла, на котором было выведено «ПОЖЕРТВОВАНИЕ НА ХРАМ». А на плоской крышке было длинное отверстие.

– Наденька! Вот в этот бочонок опусти рубль!

Но это показалось мне неинтересным. Просто опустить целый рубль! И никто ничего приятного в ответ ведь не скажет! Я медлила. Папа, видя мое замешательство, забрал у меня бумажный рубль. И сам опустил в эту копилку.

На обратном пути он мне объяснял, что церковь на древнем языке обозначает – круг. А круг…ведь говорят же «в кругу друзей», «узкий круг», циркуль, который очерчивает идеальные круги. И, что даже цирк – объединение собранных в круг людей, публики и циркачей. То есть, все слушают и видят кого-то, собравшись вокруг. То есть, всех объединяющий круг. Это и есть церковь. Собрание людей, обсуждающих что-то волнующее их. Это и есть церковь! Поэтому в каждой церкви стоит такой бочонок для пожертвований на ХРАМ. И, опуская туда свою жертву, мы опустили свой рубль, мы помогли всем сразу. Тем, кто приходит сюда. На эти деньги что-то починят в церкви, что-то нужное купят. Ведь посмотри, какую красоту создали. И мы оглянулись на церковь, купола её сияли, отражая весеннее солнышко. Она была так красива! И на душе было чисто и светло от ощущения, что и мы с папой стали частью какого светлого мира, в котором так важно быть добрым.

И папа спросил меня:

– Дюнечка, а ты, когда подавала милостыньку, чувствовала, как приятно делать добро? Даже такое маленькое, как подать на хлеб незнакомым людям? Ты чувствовала в этот момент любовь? Любовь и доброту ко всему миру? К этим людям?

– Да!!! Да, папа! И мне было очень хорошо! Словно, можно что-то плохое исправить! – обрадовалась я тому, что и папа это понимает.

– Ты вчера спрашивала, что такое БОГ? Так это и есть БОГ! Это Любовь к миру. Это – Доброта в душе. Желание делать добро, даже мелочью! И Вера в то, что все это и есть основа всего. Но беды и скверные поступки вторгаются в жизнь людей. Ломают, портят. А сама жизнь – это и есть праздник этой Радости и Доброты. И каждый должен делать, что от него зависит в этом мире. Каждый добрый поступок заставляет Зло отступать – это и есть вера в БОГА! Ты понимаешь? Это нельзя взять в руки, потрогать, увидеть. Но это – есть! Живет среди нас! Поэтому нельзя сказать, что этого нет. Но каждый волен жить, веря в доброе начало. Верить. Или не верить. Такое безверие и есть атеизм.

– Так…, как же так? Папа? Вера Федоровна плохо думает? Не верит в доброту?

– Доченька! На учительницу свою, Веру Федоровну, ты не обижайся и не суди её! Неизвестно, как она думает на самом деле. Быть может, ей так по работе нужно, чтобы на неё начальство не сердилось и не выгнало с работы. У нас в стране религия запрещена и считается плохим делом. И, пожалуйста, очень тебя прошу, доченька! Ни с кем это не обсуждай! Никому не рассказывай, что мы с тобой на Пасху в церковь ходили. Давай это будет наш секрет!

– Да, папа! Это наш секрет! – ответила я. Но, тотчас вспомнила того старика на скамейке. И подумала, что вот ему одному я рассказала бы, как нам всей семьей хорошо было в церкви на Пасху.

После праздничной службы в церкви, мы приближались к нашему дому на Хохловке, когда услыхали привычную кричалку, всегда сопровождавшую появление старьевщика во дворе.

– Шурум-бурум! Шурум-бурум! Старье берем!

И, войдя во двор нашего дома, увидели старьевщика. Старьевщик в повозке, с запряженной лошадью появлялся во дворе всегда неожиданно и уезжал, не назначая встречу в будущем. Он появлялся, как правило днем в будние дни. Именно днем. Потому что в основном в это время почти все родители были на работе. А дети той Москвы и тех родителей – это поколений тех, для кого: «Кто не работает – тот не ест» – было аксиомой жизни. Поэтому на шее у большинства детей того времени на шнуре висел ключ от дома со строгими инструкциями – «у незнакомых дядей конфеты не брать, не заходить в чужие дома пока родители на работе. Дверь никому, особенно не знакомым людям не открывать».

И у меня всё детство на шее тоже висел ключ от квартиры, от входной двери, потому что вторые ключи – от наших двух комнат в коммуналке, лежали под ковриком при входе в наши комнаты.

Старьевщик въезжал во двор на повозке с запряженной лошадью. И меня всегда удивляло и печалило его несходство с волшебником или Дедом Морозом, а ведь он привозил много самодельных игрушек, чтобы обменивать все эти сокровища на старье – поношенную одежду и обувь, разные сломанные вещи из дома.

Мне запомнился тот кряжистый, лохматый и бородатый мужик, насмешливой смотрящий из-под густых, нависающих бровей. Он сидел в повозке и крепко держал поводья, полу разговаривая со своей лошадью.

В грубо сколоченных ящиках были свалены игрушки. Они завораживали блеском разноцветной фольги, их обилие радовало глаз, так, что все формочки для куличиков, любимые совочки, жестяные ведра с букетами или надписями «1-ое мая!», «7 Ноября!» тотчас оставались забытыми в песочнице. Вся малышня и подростки бежали к повозке старьевщика. Повозку тянула лошадь, обычно старая и уныла. Но бесконечно интересная и поражающая воображение.

Насколько я помню; было три основных вида игрушек. Мои незабываемые и любимые глиняные обезьянки на резинке, они «прыгали» и смешно болтали лапками-пружинками. Их делали из куска глины, в который пока глина была сырой в неё – в тельце будущей обезьянки, вставлялись четыре пружинки, на конце которых комочки глины изображали лапки. Когда глина высыхала, ее раскрашивали и рисовали мордочку обезьянки. Я неизменно выбирала красную. Только многие годы спустя выяснилось, когда у нас в стране появились восточные гороскопы, что я по знаку как раз красная обезьяна, и мне сразу вспоминался тот мой выбор.

Другие игрушки тоже на резинке забавные разноцветные бомбошки, картонные баранчики и картонное подобие маленькой шарманки с вертящейся ручкой посередине и издававшей один единственных «Трынц-Брынц».

Я была из тех счастливчиков, кто покупал за деньги эти смешные поделки. Деньги – пятак или 5 копеек он принимал почтительно с полупоклоном.

Папа, зная мою любовь к этим обезьянкам на резинке, достал последние пять копеек и дал пятак мне. Я тотчас, совершенно счастливая побежала к старьевщику, чтобы купить у него красную обезьянку. Как сейчас вижу девочку, несущую к повозке старьевщика на вытянутых руках хрустальную вазу – роскошь тех лет, вынесенную из дома, чтобы обменять её на бомбошку, украшенную фольгой. Наверное, потому она мне и запомнилась, потому что поразил ее выбор – она бомбошку выбрала вместо веселой красной обезьянки. И мне это показалось странным. Кто-то из детей выносил отцовский пиджак, кто-то мамино платье. Но кто-то из взрослых и сам отдавал ему старье, радуясь, что кому-то пригодится.

И так продолжалось это дворовое событие, пока не выбегали взрослые, обнаружившие в доме у их детишек новую игрушку и пропажу вещей одновременно. Они бежали, чтобы побить старьевщика и вернуть вещи в семью.

Но этот старьевщик был проворный дядька и повозка с лошадью, уже были развернуты в нужном направлении. Да и своя честность у старьевщиков все же была, потому что мне запомнилась соседка, выбежавшая из подъезда с криком:

– "Крепдешиновое!!!Нарядное!!!Трофейное!"

И старьевщик отбросил в её сторону красно-желтый ком, выдернув его из набранных за день своих трофеев.

Ветер подхватил и налету расправил то нарядное, трофейное платье. Это оказалось легкое, парящее красно-желтое платье. Оно летело, летело, его ловили все зеваки, пока его не поймали к радости хозяйки. А старьевщик уже исчез.

Маргарита смотрела на эту сцену с печалью, настолько глубоко задумавшись, что даже дергающая ее крепко сжатую руку дочка не могла вывести ее из погруженности в свои мысли. Саша, осторожно потряс ее за плечо, и спросил:

– Ритка, да что с тобой? Идем домой! О чем ты задумалась?

– Мы делаем современную моду, даже в Париже прошел просмотр, сам Кристиан Диор с таким воодушевлением принял нашу коллекцию, даже свои лекала подарил нам – Дому Моделей. Война давно прошла, ведь уже Гагарин в космос слетал, а трофейное платье, вывезенное из Берлина в 1945 году – все еще «нарядное».

– Сколько бы не прошло времени, а та война всегда будет рядом, пока мы живы, потому что она живет в нас. Так будет всегда.

– Да, Саша! Я это понимаю. Я о другом. О том, сколько же усилий, стараний целой огромной страны, чтобы сделать жизнь людей красивой.

– Да будет тебе, Ритка, ворчать! Такая жизнь кругом налаживается, все еще будет! Научно-технический прогресс – делает людей свободными! Нашьем еще нарядных платьев, новых, красивых! Не в том счастье! Пасха сегодня! И день – красивый!

Глава 22. Вахтеры

Чтобы пройти в цеха на Кутузовском, где работали конструктора верхней одежды, отдел головных уборов, пошивочные мастерские и кабинет начальника – нужно было сначала пройти через вахтеров, сидевших при входе – очень суровых и внимательно осматривающих не только пришедшего, но и содержимое сумок. Им же поручалось отмечать время прихода на работу сотрудников в 8 часов 30 минут и время ухода с работы. Делали они это очень тщательно, ведя записи в тетрадках, потому что за малейшее опоздание сотрудников лишали прогрессивки. Прогрессивка небольшая добавка к крошечной зарплате. Но у «опоздунов», как называли вахтеры опаздывающих на работу сотрудников, отбирали и эти крохи. Причем достаточно было опоздать один раз в месяц. Строгость вахтеров и их серьезность была обусловлена не только ловлей «опоздунов», которых иной раз по привычке принятого обращения с обращения «товарищ» порой сочетали с самодельным словцом – и получалось: «ТОВАРИЩ, ОПОЗДУН!» – и получался, веселивший всех смешной компот, но прежде всего тем, что там работали с мехами – лучшими в стране для создания новых моделей. А меха для работы ОДМО действительно поставлялись самые лучшие, порой уникальные новые разработки невероятной красоты. Но, конечно, и восхитительные ткани, и кожа для пошива новых моделей сюда поставлялись регулярно – лучшего качества, что только можно было найти в СССР. Так что – бдительным вахтерам было, что охранять.

Тем более, что сразу за входом простирался большой зал пошивочного цеха, где всегда было многолюдного. Да еще к тому же всегда под пристальным вниманием вахтеров за стеклянной дверью, которые не только охраняли вход в цеха, но и присматривали, чтобы сотрудники не "гнали халтуру» прямо на работе. То есть ОДМО было практически режимным предприятием. Но именно там я в молодости в 80-х я проводила довольно много времени, любуясь просмотрами мод, видя процессы подготовки коллекций новой моды, которым предстояло покорять своей красотой и творческой смелостью весь мир, восхищалась и гордилась творчеством и талантом моей мамы, и работавших в то время в ОДМО «Кузнецкий Мост» художников модельеров – эти яркие впечатления детства навсегда остались во мне камертоном уровня служения искусству и своему таланту, ответственности и достоинства художника. Я шла по жизни с гордостью за то, что я дочь художника-модельера ОДМО «Кузнецкий Мост». С этим чувством жили и все дети художников-модельеров ОДМО.

То есть ОДМО было практически режимным предприятием. Но именно там я в молодости в 80-х я проводила довольно много времени, любуясь просмотрами мод, видя процессы подготовки коллекций новой моды, которым предстояло покорять своей красотой и творческой смелостью весь мир, восхищалась и гордилась творчеством и талантом моей мамы, и работавших в то время в ОДМО «Кузнецкий Мост» художников модельеров – эти яркие впечатления детства навсегда остались во мне камертоном уровня служения искусству и своему таланту, ответственности и достоинства художника. Я шла по жизни с гордостью за то, что я дочь художника-модельера ОДМО «Кузнецкий Мост». С этим чувством жили и все дети художников-модельеров ОДМО.

И ещё в штате ОДМО «Кузнецкий Мост» всегда были должности Завскладом и прочее, потому что нужно было хранить огромное количество моделей одежды, которые, как актеры, постоянно гастролировали по стране и за ее пределами, демонстрируя таланты наших отечественных модельеров всему миру.

По каким-то домашним делам, еще будучи подростком, я сама порой забегала к маме на работу. Вахтеры, работавшие там много лет, беспрепятственно позволяли мне проходить в цеха, зная меня с детства, как и всех детей сотрудников, работавших там. Дисциплина в Доме Моделей была строгая. Рабочий день начинался в 8 часов 30 минут. Уйти с работы раньше времени – об этом и подумать нельзя было, можно было только уехать на «Скорой Помощи». Висящий у входа график прихода-ухода сотрудников строго фиксировался, так же, как и обведенные красным карандашом фамилии сотрудников-«опоздунов» в тех же графиках, старательно расчерченные собственноручно теми же сидящими у входа вахтерами, охранявшими от появления нежелательных посторонних личностей. Тем более, что охранять в действительно было что. В ОДМО «Кузнецкий Мост» создавали и верхнюю одежду, и меховые головные уборы, и роскошные меховые манто, и куртки из самых элитных мехов, а порой из уникальных мехов – произведений селекционной работы отечественной меховой промышленности. И потому, просто отлучиться мама не могла в течение рабочего дня. Поэтому к маме по разным делам забегала я. Чаще всего, чтобы что-то передать или забрать болванку ее модели, упаковав ее в большую спортивную сумку, чтобы она могла по этой болванке сделать шляпу – «халтуру», чтобы подзаработать. Сделать «халтуру» – по своей же авторской модели повторить шляпу для клиентки, чтобы заработать. А поскольку дети и в ОДМО – это всегда святое, то и детей сотрудников, вернее, содержимое сумок детей сотрудников у вахтеров было негласно решено не проверять. Хотя, конечно, и не будучи Пинкертонами, все обо всем догадывались о нашем домашнем бизнесе. И о содержимом, висящей на моем плече объемной сумки. Через годы, сквозь былое и прошлое мне хочется послать им мою светлую благодарность за то понимание и человечность, которое проявляли они по отношению к нам с мамой.

За их добрые улыбки и обычные человеческие вопросы-расспросы:

– «Ты, Надюша в каком классе? Как дела в школе? Как учеба? Как ты выросла!» – Спасибо вам, добрые люди, за этот особый такт – вовремя отвернуться, чтобы потом не озадачиваться дурацким лермонтовским запоздалым вопросом:

– «Зачем я побеспокоил честных контрабандистов?»

И так, однажды я забежала к маме на работу по каким-то делам. А я в свои 13 лет была увесистой толстушкой, что очень огорчало маму, привыкшую в своей работе проводить большую часть своей жизни среди первых красавиц страны; Регины Збарской, лукавой и прелестной лисички Милы Романовской, Тоши Маркушевой, Эллы Згуриди и многих других, с которыми ее связывали и помимо работы приятельские отношения и другими красавицами-манекенщицами.

Тогда-то досталось и мне от Абрама Моисеевича его фирменного остроумия. Увидев меня, Абрам Моисеевич Бершадский замер с моделью одного из своих великолепных авторских кепи в руках. Ненадолго застыв в лучших традициях немого кино в позе крайнего изумления, потом, нарочито рассматривая меня, но не здороваясь, буквально завопил, трагически возведя глаза к низкому потолку в их комнате:

– Рита!!! Так сколько же она весит?!

Мама, подыгрывая ему, ответила честно:

– Пока всего 63 килограмма.

– 63?!!Так что же ты тут сидишь: Рита?! Глупостями занимаешься! Девку замуж выдавать пора!

– Абрам Моисеевич, а что девок теперь по весу замуж отдавать стали? – смеясь, переспросила мама.

– Так умные люди только по весу и берут! Все остальное один обман!

Надо признаться, что после этого я стала в отсутствие мамы заводить любимого и по сей день Тома Джонса и в одиночестве выдавать такой шейк и твист, что постройнеть мне все же удалось. Правда, соседям пришлось нелегко. Но маму мое преображение очень радовало. И, когда я забегала к ней на работу, мама с гордостью демонстрировала, мое достижение своим сотрудникам, которые пошучивали, что теперь мне пора на подиум, украшать их модели.

Глава 23. Халтура

Маргарита, как и все модельеры ОДМО «Кузнецкий Мост» и конструктора верхней одежды, была вынуждена халтурить, просто, чтобы выжить на крохотную среднюю зарплату тех лет. Она брала за создание головного убора меньше, чем в ателье. Но она рисковала. Ателье – это официальная работа, а она работала под угрозой налета финансового инспектора из ОБХС. Но, судя по их телефонным разговорам с сотрудницами, которые приходилось с детства слышать мне – ее дочери, «халтурили» в ОДМО все; и модельеры, и конструктора, швеи-мотористки – все подрабатывали халтурой, потому что актуальная шутка-проклятье тех лет: «чтоб тебе жить на одну зарплату!» была понятна основной части населения без пояснений. Тем более, что и бродила клиентура прямо там же – на работе. Да, и сама же клиентура напрашивалась.

Так из Дома Моделей именитые, а порой и звездные клиенты перекочевали в нашу хрущобу в закоулках в районе Белорусского вокзала, где с 1964 года жила и Маргарита с дочерью. Постоянными клиентками стали на Белорусской жена и дочь маршала Батицкого. Удивительно добрые и милые тетушки. то ли жена, вернее вдова была слишком моложава, то ли оттого, что дочка не пользовалась косметикой. Этого я так и не поняла, но смотрелись они, как добрые приятельницы. Всегда были вместе.

Они пару раз даже путевки в санаторий к Черному морю «доставали» для нас. С начала в санаторий «Береговой», а потом в «Песчанное» в Крыму. Это была немыслимая роскошь тех лет, тем более что в ОДМО за 42 года работы ни разу, ни одной путевки в санаторий или в Дом Отдыха Маргарите так и не предложили – всё забирала себе администрация. А на художников блага социалистического распределения не распространялись. Считалось, что художники осчастливлены самой возможностью быть художниками. Жена министра иностранных дел Трояновская – очаровательная, благородная русская красавиц, прелестная интеллектуалка. Нора – личная переводчица Тодора Живкова, с которой Маргарита подружилась и еще долго переписывалась. Наши кинозвезды тех лет; восхитительная Наталья Фатеева, душевная и добрая Татьяна Конюхова. Потрясающе элегантная в жизни Клара Лучко, и многие, многие другие – яркие женщины тех лет.

Частенько судачили соседки у подъезда Маргариты, под окнами, с любопытством рассматривая правительственные черные Волги с гос. номерами, стоящие у обшарпанного и щедро прописанного местными алкашами вонючего подъезда.

Эти строгие черные Волги, водители которых терпеливо ждали возвращения своих клиенток, сильно контрастировали с двором дома, в котором проживала Маргарита. А сколько раз, когда Маргарита задерживалась на работе, а я, в ожидании возвращения мамы с работы, поила чаем высокопоставленных дам. Или быстренько доделывала и вшивала к их приходу подкладку в новую шляпу. Это та часть работы, которую моя мама, Маргарита Андреевна Белякова, смело доверяла мне – своей дочери школьнице. Подпарить подкладку для шляпы на пару, который вырывался из носика чайника, кипящего на включенной конфорке, чтобы она была в рифму с формой шляпы. Этому я – ее дочка научилась, уже где-то к 12 годам. Но самое главное, что входило в обязанности дочери в этом «стихийном семейном бизнесе» – это вежливая беседа с шляпными клиентками по телефону. Записать, кто звонил, когда зайдут или, когда и во сколько нужно будет заехать к ним, чтобы отвезти готовую шляпу и забрать деньги. И частенько, учитывая мамину занятость, эти поездки делала я, будучи школьницей. И всё это нужно было держать в голове, чтобы вовремя напомнить маме. А иной раз безукоризненно вежливо соврать, что «Маргариты Андреевны нет дома». Или правдоподобно пояснить, что мама немного задержит заказ, из-за неожиданной командировки. «Ложь во спасение», чтобы дать передышку маме. Ведь часто она садилась за «халтуру» после рабочего дня. И мне – ее дочери всегда было очень жаль усталую маму. «Тук-тук, тук-тук» – стучал посреди ночи ее молоточек, вбивающий булавки в мокрый натянутый на форму мех. Молоточек продолжал стучать и, когда почти все окошки в десятиэтажке напротив уже погасли. И мне, её дочери, было стыдно спать, зная, что мама до утра будет работать. Потому, что понимала, что после бессонной ночи, мама рано утром встанет и пойдет на работу. Переживала что маме будет очень тяжело работать после бессонной ночи. И как я мечтала, о том, что буду зарабатывать, как только закончу школу, чтобы маме жилось хоть немного легче.

Иной раз дамы-заказчицы были столь высокопоставленные, что Маргарита стеснялась приглашать к себе в бедновато обставленную квартиру. Да и идти в незнакомое место, тоже было боязно. И очень часто я сопровождала художника-модельера Маргариту Белякову к клиенткам. И боязнь эта возникла не на пустом месте. Эта боязнь осталась, как печальный опыт в нескольких крайне неприятных ситуациях. И эти горькие навсегда воспоминания врезались в память и Маргариты, и в мою. Это случилось в первые годы работы Маргариты в ОДМО.

Вот, например, вспоминается довольно типичная неприятность, которую пришлось пережить.

Как-то раз, халтуря, Маргарита «нарвалась» на мадам Онищенко. Ее порекомендовала ее же подруга Юлия Николаевна Денисова. То же художник-модельер ОДМО "Кузнецкий мост", очень талантливая. И человек хороший, но, как и Маргарита, она была во многом доверчивой и наивной. Она нисколько не виновата была: ее попросили познакомить с модельером головных уборов, чтобы сделать шляпу из норки. И она передала телефон моей мамы той самой Онищенко.

Эта Онищенко, имя ее затерялось-забылось с годами, зато история врезалась в память. Она принесла для своей будущей шляпы хорошую норку. Мездра, которой была мелко о исписана ее фамилией. Мелко и много раз. Маргарита насторожилась и заподозрила неладное, но не решилась отказывать. Деньги были очень нужны. Обычно Маргарита сама во избежание неприятностей тут же в присутствии клиентки измеряла принесенные шкурки, записывала для клиентки размер в дециметрах. И после этого Маргарита всегда просила владелицу принесенного меха подписать мездру шариковой ручкой. Клиентки посмеивались, пытаясь отказаться заниматься такой ерундой. Но Маргарита всегда на этом настаивала. Чтобы потом не было претензий и зряшных подозрений в том, что мех заменен или обрезки не все оказались отданы, да и мало ли еще какая чушь взбредет в голову клиентке. Когда шляпа была готова, и эта Онищенко пришла к нам домой, то, примерив шляпу, заявила, что она убеждена, что Маргарита украла, то есть заменила ее хороший мех на плохой. Мало того, что оскорбление было чудовищно гадко, так она еще резко перешла на скандал, нарочито громко выкрикивая что-то и про ОБХС и прокуратуру. Маргарита дрожащими руками тотчас распорола готовую шляпу и продемонстрировала Онищенко ее подписи и штамп государственной продажи, который всегда стоял на мездре шкурки купленных в магазине мехов.

– Сшивайте, через два дня должно быть готово! – потребовала эта Онищенко. Опасаясь скандала, пришлось Маргарите терпеть и унижение, и выполнить работу дважды. Когда эта Онищенко явилась к Маргарите домой, чтобы забрать шляпу, оказалось, что кошмар только начался.

– Вы, Риточка, испортили мою шляпу, своим дурацким распарыванием! Поэтому о деньгах и речи быть не может! – заявила она. Для Маргариты было главным, чтобы она ушла и исчезла бы навсегда. Не до денег было.

Маргарите пришлось приложить еще немало сил, чтобы выставить эту дрянь из квартиры. Но та стала кричать на весь подъезд, что напишет про «нетрудовые доходы, куда следует».

Опасаясь вмешательства соседей, пришлось Маргарите впустить эту дрянь Онищенко в квартиру обратно. Тут, моментально успокоившись, эта явно профессиональная мошенница, удобно усевшись, пояснила:

– Думаю, что надо бы Вас, милая Риточка, сдать в прокуратуру! Ваше место в тюрьме, на исправительных работах. Я сообщу, куда следует и завтра же здесь будет ОБХС! И Вас посадят в тюрьму за частное предпринимательство! Вы ведь не забыли, что у нас в СССР есть статья о частном предпринимательстве. Ведь то, что Вы дома шляпки делаете – за это уголовная ответственность! Впрочем, Вы еще можете избежать неприятностей! У меня сведения, что в Дом Моделей должна на днях поступить новая партия коллекционных элитных норок. Вы украдете 10 норок по десять дециметров. Для меня разумеется! И на этом мы мирно расстанемся!

После своего ухода, она звонила с угрозами Маргарите каждый день. И требовала от нее украденных, по ее заказу 10 шкурок норок. Она требовала, чтобы Маргарита совершила кражу, а иначе прокуратура, ОБХС, суд, тюрьма и так далее. Но Маргарита Андреевна Белякова и кража – «две вещи не совместны». Много здоровья отняла у Маргариты и у меня эта Онищенко.

Маргарита звонила Юлии Николаевне Денисовой, но та и сама была очень напугана. Все работники ОДМО, вынужденные халтурить, чтобы подработать к своим крохотным зарплатам смертельно боялись ОБХС и засветиться в какой-либо подобной истории. Опасались на столько, что даже обрезки меха и тканей боялись выбросить в мусор в своей квартире или в помойные контейнеры рядом с домом, как обычный мусор. А относили обрезки в мусорные контейнеры в других дворах, чтобы никто не мог и заподозрить, что кто-то в домах вокруг делает какие-то работы с мехом. И прочих, теперь кажущихся забавными, мер предосторожности было предостаточно. Юлия Николаевна пыталась лично договориться с негодяйкой Онищенко, умоляя ее оставить Маргариту в покое. Но…

Звонки Онищенко с угрозами Маргарите не прекращались. Конечно, и описать невозможно, что мы пережили тогда. В милицию за помощью обратиться было нельзя, потому, что это была преступная деятельность, которая каралась уголовным наказанием, арестом и тюрьмой по статье "нетрудовые доходы". А ведь просто одинокая женщина с дочерью первокурсницей, пытаясь выжить, работала после работы. Зарплата – 140 рублей! Считалось, что художники должны быть довольны, что удостоены чести работать в ОДМО, остальное на стороне заработают: «Шляпка-маленькое изделие! За что платить?!» – как говаривало начальство ОДМО «Кузнецкий Мост»

Это теперь можно работать, сколько силы позволяют, заниматься частным предпринимательством. А тогда мы жили тогда в постоянном страхе перед обыском ОБХС. Тем более, что арест за нетрудовые доходы, то есть за пошив на дому, действительно при советской власти за это сажали в тюрьму, как во времена Хрущёва, так и при Брежневе, не взирая ни на какие «Оттепели». Мне, дочери Маргариты Беляковой, тогда исполнилось уже 18 лет.

И, переживая за маму, я набралась смелости, и сама позвонила Юлии Николаевне Денисовой, пока мамы не было дома. И объяснила ей, что все, кто знаком с Онищенко должны знать эту историю. Звоните и рассказывайте всем, всем, всем!!!! Огласка этой мошеннице Онищенко ни к чему.

И единственный способ защитить Маргариту, – это ни в коем случае не отсиживаться и дрожать, а всем общим с этой мошенницей знакомым, рассказывать об этом шантаже и о том, как она заставляет маму украсть норки из Дома Моделей. Онищенко побоится, что узнают о ее мошенничестве, о том, что она заставляет Маргариту заставляет совершить кражу в ОДМО. Вернее, Онищенко побоится терять среду, где она сможет, чем-нибудь еще поживиться. Закрытие темы, таким образом, должно быть и в ее интересах.

– Запугивать и требовать, чтобы мама совершила кражу! Да, узнав об этом, нормальные люди от нее, как от чумы шарахаться будут. Главное, чтобы это обсуждалось общими знакомыми! Чтобы знало, как можно больше народа и тогда ей и кража норок из ОДМО станет не нужна! – объясняла я маминой приятельнице.

И, видимо, действительно: мошеннице эта огласка была опасна. Потому что звонки вскоре резко прекратились.

А сколько было случаев, когда, забирая, готовый головной убор, заказчица отказывалась платить, торговалась, кричала на лестничной площадке про нетрудовые доходы!!! И все эти «комедии» устраивали, чтобы Маргарита поскорее сама выставила обнаглевшую клиентку вон, не взяв денег. Эту комедию мы с мамой тоже хорошо изучили. Но случались и откровенно потешные случаи. Как например, когда одна номенклатурная тетка, знойной Одесской наружности, с внушительным бюстом, кстати, по очень высокопоставленной «генеральской» протекции, от постоянной номенклатурной клиентки ОДМО, явилась к нам домой.

Головной убор, сделанный для нее Маргаритой, ей очень понравился. Но денег, чтобы заплатить за работу, ей было откровенно жалко. И совершенно неважно: маленьких или больших…Да, любых ей было жалко! Она, страдая причмокивала, и, рассматривая шляпу, приговаривала:

– Ой-ой! 25 р-р-р-ублей! Это же большие деньги!!! – искренно страдая выкрикивала она, хотя о цене за работу была заранее предупреждена. И, сокрушаясь, что нужно заплатить, покачивала седоватой головкой в перманенте с кучеряшками «мелким бесом». Покачивала так, что старинные, крупные антикварные, сверкающие бриллиантовые сережки с красными круглыми рубинами по середине, посверкивали в ее старых отвислых мочках, в такт ее причитаниям. Потом, многозначительно поясняя, словно одаривая нас своей вековой мудростью и смекалкой, она открыла сумочку и достала нечто, завернутое в газету «Правда». И так же картавя, пояснила:

– Вот хоррроший ГэДээРрррвский лифчик! Мне этот бюстгальтер не подошел! Мне он мал. А Вам, Маррргарррита, как ррраз будет-в порррру! И мы будем в расчёте! И я Вам ничего не буду должна! И Вы мне ничего!

И она положила тот лифчик, бюстгальтер перед Маргаритой на стол. Маргарита вежливо ответила ей:

– Спасибо.

Потом, у нее на глазах взяла двумя пальчиками этот «ГэДэ-э-эРовский» лифчик». Открыла балконную дверь и, размахнувшись, выбросила этот бюстгальтер на улицу. Но он не упал, а зацепился и повис на ветвях растущего под окном дерева. После чего я проводила эту бриллиантово-рубиновую жмотину до двери нашей квартиры. Когда я вернулась в комнату, увидела, что мама смеётся, поясняя что:

– Представляешь?! Заранее лифчик приготовила, чтобы не платить!

Тетка ушла, явно довольная, что платить не пришлось. Внизу ее ждала черная «Волга» с персональным водителем, с гос. номерами, как полагалось высокопоставленной номенклатуре тех лет. Услугами таких водителей обычно пользовалась совершенно бесплатно все члены семей номенклатурщиков. Помню, как одна из таких номенклатурных дам, забирая готовую мамину шляпу, торопилась и искренно пожаловалась нам, что водитель совсем охамел и распустился. Отказывался выезжать в свой выходной день из дома, чтобы отвести её – жену своего начальника к модистке, что очень возмутило номенклатурную женушку.

– Да, в старину у господ это называлось – «прислуга хамит»! И из-за этого и случилась революция 1917 года! – не отказала себе в удовольствии съязвить Маргарита, высказав полную солидарность с нещадно эксплуатируемым сверх нормы водителем.

Это было время тотального дефицита. Поэтому, Маргарита утром, уходя на работу, не увидела, висящим на ветвях дерева под нашим окном тот самый ГЭДЭЭРОВСКИЙ лифчик. Хорошо, если кому-то он пригодился, украсил чью-то прекрасную грудь тот лифчик из ГДР.

Примерно тогда же в мои студенческие годы, как я сегодня припоминаю, одна из моих соучениц, дочь очень знаменитого и действительно замечательного актера, как член номенклатурной семьи, получила возможность сшить шубу в ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ». Имя ее отца заслуженно и сегодня хрестоматийно в истории отечественного кино и театрального искусства. Он прославившийся исполнением ролей простых и честных председателей колхозов и честных красных комиссаров. И, конечно, вполне заслуженно, достиг высокого уровня не только в искусстве, но и высоко поднялся по лестнице советской иерархии, став номенклатурным членом общества. И так же, как член номенклатурной семьи, оказалась в числе клиенток Дома Моделей оказалась и первокурсница его дочь. Ей в ОДМО "Кузнецкий Мост" шили шубу в меховом цехе, рядом с которым был и отдел моделирования головных уборов, в котором работала и моя мама – Маргарита Андреевна Белякова. Девушка пришла на примерку со своей мамой – так же некогда известной артисткой кино еще 50-х годов, ведь дело серьезное – создать модель из енота для молодой художницы-студентки, девушки для артистической среды. И Маргарита, увидев девочку из института, где учится и ее дочь, позволила себе здороваясь с нею, обратиться к ней по имени, но на «Вы». В ответ она услышала гневный оклик ее матери:

– Как Вы смеете, так фамильярно – просто по имени обращаться к моей дочери?! Только по отчеству можно обращаться к моей дочери! – разгневанная номенклатурная мать, воспитывая одновременно и дочь, и прислугу, к которой, по ее мнению, относились и художники-модельеры ОДМО «Кузнецкий Мост».

– Извините, но Вы не представили мне Вашу дочь по имени-отчеству.

– А то Вы, не знаете, кто ее отец?! Ее отец великий актер! Не забывайтесь! – прикрикнула эта жена великого.

Отвратительно было не только это чванство, но и то, что хоть и бывшая, но все же актриса, не поленилась пожаловаться начальству о том, что «прислуга хамит», что позволяют себе обращаться к ее дочери студентке не по отчеству, а просто – по имени. Уволить, конечно, маму не уволили, а лишили прогрессивки, как тогда называлась поощрительная система оплаты, то есть небольшой дополнительной поощрительной добавки к основной официальной крошечной зарплате. Но за малейшую оплошность, включая опоздание на три-пять минут так же тотчас прогрессивки лишали.

Вечером того дня я застала маму, после работы, сидящей в ее комнатке, с незажженной люстрой. Она сидела словно окаменевшая. Когда я зажгла свет, то увидела, что лицо ее было заплакано, а косметика вокруг глаз размазана.

На мои расспросы: «Что же случилось? И кто ее так обидел?» – она не отвечала, уставившись в одну точку. А потом вдруг прорвался такой поток слез, как прорванная плотина, сквозь которую прорвались ее сожаления, что теперь она не сможет подарить мне на Новый год туфельки. Туфельки, о покупке которых она уже договорилась со знакомой продавщицей, уже дав ей задаток, то «есть – «на лапу» сверх цены на туфельки за то, что продавщица отложит их под прилавок на пару дней. Как обычно делали все желающие купить, что-то нормальное, не сверхмодное, не экслюзивное, а просто удобное в носке. Но жена «знаменитости», прославившийся в ролях добрых и задушевных советских руководителей, своей жалобой отняла у нас мамину прогрессивку. Конечно, я обняла маму, я успокаивала ее словами о том, что здоровье дороже. Но ведь пока не выплачешь всю обиду разве успокоишься? И она сквозь слезы, в который раз повторяла мне:

– А знаешь, я часто думаю, что Сашка был прав, когда говорил, что: "Этому миру не нужны дети мечтателей!" И зря я тебя родила, что я могу тебе дать в этом мире, от чего защитить?

– Ну, вот – «пожалуйте кушать»! Десять лет не разговариваете! Даже по телефону не здороваетесь, когда отец мне звонит, а сопите, как два сыча в трубку. Но при этом оба цитируете друг друга. Смешные вы оба, дорогие родители! – сказала я, обнимая маму.

Я утешала маму, как могла, рассказывала ей, что и сама ищу работу, которую можно совмещать с учебой на дневном:

– Мам, а я сегодня ездила на Ярцевскую улицу в издательство «Современник», в отдел поэзии. Показала мои рисунки. Знаешь, там понравились мои работы! И мне дали работу!!! Пока только обложку сделать к поэтическому сборнику. Вот, смотри, мне рукопись дали. Поэтесса очень хорошая – Мария Аввакумова. Я ее стихи в метро читала. Мне все очень понравилось. Так что нарядные туфельки мы обязательно купим, но: тьфу-тьфу, на мой гонорар!!! И не мне, а тебе!

Со второго курса я уже зарабатывала свою небольшую зарплату. И одновременно продолжала учебу в Полиграфическом институте на дневном факультете.

Вот такая пёстрая была жизнь.

Маргарита Андреевна Белякова создавала прекрасные вещи, в ее моделях всегда помимо разнообразия стилистических задач и тем – всегда преобладала изящная интонация радости жизни, праздника и элегантности. Кстати, и Пьеру Кардэну ее шляпы понравились. И маэстро мировой моды именно их отобрал, как самые интересные из представленных его вниманию среди коллекций ОДМО «Кузнецкий Мост». Творчество ее всегда было наполнено духом свободы, артистизма, смелости. Но рожденная самой жизнью шутка тех лет "чтоб тебе жить на одну зарплату" – прекрасно объясняет ту вынужденость дополнительного заработка – «нетрудовых доходов», а это означало – трудная трудовая жизнь, с недосыпанием и перегрузками. И Маргарита всегда шутила, когда речь заходила о нетрудовых доходах, что только абсолютные бездельники могли назвать эти доходы от работы в свободное время – «не трудовыми доходами».

Хочется закончить эту тему не трудовых и трудовых доходов одним трогательным воспоминанием о том, как однажды я, дочь Маргариты Беляковой после просмотра на Кузнецком зашла в примерочную. Вячеслав Михайлович Зайцев и Маргарита что-то обсуждали между собой по работе. И, увидев меня, Вячеслав Михайлович наигранно строго сказал:

– А! Так это ты ешь супчики замечательного художника?! Ты хоть понимаешь, что твоя мать замечательный художник?!

И, с этими словами очень хорошо, по-дружески обнял Маргариту и крепко поцеловал в щеку.

Чтобы дочь видела, каким уважением окружена работа ее матери. И это дорого мне по сей день!

И я – ее дочь, годы спустя, сожалею о том, что нужно было чаще говорить маме, что она замечательный художник! А значит: все было не зря! – и я всегда отлично понимала, какого замечательного художника супчики я с детства ела.

Тут надо бы пояснить, что помимо основных направлений деятельности Дома Моделей; создание два раза в год сезонных коллекций модной одежды или, как они сами называли – «готовить показ», была еще одна сторона жизни и деятельности ОДМО. Это было создание параллельного показа, но уже для внутреннего пользования в отечестве. Это была коллекция, предназначенная для внедрения в производство у нас в стране, чтобы их тиражировали и они поступали бы в продажу. В СССР это называлось – «товары широкого народного потребления». То есть – получалось «дважды два». Один безусловно для демонстрации за границей. Здесь царила творческая смелость с акцентами национального, декоративно-фольклорными элементами, как основополагающий стиль и направление моды СССР. Эти сезонные коллекции с большим успехом гастролировали по всему миру. А вторая – по тем же мотивам, но уже жестко отредактированная. И строго вписанная в рамки требований социалистической действительности и, конкретно швейной промышленности, с массовой направленностью воспроизведения, а главное – максимального удешевления. И в результате получалось то самое, чем было унижено не одно поколение советских людей. «Нечего надеть, нечего обуть.» – одна из основных тем жизни девушек и женщин советского союза. От первоначального образа модели, созданного и разработанного модельером, в процессе удешевления – порой мало что оставалось.

И поскольку те коллекции, что были в основном сориентированы на демонстрацию нашей моды за границей, то смелость творческого подхода приветствовалась даже в самые застойные времена, но корректировалась жестко. То есть – и здесь «без цензуры не обходилось». В начале 70-х резко сменился состав руководства ОДМО. Но вмешивались в творческий процесс силы и выше. Поскольку модели представляли нашу страну заграницей, то это превращало этот изначально творческий процесс в вопрос идеологической направленности.

То есть – зоной повышенной бдительности и ЦК КПСС, и Министерство Легкой промышленности. Все бдили, все были на чеку. Коллекцию обычно принимали зав. отделом легкой промышленности ЦК КПСС и зам. министра легкой промышленности, без визы которых – коллекция не допускалась к выезду заграницу. Случалось, что какие-то вещи, слишком смелые модели, например – «возмутительные» мини юбки. Которые возмущали ЦК КПСС до тех пор, пока окончательно сами не вышли из моды. Их первое время появления этой моды прямо на просмотре из коллекции изымали. Чтобы высокий уровень мини юбки не бросил тень на еще более высокий и светлый образ строителя коммунизма. Вот и я: вспомнила и призадумалась: «А зачем строителю коммунизма мини юбка?» Да и оранжевый галстук, действительно, не укреплял его моральный кодекс, да и вещать, «что стройное здание коммунизма стоит на горизонте, в ярких пиджаках стиляг с крупной пестрой клеткой и в контрастно полосатых брюках действительно было бы нелепо.

Но сама администрация ОДМО периода застоя, тоже не отставала в прореживании идей творческого коллектива. Тем более, что и они были под присмотром прямо на работе, и потому расслабляться было никак нельзя.

Как-то раз читала в одном журнале воспоминания Александра Игманта о том, что знаменитая, заместитель директора Елена Степановна Воробей, была майором КГБ, но никто этого и не скрывал. О ней, о совершенно малограмотной особе, но ретивой в деле бдения, «разъезжавшей по заграницам», вспоминал в своем интервью и Александр Игмант, работавший с мамой в ОДМО в одно и тоже время. Подобная комбинация в те годы была типична для начальства во всех областях деятельности творческой интеллигенции, чтобы бдить, контролировать и не пущать. Да и в театрах спектакли принимали товарищи из ЦК КПСС. И они же решали: выпускать или нет фильм на экран. То есть: ОДМО жил теми же проблемами, что и все «очаги культуры» нашей страны – в СССР в то время.

Глава 24. Библиотека ОДМО «Кузнецкий мост»

Таким образом, руководящие места в ОДМО занимали люди далекие от понимания, да и маломальского желания понять, что мода это и есть современное искусство. И в то же время – это искусство, хранящее образы людей ушедших времен – высочайшее искусство свидетельств прошлого и нового времени – творческий симбиоз, воплощающий перекличку и взаимное эхо времен и стилей. Не помогало интеллектуальному развитию руководства этого периода; ни восхитительные просмотры моделей мод, созданные гениальными и талантливыми модельерами, ни уникальная библиотека в здании на Кузнецком Мосту, в которой всегда были и свежайшие, весьма именитые и респектабельные журналы мод со всего мира. А ведь это был период времен «железного занавеса»!!! Тех подлинных «капиталистических»: «Оффисьель», «Вог, и даже те номера «Элль» или «Мари Клэр», о которых еще не знало население нашей страны и тени их не было на прилавках. Даже в знаменитой «Татралке» – Театральной библиотеке такого роскошества не было.

Поэтому я ходила в библиотеку на "Кузнецких Мост", чтобы надышаться духом современной мировой стилистики. Но, кроме этого, я любила смотреть там и «старину матушку» и ее антикварно-старинные диковинки – журналы прошлого 19 века с раскрашенными от руки гравюрами, представлявшие моду тех времен.

Там хранились незабываемые, бесценные антикварные волюмы начала 19 века. Они бережно хранились библиотекарем, которую все по привычке звали просто – Зоинька. По-моему все же ее имя – Зоя Николаевна. Помню, как настороженно она поглядывала, и переживала, когда кто-то резко листал эти раритеты, да и журналы тоже так, что до нее доносился шелест страниц. Посверкивая очками, она выразительно пристально смотрела на «горе-листателя», давая понять выражением лица, что он нарушитель.

И со светлой грустью теперь вспоминается, как, выдавая журналы мне, она умоляла:

– Наденька, листать нужно так, чтобы даже шелеста не было. Страницы нужно не листать, а бережно перекладывать!

И все это и отдельные папки старинных гравюр – все бесценное наследие, исчезло для всех нас вместе с продажей администрацией самого здания ОДМО "Кузнецкий Мост" в 2002–2003 годах.

Мама на протяжении тех 42 лет работы в ОДМО всегда все выполняла только своими руками на всех этапах создания новой модели. Но время от времени возникал вопрос о том, что нужно или нет привлечь к работе художника-модельера исполнителя. Этот вопрос мама всегда категорически отметала, считая, что их работа художников-модельеров тем и отличается от работы модельера в ателье – вещи должны быть абсолютно уникальны. К тому же могла бы уйти прелесть неожиданных находок, которые и возникают в процессе поиска и работы над моделями в самый неожиданный момент. От работы над эскизом, или в момент тяжелого ручного труда натягивания мокрого фетра или меха на выточенную форму из липы до создания характерной виньетки-бантика. Мама считала, что все этапы рождения нового образа своего произведения нужно целиком «переболеть» вместе с будущим «детищем». И ее работы ценили знающие и чувствующие моду и стиль люди. Во время Перестройки число её именитых клиентов пополнилось и выбравшей её модели головных уборов среди моделей других модельеров ОДМО – Раисой Горбачёвой. Даже ставшую знаменитой ее фразу мой народ во время официального визита Михаила Горбачёва с супругой в Америку: «Мой народ!» – Раиса Максимовна в одной из излюбленных моделей норковой шляпки Маргариты Беляковой. Модельером верхней одежды – костюмы, платья – создавала для Раисы Максимовны замечательный модельер Тамара Макеева. И довольно долго этот творческий тандем отлично работал, справляясь со своими задачами. И мне достались отблески той славы – поскольку дополнительно работа по «одеванию» первых лиц государства категорически в ОДМО не оплачивалась и всё выполнялось строго за одну зарплату художника-модельера без учёта значимости и уникальности создаваемых произведений моды, а лишь исходя из понятия «прожиточный минимум» советского человека. И всякий раз проводился строгий инструктаж, чтобы и рта не раскрывали с какими-нибудь просьбами или пожеланиями, но одна поблажка для модельеров сохранялась. Это одна коробка советских шоколадных конфет «Ассорти» в конце работы для всего одевавшего её коллектива ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ», в который входили и модельеры и конструктора одежды. Эти конфеты было разрешено принять в дар. И по завершению работы эти конфеты сотрудники поделили между собой, благо, что они были каждая в фольге. А мама принесла ее часть конфет домой. И мы их, эти «отголоски славы» с вечерним чаем и съели.

Глава 25. Болванщики ОДМО

Единственное, разумеется, саму форму болванки вытачивал болванщик, но строго под руководством модельера по заранее выполненному самим художником из спартри макету будущего головного убора. Потому, что сами формы БОЛВАНКИ – это, в сущности, скульптуры. Должность болванщика всегда была в ОДМО "КУЗНЕЦКИЙ МОСТ"

И тончайшие переливы формы, и перетекание объёмов, которые и рождают пластику будущего образа – это решающий этап в творческом процессе. От себя БОЛВАНЩИК ничего прибавить не мог. Да и художники-модельеры ревностно корректировали его работу, чтобы был осуществлен именно первоначальный замысел будущего головного убора.

Когда моя мама, Белякова М. А. уходила на пенсию, администрация ОДМО разрешила ей "на память" выкупить болванки, практически – уже списанные, поскольку повреждались от работы с ними. В 1992 году я выкупила у администрации для мамы её модели. И теперь я рада появившейся у меня возможности сдать их – частично в ИСТОРИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ и в МОСКОВСКИЙ МУЗЕЙ МОДЫ, как образцы из истории моды нашей страны, где их теперь можно будет увидеть. Но с обязательным требованием с моей стороны: обязательно указывать в выставочных аннотациях имя автора этих моделей – моей мамы – Беляковой Маргариты Андреевны. Надеюсь, что это условие дарения ее творческого наследия будут выполнены и имя моей мамы – талантливого художника-модельера головных уборов будет жить. Это важно, потому что, к сожалению, очень часто приходится видеть в фильмах о том времени о жизни ОДМО «КУЗНЕЦКИЙ МОСТ», что авторство в создании головных уборов «автоматически» присваивается модельерам верхней одежды, словно это они, попутно, как бы между прочим, создавая верхнюю одежду, создавали и моду головных уборов – шляп, шляпок, шапок и прочего шляпного разнообразия. Но это совершенно не так, и такой ложный посыл и подача современникам принципов моделирования в ОДМО, зачеркивает творчество и труд нескольких поколений художников-модельеров головных уборов, создававших это благородное и яркое искусство, не зависимо от творчества других модельеров верхней одежды. А это жизни и судьбы талантливых людей, посвятивших созданию головных уборов, как объектов изобразительного искусства – свои жизни. И несправедливо зачеркивать память о них.

Когда началась перестройка, раскрылись большие возможности для индивидуального творческого труда, новизна предпринимательства – и она, уже не молодая женщина, время от времени сокрушалась о том, что, как она говорила:

– "Эх! Ушел мой поезд вместе с вокзалом! Вот сейчас бы начинать работать! Я бы развернулась!"

Глава 26. Ваучеры

После событий августа 1991 года все в стране не только изменилось, но и сама страна стала иной – новой капиталистической державой с принципом действия права частной собственности и свободой предпринимательства, что, разумеется никаким образом не соотносилось с плановым ведением хозяйства, которое было основой социалистической экономики, принципом организации предприятий да и всего уклада жизни, как и ОДМО «Кузнецкий Мост» советского периода. Поэтому и организационная система ОДМО «Кузнецкий Мост» вполне объективно не вписывалась в новую структуру работы в наступившей реальности, хотя еще несколько лет продолжало доживать свои последние деньки, как государственное учреждение, хотя и было уже обречено из-за нового социально-экономического уклада в стране.

Если начало Перестройки, открывшие шлюзы свободного предпринимательства было несколько очень социально активных лет, но повлекшие за собой изменения в обществе привели к тому, что параллельно с развитием предпринимательства и развитием частной собственности государственные структуры и предприятия, лишаясь государственного финансирования, как это было в СССР, и потому стремительно разрушались и закрывались, то уже к 1992 году в стране начались проблемы с выплатой зарплат появилась безработица. Жизнь в стране в начале 90-х ухудшалась настолько, что в Москве даже были введены продуктовые талоны, действием которых ограничивалась возможность покупки продуктов питания для не москвичей и приезжих. Это называлась «карточка москвича». Нововведений было множество, которые ставили людей в тупик, поскольку нововведения возникали, а опыта понимания, как пользоваться, и во что выльется, как распоряжаться – еще не было. Все в первые! Например – выдача работникам предприятий так называемых ваучеров. Это было совершенно незнакомое слово – ВАУЧЕР. И никто не мог объяснить суть и смысл этого документа. Да, похоже и не пытались объяснить людям, что же это такое – ни СМИ того времени, ни ТВ или радио, и это непонимание было очень выгодно тем, кто замышлял эту комбинацию ради большой экономической выгоды в будущем. Поскольку целью и задачей раздачи ваучеров населению, под видом демократического жеста, было просто осуществлением перехода государственной собственности в частные руки. Выдали ваучер и Маргарите Андреевне, как и всем сотрудникам ОДМО «Кузнецкий Мост». А спустя весьма непродолжительное время администрация приказала всем сотрудникам абсолютно безвозмездно отдать ваучеры в администрацию ОДМО «Кузнецкий Мост». Что все сотрудники совершенно спокойно и сделали, недоумевая: «а зачем эти листы ваучеров им ранее выдали?». Отдали свои ваучеры практически все сотрудники по первому требованию администрации. Да и как ослушаться начальства, когда кругом безработица, галопирующая инфляция из-за которой цены на все буквально сорвались. Дороговизна на еду и нестабильность в стране стали ужасающими. Так в приказном порядке забрала директриса у работников ваучеры. Но оформлено это было, как подарки ей лично. Даже не в какой-то фонд! Контрольный пакет таким образом был капитально пополнен. Поскольку мама все равно собиралась на пенсию, да и обид на администрацию накопилось не мало, то она свой ваучер отдавать отказалась:

– «Сохраню на память!» – ответила она, отказав администрации в обладании ее ваучера. И, отдала свой ваучер в какой-то «фонд Мосприватизации».

И даже первое время получала что-то, сначала около тысячи долларов. Потом меньше, но потом и там надули.

Но все же, какое-то время она была очень собой довольна. В то время получить за обмен этих акций почти тысячу долларов на карманные расходы, для тихой пенсионерки, что и говорить, она была очень довольна, что не отдала их директрисе. Похоже, что она оказалась человеком, не сдавшим свой ваучер в администрацию ОДМО, вот такой была – Маргарита Андреевна Белякова! Она позволила себе этот акт гражданского неповиновения несмотря на то, что требования о сдаче ее ваучера были повторены несколько раз и в более, чем настойчивой форме. Позволила себе просто потому, что уже решила уйти на пенсию к началу дачного сезона, чтобы встретить свою новую свободную жизнь. Благо, что относительную стабильность семьи в то время мне выстроить удалось, да и новую дачу мы как раз с мамой достроили к 1992 году. И мама была очень довольна собой и горда, что не пошла на уступки администрации и зарегистрировала свой ваучер в какой-то приватизационной структуре по совету друзей. И даже получала прибыль какое-то время. Во всяком случае в первый же раз она получила астрономическую сумму сразу же по сдаче своего ваучера. Аж 700 долларов, что в то время стремительно «сгорающих рублей» было просто грандиозно. Так что ваучеры явились «черной» меткой, обозначившей начало конца ОДМО «Кузнецкий Мост». Поэтому – всё описанное мною, относится к тому, к прежнему ОДМО «Кузнецкий Мост» времен ССССР – периода с 1953 года – по 1992 год, когда там работала моя мама. И все описанное мною не имеет отношения к существующему в наше время ДОМУ МОДЫ, находящемуся по тому же адресу. Это уже совсем другая история. И остается только надеяться, что в новом заведение всё не только по-новому, но и по-хорошему.

Если кому-то интересны подробности, то, привожу, материал о продаже ОДМО, взятый из интернета.

В особняке по адресу Кузнецкий мост, 14 с 1944-го года до 2003 года находился Дом моделей, в советские времена занимавшийся созданием коллекций одежды для большинства швейных фабрик СССР. Два года назад финансово-промышленная группа МДМ, на тот момент владевшая зданием, продала его «Подиуму». Сумму сделки в компании не раскрывают, однако известно, что в МДМ изначально просили за дом $11 млн. Весной 2003 года на купленных площадях открылся магазин «Дисконт-центр». Общая площадь здания составляет 5,5 тыс. кв. м.

МИНИСТЕРСТВО ГОСУДАРСТВЕННОГО ИМУЩЕСТВА

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

РАСПОРЯЖЕНИЕ

от 5 октября 1998 г. N 1274-р

На основании решения комиссии Министерства государственного имущества Российской Федерации и Российского фонда федерального имущества по внесению изменений в планы приватизации (протокол от 1 июля 1998 г. N 51):

внести изменения в подпункт 2.5. пункта 6 второго раздела Плана приватизации государственного предприятия "Дом моделей "Кузнецкий мост" (ОАО "Дом моделей "Кузнецкий мост"), утвержденного распоряжением Госкомимущества России от 18.02.93 N 314-р, предусмотрев вместо несостоявшегося коммерческого конкурса с инвестиционными условиями продажу 20 процентов акций на аукционе.

Заместитель Министра

В. В. ПЫЛЬНЕВ

Вот и еще выдержка из статьи в интернете, которую позволю себе процитировать, чтобы не описывать ситуацию своими словами.

Одежда с подиума Общесоюзного Дома моделей никогда не поступала в официальную продажу, её раскупали жены и дети кремлевской верхушки и крупных номенклатурных работников, командированные за границу члены делегаций, творческая элита страны. Часто для этого вещи «списывались», как поврежденные и уходили по каким-то неизвестным каналам сбыта. Уникальные вещи из дорогих материалов делались исключительно для престижа СССР, для демонстраций на международных промышленных выставках.

В 1990-е годы существование Дома моделей на Кузнецком Мосту было критическим, из шестидесяти художников-модельеров осталось всего шесть. Практически не осталось искусствоведов, проработавших в Общесоюзном Доме моделей одежды долгие годы.

В 2002 году владельцем Дома моделей стала группа МДМ. Большинство из 150 сотрудников Дома моделей было уволено, а спустя год здание было продано компании «Подиум» – российскому ритейлеру модной одежды. В настоящее время в доме располагается магазин одежды премиум-класса «Podium concept store». Само здание является объектом культурного наследия.

* * *

В ожидании выхода на пенсию, Маргарита Андреевна часто шутила:

– "Лопну от злости, если не поживу на пенсии!" И я рада, что ее жизнь после работы в ОДМО на пенсии всё же удалась. Ей выпали счастливые 10 лет, жизни пенсионерки.

И с весны до осени Маргарита Андреевна Белякова жила, поглощенная заботой о саде, который она обожала. Она разводила огромное множество цветов. Очень красивых. Её садик выглядел, как большой радостный букет. Она очень творчески относилась к разведению цветов. Искала редкие семена, ездила за ними на ВДНХа.

Что-то привозили ей из Прибалтики и еще откуда-то. К ней любили заходить соседи, полюбоваться ее цветами, попить чайку и поболтать «за жисть».

Это очень светлый период в ее жизни. Поздняя осень, зима, и ранняя весна – это было время, когда она жила ожиданием скорой встречи со своим садом. Хотя формы ее моделей и хранились дома, я просила ее относиться к ним, лишь как к любимым вещам, но не более. Просила ее не работать. Все же работа ей была уже не по силам. Да и мне, помня, как трудна была ее жизнь, очень хотелось подарить ей этот лоскуток счастья и защищенности. Рада, что мне удалось выстроить этот мирок для неё. Хоть и, как оказалось, не на долго.

Но и этот мир захлопнулся для неё. Тяжелая, долгая болезнь на несколько лет подчинила себе ее жизнь. На вопрос моего мужа:

– «Как жизнь? Как поживаете?» – Маргарита Андреевна прелестно, с былым остроумием, отвечала:

– «Так…муравейничаем! Муравейничаем по-тихоньку!»

Хочется вспомнить на прощание и то, как в конце 90-х различные московские и другие российские издательства стали печатать мои и сказки. И однажды я решилась: собрала эти журналы и принесла их маме.

Мама долго сидела с ними в своей комнате за закрытой дверью. Потом мама вышла ко мне из своей комнаты и сказала:

– Знаешь, а я так мечтала в молодости прожить всю жизнь в семье писателя! Вышла замуж за Карпыча – так все звали моего отца, писателя и талантливого редактора и выпускника Литературного института, редактора и писателя, а семья рухнула. И я всю жизнь прожила с печальным осознанием того, что моя мечта не состоялась.

А оказалось, что я всю жизнь прожила в семье писателя. Просто писателем оказался не муж, а дочь! Значит, моя мечта осуществилась! И главное в моей жизни – получилось. Просто я раньше этого не знала. – улыбнулась мама и поцеловала меня.

Я стала писать эти воспоминания, в дни сорока дней со дня маминой кончины. Наверное, не считая сорокоуста, поминаний, чтения акафиста, это единственное доброе, что я могу реально сделать для нее. Просто вот так: вспоминать, вспоминать, вспоминать!

P.S.

Наступил девятый день со дня маминой кончины. В этот день мы с мужем были на даче. Я все ждала какого-то чуда. Говорят, что на девятый день, или любимый засохший кактус покойного зацветет или какие-то диковинные звонки начинаются. Словом, уж как-то ушедший обязательно даст о себе знать, и непременно простится с близкими, напомнив им о себе.

Весь день я ждала какого такого чуда. Но, ничего особенного не происходило. Мне это было очень досадно. Но, все же я верила в то, что что-то необыкновенное обязательно произойдет.

Я ждала.

Вечером муж разжег камин и сел поближе к огню. А я сидела напротив, на диване. Ему стало жарко, и он резко встал и развернул кресло с деревянными фигурными ручками. Тут мы и увидели, что тень от кресла, легла на стену так, как никогда раньше не ложилась на стену… Словом – это был мамин профиль. Ее чеканный профиль! Немного старинный, с аристократической горбинкой изящного носа. Мы смотрели на эту удивительную тень и радовались, что мама все же с нами простилась! Смогла все-таки! Нашла возможность послать нам ее прощальный привет! «Я с вами! Ребята!»