Read the book: «Свойство эмерджентности языковой системы»

Автор:

Альбеков Н. Н.

Рецензенты:

Халидов А. И., доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка и методики его преподавания Чеченского государственного педагогического университета;

Бесолова Е. Б., доктор филологических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела языкознания Северо-Осетинского института гуманитарных и социальных исследований имени В. И. Абаева ВНЦ РАН.

ebooks@prospekt.org

© Альбеков Н. Н., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Введение

Свойство эмерджентности сегодня признается одним из ключевых понятий современной теории систем и системного анализа и широко исследуется в разных науках при анализе структурной, содержательной и функциональной уникальности той или иной системы. Это качество системы является объектом междисциплинарного изучения и достаточно подробно исследовано в области экономики, экологии, биологии, философии и других наук. В основу исследовательской концепции данной монографии положен авторский взгляд на эмерджентность языка как неотъемлемую черту этой сложнейшей системы, обусловивший предлагаемый способ исследования специфики ее проявления с позиций комплекса традиционных и современных лингвистических парадигм: структурно-содержательной, когнитивно-прагматической, лингвокультурологической, функционально-стилистической и синергетической концепции самоорганизации.

Актуальность настоящей работы заключается в исследовании свойства эмерджентности как показателя целостности картины языковой системы, которое не получило должного внимания в существующих трудах по теории языка. Выдвижение свойства эмерджентности в фокус исследовательского внимания может способствовать постановке и решению многих проблем, что восполнит этот пробел. Актуальным является обращение к данному аспекту языковой системы, акцентирующее внимание на условиях возникновения и сохранения эмерджентности, а также установлении ее влияния, что может пролить свет на суть самого явления и приоткрыть новые грани языковой системы.

Назревшая необходимость изучения указанной проблемы для языка обусловлена и тем, что она позволяет по-новому взглянуть на традиционные проблемы теории языка и предложить нетривиальные решения.

Во-первых, это касается принципа диалектического единства языка и речи, в котором взаимодействуют, с одной стороны, язык как подвижная, открытая система, стабильная в конкретный период существования, и, с другой стороны, речь как деятельность, функциональная, динамическая система, реализующая функцию инструмента общения в безграничном многообразии стилей в разных сферах и ситуациях, допускающих появление случайных и непредсказуемых элементов. Следовательно, наряду с эмерджентностью языковой системы актуально исследовать свойство эмерджентности речевых единиц, рассматриваемых в работе как целостные, окончательно сформировавшиеся в акте речи единицы.

Во-вторых, уровневая организация языка традиционно рассматривалась с точки зрения языковых норм и правил, определяющих качественное своеобразие и особенности их функционирования в речи. Однако оставалась в тени зависимость между проявлением свойства эмерджентности и единицами разных языковых уровней (фонетического, лексического, грамматического, стилистического) в процессе их функционирования в речи. Неисследованным в современной теории языка является установление роли разноуровневых единиц языковой системы, а также межуровневых отношений, либо способствующих проявлению свойства эмерджентности языка, либо ограничивающих возможность появления непредсказуемых и локально не приуроченных смыслов. Также важно исследовать, в какой степени проявление свойства эмерджентности определяется влиянием речевых ситуаций, экстралингвистических и антропоморфных факторов, лингвокультурных особенностей общения. Наконец, важно установить, какими качественными характеристиками или свойствами отличаются более глобальные в структурном плане единицы языковой системы от более мелких единиц, а также как приобретают специфическое качество, не присущее более мелкой структурной единице.

Интерес представляют природа этих частиц и особенности их взаимодействия и функциональной зависимости, рассматриваемые не только с позиции правил формирования, но и их ситуативной значимости. Требует внимания проблема приращения смысла у целого при взаимодействии этих инвариантных частиц, в котором проявляется свойство эмерджентности, дифференцирующее данную единицу от множества подобных системных единиц и подчеркивающее неповторимость, разовость, уникальность данной единицы, что в конечном итоге может сказываться и на эмерджентности языковой системы в целом, закрепляя в ней речевые смысловые трансформации и приращения.

В контексте экстралингвистических факторов необходимо отметить особое значение homoloquens – «человека говорящего» – как творца языка, его преобразователя и пользователя, т. е. информационно-кодированной системы. Не только единицы речи, но и единицы языковой системы в процессе функционирования подвергаются постоянной трансформации и, соответственно, имеют бесконечное множество вариативных форм, эмерджентное свойство которых представляет интерес с позиции принципов их организации, особенностей функционирования и специфики семантики в целом.

Основная гипотеза исследования заключается в предположении, что эмерджентность языковой системы возникает как результат функционирования речевых единиц, приобретающих непрогнозируемые смыслы в структурно-оформленном целом, не выводимые из составляющих компонентов целого, и не являющихся локально привязанными. Доказательство рабочей гипотезы предполагает анализ специфичности кажущейся тождественности разных языковых систем; определение дифференциальной уникальности, неповторимости, холистичности языковой системы в статике и функциональной системы речевых единиц в динамике; определение степени функционального влияния той или иной структурно-уровневой единицы на качественную характеристику системы в целом; установление и анализ поля эмерджентности для прогнозирования вариантов потенциальных моделей системы и вариативного потенциала нечетких лингвистических множеств.

В контексте научной новизны отметим обоснование взгляда на эмерджентность как приращение смысла в структурно-семантически завершенном целом, отражающее индивидуальность, уникальность, холистичность данного целого. В работе выявлены и доказаны условия приращения смысла, представленные как результат синергетических процессов, происходящих на основе инвариантно-вариативных моделей системы.

В монографии впервые сформулирован вывод о наличии свойства эмерджентности как у языковой системы, так и в функциональной динамической системе речевых единиц. Другими словами, это качество обладает статико-динамическими характеристиками, поскольку оно проявляется как в синхронии языковой системы, так и на уровне диахронии речи. При этом эмерджентность обнаруживает специфику и уникальность на указанных уровнях. Эмерджентность языка формируется как результат функционирования единиц языковых уровней в речи, закрепляя в системе конкретные условия возникновения новых смыслов, не выводимых из значения составляющих компонентов.

В работе впервые обосновано и введено в научный оборот новое понятие поле эмерджентности, предложено его определение как семантически сложившейся реальности, образующейся в процессе становления системы после преодоления детерминированным хаосом точки бифуркации и определения направления вектора развития ситуации, а также прогнозирующей вариативный потенциал нечетких моделей системы. На основе поля эмерджентности разработана авторская схема количественного измерения, с помощью которой с достаточной вероятностью можно прогнозировать лексический потенциал нечетких лингвистических множеств, определяющихся при вербализации речевой ситуации.

Новым для теории языка является разработка модели поля эмерджентности языковой системы, состоящего из: а) ядра, обозначающего речевую ситуацию; б) центра, задающего эмоциональную и нарицательную форму; в) нечетких лингвистических множеств, формирующих структурно-эмоциональный вариант вербальной формы. В работе также доказано влияние экстралингвистических факторов на возникновение поля эмерджентности, на основе которого прогнозируются различные модели системы.

В монографии предложено новаторское определение понятия нечеткость, квалифицируемого как наиболее характерный признак поля в целом. Предложено определение нечеткости как всех видов лингвистических единиц и моделей, потенциально входящих в орбиту поля, обосновано проявление нечеткости на структурном и семантическом уровнях поля эмерджентности.

Теоретическая и практическая значимость работы состоит во всестороннем теоретическом и практическом анализе свойства эмерджентности как одного из основополагающих свойств системы. Проведенный анализ проявления свойства эмерджентности языковой системы делает возможным использование результатов исследования при изучении теории языка, когнитивной лингвистики, психолингвистики, системологии, теории переводоведения, концептологии, общетеоретических проблем языкознания и философии (язык и сознание, язык и культура, язык и общество), а также в создании лингвистической базы для компьютерных программ.

Проведенное исследование вносит определенный вклад в развитие теории языковой системы, теории поля, лингвосинергетики, перевода и интерпретации текста, теории инвариантности, компьютерного перевода.

Представляет возможность использования полученных результатов исследования при чтении ряда вузовских теоретических курсов: теории языковой системы, теории поля, теории текста, лингвокультурологии, когнитивной лингвистики, психолингвистики, философии языка, концептологии, сопоставительного языкознания, теории языка, теории перевода, стилистики, лингвосинергетики. Определения понятий эмерджентность языковой системы и поле эмерджентности, сформулированные в данной работе, найдут использование при исследовании структуры, семантики и стилистики текста, в проведении лингвокультурного, статистического и структурно-семантического анализа текстов. Материал теоретического и практического характера, который представлен в работе, найдет применение: а) при анализе языковой системы, а также системных единиц языка; б) при анализе и интерпретации речевых ситуаций; в) в определении наиболее эффективного варианта вербализации речевой ситуации; г) в составлении наиболее эффективных вариантов текста; д) в лингвистической экспертизе текстов; е) при разработке лингвистического материала для компьютерных программ; ж) для расширения вариативного потенциала компьютерных переводов.

Глава I
Эмерджентность как объект исследования современной науки

1.1. Понятие «эмерджентность» в гуманитарных и естественных науках

Одной из основных функций языка является общение, представляющее собой систематизированный поток речевых единиц, демонстрирующий ведущую роль слова в процессе становления и функционирования глобальных структурных единиц языка и речи. Язык можно определить как одну из самых сложных и многосоставных систем, при взаимодействии компонентов которой происходит становление, определение ее целостной единицы. Сформировавшаяся речевая единица отражает, обозначает или планирует объективную реальность, идею, эмоциональное состояние, структурированные в определенной форме в единое целое. Идея о том, что целое представляет собой нечто большее, чем просто сумму его компонентов, была известна еще в древние времена. Вместе с тем вопрос о специфичности данного целого и способах его достижения все еще остается наиболее важным и фундаментальным в научных исследованиях, так как каждое сформировавшееся системное целое имеет особое, неповторимое, уникальное свойство – свойство эмерджентности.

Одной из первых работ, в которых употребляется термин эмерджентность (emergent), является работа Милла Стюарта, где констатируется, что любая система в целом приобретает или обладает свойством, превосходящим свойства суммы компонентов этой системы (Stuart Mill John, 1882) [289; 213]. Однако мы полагаем, что первенство употребления и введения термина «эмерджентность» принадлежит Джорджу Генри Льюису, который еще в 1875 г., рассуждая об атрибутах суммы и разницы, отмечал, что с эмерджентами (emergents) дело обстоит иначе, т. е. «вместо того, чтобы добавлять измеримое действие к измеримому действию или вещи одного вида к другим индивидам того же типа, происходит взаимодействие вещей разного типа. Эмерджентный отличается от своих компонентов тем, что они несоизмеримы, и его нельзя свести к их сумме или разнице» [274].

В. А. Карпов, обращаясь к сущности эмерджентности, отмечает, что в современных научных исследованиях целостность идентифицируется системностью, а целостные, несводимые свойства обозначаются как эмерджентные. Что касается самой эмерджентности, то ее принято объяснять теми связями и законами композиции, которые не наблюдаются у отдельно взятых элементов, но обязательно появляются, когда части целого объединены, т. е. при слиянии всех компонентов в определенное структурно-семантическое целое [110; 3].

Понятие «эмерджентность» имеет многочисленные интерпретации, основная идея которых подчеркивает обязательность наличия некой системы, способствующей появлению этого свойства. Так, согласно Н. Г. Комлеву, «эмерджентность (англ. emergent – неожиданно появляющийся) – наличие у системы свойств целостности, т. е. таких свойств, которые не присущи составляющим элементам; эмерджентность является одной из форм проявления принципа перехода количественных изменений в качественные; целостность» [134].

Как мы видим из этого определения, эмерджентность – это свойство, которое присуще только системе, т. е. без наличия целостной системы нет свойства эмерджентности. Следовательно, понимая эмерджентность как системное свойство, мы можем обозначить главное условие его возникновения – целостность.

Обзор научной литературы показывает, что проблема эмерджентности достаточно широко исследуется в разных областях науки. Наиболее обобщающее исследование проведено в работе Т. В. Жеребило, в которой она, насколько это позволяют рамки статьи, представила широкое описание трудов, посвященных свойству эмерджентности в различных системах [95; 19–33]. В данной статье Т. В. Жеребило еще раз подчеркивает «мощный импульс», который задает анализ языковых явлений с точки зрения эмерджентности, способствующий развитию новых парадигм для лингвистических исследований. Один из значимых факторов новизны работы Т. В. Жеребило, в которой она обратила внимание на аспекты эмерджентности, остававшиеся до сих пор вне поля зрения или анализа исследователей, заключается в обнаружении не просто какого-либо свойства, а «совокупности свойств», присущих понятию эмерджентность.

Проведя широкий обзор определений понятия эмерджентность в различных типах систем, Т. В. Жеребило, ссылаясь на основное значение, представленное в этих определениях, т. е. на свойство «внезапно возникать», приходит к выводу, что эмерджентность надо понимать как «динамическое свойство». Исходя из этого, Т. В. Жеребило считает вполне очевидным, что в результате воздействия свойство эмерджентности у системы может изменяться, активно преобразуя части, компоненты системы, структурные и функциональные аспекты, охватывающие все уровни системы и структуры, что позволяет говорить о полевых принципах устройства системы в целом.

Одним из важных результатов, обозначенных в анализе эмерджентности, проведенном Т. В. Жеребило, безусловно, является то, что она отметила важность перспективности «по́левого подхода при рассмотрении эмерджентности» [95; 13–19].

В современных западных научных исследованиях существует несколько гипотез, каждая из которых по-своему представляет сущность и специфику свойства эмерджентности.

В философской энциклопедии Дональда Борчерта понятие эмерджентность разделено на два типа: онтологический и эпистемологический [241]. К эпистемологической эмерджентности относят концептуальную эмерджентность как субкатегорию. Исследователи онтологической теории эмерджентности придерживаются мнения о том, что эмерджентными являются свойства мира, которые существуют сами по себе, т. е. не зависят от нашего сознания [254]. Сторонники эпистемологической концепции считают эмерджентными свойства, которые являются результатом ограниченности нашего сознания, наших способностей предсказать, калькулировать, объяснить сложные системные явления. Теоретики концептуальной эмерджентности считают также эмерджентными свойства, которые возникают у нас в сознании при философском и лингвистическом анализе окружающего мира [241].

Интересно, что представленная теория, т. е. теория онтологической, эпистемологической и концептуальной эмерджентности, противоречит тенденции атомарной гипотезы, которая доминировала в англо-американской философии [298]. Противоречие заключается, прежде всего, в свойстве неделимости, которое является одним из основных свойств эмерджентности. К специфическим особенностям эмерджентности можно отнести: неделимость, непредсказуемость, новизну, отражение сущности большого, глобального, холистического. С ростом числа компонентов и усложнением структуры системы сущностные свойства эмерджентности становятся более объемными, а сама система более алогичной с позиции эмерджентных свойств. Чем сложнее и многокомпонентнее структура системы, тем объемнее сущностные свойства эмерджентности. В этом контексте любопытно наблюдение Джеймса Ван Клива (van Cleve James, 1990), который утверждал, что свойство системы эмерджентно, только если оно является следствием номологической потребности свойств компонентов системы. Таким образом, если свойства фундаментальных уровней установлены природой этой системы, значит, установлены и свойства более глобальных уровней [293; 215–226].

Другого взгляда относительно онтологического подхода к эмерджентности придерживается Джегвон Ким, который выдвигает идею о том, что свойство глобального уровня поддается членению, если: а) свойство может быть определено в ситуации установления его причинной роли; б) исполнители функции свойства могут быть обнаружены на низких уровнях системы; в) существует теория низких уровней, которая объясняет деятельность исполнителей. Наблюдения Д. Кима имеют научную ценность самой попыткой верификации свойства. Однако его предположение о том, что возможны членение свойства и определение причинной роли свойства на глобальном уровне, на наш взгляд, необходимо более коррелировать с понятием «целостность», являющимся одним из основных условий проявления свойства эмерджентности. В вопросе причинно-следственной сущности свойства мы склонны согласиться с мнением Д. Кима о том, что свойство имеет номологическую природу [273; 119–138].

Противоположной точки зрения придерживается Е. Н. Князева, которая считает, что эмерджентность нельзя понимать упрощенно. Она считает, что свойством эмерджентности нельзя считать просто непредсказуемость появления новых свойств, так как когда речь идет о непредсказуемости или непостижимости появления нового, то всегда подчеркивается сугубо гносеологический аспект новизны. Эмерджентность, будучи креативной случайностью, проявляется, прежде всего, в бытии. Соответственно, считается, что эмерджентность имеет онтологическое основание. Е. Н. Князева полагает, что если возникновение нового относится к спонтанному, ничем не детерминированному явлению, то подчеркивается именно онтологический аспект. Более того, эмерджентность, согласно Е. Н. Князевой, – «это несводимость, нередуцируемость свойств целого (системы) к свойствам частей (элементов или подсистем). Эмерджентностью является свойство системы, которое проявляется в несводимости более организованной единицы к менее организованной, более сложной – к простой, более высокого уровня иерархии – к более низкому в структуре системы» [120; 79]. Е. Н. Князева указывает на скачкообразное происхождение и развитие эволюции. Считается, что «на каждом витке эволюции появляется новый лидер, т. е. в ходе эволюции происходят фазовые переходы, эмерджентные трансформации, в которых проявляется новое, ранее неизвестное свойство» [120; 79]. Исследователь определяет эмерджентность как способ рождения новизны в процессе эволюции природы и общества. Здесь необходимо отметить, что предположение Е. Н. Князевой относительно появления «нового лидера» на каждом «витке эволюции» коррелирует с нашей гипотезой относительно проявления эмерджентности на различных уровнях единиц языковой системы, если эти единицы рассматриваются не в аспекте всей системы, а отдельно как холистические единицы [120; 74–83].

Любая система подчиняется определенным законам, которые функционируют в той или иной действительности. Соответственно, понятие эмерджентность имеет свои специфические особенности и интерпретацию в каждой из этих систем. Принято считать, что материальный мир делится на три части: мегамир, макромир и микромир (Буданов В. Г., 2006). В каждой из этих областей действуют свои специфические законы. Если движение тел в макромире описывается главным образом законами классической физики, то движение частиц в микромире представлено качественно новыми законами, а именно законами квантовой физики. Изучение структуры и свойств мегамира находится в начальной стадии, однако даже на данном этапе развития физики ученые предполагают, что из-за больших расстояний между небесными системами закон всемирного тяготения в этом мире может строго не «выполняться». Описанные выше качественные отличия природы движения материи в зависимости от уровня мира с успехом можно трактовать эмерджентностью.

Отдельный атом обладает только ему присущими эмерджентными свойствами. Однако при объединении отдельных атомов в единую систему образуется молекула, обладающая своими специфическими свойствами и т. д. С каждым более высоким уровнем формируется система с новыми свойствами, которые качественно отличаются от свойств системы более низкого уровня. Очевидно, что на разных уровнях развития системы в ней действуют разные законы движения и развития.

Каждый человек является частью какого-либо социума, соответственно, наиболее очевидны свойства эмерджентности в социологии. Личность как один из составных элементов общества в отдельности служит объектом изучения психологии. Поведенческие действия каждого отдельно взятого человека отличаются от его действий в общественной среде. Соответственно, правила, законы, культуру, мораль, моду и т. д. можно обозначить как эмерджентные свойства общества, так как они являются результатом функционирования социальной системы.

Свойства эмерджентности хорошо обозначаются в биологии. Здесь, как и в любой другой науке, они проявляются в соответствии с уровнем единицы – начиная от молекулы и заканчивая биосферой. Процессы, протекающие на одном уровне, невозможно анализировать и описывать, опираясь на термины и категории, выработанные для анализа другого уровня. Клетка не является простой механической группировкой молекул. Организм – сложная система, которую никак нельзя уподобить простому набору клеток. Популяции не являются простой совокупностью организмов.

При рассмотрении биологического организма как единого целого особое внимание необходимо уделить психике человека, сплошь и рядом проявляющей эмерджентные свойства. Говоря об эмерджентности в психике человека, необходимо иметь в виду, что ее нельзя отождествлять с поведением. Исследуя действия и реакции человека точно так же, как и отдельную структуру головного мозга, ученые не смогут описать и объяснить сугубо психические процессы, так как поведение – более низкий уровень, и мы не учитываем, что психика – это эмерджентное свойство целостной, холистичной структуры более высокого порядка, т. е. нервной системы. Чем выше уровень организации биологической системы, тем сильнее проявление свойства эмерджентности. Соответственно, человек является в высшей степени сложной системой, в которой свойство эмерджентности проявляется не только в социальном аспекте, т. е. в обществе, но и в сугубо индивидуальном восприятии и интерпретации окружающей действительности.

Интересную концепцию относительно эмерджентных свойств предложил В. Г. Буданов. По мнению ученого, эмерджентным считается свойство, благодаря которому формируется новое качество системы по горизонтали. Это означает, что рассматриваемое качество формируется на уровне синхронии, т. е. на одном и том же уровне. При этом изменения, происходящие в управляющих параметрах мегауровня, могут привести к неустойчивости системы на макроуровне, т. е. к состоянию бифуркации [43; 166]. Соответственно, происходит структурная перестройка системы.

В качестве примера приводятся разные формы воды, которая при определенных температурных ситуациях изменяет форму, т. е. приобретает форму пара, жидкости, льда. Изменения форм продиктованы изменениями температурных фаз, так называемых бифуркационных температур, которые имеют критические значения в процессе превращения воды в другие субстанции. Вместе с тем здесь необходимо отметить уровень качественного описания взаимодействия мега- и макроуровней, который, согласно В. Г. Буданову, не поддается объяснению. Соответственно, возникает необходимость включения в описание третьего уровня – микроуровня, получившего осмысление только во второй половине ХХ в. Все это стало возможным благодаря этим трем мега-, макро-, микроуровневым описаниям процессов исчезновения и рождения, которые происходят в точках бифуркации.

Согласно В. Г. Буданову, «в точке бифуркации коллективные переменные параметры порядка макроуровня возвращают свои степени свободы в хаос на микроуровне, растворяясь в нем. Только после этого в прямом процессе взаимодействия мега- и микроуровней появляются новые параметры порядка, которые можно обозначить как атрибуты нового, обновленного макроуровня» [43; 166]. В. Г. Буданов относит эти принципы к синергетическим свойствам системы. Вне всякого сомнения, любые процессы, которые происходят в системе, особенно в момент ее неустойчивости, можно рассматривать с точки зрения принципов синергетики. Тем не менее нельзя отрицать, что эмерджентность как автономный феномен системы имеет свойства, отражающиеся не только конкретно в процессе становления, но и в семантике системы.

Новизна эмерджентного свойства заключается в том, что эмерджентное свойство качественно отличается от свойств компонентов, функционирование которых является условием ее проявления. Можно определенно установить правило функционирования эмерджентных свойств, но установить причину их возникновения, на наш взгляд, практически невозможно, ибо эмерджентное свойство имеет силу, не присущую свойствам компонентов системы и являющуюся результатом совершенно необъяснимых сочетаний и явлений.

Принято считать, что причинно-следственные позиции, вовлеченные в процесс проявления эмерджентных свойств, градируются в трех направлениях (T. Honkela, A. Hyvarinen, J. Vayrynen, 2005). Это горизонтальная позиция (свойства одного уровня), восходящая позиция (свойства превосходящего уровня) и ниспадающая позиция (свойства нисходящего уровня). Если первые две позиции имеют достаточно аргументированную основу, т. е. если принято считать эмерджентным свойство глобального значения, то относительно целесообразности считать эмерджентной ниспадающую позицию все еще продолжается спор, ибо одним из главных свойств эмерджентности является свойство нечленимости (неделимости). Вместе с тем мы также придерживаемся того мнения, что свойство эмерджентности проявляется только на данном конкретном уровне.

Анализ свойства эмерджентности с точки зрения определенных позиций онтологического взгляда основывается на идее о том, что в некоторых положениях динамической эмерджентности базовые элементы или свойства элементов смешиваются между собой так, что идентичность каждого элемента в отдельности теряется в процессе образования единого целого или образования нового глобального свойства. Здесь исключается аргумент случайности в образовании или проявлении эмерджентности, потому что в данном случае нельзя установить нисходящие элементы целого, ибо они не могут быть обнаружены в эмерджентном свойстве целого. Это предположение еще раз подтверждает гипотезу неделимости (нечленимости), новизны и холистической специфики сущности эмерджентности.

Эмерджентность как свойство, отражающее холистическую специфику целого, исследуется практически во всех системных структурах. На наш взгляд, в контексте рассматриваемых проблем определенный интерес представляет гипотеза о так называемой теории слабой синхронической и диахронической эмерджентности (Achim Stephan, 2002). Следует отметить, что «синхроническая эмерджентность рассматривает отношения между свойствами и элементами структуры изучаемой системы вне зависимости от времени. Таким образом, в этом варианте основными являются структура и свойства системы вообще» [232; 79]. Относительно «диахронической эмерджентности», то здесь, согласно Акиму Стефану, необходимо учитывать тот факт, что основным признаком выступает потенциальная возможность прогностики формирования новых свойств у системы в процессе ее становления [232; 82]. Эмерджентными свойствами здесь являются только те, которые абсолютно невозможно прогнозировать до их актуализации в системе. При диахроническом анализе эмерджентными являются свойства, возникшие в процессе становления системы и потенциально непредсказуемые. Необходимо отметить, что в теоретических работах по эмерджентности прослеживается мнение, что большинство закономерностей, которые выступают в языке в виде всевозможных правил, формируются в процессе взаимодействия бесчисленного количества соединений. Все эти соединения необходимы для функционирования и использования языка как определенной системы. При этом следует отметить: бесспорным является то, что в результате взаимодействия инвариантных частиц формируются эмерджентные свойства, результирующие холистическую специфичность данной системы. «Слабая» эмерджентность, по мнению А. Стефана, сопоставима со свойствами редукционизма [232; 81].

Эмерджентность, по мнению М. Битбола (Bitbol M., 2002), преследует цель обнаружения онтологической «серединной позиции» между монистическо-материалистической и дуалистической онтологиями. Автор придерживается идеи, что эмерджентность близка к монистическо-материалистической трактовке, если брать за основу свойство высшего уровня как поверхностный симптом. И наоборот, эмерджентность близка к дуалистической трактовке, когда она наделяется некоторыми свойствами онтологической консистенции и собственным казуальным могуществом [239; 181–224].

Идея комплексности, вернее, холистической специфики монистическо-материалистической и дуалистической сущности эмерджентности, просматривается в гипотезе Е. Н. Князевой в вопросах образования коммуникации как сложного процесса, т. е. коммуникативной сложности. По мнению Е. Н. Князевой, «эмерджентность имеет онтологическое основание» [120; 74–83].

В коммуникативных системах, согласно Е. Н. Князевой, эмерджентность проявляется в виде их свойств и смысла. Исследователь полагает, что смысл также является эмерджентным: «Нельзя воспринимать смысл как заданный заранее результат. Он не дан человеку, а творится тем лицом, которое извлекает его, в том числе и самим творцом» [120; 74–83]. Безусловно, смысл не может быть заранее заданным, особенно если речь идет о точном смысле. Вместе с тем мы полагаем, что смысл обладает неким полем, на основе которого и выстраивается система. Коммуникативная сложность задана, прежде всего, самой коммуникативной ситуацией. Ну а коммуникативная ситуация уже является основой образования некоего поля.

Н. С. Олизько считает, что «в трактовке языка как нелинейно-саморазвивающегося единства открытых и подвижных, разомкнутых в интердискурсивном пространстве семиосферы интертекстуальных структур принцип эмерджентности – это появление у системы нового качества» [175; 64]. В гипотезе Н. С. Олизько мы видим некоторую корреляцию с концепцией В. Г. Буданова, в которой отмечается, что «в точке бифуркации параметры порядка, которые заданы на макроуровне, возвращают свои степени свободы в хаос микроуровня-интертекста, растворяясь в нем» [175; 65]. Н. С. Олизько полагает, что в языке мы имеем дело со спонтанно возникающими эмерджентными свойствами. Вместе с тем, эти свойства не являются характерными для отдельных уровней, точнее, для выстраивающих иерархический уровень (интертекста, дискурса или интердискурса). Однако они присущи системе как целостному образованию. Здесь опять же отражается точка зрения сторонников так называемой теории случайности, которая полагает, что вектор развития системы, особенно нелинейной, в точке бифуркации зависит от случайности [175; 64–68].

Понятие «случайность» вызывает очень много дискуссий у философов, так как «случайность» есть невозможность аргументированно объяснить какое-либо явление, особенно абстрактного характера. Можно ли в какой-то степени отнести языковую систему к абстрактным системам? Основная проблема здесь, на наш взгляд, заключается в том, что понятие «язык» интерпретируется по-разному в зависимости от области его исследования. В этом контексте мы абсолютно разделяем мнение А. Чикобавы, который отмечает, что понимание физиолога языка как предмета исследования отличается от понимания психолога. Согласно А. Чикобаве, «каждая из наук, определяя характеристику языка, обращает внимание только на те моменты в языке, которые соответствуют точке зрения данной науки. Такая интерпретация (или толкование) предмета языка вполне закономерна» [214; 32]. Соответственно, многообразие интерпретаций, толкований сущности языка, наличие многочисленных дефиниций говорят о том, что нет единого, охватывающего все аспекты изучения и описания языка определения, которое бы дало всеобъемлющий ответ на вопрос: что такое язык и в чем заключается сущность языка? К примеру, И. А. Бодуэн де Куртенэ писал, что «сущность человеческого языка исключительно психическая. Существование и развитие языка обусловлены чисто психическими законами» [35; 59].

В контексте определения сущности языка представляется интересным и весьма значимым мнение младограмматиков, нашедшее свое воплощение в «Манифесте» (Алпатов В. М., 2005). Они абсолютно справедливо, на наш взгляд, поставили вопрос о том, что долгое время все внимание лингвистов было посвящено исключительно самому языку. В этих исследованиях не принимался во внимание сам «говорящий человек». Колоссальная заслуга младограмматиков, на наш взгляд, заключается в том, что они первыми определили, что «язык не есть вещь, стоящая вне людей и над ними и существующая для себя; он по-настоящему существует только в индивидууме, тем самым все изменения в жизни языка могут исходить только от говорящих индивидуумов» [165; 92]. Мы в полной мере можем согласиться с приведенным мнением. Однако здесь важно учитывать то обстоятельство, что в каждом индивидууме языковой универсум приобретает присущую только данной личности специфику. Под «присущей только для данной личности спецификой» мы подразумеваем не структурную организацию самой языковой системы, а ее функционирование в индивидууме, т. е. ее функционирование в вербальных актах данного индивидуума, которые имеют исключительную специфику, неповторимы, имеют разовые обстоятельственные смыслы, и, соответственно, каждый из этих универсумов эмерджентен. Это означает, что при всех унифицирующих языковую систему правилах и законах языковая личность имеет присущую только ей интерпретацию данной языковой системы. Соответственно, игнорирование антропоцентрических парадигм при исследовании языка может привести (а скорее и приведет) только к очень ограниченному результату исследования.

Истории возникновения и развития языка посвящено огромное количество работ, которые порой противоречат друг другу. Думаем, нет необходимости приводить многочисленные постулаты, посвященные данной теме. Тем не менее необходимо учитывать тот факт, что в исторически доказанном обозримом прошлом жизнедеятельность человека самым тесным образом связана с развитым языком, который отвечает современным требованиям того общества, в котором индивидуум живет. Данное обстоятельство доказывает, что развитие языка происходит вместе с обществом. Язык всегда имеет такой уровень развития, который всесторонне отвечает потребностям данного общества. В процессе исследования языка игнорирование антропоцентрического фактора можно сравнить с исследованием строения и сущности атома без учета его материальной сущности. В этом контексте мы полностью принимаем мнение И. А. Бодуэна де Куртэне, который отмечал, что «язык существует только в индивидуальных мозгах, только в душах, только в психике индивидов или особей, составляющих данное языковое общество» [35; 59].

Идея антропоцентризма становится одной из значимых концепций в современных лингвистических исследованиях. Исследование языка без учета антропоцентрических факторов ограничено, так как оно главным образом посвящено изучению функциональной деятельности языка. Здесь важно отметить, что язык как система, которая, прежде всего, обладает функцией общения, имеет антропоцентрическую природу, т. е. человек является ядром функционирования языка как системы. Человек является и порождающей, и принимающей стороной языкового универсума. Язык не может полноценно существовать вне человека. В контексте значимости человека в природе языка В. А. Маслова отмечает многомерность языка и его обращенность к человеческому социуму. Она считает, что язык необходимо воспринимать как «систему, и антисистему, и деятельность, и продуктом этой деятельности, и духом, и материей, и стихийно развивающимся объектом, и упорядоченным саморегулирующимся явлением» [158; 31].

Антропоцентрический взгляд наиболее наглядно демонстрирует эмерджентность языка, так как совокупность таких качеств человека, как слуховое, зрительное, чувственное, духовное восприятие окружающей действительности, в свою очередь являющейся информационным полем, интерпретируемым личностью посредством языка, способствует появлению эмерджентного свойства языка каждого индивидуума. Соответственно, язык является комплексным явлением, функционирующим при кооперативной деятельности всех вышеобозначенных факторов. Отсутствие или нарушение работы одного из вышеназванных качеств приводит к нарушению деятельности системы, к хаосу, в котором отсутствует эмерджентное свойство.

Анализ литературы, посвященной проблеме возникновения и функционирования языка, показывает существование многочисленных теорий и определений, в которых предлагаются различные дефиниции сущности языка (Леонтьев А. А., 1990; Донских О. А., 1984; Пинкер С., 2009). Вместе с тем все они главным образом определяют функциональную сторону языка. Такую обширную констатацию можно восприятием индивидуума, так и основными догмами, которые объясняют язык с точки зрения узкой области, будь то физиология, социология, психология. Даже в самой лингвистике определений сущности языка насчитывается достаточно большое количество. Все это можно объяснить тем, что в языке одновременно реализуются как духовные, так и материальные стороны. Какая из этих сторон является первичной, а какая вторичной – это извечный философский вопрос, особенно если учесть достижения современной нейролингвистики, в которой активно продвигается предположение о том, что мысль появляется на тридцать секунд раньше своего вербального оформления.

Так как языковая личность имеет самое непосредственное отношение к сущности языка и его функционированию, наиболее полноценный обзор языковой системы, на наш взгляд, может дать именно анализ с точки зрения эмерджентности. Каждый человек является отдельной биологической системой, и, безусловно, каждая биологическая система имеет присущую только ей специфику и индивидуальность, как физическую, так и ментальную. Соответственно, представляется вполне закономерным мнение о монистической сущности человека при функционировании языковой системы [280]. Если исходить из данного предположения, то вопрос об эмерджентности языковой системы самым тесным образом можно связать с языковой личностью, т. е. языковая личность является именно той основой, которая определяет эмерджентность языка.

Во многих работах, посвященных проблеме эмерджентности, просматриваются идеи коннективизма, которая отвергает наличие каких-либо символических структур, играющих главную роль в объяснении функционирования человеческого языка. К сторонникам коннективизма можно отнести П. Смоленского, М. Стидмана и других языковедов, которые сделали попытку подвести коннективизм к традиционным символическим подходам в языке. Можно сказать, что лингвистические труды сторонников эмерджентности в основном сфокусированы на вопросе о том, как материализуется язык [264; 589, 287]. Такая постановка вопроса противоречит предположению нативистов о том, что, в сущности, многие лингвистические явления эпистемологически необъяснимы, и, соответственно, они являются врожденными.

В. О’Грейди считает, что современная теория эмерджентности направлена на необходимость объяснения лингвистического развития простых познавательных механизмов через призму их деятельности (эссенциальной, индуктивной, обобщающей), из которых вытекают статистические правила, основанные на практических фактах. Согласно этой теории, язык не является ни генетическим даром, ни сводом статистических правил и форм, подлежащих усвоению, т. е. язык – это результат коммуникативного процесса [257; 2].

Теория эмерджентности исходит из того, что большинство правилоподобных закономерностей, наблюдаемых в языке, формируется при взаимодействии огромного числа соединений, необходимых при использовании языка [295, 296]. Выявление природы появления этих соединений, а также взаимодействия частиц друг с другом – задача сложная и не решенная до сих пор. При этом следует отметить бесспорность того, что в результате взаимодействия инвариантных частиц формируются эмерджентные свойства, результирующие холистическую специфичность данной системы. И чем больше языковая единица, тем содержательнее и значимее эмерджентное свойство данного системного целого. В этом контексте интересна позиция сторонников эмерджентности в так называемой second language acquisition (SLA) process, придерживающихся мнения, что изучение языка является комплексным динамическим процессом, в котором участвуют разные компоненты, на разных уровнях, в разной степени и в разные времена. Индивидуальное разнообразие здесь представляетрся обычным следствием процесса изучения в рамках эмерджентности, т. е. результатом многогранности системы [270; 215–226].

В. М. Еськов относит эмерджентность к главному свойству любых систем. Он полагает, что в теории системы «эмерджентность фигурирует как фундаментальное понятие, которое связано с относительной автономностью функционирования высших уровней иерархически организованных систем по отношению к низшим уровням» [91; 29]. При всем этом В. М. Еськов отмечает холистический характер поведения системы, т. е. система выступает как единое, неделимое целое по отношению к отдельным элементам, из которых она состоит. В. М. Еськов считает, что свойство эмерджентности лежит в основе эволюции любой человекомерной системы. Все это объясняется тем, что в синергетическом процессе и в процессе развития человекомерные системы еще больше усложняются. Вопрос о том, является ли язык «человекомерной системой», полагаем, не требует ответа, так как человек в жизнедеятельности языка играет монистическую роль. Соответственно, исследование языка с точки зрения свойства эмерджентности является одним из фундаментальных аспектов изучения или анализа любой «человекомерной системы».

Согласно Брайану Мак Вини (Brian MacWhinney, 2005), лингвистические формы образуются путем взаимодействия разнообразных временных факторов, т. е. время как феномен, отражающий действия прошедшего, настоящего и будущего периода, влияет на лингвистическую форму здесь и сейчас [275; 191–211]. Главная задача, по мнению Б. Мак Вини, заключается в понимании того, как силы, обладающие разными временными шкалами, смешиваются в настоящем периоде, чтобы обозначить эмерджентность лингвистической формы. Отвечая на этот вопрос, автор определяет семь разнообразных фреймов времени для процесса эмерджентности и структуры.

Филогенетическая эмерджентность. Согласно этой концепции, наименьшей скоростью движения обладают эмерджентные структуры, закодированные в генах. Эмерджентисты, следующие этой гипотезе, придерживаются мнения, что язык, общество и познание прошли коэволюцию, основанную на взаимосвязи событий динамической системы. Для того чтобы достичь этого коэволюционного преимущества, изменения в лингвистической компетенции должны идти параллельно с когнитивными и социальными компетенциями. Более того, оба эффекта должны взаимно дополнять друг друга в момент речи.

Эпигенетическая эмерджентность – кодификация информации в ДНК, которая представляет собой равномерное слияние процесса медленного движения эволюции и процесса быстрого движения эпигенезиса.

Развивающаяся эмерджентность. Б. Мак Вини считает, что генетическая психология, разработанная Ж. Пиже, была первой, которая наиболее полно сформулировала взгляд эмерджентистов относительно развития. Несмотря на большой объем работы, авторами не специфицированы отдельные детали механизмов развития. В целях его дополнения, эмерджентисты выдвинули концепцию, базирующуюся на коннективизме, слиянии и теории динамических систем. Концепция эмерджентистов была использована для изучения двух разных, но тесно взаимосвязанных аспектов развития. К первому аспекту относится базовый учебный процесс, в котором идет непрерывное изучение новых фактов, явлений, форм, отношений, названий и процедур. Базовые модели изучения языка, в частности модели прошедшего времени, нередко останавливаются на подобном типе развития. Второй аспект развития базируется на исследовании новых стратегий и рамок, которые могут оказать существенное влияние на общую форму языка и познания через ключевые фокусировки.

Эмерджентность, находящаяся в действии. Согласно этой концепции, наиболее быстрыми воздействиями на языковую форму являются те, что вытекают из оперирующих в реальной действительности «навязываний» (реальные речевые единицы, используемые в языке в данный период). Эти «навязывания» являются активацией механизмов памяти, обострения внимания, координации, планирования предложений. Оперирующая в реальной действительности эмерджентность может отражать настоящий статус долгосрочно развивающихся нейронных и физиологических процессов.

Социальная эмерджентность. Многие «навязывания», которые реализуются при человеческом общении, образуются из долгосрочных социальных обстоятельств. Выдвигается идея о том, что наш выбор вокабуляра, сленга, топика, самого языка определяется характером отношений с людьми, с которыми мы общаемся. Предполагается, что мы можем выбрать опции, чтобы подчеркнуть солидарность, показать способность или приобрести симпатии. Временные рамки этих социальных элементов могут простираться на годы, десятилетия. От некоторых из них, продиктованных половой или расовой принадлежностью, практически невозможно избавиться.

Взаимодействующая эмерджентность. Кроме долгосрочных устойчивых нормдиалектов, языков и субгрупповых тем, человек также создает краткосрочные нормы, действующие в социальных взаимодействиях.

Диахроническая эмерджентность. Мы можем использовать размышления эмерджентистов, чтобы понять изменения, через которые языки прошли сквозь столетия. Эти изменения появляются из дальнейших взаимодействий предыдущих трех уровней (эволюционного, развивающегося и онлайн-изменения) [256; 191].

В своей работе Тимо Хонкела (Timo Honkela, 2005) заявляет, что результаты независимого компонентного анализа, основанного на сведениях контекста слов, представляют отличительные признаки, отражающие синтаксические и семантические категории. Результаты анализа выявляют признаки или категории, которые проявляются четко и легко могут быть интерпретированы людьми. В эти результаты входят как проявление эмерджентности четких отличительных категорий или признаков, так и распределенные репрезентации. Это основано на том, что слово может принадлежать нескольким категориям одновременно в ярусном плане [262; 129–138].

Джеймс В. Майнет (James W. Minett, 2005) считает, что мощь человеческого языка эволюционировала на различных уровнях, начиная от: а) изменений в когнитивных процессах, благодаря которым язык постигается индивидуумами; б) изменений в языке из-за диффузий, лингвистических свойств, приобретенных населением через индивидуумов; в) эмерджентности лингвистических свойств на полигенетической шкале времени. Согласно В. Майнету, эволюция языка взаимодействует на всех уровнях. Более того, по мнению автора, языковая мощь развивалась как продукт сложных взаимодействий среди генетических кодов, которые определяют нашу физическую и когнитивную способность, а также окружающую среду, как физическую, так и культурную, внутри которой мы живем и взаимодействуем. Чтобы хорошо понять, как человеческий язык превратился в то, что он собой представляет, важен холистический взгляд на процесс изучения языка [271].

Проблема понимания эмерджентности и эволюции в общении рассматривается в работе Кристофера Неганива (Chrystopher L. Nehaniv) [248]. В ней автор достаточно подробно обозначает проблемы, связанные с дейксисом, предикативом, отрицанием, эмерджентностью синтаксических категорий, композициональностью. Язык рассматривается как средство «манипуляции» словом для достижения собственных целей «манипулятором». Понимание эмерджентности в целом требует порождающего синтез языкового феномена, который автор обозначает в следующих пяти постулатах: 1) значение всегда интерпретационно-специфично; 2) не существует преимущественно заранее обозначенного пространства возможных значений, содержащего в себе идеальные концепты; 3) не существует уникальных, заранее обозначенных синтаксических структур возможных значений; 4) если возникают значения, пространство значений или синтаксис в пространстве значений, то они будут интерпретационно-специфическими; 5) соответствия между знаками и значениями опосредованы интерпретируемыми сигналами и интерпретаторами, и эти соответствия также интерпретационно-специфичны и зависят от контекста взаимодействий.

При всем уважении к научно значимым работам К. Неганива мы не можем согласиться с ним во втором пункте его заключений, так как твердо убеждены, что в любой речевой ситуации, подразумевающей общение или вербальное отражение коммуникативной действительности, появляется определенное поле, обозначенное нами как «поле эмерджентности» (подробно рассматривается ниже), в котором прогнозируются все варианты возможных вербальных интерпретаций речевой ситуации. Вариативность форм и лексических единиц потенциальных моделей интерпретации речевой ситуации подразумевает наличие определенного пространства, обозначающего границы данного поля.

Как мы уже упоминали выше, в своей работе К. Неганив рассматривает проявление эмерджентности на разных уровнях языкового общения – на уровне дейксиса, предикатива, отрицания, эмерджентности синтаксических категорий, композициональности. Дейксис, или указание, будучи направленным на многие вещи, а также вызывающим чужое внимание на предмет указания, по мнению К. Неганива, мог бы быть наделен признаком «прономинализации» в свойстве эмерджентности языкового общения. Прономинальность – указание на нечто неназываемое – обеспечивает переменность, которая может быть связана с объектом и лицами в окружающей действительности, определяя, по крайней мере, степень уделенной ссылки через уделенное внимание.

В аспекте проявления эмерджентности на уровне предикатива считается, что на заре зарождения языка протослова (термин К. Неганива proto-words) или указательные жесты могли иметь свои ассоциативы в целом, которые со временем стали знаменателями. Таким образом, мы вырабатываем первую практику определения предикации. Например, дейктический жест служит выбору цели всеобщего внимания (или топика), а потом другой жест или высказывание со временем служат становлению коммуникативного содержания, ассоциированного как значение в данной теме. В итоге ритуализация такой коммуникативной практики приводит к грамматизации конструкций, ассоциированных как значение в данной теме. Предикация возникает вместе с грамматизацией, в которой не только наблюдается ассоциация между темой и значением, но значение дает теме определенную категорию. Таким образом, как полагает автор, происходит прогресс, приводящий к эмерджентности предикаций от ассоциаций топик-коммента через ритуализацию к грамматизации предикации.

Проявление эмерджентности в отрицании точно так же, как и в предикации, предполагается в процессе развития протослов, которые сопровождались определенными жестами, мимикой или гримасами. Например, назвать предмет «вода» при подходе к реке или иному водоему и покачать головой могло означать «нельзя входить в воду».

По мнению К. Неганива относительно синтаксических категорий, в искусственной нейронной сети коннективистские модели Париси показали эмерджентность простых существительных и глаголов: существительные – как лингвистические сигналы, изменяющиеся с сенсорными раздражителями, глаголы – как лингвистические сигналы, изменяющиеся с действиями (более независимо от сенсорных раздражителей). Предполагалось, что такой опыт может быть расширен относительно протоприлагательных, которые выбирают референта в категории существительного, используя врожденное свойство, и на неадъективных модификаторах, таких как локаторы места (правый, левый, над и т. д.), которые более отражают временные свойства объекта, не являющиеся врожденным качеством объекта, но зависящие от отношения объекта к говорящему и к окружающей действительности. Таким образом, увеличение сложности синтаксических категорий может образовать фразу. Предполагается, что эмерджентность взаимообменных семантических и синтаксических фреймов на основе грамматизации приводит к устранению неоднозначности.

Эмерджентность лексических единиц, которая принимает аргументированную форму (к примеру, переходные глаголы, которые субстантивируются как объекты), называется композициональностью. Этот феномен имеет как синтаксические, так и семантические аспекты, на долю которых приходится большая часть комбинаторного богатства человеческого языка. Согласно К. Неганиву, существует большое количество исследований, посвященных эмерджентности аспектов синтаксиса (Kirby, 1999; Cangelosi, 2001; Steels, 1932), однако многие вопросы композициональности языкового общения полностью остаются открытыми для конструктивного моделирования.

Сегментация и пауза в современной человеческой речи, например, возникающие в связи с необходимостью дыхания или временных пауз когнитивного характера, в сочетании с местным контекстом демонстрируют информационно-теоретическую сущность, способствующую уменьшению двусмысленности, многозначности речи, предполагая, что последовательный процесс более мелких последовательных единиц может способствовать обеспечению основ для синтаксиса в эволюции языка [255; 119–138].

Люк Стилс (Luc Steels, 2005) вводит в поле эмерджентности понятие «усилие» (effort), чтобы объяснить самоорганизацию и эволюцию языка с познавательной точки зрения моделирования [265]. Основное внимание уделяется, в частности, усилию, в котором используются коннективистские компоненты для синтеза некоторых из основных этапов эмерджентности языка, и возможным переходам между этапами. Автор сделал обзор некоторых из основных работ, связанных с вопросом: какого рода когнитивные архитектурные особенности общества нужны для того, чтобы увидеть эмерджентность и эволюцию языка?

Большинство идей, обсуждаемых в работе, происходит из тренда, который начался в начале 90-х гг. ХХ в., предлагающего использование компьютерных моделей и роботизированных экспериментов для тестирования теорий. Многие из этих моделей используют основные коннективистские компоненты, такие как двунаправленное ассоциативное воспоминание, радиальные базисные функции сети, рецидивирующие нейронные сети и т. д. Новизна с точки зрения коннективистских компонентов заключается не в самих компонентах, а в том, как они интегрированы в более общей архитектуре и как они используются для решения аспектов социального познания, в частности, как группа может перейти на общий выработанный язык и репертуар понятий.

Люк Стилс представил язык прежде всего как сложную адаптивную систему. В его концепции исследуется различие между социобиологическим и социокультурным подходом к эмерджентности лингвистического порядка и его увеличения по мере усложнения. Затем представлена идея, в которой предлагается рассмотреть коммуникацию как условие передачи информации, так как коммуникация требует результата для концептуализации и интерпретации. Наконец, предлагаются возможные этапы эволюции системных связей, начиная лексическими и заканчивая грамматическими [288, 263].

Попытка описания новой модели, обозначающей эволюцию и индукцию композиционных структур в языке робототехнических средств, предпринята в работе Пола Вогта (Paul Vogt, 2005). В ней подтверждается сделанный ранее вывод о том, что барьер передачи информации становится механизмом давления для возникновения композиционности и что коммуникационная стратегия для угадывания ссылок высказываний способствует развитию качественно «хороших» языков. Кроме того, результаты показывают, что возникающие модели отражают структуру мира в значительной степени и что разработка семантики вместе с конкурентоспособным механизмом отбора приводит к более быстрому появлению композиционности, чем предопределенная семантика без такого механизма отбора [294; 206]. Одной из последних тенденций в изучении языка является эмерджентность все большего количества моделей, имитирующих определенные аспекты происхождения и эволюции языка. В работе П. Вогта представлена новая модель для изучения возникновения и динамики композиционных структур в языках, чья семантика связана с моделированием мира. П. Вогт утверждает, что, несмотря на то что этот мир далек от реальности, он может быть (и был) реализован физически с использованием реальных роботов.

Способность образовывать композиционные структуры в качестве части синтаксиса является одним из ключевых аспектов человеческого языка. Под композиционностью понимается ключевая особенность структурированных репрезентативных систем – будь то языковая, умственная или нейронная. Система представлений является композиционной только в том случае, если семантика комплексных представлений определяется смысловыми значениями их частей [266]. Например, предложение «Дай мне книгу» можно обозначить семантически как «Дай (мне, книгу)», где слово «дай» определяет лицо «мне», а «книгу» – объект. В противоположность этому холистические выражения не имеют структурных отношений между частями их значений. Например, в выражении “kicked the bucket”, которое используется для обозначения смерти, ни одна из частей выражения не имеет отношения к значению «умереть». Это метафорический оборот, в котором глагол имеет значение «пнуть», а в существительном «ведро» не каждый увидит ассоциацию со словом «умереть».

Как считает П. Вогт, один из часто задаваемых вопросов в изучении происхождения языка и его эволюции – это вопрос о том, как появились композиционные структуры в человеческих языках. Существуют разные точки зрения на обозначенную проблему. Одни исследователи предполагают, что композиционные структуры появились по мере эксплуатации закономерностей в протоязыках (возможно, случайных), основанных на цельных фразах. В этих исследованиях доказывается, что композиционные структуры в языке могут возникнуть, когда примеры обучения не охватывают весь язык (т. е. существует узкое место в передаче речи), при условии, что учащиеся имеют заранее определенный механизм для приобретения композиционных структур. Другие исследователи предположили, что способность использовать синтаксис эволюционировала в качестве биологической адаптации. Существует также гипотеза, что композиционные структуры могут возникать на основе конкуренции между образами и самоорганизацией в системе производства. П. Вогт обращает внимание на то, что во всех разработанных до сих пор компьютерных моделях были реализованы такие механизмы обучения, которые могут приобрести композиционные структуры [251]. Следовательно, все исследования придерживаются предположения о том, что механизм специализированного обучения эволюционировал до «эмерджентности» композиционных языков, и поэтому важно исследовать условия, способствующие эмерджентности композиционности.

В своих исследованиях П. Вогт приходит к выводам: 1) эмерджентность композиционных лингвистических структур основана на использовании закономерностей (возможно, случайных и целостных) в выражениях, хотя и в рамках семантических структур; 2) эмерджентность комбинационных семантических структур основана на использовании закономерностей, обнаруживаемых во взаимодействии с миром природы, хотя и в рамках композиционной лингвистической структуры [269; 224].

Эмерджентность комбинационных семантических структур становится сегодня наиболее актуальным направлением в исследовании языка как системы. Исследование единицы языковой системы и речи не может быть полноценным без обширного анализа свойства, появляющегося как результат комплексности, холистичности лингвистических и экстралингвистических реалий. В этом контексте Л. В. Бронник отмечает, что на современном этапе развития лингвистических теорий «необходимым условием адаптации новой эволюционно-синергетической картины мира на лингвистической почве становится наличие концептуального моста, который помог бы выявить и затем реконструировать в научных моделях природную связь между разнородными элементами как внутри самой языковой системы, так и за ее пределами. Роль такого моста, как нам кажется, может сыграть представление о языке как об эмерджентном феномене» [41; 12–15].

Предположение, что эмерджентность проявляется на всех уровнях смысловой единицы языковой системы, подтверждается всеми материалами и выводами нашего исследования. В настоящей работе мы на основе множества конкретных примеров стремились продемонстрировать специфику эмерджентности единицы языковой системы на разных ее уровнях, т. е. на уровне слова, словосочетания, предложения и текста, языковой системы в целом [41; 12–15].

Язык как систему лингвистическую, семиотическую, как феномен этнокультуры и ресурс коммуникации невозможно рассматривать в отрыве от человека и среды. «Антропность» языка, по мнению Л. В. Бронник, также является основанием для разносторонних теорий исследования языка, которые, как она полагает, легко аргументировать на основе термина «человеко(раз)мерность». Данный термин сравнительно недавно введен в философскую терминологию и обозначает системных объектов, которые обладают мышлением, т. е. сознанием. Л. В. Бронник считает, что язык необходимо обозначить как «эмерджентное свойство человекомерных систем». Она полагает, что эмердженция есть процесс становления нового языкового качества, а эмерджентность – это свойство, «проявляющееся как результат эмердженции» [41; 12–15].

Исходя из анализа интерпретаций свойства эмерджентности в разных типах систем, мы можем предположить, что эмерджентность – это свойство системы, выступающее как результат качественных и количественных изменений, имеющее особую, неповторимую специфику, достигаемую в совокупности как лингвистических, так и экстралингвистических факторов.

1.2. Анализ основных свойств системы в аспекте теории эмерджентности

1.2.1. Системность как условие проявления эмерджентности

Для определения специфических свойств понятия эмерджентность, разумеется, необходимо проанализировать его сущностные характеристики в разных системах. На первый взгляд может показаться, что многие интерпретации эмерджентности, существующие в определенных областях науки, являются идентичными. Однако только определив обобщающее условие, а затем установив ее индивидуальную характеристику в каждой отдельно взятой области, можно говорить о сущности эмерджентности в целом.

Главное, что является обязательным условием проявления эмерджентности, – это наличие системы. Вне всякого сомнения, без системы нет эмерджентности, и, соответственно, для того чтобы понять все сущностные значения эмерджентности, необходимо изучить понятие система, ее основные свойства и характеристики, т. е. необходим анализ и синтез системы. Система, будучи многокомпонентной, сложной структурной организацией, прогнозирует синергетические процессы как внутри структурных единиц, так и в масштабах всей системы в целом. Хотя каждый из компонентов наделен определенной функцией и обладает конкретным функционально-структурным свойством, в системе они выступают в противовес друг другу, таким образом создавая некую парадигму, закон, по которому работает система в целом.

Понятие «система» (от греч. systema – целое, составленное из частей; соединение) означает множество элементов, находящихся в отношениях и связях между собой, и которые образуют определенную целостность, единство [169].

Исследование механизма с точки зрения системы стало объективной необходимостью при условии детального анализа функционирования определенного механизма. Согласно Л. фон Берталанфи (Bertalanffy L., 1952), в современной действительности понятие система не должно быть ограничено сугубо теоретической сферой. Предполагается, что понятие система стало центральным во многих областях прикладной науки. На первоначальном этапе оно в основном звучало как абстрактная и очень смелая теоретическая идея. Л. фон Берталанфи признает, что на «современном этапе невозможно обходиться без таких терминов, как системное исследование, системный анализ, так как они превратились в рабочие термины» [238; 1]. Он считает, что понятие система так распространилось в современной действительности, что едва ли можно обозначить какой-либо сектор в государственных учреждениях, промышленных предприятиях и в других важнейших органах жизнедеятельности человека. Л. фон Берталанфи полагает, что роль системного подхода настолько значима, что в учебных заведениях растет количество учебных программ, посвященных изучению системы и подготовке специалистов по системологии.

Современные интерпретации понятия «система» даются и в других работах (Крайнюченко И. В., Попов В. П., 2005), в которых отмечается, что в нашей действительности понятие система применяется очень обширно. Сегодня стали обыденными такие понятия, как система здравоохранения, система образования, нервная система, солнечная система и т. п. В аспекте изучения природы системы значимость работы И. В. Крайнюченко и В. П. Попова, на наш взгляд, заключается в том, что авторы проводят некую классификацию множества определений системы. Согласно авторам, эти определения подразделяются на четыре группы. В первую группу входят наиболее общие определения системы «как комплекса элементов, находящихся во взаимодействии». Что касается определений самих систем, то, по мнению авторов, их можно считать конгруэнтными самим системам в зависимости от типа систем. Если говорить о некоем обобщающем определении, то И. В. Крайнюченко и В. П. Попова определяют систему как «упорядоченную совокупность элементов, между которыми существуют или могут быть созданы определенные отношения» [137, 240].

Отличительная особенность, которая объединяет определения системы, заключается в наличии здесь компонентов, элементов, частей и т. д., которые связаны, взаимодействуют друг с другом. Одно из главных свойств, обозначенных в вышеприведенных определениях, – это сложность, многокомпонентность системы и взаимосвязь этих компонентов.

Безусловно, определения системы охватывают наиболее существенные признаки и свойства, присущие данной системе. Вместе с тем необходимо отметить, что в этих определениях пропущено одно из главных, на наш взгляд, свойств, которое является основой функционирования, оперативности системы. Полагаем, что основой функционирования любой системы является идея или цель, на базе которой происходит взаимоотношение всех компонентов системы. Это означает, что в основе всякой системы, которая является продуктом или проектом человеческой деятельности, безусловно, лежит некая идея, во исполнение которой коррелируются и функционируют компоненты данной системы.

Важнейшим аспектом в процессе функционирования системы, на наш взгляд, являются формы взаимосвязей компонентов. В свете сказанного очень актуально, что в определениях системы допускается возможность существования таких форм связей, которые не могут быть обнаружены силой современной науки. Это означает, что эмерджентные свойства некоторых систем не поддаются эмпирическому анализу средствами современной технологии. Исходя из этого, важно отметить, что некоторые догматические высказывания о природе и функционировании некоторых систем, в частности языковой, несут в себе опасность развития ложного направления в науке.

Как было отмечено выше, спор о принадлежности языка к идеальной или материальной системе продолжается достаточно долгий период, начиная с античных времен. Мы полагаем, что ответ на этот вопрос не может быть совершенно однозначным и его необходимо оставить открытым. Подчинение феноменов бытия и сознания определенным или авторитарным догмам приводит к искажению научных истин. Научный подход в решении вышеобозначенных вопросов должен быть вне зависимости от общественной идеологии. Следовательно, в контексте исследования языка как системы обозначились два основных направления: язык как материальная система и язык как идеальная система.

В. М. Солнцев относит к материальным такие системы, которые состоят из веществ материального свойства, находящихся во взаимоотношениях определенного характера (Солнцев В. М., 1973). К материальным системам В. М. Солнцев причисляет «все типы сооружений, построенных из какого-либо материала» [199; 14]. Здесь важно отметить, что упорядоченность компонентов или элементов, составляющих систему, является одним из важных условий материальной системы, согласно В. М. Солнцеву. Он определяет или различает материальные системы как относительно простые и относительно сложные. «Простые системы состоят из относительно однородных элементов, непосредственно взаимодействующих между собой» [199; 14]. Что касается более сложных систем, то здесь, согласно В. М. Солнцеву, «элементы системы группируются в подсистемы, вступающие во взаимоотношения как некоторые целостности. Вследствие этих сложных взаимоотношений образуется более сложное целое» [199; 14].

Современные достижения науки, как российской, так и зарубежной, показывают, что некоторые исключительно интересные и весомые научные исследования советского периода были проведены с точки зрения диалектического материализма, особенно работы гуманитарного направления. Именно этим, на наш взгляд, можно объяснить в работах В. М. Солнцева гипотезу, придающую системе, как материальной, так и идеальной, первичность материи при возникновении системы как таковой, так как он делит систему на первичную материальную и вторичную материальную.

Системы, которые классифицируются по В. М. Солнцеву как материальные, – это те системы, в которых элементы значимы для системы сами по себе, т. е. представляют в системе самих себя. Такие системы относятся к первичным материальным системам. Природа их возникновения может не зависеть от деятельности людей. Или, наоборот, они могут быть продуктом деятельности человека, однако существуют независимо от воли индивидуума или общества и их сознания. В. М. Солнцев разделяет первичные материальные системы на естественные, т. е. образовавшиеся без вмешательства человека и вне его желаний и возможностей, и искусственные, образованные человеком [199; 47].

Что касается идеальных систем, то, согласно В. М. Солнцеву, к таким относятся системы, в которых элементы выступают как идеальные объекты. К идеальным системам можно отнести понятия или идеи, которые связаны определенными взаимоотношениями. В. М. Солнцев приходит к выводу, что идеальная система, т. е. система, состоящая из понятий и идей, по сути, представляет собой систему семантической информации. Такая система, как правило, закрепляется в какой-либо другой материальной субстанции, т. е. становится материальной. В концепции В. М. Солнцева она называется вторичной материальной системой. Примечательно, что автор привязывает к понятию система признак материальности, хотя относит вторичную материальную систему к идеальным системам. Автор считает, что «идеальное в отличие от материального не имеет независимого существования, являясь формой отражения внешнего мира» [199; 19]. Дискуссия о природе идеального и материального, об их первичности и вторичности продолжается с самого зарождения человеческой цивилизации. Соответственно, однозначное утверждение той или иной позиции – это, по сути, личностное восприятие и интерпретация универсума.

Идея о том, что во вторичных материальных системах материальные элементы используются как носители некоторых приписанных им свойств и качеств, не свойственных им по их субстанциональной природе, может быть приемлема, когда речь идет о семиотических системах, являющихся изобретением личности. Автор приводит в качестве примера красный цвет, который сам по себе не выражает запрета или разрешения, а свойство запрета ему приписано в системе сигналов регулировки уличного движения. В этом мы абсолютно согласны с автором. Или же: в системе шахматной игры фигура «конь» сама по себе не обладает никакими другими свойствами, кроме как быть перемещенной по доске в форме буквы «Г», и ничего не имеет общего с конем, кроме как сходства изображения головы. При всем этом вопрос: можем ли мы с уверенностью заявить или подтвердить, что никакие физические субстанциональные свойства звукового выражения слова «мысль» не определяют того, что в системе русского языка слово «мысль» имеет значение некоего абстрактного, совершенно бестелесного «предмета»? – остается, на наш взгляд, открытым.

Подобный вопрос можно поставить относительно если не любой языковой единицы, то, во всяком случае, непроизводных лексем любого языка. Почему именно так, а не по-другому? Кто может привести абсолютное доказательство того, что языковая система, хотя бы на уровне морфемы, является исключительно продуктом общественной деятельности? В. М. Солнцев придерживается идеи, что различие первичных и вторичных материальных систем обусловлено разной ролью материальных субстанций и, соответственно, материальных элементов в этих системах. В первичных материальных системах элементы систем значимы сами по себе. Их субстанциональные свойства являются организующим началом данной системы. Субстанциональные свойства элементов первичных материальных систем относятся к числу системообразующих свойств элементов. В качестве примера приводится автоколонна, поскольку она составлена из автомашин, а не танков, не тракторов и т. д. Что касается вторичных материальных систем, т. е. идеальных систем, они, согласно автору, образуются тем, что в них происходит «отделение» системы семантической информации от породившей ее первичной материальной системы. Материальные элементы этой материальной системы наделяются людьми не свойственной им по их собственной природе функцией хранения и выражения той или иной идеи или понятия.

В этом контексте интересен пример классификации существительных в чеченском языке. В чеченском языке нет строгого разделения существительных на одушевленные и неодушевленные, как нет и категории рода. Все слова делятся на две большие группы – классы человека и классы вещей, т. е. всех других слов. Вместо категории рода широко представлена категория грамматического класса – шесть классов. Каждому классу присущ свой вспомогательный глагол-связка ву (йу, бу, ду) «есть» в единственном и во множественном числе. Соответственно, вопрос: по какому принципу существительные, особенно не обозначающие человека, приобрели тот или иной глагол в качестве связки? – остается необъяснимым. К примеру, сезоны года – бIаьсте йу (весна), аьхке йу (лето), гуьйре йу (осень) и Iа ду (зима). Казалось бы, в ряду родственных по номинации понятий существительное Iа (зима) так же должно было относиться к третьему склонению, т. е. иметь глагол-связку йу, как и три остальных. Тем не менее Iа имеет связку ду и относится к четвертому склонению, и ни один лингвист не может объяснить, почему в языке произошло такое распределение. Ответ на вопрос, можно ли объяснить принадлежность существительного Iа к четвертому склонению, когда все остальные существительные этого ряда относятся к третьему склонению, влиянием индивидуума, договоренности между определенной группой или кем/чем-нибудь другим, также нельзя воспринимать обстоятельным ввиду того, что остальные лексемы, обозначающие сезоны года, опять же, имеют другую классификацию. При условии конвенциальной согласованности легче было бы обозначить сезон Ӏа с глаголом связкой йу, как и остальные лексемы. Однако в истине нет условностей. То, что в системе русского языка звук к используется в качестве предлога, – это истина. То, что на месте звука к мог бы быть другой звук, выполняющий эту же функцию, – предположение, не имеющее под собой аргументированной доказательной базы. Вопрос, можно ли объяснить подобные явления в языке, исходя из сугубо материальных аспектов, и какие материальные явления легли в основу идеи классификации данных существительных, на наш взгляд, остается открытым.

Проблема классификации системы имеет существенное значение с точки зрения свойства эмерджентности, так как эмерджентность это не только простая сумма компонентов системы. В свойстве эмерджентности системы проявляются как материальные, так и духовные, идейные аспекты системы. Эмерджентность – это свойство совокупности всех атрибутов и компонентов системы. Соответственно, вопрос правильного определения категории системы является одним из важнейших, так как от этого зависит правильный анализ свойства эмерджентности системы.

Проблема определения типа системы, на наш взгляд, возникает именно из-за того, что точка зрения о виде системы языка все еще вызывает диспут у лингвистов. Мы, разумеется, не претендуем решить в данной работе извечный вопрос философии о первичности материи или разума. Однако полагаем, что было бы не совсем корректно приравнивать язык к другим семиотическим системам, которые являются продуктами мышления конкретной личности или группы людей. Язык является единственной системой, которую, на наш взгляд, нельзя однозначно отнести к продукту вымышленных семиотических систем, ибо объем идеи здесь слишком велик. Речь в данном случае идет о естественном природном языке, а не о языке сигналов, жестов и т. д.

Несмотря на то что атрибуты системы, казалось бы, уже четко определены, тем не менее отдельные свойства и механизмы языковой системы нуждаются в дополнительном рассмотрении. В первую очередь это касается проблем или вопроса определения типа языковой системы, т. е. языковая система принадлежит к материальному или абстрактному, идеальному типу или же она относится к исключительному, свойственному только ей типу системы? Под языковой системой мы подразумеваем феномен языка в целом, а не конкретную грамматическую структуру определенного языка.

Известно, что функционирование языка происходит в виде превращенной формы. Любую форму принято считать материальным явлением, т. е. признаком материи. Вместе с тем мы не можем игнорировать процесс или способ возникновения этой материи. Проявление превращенной формы в языке происходит в разных ипостасях – это главным образом слово, имеющее материальное выражение в виде фонетического звука и/или графического знака, определяющее конкретный и абстрактный предмет, действие и явление. На современном этапе науки человечество владеет только формами материального проявления языковой системы, и это превращенная форма, которая в языке проявляется специфически. Соответственно, эмпирические исследования языковой системы, исходя из ментальных и технических возможностей современности, возможны только на уровне превращенной формы. В этом контексте представляется интересным мнение М. Мамардашвили, который считает, что «особенностью превращенной формы является то, что в ней, в отличие от классической формы и содержания, содержательные определения состоят в объективной устраненности» [157; 270–271]. Это еще раз доказывает чрезвычайную важность сущности свойства эмерджентности в анализе единого целого, так как превращенная форма состоит не только сугубо из структурных компонентов. Превращенная форма имеет свое, присущее только ей эмерджентное свойство, которое теряется при любых изменениях, связанных не только сугубо структурными составляющими, но и при изменении среды.

Одной из самых значимых сущностей системы является ее цель. Зачастую цель может быть предопределяющей причиной возникновения и изменения самой системы, тем более свойств данной системы. Целью системы является достижение состояния, которое она должна приобрести в процессе своего образования. Наличие цели в системе признается и П. К. Анохиным, который считает, что «цель – это функциональная совокупность материальных образований, которые взаимодействуют ради достижения определенного результата, т. е. цели» [20; 11].

По мнению Е. Н. Князевой, «цель функционирования объекта – это обозначение основного и характерного направления активности в настоящий период времени, что касается его поведения, то оно обусловлено именно обозначенным вектором активности, т. е. целенаправленным» [120; 53–61].

Система, на наш взгляд, не может быть рассмотрена вне цели. Другой вопрос, что подразумевается под определением цель и кто определяет цель системы? Возможно ли наличие цели вне зависимости от воли человека? И. В. Крайнюченко и В. П. Попов отмечают, что цель становится одним из основных принципов в аспекте определения системы как таковой (Крайнюченко И. В., Попов В. П., 2005). Мнение о том, что система целеустремлена, обнаружилось или связано с исследованиями созидательной деятельности самого человека, так как человек в своих сознательных действиях формулирует цель. Согласно точке зрения названных выше авторов, мы имеем дело с ложным впечатлением, которое состоит в том, что для установления цели необходимы воля и разум человека. В процессе развития теории систем понятие «цель» уже стали применять относительно и неживых систем. И. В. Крайнюченко и В. П. Попов приходят к выводу о том, что принцип цели не универсален для всех определений систем, он универсален лишь для тех, в которых безошибочно определяется цель [137].

Очевидно, что система как таковая имеет общие признаки в различных формах, характеристиках или функциях ее проявления. Однако исследование конкретного объекта, механизма или явления с точки зрения системности требует определения свойств объекта, которые наделяют объект особенными, отличительными или сходными качествами. Функция, которая проявляется только при обозначенной кооперации, и является одним из основных признаков характерной сущности и интенциональности механизма как системы. Интенциональность системы проявляется, когда каждый из элементов системы, выполняя определенную целевую функцию, кооперируется с остальными элементами системы, приобретая тем самым эмерджентное свойство, что является признаком интегративности и целостности системы.

Принято считать, что одной из главных целей лингвистики является выявление элементов, факторов, правил и норм, которые универсальны в своей функциональности в континууме всех существующих языков. Эти факторы постоянны и универсальны, соответственно, установление этих факторов способствует обнаружению общих законов в истории этих языков. Без сомнения, в системе любого языка присутствуют инвариантные системные свойства, которые являются основой функционирования такой системы, как язык. В системе мы наблюдаем совокупность разнородных ресурсов языка, которые служат фундаментальной основой функционирования языка и обеспечивают системы (речь) структурным материалом для достижения конечной цели функционирования системы.

Проблемой системы языка в отечественной лингвистике занимались и занимаются такие ученые, как: М. Н. Петерсон, Г. В. Степанов, Р. О. Якобсон, М. М. Гухман, Ю. Д. Апресян, Б. А. Серебренников, А. А. Реформатский, В. Н. Ярцев, Б. А. Успенский, В. А. Виноградов, Л. В. Щерба, Н. А. Слюсарева, В. М. Солнцев, Г. П. Мельников, В. Г. Гак, М. А. Бородина, В. А. Карпов, Г. С. Зеньков, И. А. Сапожникова, Т. В. Жеребило и др.

Понятие языковая система в лингвистике вызывает множество дискуссий, однако каждый, кто занимается исследованием этой проблемы, приходит к выводу о характерной особенности языковой системы в силу многоуровневых и сложных отношений элементов, «значимостей», входящих в систему языка.

Огромное значение в разработке учения о языковой системе имели идеи Бодуэна де Куртенэ, в которых важное место уделено роли отношений в языке, разграничению статики и динамики, внешней и внутренней истории языка, выделению наиболее общих типов единиц системы языка – таких как фонема, морфема, графема, синтагма (Бодуэн де Куртэне И. А., 1963) [35; 163].

В работах Фердинанда де Соссюра система языка рассматривается как система сложных знаков и значимостей (Ф. де Соссюр, 1977). Анализируя комплексность и организованность систем значимостей языка, он отмечал, что ни в какой другой системе мы не обнаруживаем такой сложности и строгой организованности. Язык является уникальной системой, так как ни одна из известных систем не может сравниться в плане сложности и комплексности с языком. Ф. де Соссюр полагал, что «ни в какой другой системе не наблюдается такой аккуратности функционирующих значимостей, наличия такого огромного количества и такого разнообразия компонентов, которые при всем этом имеют такую строгую взаимозависимость» [200; 144]. Многочисленное количество знаков, по мнению автора, делает невозможным одновременное изучение отношения знаков во времени и их взаимоотношения в системе. В контексте исследования эмерджентности заслуживает внимания мнение Ф. де Соссюра о специфических отношениях единиц языка. С его точки зрения, на которой он часто акцентировал внимание, анализируя те или иные единицы языка, именно эти отношения, взятые сами по себе, и составляют сущность той или иной единицы, группы сополагаемых единиц. И здесь в первую очередь важны оппозиции, различия, которые, собственно, и позволяют нам разобраться в сложной системе значимостей языка.

Систематизации и развитию идей, приведших в конце концов к консолидации отечественных и зарубежных ученых в вопросах выявления и интерпретации системных отношений в языке, способствовали и теоретические взгляды А. В. Бондарко, изложенные им в ряде работ (Бондарко А. В., 1971). А. В. Бондарко совершенно справедливо отмечает, что положение о системно-структурной организации языка не является новым для лингвистических исследований. По его мнению, «в плане синхронного строения язык представляет собой сложную организованную систему диссипативного характера» [38; 113]. Что касается синергетического процесса диахронического характера, то здесь «языковая система имеет самодостаточный внутренний потенциал, способный к саморазрушению и самовосстановлению» [38; 113].

А. В. Бондарко заявляет о динамичности языковой системы. Безусловно, понятие «статика» в языковой системе относительно. Нельзя отрицать, что при кажущейся статичности языковой системы в целом на определенных ее уровнях постоянно происходят какие-то динамические процессы, влияющие на эмерджентность системы. Безусловно, языковая система относительно самодостаточна. Она сама регулирует синергетические процессы, которые способствуют ее существованию. Несмотря на то что язык – это открытая система, она не всегда ассимилирует в себе чужеродные элементы. Это доказывает, что язык как синергетическая система высоко упорядочена, функционирует строго по системным правилам, согласно нормам, приемлемым для данной культуры.

В современной лингвистике языковая система рассматривается как ряд взаимосвязанных понятий – уровни языка, единицы языка: парадигматика, синтагматика, синхрония, диахрония, внешние и внутренние связи языка и т. д. Каждый из этих уровней является мини-системой внутри языковой системы. К примеру, рассмотрим парадигматические отношения. Т. В. Жеребило определяет парадигматику как «аспект языка, изучающий элементы языка и классов этих элементов, находящихся в отношениях противопоставления путем выбора одного из взаимоисключающих элементов» [94; 17].

Парадигматические отношения характеризуют строение любых группировок или классов, выделенных в языке по принципу формальной или семантической общности их членов и в то же время противопоставленных друг другу на одном из этих оснований.

Г. С. Зеньков и И. А. Сапожникова отмечают, что к парадигматическим относятся отношения противопоставленности и функциональной тождественности языковых элементов. Авторы различают эти отношения как оппозитивные и эквивалентностные. Согласно Г. С. Зенькову и И. А. Сапожниковой, «оппозитивный тип проявляется в отношениях между инвариантами, а эквивалентностный – в парадигматических отношениях, т. е. в отношениях между вариантами одного уровня» [102; 51].

Пример парадигматических отношений оппозитивного типа:

Пример парадигматических отношений эквивалентностного типа:

Иерархические отношения между единицами разных ярусов представлены примерами: фонемы <в><о><д><а> входят в морфемы <вод><а>; морфемы <вод><а> входят в слово <вода>; слово <вода> входит в предложение <Вода течет>.

Вот такую схему системно-структурного строения языковой системы, в которой авторы обозначили свое видение основных характеристик внутреннего устройства языка, представляют Г. С. Зеньков и И. А. Сапожникова.

В. А. Карпов в своей работе приводит различные аспекты системы языка, основанные на общей теории системы, разработанной Ю. А. Урманцевым (Карпов В. А., 1992). Использование общей теории системы автором объясняется необходимостью обнаружения в языке законов, закономерностей, свойств, процессов, ранее обнаруженных в других системах, других областях знаний, что позволит снять противоречия и представить формальную модель объекта.

В качестве суммы методологий В. А. Карпов предлагает:

1) деятельностный подход, так как вне человеческой деятельности язык не существует;

2) системный подход в виде использования одного из вариантов общей теории системы, что позволит максимальную степень формализации;

3) статистико-комбинаторный подход, включающий количественно-качественную структуризацию материала.

В. А. Карпов понимает деятельность как отношение к человеку в материально-практических и интеллектуальных операциях. Под понятие деятельность подпадают и внешние, и внутренние процессы, такие как работа руки и работа мысли, процессы познания и формы поведения. Одним из основных свойств отражательной деятельности человека, согласно В. А. Карпову, является большая или меньшая степень упорядоченности, под которой автор подразумевает повторяемость воздействий внешнего мира, определяющую и повторяемость адекватно-неадекватных отражений, действий, схем поведения, а также повторяемость результатов действия. Что касается речевой деятельности, то под этим понятием автор подразумевает отдельный речевой акт индивида и сумму всех речевых актов индивида (идиолект). Сюда же относится и соответствующая деятельность конкретного общества. В этом ракурсе интересным представляется разделение речевой деятельности на процесс и продукт. Исходя из деятельностного подхода к системе языка, В. А. Карпов выводит определение, которое заключается в том, что «язык – это система, выведенная из лингвистического универсума, представляющего совокупный продукт речемыслительной деятельности индивидов» [110; 26].

В вопросе системного подхода В. А. Карпов анализирует работы Ю. А. Урманцева – «Симметрия природы и природа симметрии» (1974), «Симметрия системы и система симметрии» (1986) и др. – на предмет проявления симметрии/асимметрии в неживой и живой природе. Эти феномены в природе привлекают интерес исследователей различных предметных областей тем, что позволяют представить изучаемый объект и его свойства прежде всего посредством симметрии, составляющей вместе с соответствующей ей асимметрией диалектическую пару. В своей работе В. А. Карпов представляет общую теорию системы Ю. А. Урманцева, в которой он в тринадцати пунктах формулирует чрезвычайно интересные положения, раскрывающие возможности системного подхода к объекту.

Согласно Ю. А. Урманцеву, «правильно построенная ОТС (общая теория системы) должна позволять делать: 1) обобщения, 2) предсказания, 3) объяснения, 4) постановку новых вопросов, 5) исправление ошибок, 6) выявление четких связей с важнейшими научными теориями и принципами, 7) интеграцию, экономную “свертку” накопленных знаний на общем для науки языке». Интересны также и аксиоматические условия, которые, согласно Ю. А. Урманцеву, присущи для не полностью формализованной ОТС, – это существование, множество объектов, единое, единство, достаточность [110; 32].

В своей работе В. А. Карпов демонстрирует, что вышеуказанные условия можно применить и относительно языка. По мнению автора, существование системы – это фундаментальная характеристика, ощущаемая интуитивно, воспринимаемая в процессе кодирования и декодирования речевой единицы, которую можно доказать эмпирическим путем на разных уровнях. К таким уровням, согласно автору, относятся понятия времени и пространства, т. е. длина звучания и написания языковой единицы, изменение и сохранение, ее развитие. Согласно В. А. Карпову, множество объектов необходимо воспринимать как сумму продуктов речемыслительной деятельности, которая существует в реальной действительности в виде отдельных текстов. Предполагается, что бесчисленное количество текстов, существующих в реальности, является лингвистическим универсумом, не имееющим еще определенной систематизации.

Безусловно, предложение В. А. Карпова о необходимости воспринимать множество текстовых объектов как «сумму продуктов речемыслительной деятельности» заслуживает более пристального изучения, так как человеческая речь, являющаяся тождественностью языковой системе в целом, может быть воспринята как «бесчисленное количество текстов». Однако можно ли ставить вопрос относительно того, что это «бесчисленное количество текстов … не имеет определенной систематизации»? Можно ли сказать: в «бесчисленном количестве текстов» присутствует некий хаос? Это означало бы, на наш взгляд, отсутствие связи с понятием «языковая система». Можно ли говорить об отсутствии «определенной систематизации» в самом продукте системы, особенно если язык рассматривается с точки зрения ОТС?

Мы убеждены, что бесчисленное количество вариативных композиций компонентов языковой системы обладает четкой систематизацией, если рассматривать их с точки зрения свойства эмерджентности. Вопрос лишь в том, на каком уровне языкового универсума делается анализ свойства эмерджентности продукта языковой системы и самой системы в целом.

В. А. Карпов считает, что единым в данном случае является то основание, на котором базируется классификация объектов. Здесь, разумеется, необходимо учитывать и тот факт, что понятие система подразумевает наличие определенного универсалия, на основе которого объединяются компоненты системы в единое целое. Целостность, единство, наличие общих инвариантных признаков является главным условием формирования системы и установления между компонентами системы отношений, способствующих «возникновению новых для них совокупностей свойств: аддитивных, неаддитивных, аддитивно-неаддитивных» [110; 30].

Исключительно интересную и практически значимую работу по системе языка на материале русского языка представил М. Н. Петерсон, выявивший задачу, которую необходимо решить для изучения языка как системы. Она заключается в том, чтобы установить, какие соотношения существуют между явлениями данного языка в данную эпоху и как эти соотношения развиваются в истории данного языка в зависимости от потребностей в общении говорящего на данном языке общества. Согласно М. Н. Петерсону, задача языковеда заключается в представлении соотношений между различными уровнями языковой системы. М. Н. Петерсон определяет двадцать шесть таких соотношений на разных уровнях языка [181; 149].

В работе М. Н. Петерсона делается попытка установления неких закономерных соотношений в языке как системе. Если язык принято считать системой, то соотношения структурных элементов языка являются теми алгоритмами, которые создают эту систему. В этом смысле работа М. Н. Петерсона, вне всяких сомнений, имеет огромную научную и практическую значимость. Представленные им соотношения, на наш взгляд, не выходят за пределы яруса, т. е. все соотношения представлены внутри конкретного раздела языка, чем определяется эмерджентность каждого из уровней. Система предусматривает логические отношения между всеми элементами объекта. Однако форма возникновения или образования этих отношений не всегда может иметь логическое объяснение. В соотношении внутри яруса не проявляется эмерджентность всей языковой системы. Это не означает, что внутри этих ярусов нет эмерджентности. Эмерджентность, проявляющаяся внутри яруса, является результатом сформированной формы или варианта среди бесконечного вариативного потенциала языковой системы.

В этом контексте чрезвычайный интерес вызывает работа Г. П. Мельникова, в которой он предпринял попытку объяснения системы языка не только на уровне ярусов, но и во всем универсуме системы (Мельников Г. П., 1972). Г. П. Мельников считает, что система является сложным целым. В нем, соответственно, обозначаются составные элементы, между которыми присутствуют определенные структурные связи и отношения, являющиеся также частью структурного строения системы. Необходимо отметить: каким бы сложным ни было структурное строение, его нельзя идентифицировать с системой в целом.

В исследованиях языковой системы, основанных на структурализме, очень часто встречаются мнения, в которых просматривается отождествление понятий структуры и системы. Отождествление структуры и системы может привести к некоторым искажениям, в особенности, если мы не берем в счет человека говорящего, т. е. языковую личность, так как каждая языковая личность представляет собой лингвистический универсум. Соответственно, психолингвистические и ситуативные обстоятельства, на наш взгляд, остаются вне поля исследования при сугубо структурном подходе к изучению языковой системы. Г. П. Мельников считает, что «исследование языка с точки зрения структурного составляющего приемлемо, если свойства элементов системы, выраженные в структурных терминах, также отражаются в структурных моделях» [160; 183].

Здесь надо отметить, что структурная модель в большинстве своем не отражает в полной мере эмерджентное свойство системы, ибо система это нечто большее, чем структура, свойство эмерджентнтности которой ограничено в сугубо структурных отношениях. Соответственно, эмерджентность системы – это результат не только структурного строения системы. Здесь чрезвычайно важными являются также и экстралингвистические факторы, выполняющие значимую роль в процессе жизнедеятельности системы в существующих реалиях, условиях. Объяснение искажению свойств системы и структуры языка Г. П. Мельников находит в методе, к которому прибегают структуралисты, когда главным атрибутом исследования в основном является описание связей между компонентами языка. Вместе с тем, каким бы исчерпывающим не было описание связей между компонентами языка, оно не может дать объяснение тем особенностям, которые наблюдаются в структурах языков (даже родственных). Автор считает, что структурное строение языка не является абсолютно симметричным целым, в нем непрерывно часто обнаруживаются различные асимметричности и «пустые клетки». Эти «пустые клетки» могут быть объяснены своеобразием, уникальностью языка как субстанционального, так и культурологического составляющего. В этом контексте весомое достижение исследования языковой системы только с точки зрения его структурного строения, которое может быть представлено как лингвистическая теория, будет заключаться в констатации степени универсальности каких-либо лингвистических явлений в определенных языках.

Г. П. Мельников относит язык к так называемым адаптивным системам. Согласно ему, «уникальность адаптивных систем заключается в том, что они возникают или создаются для выполнения определенных функций» [160; 187]. Г. П. Мельников считает, что адаптивность языка происходит самопроизвольно, т. е. в неосознанном предпочтении говорящим одних языковых средств другим. Он отмечает иерархичность структуры языковой системы, важность внутриуровневых отношений между ярусами языковой системы. Что касается самого языка, то он, по мнению автора, может быть представлен как «элемент какой-то глобальной системы, в которой функционирует связь сверхвысокого яруса» [160; 187].

В свете системности важным представляется предположение Г. П. Мельникова относительно спонтанности при выборе тех или иных языковых средств говорящим в процессе коммуникативного акта. Безусловно, здесь мы имеем пример превращения формы, т. е. процесса возникновения образования структурно-семантической единицы языка, становления адаптивной системы. Г. П. Мельников и сам признает, что в процессе адаптации происходит превращение формы, которое заключается в образовании модификации, являющейся, возможно, наиболее подходящим вариантом в данной речевой ситуации. При превращении формы происходит отбор вариантов моделей текста, т. е. его структурного строения, а также отбор лексического материала из потенциала языковой системы, которые в совокупности образуют структурно-семантическое целое. Г. П. Мельников прав в своем предположении о «влиянии “субстантных ограничений” на структуру целого в процессе адаптации, которое заключается в субстанциональном ограничении» [160; 187].

Мы полагаем, что такая формулировка, безусловно, приемлема и имеет под собой основание, но в рамках низших ярусов языковой системы. Если же, к примеру, речь идет о глобальном целом, скажем, об объемном тексте, можно ли его относить к единице, в которой реализуется только структурная составляющая? Можно предположить, что в структурно-семантическом поле глобальной коммуникативной единицы, т. е. текста, проявляются практически все ярусы языковой системы, начиная от фонетического уровня и заканчивая функциональными стилями, которые могут быть представлены в рамках текста одновременно. Можем ли мы с абсолютной уверенностью заявить о неосознанности выбора языковых средств при организации этой глобальной единицы, которая сама по себе уже является системой высшего уровня? Этот вопрос, на наш взгляд, следует считать все еще открытым.

Так как язык является универсальной системой, он не может ограничиться отдельно взятой классификацией. Соответственно, в языке обнаруживаются свойства, проявляющиеся и с позиции функциональной цели этой системы, к которой мы относим способность языка быть посредником между двумя динамическими системами – между сознаниями коммуникантов. Его способность выразить в семиотических кодах (речи) структуру передающей системы таким символами или знаками, чтобы принимающая система интерпретировала их аналогично, т. е. понимала. Здесь важна структурно-семантическая целостность, в которой оперируют коммуниканты, так как именно целостность является одним из основных признаков системы. Согласно Платону, «эйдос вещи, будучи некой общностью и некой единичностью, в то же самое время является и определенного рода цельностью, обеспечивающей целостность вещи как организма и ее качественную определенность» [104; 15].

Целостность в нашем случае – это язык, который, согласно В. А. Карпову, является лингвистическим универсумом. На наш взгляд, это очень удачное определение языка как системы, ибо универсум подразумевает абсолютную систему. Интересно еще и то, что среди так называемых идеальных систем единственной системой, которую можно обозначить как универсум, является язык. Универсум, будучи некой мегасистемой, объединяет в себе все атрибуты, в которых проявляются все функциональные, диахронические, синхронические и статические свойства глобального целого. Согласно А. А. Братко и А. Н. Кочергину, универсум матepиaльныx cиcтeм oбoзнaчaeтcя cлeдyющим пopядком: 1) элeмeнтapнaя чacтицa; 2) aтoм; 3) молекула; 4) нeбecнoe тeлo; 5) cиcтeмa нeбecныx тeл (солнечные и другие звездные системы); 6) галактика (cиcтeмa, в кoтopoй пepвичныe cиcтeмы нeбecныx тел являются подсистемами); 7) cиcтeмa гaлaктик (Mлeчный путь, Бoльшoe Мaгeллaнoвo oблaкo, Maлoe Магелланово oблaкo); 8) мeгaгaлaктикa, т. е. cиcтемa, в которую гaлaктики входят как подсистемы [110; 41].

Как мы уже отмечали, В. М. Солнцев относит язык к числу вторичных систем (Солнцев В. М., 1973). Согласно его предположению, они являются результатом деятельности людей, в которых зафиксирована определенная семантическая информация. Эта информация в качестве идей передается от человека к человеку, что трактуется как средство общения. Эти системы В. М. Солнцев относит к «знаковым или семиотическим» системам [199; 18]. В качестве одной из иллюстраций сложности вторичных материальных систем, являющихся плодом деятельности человека, В. А. Карпов приводит алфавиты. Он приходит к выводу, что количество букв в известных алфавитах не превышает сотни, но обслуживается (в письменной форме) этой на первый взгляд не очень сложной системой графических знаков, не поддающейся учету сложной до бесконечности языковой системы.

В. А. Карпов отмечает, что количество морфем, т. е. их множество, сюда же относятся и корневые, можно обозначить в пределах нескольких тысяч. Однако когда речь идет о комбинаторике этих морфем, то число увеличивается уже на сотни тысяч единиц. Если же говорить о композициях, которые потенциально могут быть образованы из множества словоформ, то, согласно автору, только на двухэлементном уровне они исчисляются сотнями миллиардов, не говоря уже об увеличении длины композиции комбинаторики, которое дает «астрономические цифры, и число композиций стремится к бесконечности» [110; 46]. Такие астрономические цифры не могут не породить вопрос: можно ли язык отнести к одному из видов идеальной системы, когда функция языка заключается не только в «закреплении и выражении семантической информации», но и в познавании и интерпретации универсума в целом? Очевидно, что вариантов решения проблемы системности языка немного, но и выбрать из возможных вариантов какой-то один, осознанно и аргументированно обосновав его, практически невозможно.

Нахождение вопросов системности в применении к языку оказывается более сложным, чем даже в отношении системности в бесконечной вселенной. Астрофизики, например, которые до сих пор придерживались идеи об отсутствии начала материи, ставшей основой образования вселенной, благодаря достижениям современной техники, после долгих исследований согласились с теорией Большого взрыва, ставшего началом всего. Более того, результат этого «взрыва» не только не вызвал хаос во вселенной, а, напротив, установил математический порядок. Соответственно, ученые вынуждены были признать наличие «какого-то разума» в этом процессе [243].

Если язык, говоря словами Б. Уорфа, «с увеличением длины композиции комбинаторики дает астрономические цифры и число композиций стремится к бесконечности», то чем мотивируется фиксирование данных композиций в качестве единиц, несущих в себе именно данную семантику? Почему одна и та же семантика в разных языках отражена разными композиционными и комбинаторными вариантами? Не потому ли языки разные, что в их системах использованы отличительные друг от друга комбинаторные возможности того универсума, которым языковая система является в целом? По мнению Б. Уорфа, язык только способствует «выражению» того, что уже в основных чертах было сложено в мыслях. Он считает, что формирование мысли является самостоятельным процессом, который принято называть «мышлением или мыслью» (Уорф Б. Л., 1960).

Схожая мысль прослеживается у А. Р. Лурии, который считает, что вопрос о возникновении фразы из отдельных слов, приводящих в дальнейшем к возникновению фразеологической единицы, необходимо переиначить и поставить в другой форме, а именно: не является ли основой высказывания первичная мысль или замысел, который лишь затем превращается в систему слов, материализующуюся в конкретной форме (Лурия А. Р., 1998).

Грамматику языка Б. Уорф относит только к совокупности установленных в данном языке правил, но в процессе функционирования языков главным, по его мнению, является правильное, рациональное, или логическое, мышление. Соответственно, мысль представляется как универсальный феномен, одинаково присущий всем языкам. Она не зависит от грамматики, а зависит только от законов логики или мышления, которыми руководствуется все человечество. Мысль представляется как некий общий источник, который получает разные формы только при ее оформлении в определенную языковую оболочку [207]. Если придерживаться данного мнения (что язык образуется на основе того, «что уже в основных чертах сложилось без помощи языка»), то, принимая во внимание астрономические числа комбинаторики языковой системы, антропологические аспекты, такие как сознание, способность мыслить, речевой аппарат и многие другие условия функционирования языка, можно допустить наличие «какого-то разума» в образовании языка. Абсолютное отрицание роли «некоего разума» в образовании языка, мягко говоря, чревато риском допущения ошибки, точно так же, как и отрицание материальной действительности в процессе возникновения, а точнее развития языка. И когда отрицается не только роль «разума» в образовании языка, но и само существование органов речи, предназначенных для этой функции, нарушается, на наш взгляд, не только психологическая, но и биологическая гипотеза о человеке как о системе вообще. Никто не может отрицать, что человек является биологической системой, если систему принято считать целым, которое состоит из множества элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом.

В контексте порождения мысли представляется справедливым мнение Чанышевой З. З., которая акцентирует внимание на лингвокультурном аспекте данного процесса. Она считает, что «применение синергетического подхода в лингвокультурологии может позволить вскрыть глубинные процессы, лежащие в основе многих явлений, возникающих на стыке языка и культуры этноса» [213; 82–88].

Э. Сепир, размышляя о человеке как о биологической системе, отмечает, что человек на уровне рефлекса предрасположен к тому, чтобы ходить, так как эта прирожденная способность, которая не зависит от того, научит ли его старшее поколение ходить, потому что организм человека устроен таким образом, что ходьба является одной из главных способностей, заложенных в его организме, тем самым подготавливая тело «к производству всех тех затрат нервной энергии и всех тех мускульных движений, которые требуются при ходьбе» [194; 28]. Однако возникает вопрос, если ходьба есть врожденная, биологическая функция человека, то кем врожденная и что еще, кроме имеющихся ступней, обеспечивает эту способность – способность ходить? Иначе говоря, Э. Сепир не отрицает, что наличия только одних ступней недостаточно, чтобы ходить; для этого процесса необходима комплексная работа всей двигательной системы как одной из подсистем той глобальной системы, которая обеспечивает процесс движения в силу совокупной деятельности всего физиологического и психологического механизма целого. Здесь также уместен и вопрос: необходима ли мысль «идти», т. е. «внутренняя речь», которая передается через множество нейронов в человеческий мозг, чтобы человек пошел?

В то же время Э. Сепир доказывает отсутствие «предназначенности» или «врожденности» человека говорить. Согласно ему, язык попадает в совершенно иную ситуацию. Он признает, что человек в некотором смысле предназначен для того, чтобы говорить. Вместе с тем ученый отрицает, что биологическая система человека запрограммирована таким образом, что она предназначена говорить. Все физические действия двигательного характера признаются как врожденные, однако способность человека говорить, т. е. производить ментальное действие, считается, с точки зрения Э. Сепира, приобретенной. В качестве доказательства предлагается отстранение человека от общества, в результате которого он наверняка научится ходить, но никогда не научится говорить согласно традиционной системе определенного общества. Более того, отрицается само существование органов речи у человека, так как никаких органов речи не существует. Органами речи, согласно Э. Сепиру, мы называем те органы, которые случайным образом оказались полезными для производства звуков речи [194; 28].

Относительно органов хотелось бы отметить, что Н. Хомский воспринимает язык наравне с другими человеческими органами, но выполняющим ментальные функции, тем самым признавая врожденность языка [246, 247].

Исследование различных гипотез дает возможность предположить, что языковая система – это некий симбиоз идеи и материи, поэтому рассматривать язык только через призму инстинктуальных явлений, на наш взгляд, чревато угрозой искажения истины [290, 292]. Вместе с тем в современной лингвистике наблюдается некоторый методологический застой, вызванный чрезмерной традиционностью, которая предлагает придерживаться рамок установленных догм на проблемы языка. В этом контексте исследование языка и речи с точки зрения свойства эмерджентности, на наш взгляд, предоставляет возможность анализа языка в совокупности как сугубо лингвистических аспектов, так и экстралингвистических реалий, имеющих непосредственное отношение к проблеме возникновения языка и его развития.

На современном этапе развития науки в целом наблюдается тенденция всестороннего расширения и пересечения границ областей исследования. Фактор расширения границ и взаимопроникновения одних сфер науки в область совершенно «чужого» поля способствует иррациональному подходу в исследовании как линейных, так и абстрактных систем. Это делает возможным обобщение научной истины, которая в той или иной степени всегда становится результатом научных достижений в различных областях. Представляется возможным присутствие некоего инварианта, являющегося основой для дальнейшего развития и сегментации научного подхода в целом. Такую тенденцию можно обнаружить, если проанализировать оперирование терминами в научных публикациях, что явно демонстрирует относительное совмещение или расширение границ различных областей науки. Этот фактор можно интерпретировать как тенденцию некоторого обобщения научных парадигм, что в конечном итоге приводит к развитию научной мысли в целом.

1.2.2. Инвариантно-вариантные отношения как основа функционирования системы

В череде терминов, которыми лингвистика обогатилась сравнительно недавно и без использования которых трудно рассматривать систему и системные единицы, анализируемые в контексте эмерджентности, необходимо отметить термин «инвариант». Этот термин до середины ХХ в. Использовался, главным образом, в прикладных науках, в частности в математических исследованиях.

Понятие инвариант является одним из ключевых в исследовании системы. В общей теории системы инвариантность является одним из главных свойств становления и функционирования системы, так как именно на основе инвариантных сущностей, свойств, условий, которые в той или иной степени присущи каждому элементу данной системы в отдельности, происходит становление системы в целом.

Э. Т. Белл определяет понятие «инвариант» как «неизменяемость среди изменений, устойчивость в мире неустойчивости, прочность конфигураций, остающихся одними и теми же вопреки натиску бесчисленных трансформаций» [92; 13]. Эта интерпретация инварианта, на наш взгляд, дает наиболее расширенное представление о сущности инвариантности как свойстве системы.

С точки зрения языковой системы данное определение четко обозначает функциональную природу инвариантных свойств, будь то фонемных, морфемных, синтаксических, стилистических и др., в становлении некого варианта, который, как комплексное идейное целое, можно воспринимать как систему.

К основной сути теории инвариантности Н. В. Перцов относит «вопрос об общности разных интерпретаций языковой единицы и об отображении этой общности в лингвистическом описании» [179; 20]. Очевидно, что исследование инвариантности лингвистических единиц сегодня вышло далеко за пределы сугубо фонетического строя языковой системы. Проблема инвариантности исследуется практически на всех уровнях языковой системы: фонетики, морфологии, лексикологии, синтаксиса, стилистики, текстологии, переводоведения и т. д. Инвариантно-вариативные отношения становятся основой новых научных концепций в лингвистке. В этом контексте представляется актуальным вывод Р. О. Якобсона о том, что в лингвистике «назрела настоятельная необходимость установить и истолковать инварианты грамматические» [230; 102].

Исследование инвариантно-вариативного устройства языковой системы на разных уровнях, будь то на уровне фонетики, лексики или системы стихосложения, представляется одной из приоритетных задач в научных концепциях Р. О. Якобсона, у которого просматривается идея об инварианте, являющемся неким связующим звеном между бесчисленным количеством вариантов (Якобсон Р., 1983). Такую мысль мы обнаруживаем в его работах, которые посвящены разным аспектам поэзии в русской литературе. Инвариантность представляется в виде какой-то общей идеи, которая, повторяясь и видоизменяясь, обнаруживается практически во всех произведениях выдающихся авторов русской литературы, таких как Пушкин, Маяковский, Пастернак и др. [230; 227, 264, 265].

Безусловно, понятие «инвариант» сегодня нашло применение в исследованиях, которые проводятся в самых различных областях науки. Понятие «инвариант» постепенно приобретает новые значения, которые обосновывают актуальность инвариантно-вариативного анализа во всех областях науки, в том числе и лингвистики. Указание на несомненную важность и актуальность инвариантно-вариативного подхода при изучении лингвистических явлений на разных уровнях языковой системы мы находим в работах Т. В. Жеребило (Жеребило Т. В., 2005). Анализируя трактовку инварианта, данную Э. Т. Беллом, и давая ей высокую оценку, Т. В. Жеребило обращает внимание на два толкования в ней признаков этого термина: 1) инвариантность сводится к «общему значению», которое обнаруживается у всех вариантов; 2) постоянное стремление инварианта к своей изначальной функции, т. е. сохранению неизменности. Неизменность первичного свойства или качества отличает инвариантную форму от вариативных форм, которые видоизменяются в зависимости от ситуаций и, соответственно, приобретают вторичную функцию. Именно благодаря своей устойчивости инвариант, согласно Т. В. Жеребило, получил широкое исследование в языковой системе, которое, согласно автору, привело к развитию «представлений об иррациональных структурах в языке», а «рассмотрение языка как превращенной формы подводит исследователей к объяснению инварианта как первичной функции относительно его вторичных функций» [92; 14]. Единство «противоположностей», которое отмечает Т. В. Жеребило, еще раз показывает системное свойство инварианта, т. е. именно наличие определенной системы предоставляет нам возможность определения неких инвариантных свойств, присущих каждому из компонентов системы. Что касается «иррациональных структур в языке», то сегодня они являются, на наш взгляд, той основой, на которой формируются новые направления и уровни анализа инвариантности в различных областях лингвистики.

Научные диспуты относительно наличия инвариантно-вариативных отношений однородных значений полисемичной единицы настолько разнятся своими предположениями, что некоторые исследователи в принципе отрицают существование такой проблемы при анализе полисемичной единицы. Одним из них является Д. Н. Шмелев, который придерживается мнения, что полисемичная единица приобретает семантическое единство только благодаря определенным отношениям (Шмелев Д. Н., 1973). Эти отношения, согласно Д. Н. Шмелеву, существуют между языковыми единицами, и именно эти отношения наделяют каждое слово одним единственным значением. Он не является сторонником употребления термина «общее значение» относительно вариантов полисемичной единицы. Свое предположение Д. Н. Шмелев аргументирует сомнительностью существования подобного «общего значения» у слова, так как любое многозначное слово имеет узуальное значение в зависимости от речевой ситуации. И это значение нельзя подвести к некоему общему значению, так как они являются «по существу сочетанием отдельных значений, реализуемых в каждом случае по-разному» [224; 76].

Близкой к теории эмерджентности системной единицы можно отнести также и идею Д. Н. Шмелева, в которой просматривается в предположении о наличии только одного значения слова, исходя из определенных «реалий» и семантических групп слов. Вместе с тем вряд ли можно принимать безоговорочно абсолютное отрицание самого существования инварианта полисемичной единицы. Мы полагаем, что каждый из вариантов многозначной единицы в определенной речевой ситуации имеет семантику, которая через общий инвариантный элемент образует семантическую паутину, в какой-то степени связывающую каждое данное значение со всеми остальными значениями лексической единицы, которые актуализируются в других ситуациях.

Отсутствие инварианта полисемичной единицы Д. Н. Шмелев аргументирует на основе примера со словом земля, в котором предлагается рассмотрение различных значений данного слова не как вариантов, а как разныех слов-омонимов. В приведенных Д. Н. Шмелевым восьми вариантах значений слова земля, разумеется, есть семантическая разница. Все они, цитируемые им из словаря Д. Н. Ушакова, тем не менее являются разными статьями одного слова, т. е. слова «земля: 1. планета; 2. перен., реальная действительность, противоположность миру идеальному, небу; 3. суша; 4. почва, верхний слой коры нашей планеты; 5. твердая поверхность, почва; 6. страна, государство; 7. территория c находящимися на ней угодьями; 8. название различных красок» [224; 76].

Анализируя все вышеприведенные значения слова земля, Д. Н. Шмелев полагает, что нет никакой необходимости искать здесь «общее значение», рассматриваемое в качестве некоего семантического инварианта. Тем не менее мы полагаем, что в приведенных значениях проявляется некое общее значение, которое можно идентифицировать как общий инвариант данного слова. В приведенном Д. Н. Шмелевым примере нельзя отрицать очевидные семантические связи между значениями всех вариантов данного слова. Следовательно, закономерен вопрос: будет ли верным отрицание общего семантического инварианта всех этих значений?

Признание очевидной связи между вариантами значений слова земля мы находим и у самого Д. Н. Шмелева, которые, как он считает, распределены внутри «единого семантического целого». Вместе с тем он отрицает наличие общего семантического инварианта, хотя, казалось бы, что в таком случае является семантическим инвариантом, если это не «единое семантическое целое». Абсолютное отрицание присутствия общего значения у полисемичной единицы, на наш взгляд, может быть результатом сугубо узкого ориентирования на ситуативность значения лингвистической единицы. Необходимо учитывать тот факт, что человеческая мысль намного сложнее и намного глубже и вариативнее, чем те способы, которыми человек выражает эту мысль. Это означает, что средства выражения иногда не отвечают самому тонкому отражению тех специфических особенностей, которые мы конструируем в мыслях, но не можем выразить вербально.

Инвариантом можно считать ту основу, которая становится общим структурно-семантическим связующим звеном для многочисленных вариативных форм; тем эпицентром, на основе которого образовываются более острые, более утонченные варианты. Этих вариантов может быть такое количество и разнообразие, что у человека иногда создается мнение, что каждый из вариантов является самостоятельной единицей, не имеющей семантической связи с другими вариантами. Тем не менее, при скрупулезном прослеживании семантических связей ситуативного значения и общего значения с большей долей вероятности можно обнаружить взаимопересекающиеся значения.

Очевидно, что теория инвариантности в лингвистике имеет своих сторонников и противников. Обе стороны приводят достаточно веские и интересные аргументы в пользу своих гипотез. Вместе с тем сама классификация «инварианта» на «слабый» и «сильный», которую мы находим у Н. В. Перцова, в значительной степени усложняет, на наш взгляд, выявление сущности, неких обобщающих принципов инварианта, так как установление сильного инварианта или его сильной ипостаси представляется затруднительным. Можно легко и без особых усилий обнаруживать «слабую» трактовку полисемичной единицы. В дальнейшем и сам Н. В. Перцов приходит к выводу, «что существование сильного инварианта гораздо труднее обосновать, чем существование слабого» [179; 35].

В контексте анализа инвариантно-вариативных отношений языковой системы вызывает определенный интерес мнение к сущности инварианта И. С. Улуханова (Улуханов И. С., 1977). Он считает этот вопрос дискуссионным и полагает, что об инвариантности той или иной грамматической или лексической единицы можно заявить лишь «в том случае, если говорить о различных значениях этой единицы» [206; 256], т. е. инвариантность этой единицы, согласно И. С. Улуханову, определяется ее окружением.

Сущность инварианта многополярна, и дискуссии об инвариантно-вариативных отношениях, наличии некоего общего знаменателя многозначной единицы, будь то единица определенной единицы системы или всей системы в целом, наблюдаются не только в лингвистике, но и в других направлениях науки. Согласно О. С. Разумовскому, можно определить три класса проявления инвариантности (Дмитриенко В. А., Разумовский О. С., 1998). В первый класс входят так называемые универсальные инварианты. Он считает, что в этот класс можно отнести единицу, в которой обобщается информация. Ко второму классу, согласно О. С. Разумовскому, относятся так называемые локальные инварианты – поле деятельности или функционирования локальных инвариантов. Ну а третий класс инварианта представляет собой так называемые смежные инварианты. Деятельность смежных инвариантов, согласно О. С. Разумовскому, – это «работа» в межуровневом пространстве.

Отношение к статусной идентификации инварианта и то, как его необходимо воспринимать, просматривается в работах таких лингвистов, как Л. Ельмслев (1960), В. Н. Ярцева (1990), Т. В. Жеребило (2005) и др. Они придерживаются мнения, что инвариант необходимо рассматривать как абстрактную единицу, как некое понятие, которое обобщает в себе частные значения вариантов лингвистической единицы. Предполагается, что частные значения, или варианты, являются модификациями инварианта, которые проявляют себя на разных уровнях языковой системы. Так, согласно А. М. Мухину, инвариантом можно обозначить синтаксему как некую абстрактную функциональную синтаксическую единицу (Мухин А. М., 1990). В синтаксеме, по его мнению, наблюдается обобщение совокупности основных синтаксико-семантических признаков, которые присущи различным синтаксическим элементам. Комментируя данное предположение, С. М. Шигапова приходит к мнению, что А. М. Мухин соотносит синтаксический вариант с синтаксическим инвариантом не непосредственно, а опосредованно, через синтаксическую модель (Шигапова С. М., 1999). Соответственно, возникающий таким способом порядковый ряд можно обозначить в виде схожих моделей, которые в идентичных ситуациях образуют некую последовательность ступеней, если рассматривать их в аспекте лингвистической абстракции. Все эти модели можно обозначить как «синтаксический инвариант», проявляющийся в речевых единицах как обобщенная сущность взаимоотношений синтаксических структур. Считается, что именно изменения грамматических форм членов структурной единицы, т. е. модели, которые в дальнейшем не влияют или не способствуют изменениям ее постоянных элементов, инициируют образование вариантов модели [164].

Здесь хотелось бы обратить внимание на то, что даже при современных достижениях когнитивной лингвистики не решен вопрос образования или возникновения речевых единиц, и идут дискуссии о моделях языковых единиц. Вместе с тем ясно одно: всякая речевая единица, неважно, каким объемом или структурной формой она бы ни обладала, образована на основе инвариантных единиц языковой системы, которые функционируют на всех уровнях языковой системы, начиная от фонем и заканчивая синтаксемами. Отсутствие инвариантных единиц внесло бы тотальный хаос, который отразился бы во всем системном порядке в целом.

На уровне синтаксиса Т. П. Ломтев трактует инвариант как элемент, благодаря которому происходят разные видоизменения одной и той же синтаксической структуры (Ломтев Т. П., 1976). Он в большей степени обращается к предложению, обозначая его как «совокупность постоянного и переменного элемента синтаксического целого» [151; 54]. В своей концепции он больше апеллирует к плану выражения предложения, которое состоит из определенных грамматических форм, лексических единиц. Надо отметить, Т. П. Ломтев придерживается мнения, что структурные единицы предложения, которые постоянно учувствуют или присутствуют при формировании предложения, можно разделить на «необходимые» и «свободные» в аспекте выявления их инварианта. Согласно Т. П. Ломтеву, инвариант можно выявить при наличии в предложении достаточного количества «необходимых» и «свободных» элементов. Это означает, что синтаксическую структуру, в которой в полной мере или в достаточном количестве присутствуют вышеназванные элементы, можно определить как инвариант. Если в предложении нет полного набора элементов, при этом имеются в наличии «необходимые» и «свободные» элементы, то такое предложение, согласно автору, не представляет полноценную структуру, чтобы она могла вбирать в себя атрибуты всех моделей синтаксических конструкций. Соответственно, подобное предложение не признается инвариантным, так как «такая совокупность создает один из вариантов данной модели» [151; 54].

Развитие исследования инвариантно-вариативного отношения в лингвистике продолжалось по мере усложнения или укрупнения лингвистической единицы. В этом контексте значимо предложение Р. О. Якобсона, который рассматривает инвариантность фонемы в аспекте ее звуковых вариаций.

А. В. Бондарко в своих работах рассматривает семантические аспекты инвариантности, относя понятийные и семантические категории к одному и тому же явлению. Он определяет следующие уровни понятийных категорий и их систем: «уровни, в которых проявляются универсальные фундаментальные понятийные категории, и уровни понятийных категорий, в которых реализуются семантические функции данного языка» [38; 135].

Одна из значимых работ, освещающих проблему инвариантно-вариативных отношений в лингвистике, которая, на наш взгляд, представляет научную ценность, – это работа Г. Г. Москальчук (Москальчук Г. Г., 2003). В данной работе она обращается к инварианту структуры текста, которая представляется как иерархически организованная система. Здесь прежде всего рассматривается внутренняя упорядоченность в процессе развертывания текста как целостной структуры, его ритмичность. Тема-рематические отношения также имеют существенное значение, так как порядок и интенсивность поступления новой информации являются значимыми в аспекте целостности текста.

Функция инварианта, согласно Г. Г. Москальчук, заключается в стабилизации структурного целого, так как именно инвариант выполняет функцию посредника, одновременно являясь и результатом, и способом адаптации «сложного процесса текстопорождений к физико-биологическим возможностям человека» [162; 65].

Главное, на что необходимо обратить внимание при определении инварианта структуры текста, как полагает Г. Г. Москальчук, – это не индивидуальные и стилистические характеристики или особенности, проявляющиеся в плане содержания, а именно особенности, которые отражают специфику формы, т. е. внешние характеристики. Относительно инварианта структурного строения текста, считается, что он возможен как результат, который проявляется в сильных и слабых позициях текста. Под «сильной» позицией текста Г. Г. Москальчук подразумевает часть текста, где дается наиболее значимая информация, которая в контексте целостности имеет центральное значение. Это не означает, что текст обладает только одной сильной позицией. Исходя из величины и содержания, в тексте может быть множество сильных позиций в аспекте тема-рематической последовательности событий. Здесь также важно и расположение значимой информации. Она всегда локализуется в тех местах, где она наиболее очевидна для адресата.

Г. Г. Москальчук располагает «слабую» позицию текста на периферии гармоничного центра. Она считает, что сущность «инвариантного свойства заключается в структурном строении текста, объективном отражении фундаментальных закономерностей» [162; 61].

Одной из важных идей в работе Г. Г. Москальчук мы считаем то, что она связывает определение или выявление инварианта структуры текста с замыслом текста. Г. Г. Москальчук полагает, что мотив текста, который является своего рода основной причиной появления текста, задает не только семантическую ориентацию, но и структурное строение текста в целом. Замысел текста имеет первостепенное значение, так как смысл текста, его семантическое значение может подвергаться искажению в зависимости от его структурного построения. Соответственно, замысел текста является одним из основных факторов, определяющих инвариантность в разных его позициях.

В контексте нашего исследования, т. е. анализа системного целого с позиции свойства эмерджентности, а завершенный текст, безусловно, необходимо воспринимать как системное целое, мы также придерживаемся концепции инвариантности замысла текста. На основе замысла возможны разные варианты интерпретации, суждения, видения данного замысла в зависимости от многих, в том числе и экстралингвистических факторов. Соответственно, тот замысел является инвариантом, который объемлет в себе какую-то частицу каждого из вариантов.

Г. Г. Москальчук представляет инвариант как «ритмико-мелодичную матрицу, которая на вербальных этапах текстопорождения обрастает единицами поверхностной языковой структуры» [162; 65]. Одна из главных функциональных задач, которую Г. Г. Москальчук видит в устройстве текста, заключается в функции некоего центра, который обеспечивает устойчивость структуры текста, т. е. его организации вокруг основного замысла, что прежде всего подразумевает правильную локацию информации. Высказывается мысль, что функция инварианта также и в стабилизации структуры целого. Отмечается важная роль инварианта в организации целого. Г. Г. Москальчук полагает, что исследователи не до конца осознают присутствие инварианта в организации текста. Инвариант непременно связывается с замыслом и, соответственно, представляется как необходимость, которая отвечает за правильную организацию системы. Инвариант в трактовке Г. Г. Москальчук в большей степени можно отнести к семантической сущности. Вместе с тем инвариант проявляется в реальных структурных единицах, представляющих идейный центр произведения, т. е. текста.

К проявлению инварианта нужно относиться как к проявлению естественного элемента, синтаксической закономерности. Инвариант функционирует независимо от формы речи, речевой ситуации, времени, стиля и других факторов, принимающих участие в текстопорождении. Согласно Г. Г. Москальчук, в человеческом языке заложены неосознаваемые человеком процессы, которые в той или иной степени формируют текст. Эти процессы способствуют становлению целостной структурной организации в виде законченной системы. Человеческое сознание не может осознать все эти процессы. Это является очередным доказательством существования некой иерархической системы, в которой появление новой структурной организации подчинено правилам и нормам этой системы, и информация располагается согласно инвариантным моделям.

Г. Г. Москальчук полагает, что функция инварианта заключается в «фиксации симметрично-структурных особенностей текста, которые сохраняются во всех преобразованиях текста, независимо от формы выражения» [162; 65]. Процесс механизма уравнения (логического распределения) средств выражения, который заложен в подсознании человека, и является инвариантом структурного строения текста. Тем не менее инвариант в трактовке нельзя воспринимать как абстрактное явление, так как проявление инварианта показано в конкретных семантических и информативных центрах текста.

Данная трактовка инварианта коррелирует с нашей позицией относительно понимания инварианта в контексте когнитивного восприятия, т. е. что нужно воспринимать в качестве инварианта в смысловом целом. Здесь речь не идет о структурных элементах, выраженных в качестве лексических единиц, синтаксических или стилистических конструкций. Речь идет об идее, замысле, который может быть и не весь возведен в конкретную структурную форму. Даже если мы имеем структурно-семантическую форму какого-либо замысла, инвариантом его, на наш взгляд, необходимо понимать семантические центры, вокруг которых распределяется информация, т. е. «инвариант разделяет текст на композиционные части, а также проявляется и в масштабах всего текста в целом» [162; 69].

Безусловно, все композиционные зоны внутри текста, количество которых зависит от величины объема последнего, выстраиваются или конструируются согласно иерархическому порядку, который распределяет симметричные и асимметричные компоненты образования структуры текста. Выявление в них инварианта значимо с позиции определения вариативного потенциала самого замысла текста, потому что инвариант является ядром системного целого. Именно в этом можно определить значимость работы Г. Г. Москальчук, так как в ней дается достаточно аргументированное обоснование существования инварианта в структуре текста. Идея Г. Г. Москальчук о «встроенности» инварианта или о некой его роли в качестве матрицы в процесс текстопорождения, на наш взгляд, заслуживает самого серьезного изучения. Эта идея близка к теории эмерджентности, особенно к нашей гипотезе, в которой мы выдвигаем идею образования некоего поля на основе мотива, определенного нами как инвариант речевой ситуации.

Понимание языка как системы и определение ее структурных элементов, которые в той или иной степени могут быть обозначены как инвариантные, является одной из основных тем многочисленных исследований языковой системы. Соответственно, разделение языка на ярусы, обозначающиеся на разных уровнях языковой системы, просматривается и в работе Г. С. Зенькова и И. А. Сапожниковой. Эти авторы приходят к мысли, что любая подсистема, которая является частью общей системы, представляет собой взаимосвязанное множество структурно-функциональных, т. е. инвариантных единиц, таких как фонема, морфема, слово, типы предложения, словообразовательные модели. Одним из основных свойств таких единиц является, согласно Г. С. Зенькову и И. А. Сапожниковой, вариативность, проявляющаяся в виде разнообразных вариантных форм.

Г. С. Зеньков и И. А. Сапожникова полагают, что «инвариант, будучи структурой системы, образуется на основе органического единства синтагматических и парадигматических взаимосвязей и взаимоотношений между единицами конкретного яруса» [102; 41–42].

Синтагматическими взаимоотношениями считаются отношения сочетаемости элементов одного яруса в речевой цепочке, что означает сочетаемость фонем с фонемами, морфем с морфемами и т. п. Что касается логической формулы синтагматических отношений, то она проявляется в схеме «И – И», т. е. как последовательность элементов один за другим, тем самым образуя цепочку однопорядковых элементов соответствующей протяженности.

Противопоставленность и функциональное тождество языковых элементов рассматриваются как парадигматические отношения. Из этого следует, что необходимо делать различие между двумя типами парадигматических отношений, т. е. между оппозитивным и эквивалентностным, так как отношения между этими двумя типами определяют, согласно авторам, инвариантно-вариативную сущность. Согласно авторам, «к оппозитивному типу относятся отношения между инвариантами, а к эквивалентностному типу парадигматических отношений – отношения между вариантами одного инварианта» [102; 41–42].

Анализу инвариантно-вариативных отношений, проявляющихся в семантике интонационных единиц, посвящена работа Б. К. Мурзалиной. В ней также представлен очень полезный материал в аспекте исследования сущности инварианта. В этой работе она дает анализ разным степеням выражения интонационной конструкции в тексте. Согласно Б. К. Мурзалиной, с помощью интонационной конструкции возможна передача различных волеизъявлений, например, отдохни (совет), желаю тебе поступить в институт (пожелание), входите (приглашение), курите (разрешение) и т. д. Необходимо отметить, что Б. К. Мурзалина рассматривает данные обращения как несущую рекомендательную информацию, так как «адресат может принять или не принять их к исполнению» [163; 65].

Б. К. Мурзалина полагает, что именно интонационная конструкция в предложениях является одним из основных семантических центров, которые, исходя из типов предложений, становятся семантическими средствами, которые привлекают внимание адресатов. Например, вопросительная форма заголовка статьи, названия книги или кинофильма, типа – кто виноват? что делать? когда деревья были большими? Соответственно, они должны быть произнесены в определенной интонационной конструкции, потому что при их взаимодействии с предложениями проявляется целый спектр значений. Согласно Б. К. Мурзалиной, все они могут быть представлены как варианты, модификации некоего общего значения. В качестве инварианта в данном случае предлагается рассматривать значения, которые присутствуют в любых употреблениях интонационной конструкции, т. е. идею передачи информации. Инвариантным же здесь считается тот компонент интонационной конструкции, который обнаруживается в любом употреблении предложения. Б. К. Мурзалина обозначает данный инвариант как семантическое содержание интонационной конструкции, отличающее один тип интонационной конструкции от других типов. Часто интонационная конструкция зависит от темы, которая задана в речи или в тексте.

Относительно роли, которую когнитивные инварианты играют в понимании полисемичной единицы, Е. П. Буторина отмечает, что «для того чтобы понимать тексты на естественном языке, человек обеспечен сложными лингвистическими механизмами, которые поддаются фрагментарному моделированию в современной лингвистике» [48; 14]. Согласно Е. П. Буториной, для правильного понимания сути информации, содержащейся в речи, человеку необходима способность улавливать не только прямое значение или другие вариантные формы многозначных единиц, он также должен уметь находить и понимать и инвариантное значение полисемичной единицы, которое способствует правильному пониманию значения единицы, толкования метакоммуникаций в определенной речевой ситуации [48; 15]. В работе Е. П. Буторина приводятся примеры, в которых продемонстрирована значимость инвариантов различного уровня. Более того, обозначенные инварианты представляются как единицы понимания, которые получили общее толкование, в основном своем содержании одинаково интерпретируемые обществом. Это такие инварианты, как канон, конвенция, норма.

Под инвариантностью Е. П. Буторина понимает или представляет социальное явление, которое демонстрирует ситуационно закрепленные принципы выбора языковых форм согласно с общепринятыми в данном обществе правилами их применения в типизированных и социально-детерминированных коммуникативно-прагматических речевых ситуациях. Инвариантность «нормы» сегодня особенно актуальна, так как при сохранении содержательного составляющего наблюдаются нарушения пунктуационных правил, особенно в Интернете и телефонных переписках. В устойчивости содержательного плана при нарушении пунктуационных норм письма/речи и заключается инвариантность, обозначенная Е. П. Буториной как «норма». Именно инвариант как «норма» способствует сохранению содержательного составляющего при изменчивости вариативных форм письма/речи.

Все вышесказанное свидетельствует о том, что необходимы четкие критерии или знания, чтобы правильно понимать и интерпретировать текст или высказывание на определенном языке, т. е. необходимо знание инварианта значений (неких стереотипных представлений, которые способствуют правильному пониманию коммуникаций), относимых к разной природе, уровню, степени обобщения. Для правильного понимания и интерпретации необходимо четкое определение инвариантно-вариативных отношений.

В этом контексте представляется интересной работа Н. В. Перцова (Перцов Н. В., 2001). Основной целью своей работы он определяет «…выявление инвариантов в сфере русского словоизменения, а именно – инвариантов для некоторых словоизменительных значений в русском языке» [179; 21]. Научная ценность работы Н. В. Перцова заключается, на наш взгляд, в том, что он представил расширенное описание инвариантно-вариативных отношений в языке. Его работа имеет большое значение и потому, что она охватила определенный уровень исследования феномена инвариантности в лингвистике. Разумеется, в рамках одной работы, какой бы она ни была успешной, невозможно охватить все ипостаси, в которых проявляют себя инвариантно-вариативные отношения. Вместе с тем в работе Н. В. Перцова прочитывается мысль о том, что понятие «инвариант», разумеется, функционирует в языковых единицах, в которых просматриваются полисемичные или полифункциональные значения. В понятие «инвариант» каждой такой полисемичной единицы автор вкладывает содержание, «которое проявляется во всех вариативных формах, являющихся интерпретациями определенной единицы, принимающих то или иное значение в определенных ситуациях и в разных языковых или ситуативных контекстах» [179; 12].