Read the book: «Пока ты меня не видишь»

Глава 1. Самая красивая женщина в комнате

Моника заметила чужой взгляд раньше, чем увидела самого мужчину. Она вообще давно научилась различать такие взгляды — быстрые, будто случайные, и те, что задерживались на секунду дольше дозволенного. В большом зале старого особняка, превращённого в ресторан для закрытых приёмов, было достаточно красивых женщин, дорогих платьев и уверенных улыбок, но люди всё равно оборачивались, когда она проходила между столиками. На ней было тёмно-зелёное платье без лишних деталей. Оно подчёркивало тонкую талию, открывало плечи и делало её кожу почти фарфоровой. Моника выбрала его сама, хотя продавец в бутике настойчиво предлагал красное. Красное требовало внимания. Зелёное его получало, ничего не требуя.

— Опять, — негромко сказал Герман.

Он стоял рядом, держа два бокала шампанского, и смотрел не туда, куда смотрела она, а прямо на неё. На его лице появилась знакомая полуулыбка.

— Что опять? — спросила Моника, хотя прекрасно поняла.

— Мужчина у колонны уже третий раз забывает, с кем разговаривает.

Она едва заметно повернула голову. Высокий седоватый гость действительно смотрел в её сторону, пока его собеседник что-то оживлённо объяснял.

— Может, он смотрит на картину за моей спиной.

— Там огнетушитель.

Моника рассмеялась. Герман протянул ей бокал.

— Ты ревнуешь?

— Уже семь лет пытаюсь. Не получается.

— Значит, плохо стараешься.

— Я просто давно понял: если начать считать всех, кто на тебя смотрит, у меня не останется времени на работу.

Он произнёс это спокойно, без показной бравады. Именно так Герман говорил почти обо всём — будто за каждым словом уже стояло решение, принятое раньше и не требующее доказательств. В свои тридцать девять он выглядел человеком, который редко повышает голос и ещё реже объясняет очевидное. Высокий, тёмноволосый, с внимательными серыми глазами, он производил впечатление сдержанного мужчины даже тогда, когда шутил. Монике всегда нравилось, что рядом с ним она могла позволить себе не быть осторожной. Мир охотно давал ей преимущества за красоту, но почти всегда требовал плату: улыбку, терпение, готовность делать вид, что она не замечает чужого восхищения или зависти. Герман ничего не требовал.

Когда официант прошёл мимо, Моника поставила бокал на поднос и оглядела зал. Приём устраивал один из деловых партнёров Германа. Здесь были люди, имена которых регулярно появлялись в экономических новостях, женщины, чьи фотографии публиковали светские журналы, владельцы галерей, врачи, адвокаты. Моника знала многих, но сегодня ей не хотелось ни с кем долго разговаривать.

— Устала? — спросил Герман.

— Немного.

— Уедем.

— Мы только приехали.

— И что?

— Тебе нужно поговорить с Веденским.

— Уже поговорил.

— Когда?

— Пока ты пять минут выбирала, какой бокал взять.

— Я не выбирала бокал.

— Тем более.

Она снова улыбнулась и положила ладонь ему на рукав. Это был их привычный ритм — короткие реплики, паузы, в которых не требовалось ничего добавлять. Иногда Монике казалось, что за семь лет они научились разговаривать не словами, а интонациями. К ним подошла женщина лет пятидесяти, знакомая Германа по какому-то благотворительному проекту. Она поздоровалась с ним, затем перевела взгляд на Монику и почти сразу сказала то, что Моника слышала десятки раз:

— Господи, какая вы красивая.

Это прозвучало искренне, почти по-детски. Моника поблагодарила, и женщина продолжила:

— Нет, правда. Я вас видела на фотографии, но в жизни вы совсем другая. Герман, вы понимаете, как вам повезло?

— Иногда догадываюсь, — ответил он.

Все засмеялись. Разговор продолжился, но Моника уже почти не слушала. Она улыбалась в нужных местах, кивала, отвечала на вопросы, а внутри почему-то задержалась одна фраза: «Как вам повезло». Будто её лицо было главным доказательством удачного брака Германа. Раньше подобные слова забавляли её. Сегодня вдруг кольнули. Она взглянула на мужа. Герман слушал собеседницу, слегка наклонив голову. Он не смотрел на Монику, не подтверждал комплимент, не добавлял ничего от себя. И всё же ей неожиданно захотелось спросить: а если бы я выглядела иначе — тебе тоже повезло бы? Вопрос показался настолько нелепым, что она почти рассердилась на себя.

Через час они ушли. На улице было прохладно, и Герман набросил ей на плечи свой пиджак прежде, чем она успела сказать, что не замёрзла. Машина ждала у входа. В дороге Моника сняла туфли и подтянула ноги на сиденье, чего никогда не позволяла себе при посторонних.

— Вот теперь ты похожа на человека, — заметил Герман.

— А до этого?

— На женщину, с которой страшно заговорить.

— Тебе когда-то было страшно?

— Конечно.

Она повернулась к нему.

— Врёшь.

— Я вообще очень пугливый.

— Ты подошёл ко мне через пять минут после знакомства.

— Через девять.

— Ты считал?

— Я много чего помню.

Эта фраза всегда действовала на неё сильнее комплиментов. Они познакомились восемь лет назад на открытии галереи, куда Моника пришла с подругой. В тот вечер она действительно выглядела безупречно — чёрное платье, волосы собраны, серьги матери. Позже ей казалось логичным, что Герман заметил её сразу. Только спустя несколько месяцев он признался: впервые обратил внимание не на неё в зале, а на лестнице, где она сидела одна и плакала, думая, что никто не видит. Тогда умер её отец. Она пришла на выставку, потому что не хотела оставаться дома, но музыка, люди и свет вдруг стали невыносимы. Моника вышла на лестницу и несколько минут позволила себе быть слабой. Герман подошёл не сразу. Сначала просто сел через две ступени.

— Если хотите, я могу уйти, — сказал он тогда.

— Тогда зачем пришли?

— Проверить, не нужна ли вам вода.

Она подняла на него мокрое лицо без всякой красоты, о которой позже говорили другие. Тушь размазалась, нос покраснел, губы дрожали.

— Нужна, — ответила она.

Он принёс воду. Потом сидел рядом молча. И только когда она успокоилась, спросил имя. Моника редко вспоминала начало их истории именно так. Обычно память услужливо оставляла красивую версию: галерея, музыка, мужчина в тёмном костюме, его спокойная улыбка. Лестница и слёзы будто выпадали из кадра. Машина остановилась у дома. В лифте Герман проверил сообщения, а Моника рассматривала своё отражение в зеркальной стене. Свет сверху был беспощадным, но привычным: ровный лоб, высокие скулы, большие тёмные глаза, чёткая линия подбородка. Она машинально поправила волосы.

— Что? — спросил Герман, не поднимая глаз от телефона.

— Ничего.

— Ты уже минуту смотришь на себя так, будто подозреваешь в чём-то.

— Проверяю, не испортилась ли.

Он убрал телефон.

— И?

— Пока нет.

— Отлично. Значит, гарантия действует.

Двери лифта открылись. Дома Моника первой пошла в спальню. Сняла серьги, положила их в маленькую бархатную коробку, расстегнула платье и на несколько секунд задержалась перед большим зеркалом. Здесь свет был мягче. Она провела ладонью по плечу, по талии, повернулась боком. Красота сопровождала её так давно, что она почти перестала воспринимать её как отдельное качество. Это было скорее условие жизни, как рост или голос. В шестнадцать лет ей говорили, что она станет моделью. В двадцать незнакомые женщины спрашивали, где она делает скулы, хотя ничего не делала. В тридцать подруги просили телефон косметолога и не верили, когда она отвечала, что ходит только на обычный уход.

Она привыкла к своему лицу. К тому, что утром оно почти такое же, как вечером. К тому, что одежда садится на неё без долгих примерок. К тому, что Герман иногда смотрит на неё через всю комнату. Возможно, именно поэтому маленькая странность сразу бросилась ей в глаза. Моника приблизилась к зеркалу. Левая сторона лица казалась немного иной. Она нахмурилась. Подняла подбородок. Повернула голову вправо, затем влево. Ничего. Она снова посмотрела прямо. Нет. Всё-таки что-то было. Совсем небольшая припухлость у скулы, будто она спала на этой стороне несколько часов. Моника коснулась кожи пальцами. Боли не было.

— Ты скоро? — донёсся голос Германа из ванной.

— Да.

Она взяла телефон, включила фронтальную камеру и сделала снимок. Потом ещё один — при другом свете. На фотографии ничего особенного не было. Моника увеличила изображение.

— Что ты там изучаешь?

Герман появился в дверях, уже без пиджака и галстука. Она быстро погасила экран.

— Морщины.

— Нашла?

— Одну.

— Где?

— Не скажу.

Он подошёл ближе, положил руки ей на талию и посмотрел на её отражение через плечо.

— Я могу помочь.

— Каким образом?

— Скажу, что не вижу.

Она усмехнулась.

— Очень смешно.

— Я серьёзно. У меня вообще зрение выборочное.

Моника повернулась к нему.

— И что ты видишь?

Герман на секунду задумался, будто вопрос требовал точного ответа.

— Тебя.

— Это слишком легко.

— А зачем усложнять?

Она поцеловала его в щёку и вышла из спальни, но через несколько минут вернулась к зеркалу одна. Припухлость никуда не исчезла. Теперь, когда она знала, куда смотреть, та казалась заметнее. Моника подошла совсем близко. В ярком свете лицо вдруг перестало быть цельным. Оно распалось на детали: кожа, линия губ, угол глаза, крошечные сосуды у носа, едва заметная тень под скулой. Она провела пальцами по щеке и нахмурилась. «Усталость», — сказала себе она. Последние недели были нервными. Несколько поздних ужинов, перелёт, мало сна. К утру всё пройдёт. Она выключила свет. В темноте стало легче. В кровати Герман уже лежал с закрытыми глазами. Моника осторожно легла рядом. Через несколько секунд он, не просыпаясь до конца, протянул руку и притянул её к себе. Этот жест был настолько привычным, что она почти не замечала его раньше. Теперь заметила.

Моника положила ладонь поверх его руки.

— Герман.

— Мм?

— Ты когда-нибудь думал, как мы будем выглядеть через двадцать лет?

Он открыл глаза.

— Сейчас?

— Просто ответь.

— Я буду великолепен.

— А я?

— А ты будешь говорить, что я вру.

— Я серьёзно.

Он помолчал.

— Будем старше.

— Это всё?

— А что должно быть ещё?

Моника хотела спросить: «А если я стану некрасивой?» Но не спросила. Вопрос показался детским, почти постыдным. Она отвернулась к окну.

— Спи.

— Уже сплю.

Герман снова обнял её. Через некоторое время его дыхание стало ровным. Моника лежала без движения и смотрела в темноту. Перед глазами всё ещё стояло отражение в зеркале. Маленькая припухлость. Почти ничего. Она закрыла глаза и решила, что утром обязательно забудет об этом. Но утром первым делом подошла к зеркалу. И увидела, что припухлость осталась.

Глава 2. Первые изменения

Утром Моника проснулась раньше будильника. Несколько секунд лежала неподвижно, не открывая глаз, и прислушивалась к тишине квартиры. Герман спал рядом, повернувшись к ней спиной. За плотными шторами уже начинался день, но в спальне было полутемно, и можно было ещё немного притворяться, будто вчерашнее беспокойство осталось где-то за пределами этой комнаты. Она протянула руку к телефону. Шесть сорок две. До будильника восемнадцать минут. Моника осторожно поднялась, чтобы не разбудить мужа, накинула халат и почти сразу направилась не в ванную, а к зеркалу. Припухлость у левой скулы осталась.

Она была не сильнее вчерашней и, возможно, даже меньше. Любой другой человек мог бы ничего не заметить. Но Моника знала своё лицо слишком хорошо. Она различала, как ложится свет на скулу, где обычно начинается тень, какой изгиб имеет линия от виска к щеке. Сегодня эта линия была немного другой. Она наклонилась ближе.

— Ерунда, — тихо сказала себе.

Произнесённое вслух слово не помогло. В ванной она умылась холодной водой, потом приложила к лицу полотенце с кубиками льда. Так советовали косметологи после перелётов и бессонных ночей. Пять минут спустя кожа стала розовой, припухлость будто уменьшилась, и Моника почувствовала облегчение, почти раздражённое: надо же было так себя накрутить. Она приготовила кофе и вернулась в спальню уже собранной, с аккуратно уложенными волосами и лёгким макияжем. Герман сидел на краю кровати и застёгивал часы.

— Ты сегодня подозрительно бодрая, — сказал он.

— Это кофе.

— Ты его ещё не выпила.

— Я просто знаю, что он есть.

Герман посмотрел на неё внимательнее, но ничего не спросил. Моника отвернулась к шкафу, будто выбирала серьги. Ей вдруг стало важно, чтобы он не задерживал взгляд на её лице слишком долго. За завтраком она поймала себя на том, что сидит к окну правой стороной. Левая оставалась в тени.

— Вечером куда-нибудь пойдём? — спросил Герман.

— Сегодня?

— Если ты свободна.

— Я думала, у тебя встреча.

— Перенесли.

Она машинально коснулась щеки.

— Давай дома.

— Дома так дома.

Он не стал уточнять, почему она отказалась. Именно эта его привычка — не давить вопросами — раньше казалась Монике редким достоинством. Сегодня почему-то насторожила. Ей захотелось спросить, замечает ли он что-нибудь. Но если спросить, значит признать, что замечать есть что. После его ухода квартира стала слишком тихой. Моника отнесла чашку в посудомоечную машину, потом снова вернулась к зеркалу. Взяла телефон и открыла вчерашние фотографии. На экране лицо выглядело почти обычным. Она сделала новый снимок при том же освещении и поставила изображения рядом. Разница существовала. Совсем небольшая. Но существовала. Она увеличила обе фотографии и долго рассматривала их, пока черты собственного лица не стали казаться чужими. К десяти утра Моника уже записалась к косметологу.

Косметолога звали Инга. Моника ходила к ней несколько лет и доверяла именно за отсутствие желания продавать лишнее. Инга не предлагала уколы там, где можно было обойтись сном, и не обещала остановить время за два визита. В кабинете пахло чем-то свежим и аптечным. Моника легла на кушетку, а Инга включила яркую лампу.

— Что тебя беспокоит?

— Левая щека.

— Что с ней?

— Она другая.

Инга несколько секунд молча смотрела на неё.

— В каком смысле?

— Здесь припухлость. И линия немного изменилась.

Косметолог коснулась кожи пальцами, попросила Монику улыбнуться, нахмуриться, повернуть голову.

— Я ничего тревожного не вижу.

— Но разница есть?

Инга не ответила сразу.

— Небольшая асимметрия есть у всех. У тебя тоже всегда была.

— Не такая.

— Ты недавно летала?

— Неделю назад.

— Мало спала?

— Наверное.

— Алкоголь вчера?

— Полбокала шампанского.

Инга улыбнулась.

— Тогда я бы начала с очень скучного лечения: сон, вода, меньше соли. Через неделю посмотрим.

— А если не пройдёт?

— Тогда пойдёшь к врачу. Но пока я не вижу причины пугаться.

Моника кивнула, хотя слово «врач» уже зацепилось где-то внутри. После процедуры лицо выглядело свежим. В машине она включила камеру и несколько раз повернула голову. Стало лучше. Значит, Инга права. Она почти успокоилась. Через три дня появилось новое изменение. Моника застёгивала утром любимую юбку и вдруг заметила, что пояс сидит иначе. Не теснее — страннее. Будто ткань перекашивалась на левую сторону. Она сняла юбку, положила её на кровать, проверила швы. Всё было в порядке. Надела снова. Эффект повторился.

— Герман!

Он отозвался из кабинета:

— Да?

Она уже хотела позвать его, но передумала.

— Ничего.

— Это был очень убедительный крик «ничего».

— Я нашла причину мировой инфляции.

— Тогда не мешаю.

Моника закрыла дверь гардеробной. Она сняла юбку и осталась перед зеркалом в белье. Талия казалась прежней. Бёдра — тоже. Но стоило ей повернуться боком, возникало ощущение едва заметной несоразмерности, которую она не могла точно определить. В тот день она впервые достала сантиметровую ленту. Талия — шестьдесят четыре. Как всегда. Бёдра — девяносто один. Как всегда. Она измерила каждое бедро отдельно, потом плечи, запястья, даже окружность икр. Записала цифры в заметки телефона. Ей стало стыдно. «Ты сходишь с ума», — сказала она себе. Через минуту сохранила заметку под названием «Параметры».

Следующую неделю Моника жила так, словно ничего не происходило. Она встречалась с подругой, ездила по делам, дважды ужинала с Германом вне дома. При ярком ресторанном свете ей казалось, что люди стали смотреть на неё иначе, но потом она понимала: они смотрят так же, как всегда. И всё же теперь каждый чужой взгляд требовал расшифровки. Раньше внимание означало только одно — её заметили. Теперь оно могло означать что угодно. В пятницу подруга Лада сказала:

— Ты похудела?

Моника застыла с чашкой в руке.

— Почему?

— Не знаю. Лицо как-то изменилось.

— Как?

— Господи, Моника, я просто спросила. Может, причёска.

— Я не меняла причёску.

Лада посмотрела на неё внимательнее.

— Ты в порядке?

— Да.

Ответ прозвучал слишком быстро. Лада протянула руку через стол.

— У тебя что-то случилось?

— Ничего. Просто плохо сплю.

— Тогда хватит изображать железную женщину. Возьми выходные.

Моника улыбнулась, перевела разговор на другое и больше не позволила себе касаться лица до конца встречи. В туалете ресторана она простояла перед зеркалом почти пять минут. Теперь ей казалось, что изменился не только контур левой скулы. Веко с этой стороны будто стало тяжелее. Или это был свет. Она включила фонарик телефона. Стало ещё хуже. Моника выключила его и вдруг испытала короткую, почти физическую злость на собственное отражение.

— Хватит, — сказала она вслух.

Женщина у соседней раковины посмотрела на неё. Моника сделала вид, что разговаривала по гарнитуре, и вышла. Вечером Герман заметил её настроение.

— Что произошло?

— Ничего.

— Ты сегодня уже второй человек в этом доме, который говорит «ничего» так, будто это катастрофа.

— А кто первый?

— Я. Мне не согласовали договор.

Она усмехнулась, но взгляд оставался напряжённым.

— Герман, — сказала она спустя паузу, — ты замечаешь во мне что-нибудь другое?

Он отложил телефон.

— В каком смысле?

— Просто другое.

— Ты стала спрашивать странные вещи.

— Я серьёзно.

Он посмотрел на неё. Долго. Настолько долго, что Монике захотелось отвернуться.

— Ты устала, — наконец сказал он.

— И всё?

— А должно быть что-то ещё?

Она покачала головой.

— Нет.

Герман встал и подошёл ближе.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Нет.

— Хорошо.

Он поцеловал её в лоб и ушёл в кабинет. Моника осталась на диване одна. Её почему-то не успокоило, что он ничего не заметил. Наоборот. Внутри возникла новая мысль: а если изменения видит только она — не значит ли это, что однажды они станут заметны всем сразу? На следующее утро она записалась уже не к косметологу, а к терапевту. Первый врач выслушал её без особого интереса. Измерил давление, назначил общий анализ крови, проверку щитовидной железы и посоветовал меньше читать медицинские сайты.

— Я ничего не читала, — сухо ответила Моника.

— Тем лучше.

Анализы оказались почти идеальными. Терапевт развёл руками.

— Возможно, стресс. Иногда он даёт очень странные реакции.

— Стресс может изменить форму лица?

— Отёки — да.

— А тело?

— Что именно с телом?

Моника поняла, что не может объяснить. Она чувствовала изменения, но цифры почти не менялись. Одежда иногда сидела иначе, но на следующий день всё снова было нормально. Левая щека утром становилась заметнее, вечером — меньше. Один раз она проснулась с ощущением, что пальцы правой руки стали толще, но через несколько часов кольца опять свободно двигались. Любой отдельный симптом выглядел пустяком. Все вместе они начинали пугать. Через две недели Моника завела отдельную папку в телефоне. Каждое утро она фотографировала лицо анфас и в профиль. Раз в три дня измеряла талию, бёдра, руки. Записывала вес. Герман однажды застал её с сантиметровой лентой.

— Ты решила шить себе платье?

Моника вздрогнула.

— Хочу понять, не поправилась ли.

— Весы сломались?

— Вес ничего не показывает.

Он прислонился к дверному косяку.

— Моника, ты весишь столько же, сколько семь лет назад.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты каждые полгода сообщаешь мне эту информацию так, будто я член комиссии.

— Я не сообщаю.

— Сообщаешь.

Она хотела рассмеяться, но вместо этого спросила:

— А если я сильно поправлюсь?

Герман пожал плечами.

— Купим другой матрас.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Этот слишком мягкий.

— Ты невозможный.

— Зато последовательный.

Он ушёл, а Моника ещё несколько секунд смотрела ему вслед. Раньше такие ответы ей нравились. Герман не умел и не любил подтверждать очевидное длинными признаниями. Она всегда считала это признаком надёжности: если человек рядом, значит, слова не нужны. Теперь ей впервые захотелось слов. Много. Точных. Таких, которые нельзя истолковать иначе. Но просить их было страшно. В конце месяца она пришла к дерматологу. Потом к эндокринологу. Затем к неврологу по рекомендации знакомого врача. Каждый находил что-то незначительное и ничего, что объясняло бы всё сразу.

— Возможно, вы слишком внимательно за собой наблюдаете, — сказал невролог.

Моника посмотрела на него холодно.

— То есть я это придумала?

— Я не это сказал.

— Но подумали.

— Я думаю, что тревога усиливает восприятие телесных изменений.

— А изменения существуют?

Он помолчал.

— Небольшая асимметрия лица есть.

Эти слова ударили сильнее, чем если бы он назвал диагноз.

— Какая?

— Незначительная.

— Раньше её не было.

— У вас есть старые фотографии?

Моника достала телефон быстрее, чем требовалось. Врач сравнил несколько снимков.

— Да, возможно, она стала чуть выраженнее.

— Почему?

— Я не могу сказать. Для начала сделайте МРТ и ещё несколько анализов.

— Это может быть серьёзно?

— Может быть что угодно, от особенностей мягких тканей до воспалительного процесса. Пока рано делать выводы.

Слово «серьёзно» он не повторил, но Моника услышала его ещё раз. По дороге домой она не включала музыку. Город за окном казался слишком обычным для того, что происходило внутри неё. Люди переходили улицы, кто-то смеялся у кофейни, женщина вела ребёнка за руку. Всё продолжалось. На светофоре Моника опустила солнцезащитный козырёк и открыла зеркальце. Лицо было её. И уже немного не её. Она закрыла зеркало. Вечером Герман готовил пасту. Он делал это редко, но с видом человека, совершающего сложнейшую операцию.

— Не заходи, — сказал он, когда Моника появилась на кухне. — Я ещё не решил, это ужин или страховой случай.

Она остановилась в дверях. Герман стоял спиной к ней, помешивая соус. На столе лежал открытый рецепт, рядом — слишком много чеснока. Моника смотрела на него и вдруг почти сказала правду. «Мне страшно. Я хожу по врачам. Со мной что-то происходит». Слова поднялись к горлу. Но Герман обернулся.

— Попробуешь?

Он протянул ей ложку. Моника сделала шаг, попробовала соус и кивнула.

— Вкусно.

— Ты врёшь.

— Немного.

— Отлично. Значит, брак ещё жив.

Она улыбнулась. И не сказала ничего. Позже, когда Герман уснул, Моника снова открыла папку с фотографиями. Снимков было уже двадцать три. Она листала их медленно — день за днём, утро за утром. Если смотреть на соседние фотографии, разница почти исчезала. Но если открыть первую и последнюю, становилось видно: левая половина лица действительно изменилась. Совсем немного. Достаточно, чтобы испугаться. Моника приблизила последний снимок. Потом открыла фотографию с приёма, сделанную меньше месяца назад. Ту самую, где она стояла в зелёном платье рядом с Германом. Она была прекрасна. Не «выглядела хорошо», не «получилась удачно». Прекрасна той безусловной красотой, к которой сама давно привыкла и которую никогда не считала чем-то хрупким. Моника долго смотрела на фотографию. А затем неожиданно подумала не о лице. Она подумала о Германе.

О том, как он смотрел на неё в тот вечер. О женщинах, которые говорили ему, как ему повезло. О мужчинах, которые оборачивались ей вслед. И впервые в жизни задала себе вопрос, которого раньше почти не существовало: если однажды всё это исчезнет — что останется? Она повернула голову к спящему мужу. Герман дышал спокойно, не подозревая, что его жена уже несколько недель тайно измеряет собственное тело, фотографирует лицо и ходит по врачам. Моника погасила экран. В темноте отражения не было. Но страх остался.

Глава 3. Диагноз

Через три недели Моника перестала убеждать себя, что всё пройдёт само. Припухлость у скулы то почти исчезала, то возвращалась. Потом к ней добавилось другое: лицо стало быстрее уставать к вечеру, кольца иногда теснили пальцы, а любимое платье, которое всегда сидело одинаково, вдруг неприятно натянулось в талии. Весы при этом показывали почти прежнюю цифру. Она сменила косметолога, потом врача. Сделала анализы, УЗИ, сдала кровь на всё, что ей назначали. Каждый новый специалист находил отдельное объяснение: стресс, гормоны, задержка жидкости, последствия перелётов, недостаток сна. Моника цеплялась за каждую версию, пока очередной результат не делал её несостоятельной. Герман ничего не спрашивал напрямую. Только однажды утром задержал на ней взгляд дольше обычного и сказал:

— Ты плохо спала.

— Нормально.

— Ты уже неделю отвечаешь «нормально» раньше, чем я успеваю спросить.

Она улыбнулась.

— Значит, мы хорошо знаем друг друга.

Он хотел сказать что-то ещё, но телефон зазвонил, и разговор оборвался. Моника была этому рада. Последнее направление она получила от эндокринолога. На листке была фамилия врача, о котором Моника ничего не знала, и название клиники, где занимались редкими метаболическими и аутоиммунными нарушениями. Само слово «редкими» ей не понравилось. Она приехала туда одна. Клиника оказалась тихой, почти гостиничной: светлые стены, мягкие кресла, никаких очередей в коридоре. За стеклом регистратуры говорили вполголоса. Моника заполнила анкету, несколько раз перечитала строку «жалобы» и в итоге написала только: «изменение лица и отёчность». Её вызвали почти сразу.

Доктор Савельев оказался мужчиной около шестидесяти, сухощавым, с короткими седыми волосами и очень спокойными руками. Он не делал поспешных выводов. Сначала расспросил её обо всём: когда начались изменения, были ли похожие случаи в семье, менялся ли аппетит, болели ли суставы, как быстро появилась асимметрия, замечала ли она изменение объёмов тела.

— Вы фотографировали себя до начала симптомов? — спросил он.

Моника чуть усмехнулась.

— Наверное, у меня фотографий больше, чем нужно.

— Это сейчас полезно.

Она показала ему снимки в телефоне: месяц назад, два месяца назад, полгода назад. Савельев сравнивал их долго, не комментируя. Потом попросил разрешения сделать несколько снимков при одинаковом освещении. Моника впервые почувствовала себя не красивой женщиной, а объектом наблюдения. После осмотра он назначил ещё несколько исследований. Она проходила их два дня. На третий Савельев попросил прийти снова и, если возможно, не одной. Именно эта фраза напугала её больше всего.

— Зачем не одной?

— Иногда рядом полезен близкий человек.

— Я приду одна.

Он не стал настаивать. В день повторной консультации Моника проснулась раньше будильника. Герман спал на боку, лицом к ней. Она долго смотрела на него в полумраке и почти разбудила, почти сказала: «Поехали со мной». Но в последний момент передумала. Если врач скажет, что это пустяк, незачем пугать Германа. Если скажет что-то серьёзное — она сначала должна понять сама. В клинике Савельев не стал тянуть.

— Моника, результаты подтверждают мои подозрения.

Она сидела напротив, положив сумку на колени. Пальцы были сцеплены слишком сильно.

— Это рак?

— Нет.

Она впервые за утро вдохнула глубоко.

— Тогда что?

Врач повернул к ней монитор. На экране были таблицы, графики, медицинские термины, из которых она не понимала почти ничего.

— У вас редкое системное заболевание. Оно связано с нарушением обменных процессов в соединительной и жировой ткани. Мы пока не до конца понимаем механизм, но видим типичную картину.

Моника смотрела на него.

— Я буду жить?

— Да. Само заболевание не относится к смертельным.

Ей снова стало легче. Но только на секунду. Савельев продолжил:

— Проблема в другом. Без лечения оно может прогрессировать. Внешние изменения, которые вы уже заметили, способны усиливаться. Может меняться распределение тканей, контуры лица, фигура, появляться асимметрия.

Она услышала слово «лицо» отчётливее остальных.

— Насколько?

— У всех по-разному.

— Я спрашиваю насколько.

Доктор снял очки.

— Иногда значительно.

В кабинете стало слишком тихо. Моника отвела взгляд к окну. За стеклом по улице шла женщина в белом пальто, говорила по телефону и улыбалась. Обычная жизнь продолжалась в нескольких метрах от неё, но внезапно казалась чем-то чужим.

— Это лечится?

— Существуют методы, которые могут замедлить течение. Есть экспериментальные протоколы. В некоторых случаях удаётся добиться обратного развития части изменений. Но я не хочу давать вам обещаний, которых медицина пока не может выполнить.

— То есть я могу измениться до неузнаваемости?

Савельев выдержал паузу.

— Такой риск существует.

Моника кивнула, будто речь шла о чужом человеке.

— А когда?

— Мы не можем точно прогнозировать скорость. У кого-то процесс идёт годами. У кого-то быстрее.

— У меня?

— Пока рано говорить.

Она посмотрела на собственные руки. Они были теми же, что всегда. Маникюр, тонкие пальцы, кольцо Германа на безымянном. Всё было знакомым. И всё вдруг оказалось временным.

— Вы сказали, болезнь не смертельная.

— Да.

— Значит, мне повезло.

Савельев не ответил сразу.

— В каком-то смысле — да.

Моника усмехнулась. Слово «повезло» снова прозвучало почти издевательски. Ей повезло быть красивой. Повезло выйти за Германа. Теперь повезло получить болезнь, от которой не умирают. Она задавала ещё вопросы: что принимать, чего избегать, какие анализы повторять, когда прийти снова. Голос звучал ровно. Савельев, вероятно, решил, что она держится хорошо. На самом деле Моника просто ещё не успела почувствовать. Это произошло уже в машине. Она села на заднее сиденье такси, назвала адрес и достала телефон. На экране было сообщение от Германа: «Обедать будешь дома?» Моника посмотрела на своё отражение в чёрном стекле. Лицо всё ещё было её. Почти прежнее. Она набрала: «Да. Буду к двум». Отправила. Потом открыла фронтальную камеру. Сделала фотографию. И впервые не стала искать удачный угол.

Она смотрела прямо в объектив, будто хотела запомнить себя. Такой. Сегодняшней. Пока ещё узнаваемой. Дома Герман был раньше неё. Он стоял на кухне без пиджака, закатав рукава рубашки, и резал хлеб. На столе уже лежал салат, который он привёз из ресторана.

— Ты где была? — спросил он.

Сердце у Моники ударило слишком сильно.

— У косметолога.

Ложь прозвучала легко. Она сама испугалась этой лёгкости. Герман поднял глаза.

— И что сказал косметолог?

— Что я прекрасна и мне надо меньше нервничать.

— Умный человек.

Он подошёл, коснулся губами её виска и вернулся к столу. Моника закрыла глаза. Ей захотелось сказать всё прямо сейчас. Положить на стол заключение, рассказать о Савельеве, о словах «может прогрессировать», о лице, которое однажды может стать чужим. Но Герман повернулся и улыбнулся ей. И Моника промолчала. За обедом он рассказывал о работе. О сорвавшейся встрече, о партнёре, который опять поменял условия, о смешном письме от нового менеджера. Она слушала и отвечала вовремя. Даже смеялась. Только одна мысль возвращалась снова и снова. Если её лицо действительно изменится — Герман будет смотреть на неё каждый день. Сначала с жалостью. Потом с привычкой. А потом, возможно, перестанет смотреть совсем. Она подняла на него глаза.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Опять ничего?

— Опять.

Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.

— Тогда ладно.

Моника заставила себя улыбнуться. Вечером она спрятала медицинское заключение в нижний ящик письменного стола под старыми документами. Потом подошла к зеркалу. Долго смотрела на себя. И впервые в жизни боялась не того, что увидит сегодня. А того, кого может увидеть там через год.

Глава 4. Главное — не говорить Герману

Решение не говорить Герману Моника приняла не сразу. Сначала она называла это отсрочкой. Один день, потом ещё один. Ей казалось, что нужно дождаться повторных анализов, второго мнения, более точного прогноза. Нельзя же приносить домой страх в виде медицинского заключения, если врачи сами ещё не знают, что будет дальше. Но прошла неделя, потом вторая, и заключение всё так же лежало в нижнем ящике письменного стола под папкой со страховками и старыми договорами. Моника несколько раз открывала ящик, доставала листы, перечитывала незнакомые слова, затем аккуратно складывала обратно. Постепенно она поняла: дело уже не в анализах. Она просто не хотела видеть, как Герман узнает. Не хотела заметить в его лице ту долю секунды, когда привычное выражение сменится тревогой. А потом жалостью. Или, хуже того, слишком старательным спокойствием.

Утром Герман брился у зеркала в ванной, а Моника сидела на краю ванны и смотрела на него. Он говорил о предстоящем совещании, о партнёре, который снова пытался изменить договор в последний момент, и время от времени бросал на неё взгляд через отражение.

— Ты меня слушаешь?

— Конечно.

— Что я сказал?

— Что Белов опять хочет переписать условия под себя.

— Значит, слушаешь.

Моника улыбнулась. Он смыл пену с лица, вытерся полотенцем и подошёл к ней.

— А ты?

— Что я?

— Последние дни всё время где-то далеко.

— Устала.

— От чего?

Она пожала плечами.

— От всего понемногу.

Герман присел перед ней на корточки и положил ладони ей на колени.

— Может, уедем на пару дней?

— Сейчас?

— В пятницу. Куда-нибудь, где у тебя не будет зеркал размером со стену.

Она вздрогнула почти незаметно.

— Почему без зеркал?

— Потому что ты в последнее время с ними разговариваешь чаще, чем со мной.

Он сказал это шутливо, но Моника почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Ревнуешь?

— Уже говорил. Не умею.

— Значит, научись.

Она встала, наклонилась и легко поцеловала его. Быстрее, чем обычно. Герман хотел обнять её, но она уже отступила к двери.

— Мне пора собираться.

— Куда?

— В салон.

Это снова была ложь. На самом деле у неё была встреча с другим специалистом. Савельев сам рекомендовал профессора, который занимался редкими нарушениями обмена тканей и консультировал несколько международных исследовательских групп. Моника записалась к нему под девичьей фамилией, будто даже этим могла спрятаться от собственной жизни. В кабинете профессор почти не говорил о внешности. Его интересовали показатели крови, изменения плотности тканей, скорость процесса, семейный анамнез. Он задавал точные вопросы, делал пометки и наконец подтвердил диагноз.

— То есть Савельев не ошибся? — спросила Моника.

— Нет.

— И это будет прогрессировать?

— Вероятнее всего, да. Но скорость заранее не определяется.

— Насколько сильно я изменюсь?

Профессор снял очки и посмотрел на неё уже не как на набор показателей.

— Вы хотите, чтобы я назвал процент?

— Я хочу знать, чего ждать.

— Тогда ждите лечения, а не худшего сценария.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Моника отвернулась к окну.

— Люди меняются от возраста. От болезней. От травм. От беременности. От жизни вообще, — продолжил врач. — Но вы сейчас спрашиваете не о медицине.

Она резко посмотрела на него.

— А о чём?

— О том, останетесь ли вы собой, если перестанете нравиться себе в зеркале.

Моника ничего не ответила. Эта фраза разозлила её. Врач не имел права говорить так, будто знал её. Он не видел, как всю жизнь люди сначала замечали лицо, потом уже слушали слова. Не слышал, как женщины называли её счастливицей только потому, что Герман красив, богат и любит её. Не знал, сколько раз чужие мужчины говорили ей то, что никогда не сказали бы женщине, которая выглядела иначе. Она расплатилась за консультацию и вышла на улицу с ощущением, будто получила не второе мнение, а второй приговор. Домой возвращаться не хотелось. Моника зашла в небольшое кафе, заказала кофе и села у окна. За соседним столиком молодая женщина кормила ребёнка с ложки и одновременно отвечала кому-то в телефоне. Волосы у неё были собраны кое-как, на щеке — след детской ладони. Она выглядела усталой и совершенно не заботилась о том, как смотрится со стороны.

Моника поймала себя на том, что завидует ей. Не внешности. Свободе. Она открыла телефон. В галерее были десятки фотографий за последние годы. Море, рестораны, поездки, дни рождения, случайные снимки, сделанные Германом. На половине фотографий она сначала смотрела на себя, только потом на него. Эта мысль оказалась неприятной. Она нашла снимок двухлетней давности: они сидели на террасе гостиницы, ветер растрепал ей волосы, она смеялась, отвернувшись от камеры. Герман смотрел не в объектив, а на неё. Моника увеличила его лицо. Что именно он тогда видел? Ей хотелось верить, что ответ прост. Что семь лет брака нельзя перечеркнуть изменившимися скулами, фигурой, кожей, весом. Но внутри жил другой голос — тихий, упорный и почти убедительный. Он познакомился с красивой женщиной. Он женился на красивой женщине.

Что будет, если однажды рядом проснётся другая? Телефон завибрировал. «Куплю ужин. Ты дома к восьми?» Моника несколько секунд смотрела на сообщение, затем написала: «Да». Вечером она готовилась к его возвращению дольше обычного. Сделала макияж, хотя они никуда не собирались. Распустила волосы. Выбрала домашнее платье, которое подчёркивало талию. Когда Герман вошёл, он остановился в прихожей.

— Мы куда-то идём?

— Нет.

— Тогда мне нравится наш новый домашний дресс-код.

— Не привыкай.

Он поставил пакеты на кухонный стол и подошёл к ней. Моника заметила, что его взгляд скользнул по её лицу. Она сразу напряглась.

— Что?

— Ничего.

— Ты смотрел.

— На жену. Иногда позволяю себе.

— Я изменилась?

Герман нахмурился.

— В каком смысле?

— Внешне.

Он внимательно посмотрел на неё. Слишком внимательно. Моника уже пожалела, что спросила.

— Ты похудела?

— Нет.

— Тогда не знаю.

— Посмотри ещё.

— Моника.

— Просто скажи.

Герман помолчал.

— Ты устала. И нервничаешь. Это видно.

— А лицо?

— Что с лицом?

— Ничего.

Она отвернулась. Его ладонь легла ей на плечо.

— Ты меня пугаешь.

— Не надо.

— Тогда объясни.

Она могла сказать. Слова уже стояли в горле. Ей достаточно было произнести: «Я больна». Два коротких слова. После них всё стало бы честным. Но Моника представила, как Герман посмотрит на неё завтра. И послезавтра. Как будет замечать каждое изменение. Как станет слишком часто говорить, что она красива. Как начнёт беречь её. И промолчала.

— Просто возраст, — сказала она. — Похоже, я впервые его заметила.

Герман рассмеялся тихо.

— В тридцать четыре?

— Именно.

— Катастрофа.

— Для тебя смешно.

— Нет. Для меня ты странная.

Он притянул её к себе. Моника позволила обнять себя, но, когда он наклонился к ней, повернула голову. Его губы коснулись щеки вместо губ. Герман отстранился.

— Вот теперь точно что-то не так.

— Я устала.

— Ты сегодня уже это говорила?

— Нет.

— Значит, прогресс.

Он не стал настаивать. И от этого ей стало ещё хуже. После ужина Герман включил фильм. Моника села рядом, но всё время чувствовала свет от торшера, падающий прямо на её лицо. Раньше она даже не замечала его. Теперь казалось, что лампа подчёркивает каждую неровность. Она встала и выключила свет.

— Так лучше, — сказала она.

— Ты же ничего не увидишь.

— Увижу.

Комната погрузилась в полумрак. Экран телевизора освещал стены мягкими вспышками. Моника села ближе к Герману. В темноте ей было спокойнее. Он ничего не спросил. На следующий день Моника убрала из ванной увеличительное зеркало. Потом переставила настольную лампу в спальне так, чтобы свет падал сбоку. Через несколько дней попросила домработницу не включать верхний свет вечером.

— Он слишком резкий, — объяснила она.

Потом начала реже выходить без макияжа. Даже утром, если Герман был дома, она быстро наносила тон и тушь. Делала это почти незаметно, пока однажды он не вошёл в ванную и не увидел её перед зеркалом в семь часов утра.

— У нас гости?

— Нет.

— Тогда зачем ты красишься?

— Хочу.

— Хорошо.

И снова никаких вопросов. Его спокойствие сначала облегчало ей жизнь, потом стало раздражать. Монике хотелось, чтобы он заметил. И одновременно — чтобы не заметил никогда. Вечером, когда Герман обнял её в постели, она снова напряглась.

— Болит что-то? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему ты уже неделю как деревянная?

Она высвободилась мягко, будто просто устраивалась удобнее.

— Мне жарко.

Герман убрал руку.

— Хорошо.

Через минуту он отвернулся. Моника лежала с открытыми глазами. Ей хотелось вернуть его руку обратно. Но вместо этого она прислушивалась к его дыханию и думала о том, что делает всё именно для того, чтобы он не начал жалеть её. А в результате сама день за днём отодвигала его. Утром она нашла на кухне записку: «Уехал рано. Завтрак в холодильнике. Не забудь поесть». Ни одного вопроса. Ни одного требования. Только привычная забота. Моника села за стол и вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, почти сердито. Ей было жалко не себя сегодняшнюю, а ту женщину, которая ещё месяц назад могла ходить по дому без косметики, смеяться под ярким светом, раздеваться перед мужем, не думая, куда он смотрит. Слёзы прошли быстро. Она умылась и снова подошла к зеркалу.

Изменения были небольшими. Настолько небольшими, что другой человек, возможно, ничего бы не заметил. Но Моника знала своё лицо слишком хорошо. Она провела пальцем по линии скулы.

— Главное — не говорить ему, — произнесла она вслух.

В пустой ванной собственный голос прозвучал чужим. Моника повторила тише:

— Пока не говорить.

Так было легче. Пока — означало, что это не ложь навсегда. Пока — оставляло возможность однажды всё объяснить. Пока — позволяло ещё немного пожить в доме, где Герман смотрел на неё так же, как раньше. Она выключила свет раньше, чем вышла из ванной.

Глава 5. Женщина, которую он выбрал

В субботу утром Герман предложил поехать за город. Без предупреждения, без заранее собранных вещей и без обычных для него попыток вписать отдых в расписание. Он просто вошёл на кухню, поставил перед Моникой чашку кофе и сказал, что через час они уедут.

— Куда? — спросила она.

— Туда, где телефон плохо ловит.

— Это угроза?

— Предложение.

Моника хотела отказаться. У неё была назначена процедура в салоне, которую она теперь называла «уходом», хотя на самом деле уже относилась к ней как к защите. Ей казалось, что если делать всё правильно — кремы, маски, массажи, косметологи, — болезнь будет обязана остановиться хотя бы из уважения к её усилиям. Но Герман смотрел спокойно и ждал ответа.

— Хорошо, — сказала она.

Он улыбнулся.

— Тогда без каблуков.

— Это уже диктатура.

— Я давно к ней шёл.

Через полтора часа они были на трассе. Город постепенно остался позади, дома стали ниже, реклама реже, а небо шире. Моника сидела у окна, спрятав глаза за тёмными очками, хотя солнце было неярким. Герман вёл одной рукой. Вторую иногда клал ей на колено, будто проверяя, рядом ли она. Раньше этот жест успокаивал. Теперь Моника каждый раз думала, чувствует ли он изменения в её теле.

— Ты напряжена, — сказал он.

— Нет.

— У тебя колено каменное.

— Значит, возраст.

— Опять возраст?

— Удобное объяснение.

— Для всего?

Она повернула голову к окну.

— Почти.

Он не продолжил. Они приехали в небольшой дом у озера, принадлежавший друзьям Германа. Хозяев не было. На террасе стояла старая плетёная мебель, в саду ещё держались поздние цветы, а за участком начинался лес. Моника сразу заметила главное: в доме почти не было зеркал. Это должно было обрадовать. Почему-то стало страшнее. Герман открыл окна, включил отопление и нашёл на кухне чай. Всё делал сам, без привычной помощи сотрудников, водителей, ресторанов, ассистентов. В такие моменты Моника вспоминала, что когда-то он жил гораздо проще и не видел в бытовых мелочах ничего унизительного.

— Пойдём гулять, — сказал он.

— Сейчас?

— Именно сейчас.

— Я даже не переоделась.

— Ты одета.

— Ты ничего не понимаешь.

— Семь лет брака подтверждают.

Она всё-таки пошла. Тропа вдоль озера была влажной после ночного дождя. Моника шла медленно, иногда придерживалась за его руку. В лесу пахло сырой корой и холодной водой. Людей почти не было. Здесь никто не смотрел на неё. Никто не оборачивался. Никто не сравнивал. И впервые за долгое время она почувствовала не облегчение, а пустоту.

— О чём думаешь? — спросил Герман.

— Ни о чём.

— Ты очень много думаешь для человека, который ни о чём не думает.

Она остановилась.

— А ты помнишь, как мы познакомились?

Герман тоже остановился.

— Конечно.

— Всё?

— Не всё. Но главное.

— Что было главным?

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Почему спрашиваешь?

— Просто вспомнила.

— Тогда расскажи свою версию.

Моника усмехнулась.

— Галерея. Толпа людей. Ты подошёл. Сказал какую-то глупость.

— Я не говорил глупостей.

— Говорил.

— Это клевета.

— Потом мы выпили вина, ты попросил номер телефона.

Герман покачал головой.

— Очень удобная версия.

— А какая правильная?

— Ты плакала на лестнице.

Она молчала. Он продолжил:

— Тушь растеклась. Ты была злая. Сказала мне, чтобы я ушёл.

— Я не говорила.

— Говорила глазами.

— Это не считается.

— Потом всё-таки взяла воду.

Моника смотрела на него.

— И ты решил познакомиться?

— Нет.

— А что решил?

Герман пожал плечами.

— Что не хочу оставлять тебя там одну.

Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

— Почему?

— Не знаю.

— Ты всегда всё знаешь.

— Значит, это исключение.

Они снова пошли. Несколько минут слышались только шаги по мокрой листве.

— Ты заметил меня до лестницы? — спросила Моника.

— В зале?

— Да.

Он задумался.

— Наверное.

— «Наверное»?

— Там было много людей.

— А меня ты не запомнил?

— Не так.

Моника остановилась второй раз.

— Что значит «не так»?

Герман посмотрел на неё уже серьёзно.

— Ты хочешь услышать, что я увидел самую красивую женщину в комнате и сразу потерял голову?

Она почувствовала раздражение.

— А если хочу?

— Тогда придётся соврать.

Моника отвернулась.

— Спасибо.

Он взял её за руку.

— Не обижайся.

— Я не обиделась.

— Конечно.

— Герман.

— Я заметил тебя по-настоящему на лестнице, — сказал он. — Когда ты сидела там, злилась на весь мир, плакала и пыталась сделать вид, что тебе никто не нужен.

Моника не ответила.

— Вот тогда я тебя запомнил, — добавил он.

Она смотрела на его лицо и вдруг увидела тот вечер так, как давно не позволяла себе видеть. Ей было двадцать шесть. Отец умер три недели назад. Она почти не выходила из дома, но подруга уговорила её поехать на открытие выставки. Моника согласилась не потому, что хотела людей, а потому что боялась ещё одного вечера в квартире матери, где всё напоминало о потере. Она надела чёрное платье. Собрала волосы. Сделала макияж тщательнее обычного. В тот вечер она впервые поняла, насколько легко внешность может обманывать окружающих. Ей говорили, что она великолепно выглядит. Она благодарила. Ей предлагали шампанское. Она брала бокал. Кто-то спросил, где она отдыхала летом, и Моника ответила так спокойно, будто несколько дней назад не выбирала вместе с матерью фотографию отца для траурной рамки. Потом стало нечем дышать.

Она вышла из зала, нашла лестницу между этажами и села прямо на ступеньку. Сначала плакала тихо. Потом перестала сдерживаться. Именно такой её увидел Герман. Без правильной позы. Без улыбки. С размазанной тушью. С красным носом. С дрожащими руками. Он не сказал: «Не плачьте». Не спросил: «Что случилось?» Не начал утешать. Просто сел ниже на две ступеньки.

— Вам плохо? — спросил он.

Моника тогда посмотрела на него с ненавистью.

— Нет. Я всегда так отдыхаю.

Герман кивнул.

— Хороший способ.

Её это разозлило ещё больше.

— Вы можете уйти?

— Могу.

Но не ушёл. Через минуту спросил:

— Воды принести?

— Нет.

Ещё через минуту она сказала:

— Да.

Он поднялся и исчез. Моника была уверена, что не вернётся. Вернулся. Принёс бутылку воды и бумажные салфетки.

— Салфетки зачем?

— На всякий случай.

— Я ужасно выгляжу?

Герман посмотрел на неё и ответил:

— Вы ужасно расстроены.

Она тогда запомнила именно это. Не «ужасно выглядите». «Ужасно расстроены». Сейчас, спустя восемь лет, эта разница вдруг показалась огромной. Моника снова почувствовала холодный воздух леса и руку Германа в своей ладони.

— Ты тогда даже не сказал, что я красивая, — произнесла она.

— Нужно было?

— Обычно мужчины говорят.

— Я понял.

— Что понял?

— Что допустил стратегическую ошибку.

Она тихо рассмеялась.

— Поздно исправлять.

— Я готов прожить с последствиями.

Они дошли до деревянного мостика. Вода была почти неподвижной, серой, отражала облака. Герман опёрся на перила. Моника встала рядом.

— А когда ты понял, что любишь меня?

Он повернулся.

— Сегодня допрос?

— Ответь.

Герман некоторое время смотрел на озеро.

— Не знаю точного дня.

— Так не бывает.

— Почему?

— Должен быть момент.

— У меня не было момента.

— Тогда как?

Он слегка улыбнулся.

— Однажды понял, что все решения автоматически принимаю с учётом тебя. Куда ехать. Когда возвращаться. Что покупать. С кем встречаться. Будто ты уже была частью моей жизни раньше, чем мы договорились, что это так.

Моника опустила глаза.

— Очень романтично.

— Я старался.

— А внешность?

Герман вздохнул.

— Опять?

— Мне интересно.

Он повернулся к ней всем корпусом.

— Да, ты красивая.

— Была?

— Моника.

— Я просто спросила.

— Ты красивая. Сейчас. Тогда. Обычно. Когда злишься. Когда болеешь. Когда просыпаешься с отпечатком подушки на щеке.

Она попыталась улыбнуться.

— Но если бы не была?

Герман помолчал.

— Ты пытаешься получить от меня ответ на вопрос, которого я не понимаю.

— Очень простой вопрос.

— Нет. Ты спрашиваешь, был бы я с тобой, если бы ты была другим человеком. Но внешность не делает тебя другим человеком.

Эти слова должны были успокоить. Не успокоили. Потому что Моника знала то, чего не знал он. Она знала, что изменение уже началось. Знала заключение врачей. Знала слово «прогрессирование». И потому слышала в его ответе не обещание, а гипотезу. Одно дело говорить о старости, простуде, растрёпанных волосах. Другое — каждый день смотреть на лицо, которое перестаёт быть знакомым.

— Пойдём обратно, — сказала она.

— Замёрзла?

— Немного.

Герман снял куртку.

— Не надо.

— Надень.

— А ты?

— Я героический.

— Сам говорил, что пугливый.

— Это другая линия характера.

Она всё-таки надела куртку. Она пахла им. По дороге назад Герман рассказывал историю о своём первом бизнесе, который едва не разорился из-за поставщика. Моника слушала вполуха. В памяти снова и снова возникала лестница. Она никогда не считала этот эпизод началом их любви. Для неё началом был первый ужин. Первое красивое платье, которое она надела специально для него. Первый букет. Первый поцелуй. Теперь оказалось, что для Германа всё началось раньше. В тот момент, когда она сама меньше всего хотела, чтобы её кто-нибудь видел. После обеда пошёл дождь. Они остались в доме. Герман разжёг камин, нашёл старые пластинки и поставил музыку. Моника сидела на ковре у дивана, завернувшись в плед. Он принёс ей чай.

— Спасибо.

— Не за что.

— Герман.

— Да?

— Почему ты тогда не ушёл?

Он понял сразу, о чём она.

— На лестнице?

— Да.

Он сел рядом.

— Потому что ты сказала «уйдите» так, будто очень хотела, чтобы кто-то остался.

У Моники защипало глаза. Она отвернулась к огню.

— Ты иногда придумываешь красивые версии задним числом.

— Иногда.

— А сейчас?

— Сейчас нет.

Она молчала. Герман положил ладонь ей на затылок и легко провёл пальцами по волосам. Моника вдруг захотела рассказать ему всё. Не потому, что перестала бояться. Просто устала бояться одна. Она даже открыла рот.

— Герман…

Он посмотрел на неё.

— Что?

Моника увидела его глаза. Спокойные. Тёплые. Знакомые. И испугалась сильнее. Если сказать сейчас, этот взгляд изменится. Пусть не навсегда. Пусть всего на секунду. Но она увидит. И потом уже никогда не сможет забыть.

— Ничего, — сказала она.

Герман не убрал руку.

— У тебя в последнее время слишком много «ничего».

— Пройдёт.

— Хорошо.

Он произнёс это без нажима. Моника почти рассердилась.

— Почему ты не спрашиваешь?

— Ты скажешь, когда сможешь.

— А если не скажу?

— Тогда буду рядом, пока не скажешь.

Она опустила голову. Вот этого она боялась больше всего. Не того, что Герман уйдёт. А того, что он останется. Останется из долга. Из жалости. Из порядочности. И однажды она уже не сможет отличить любовь от милосердия. Вечером они легли рано. В комнате было темно, только дождь тихо стучал по стеклу. Моника долго не могла уснуть. Герман спал рядом. Она повернулась к нему и осторожно коснулась его лица. Он не проснулся. Моника провела пальцами по его брови, виску, щеке. Потом убрала руку. Ей вдруг пришла страшная мысль. Она знала его лицо на ощупь. А знает ли он её так же? И если однажды её лицо изменится — узнает ли? Утром Герман проснулся раньше. Моника открыла глаза от запаха кофе. Он стоял у окна с чашкой в руке.

— Доброе утро, — сказал он.

Она села.

— Доброе.

На лице не было макияжа. Волосы растрепались. Свет падал прямо на неё. Моника машинально потянула плед выше, почти до подбородка. Герман заметил.

— Холодно?

— Немного.

Он подошёл и сел рядом. Несколько секунд просто смотрел. Моника выдержала этот взгляд. Потом не выдержала.

— Что?

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Да.

— Почему?

Герман улыбнулся.

— Потому что могу.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Моника закрыла глаза. Ей захотелось запомнить эту секунду. До болезни. Хотя болезнь уже была. До изменений. Хотя они уже начались. До того дня, когда ей придётся узнать, достаточно ли любви, если от красоты останется только память. Она открыла глаза. Герман уже отошёл к окну. Моника смотрела на него и впервые подумала о том, что, возможно, всю их совместную жизнь ошибалась в одном. Она была уверена, что он когда-то выбрал самую красивую женщину в комнате. А Герман, похоже, помнил совсем другую женщину. Ту, которая сидела на лестнице и плакала.

Глава 6. Зеркала

Первое зеркало Моника сняла сама. Оно висело в спальне напротив окна — высокое, в тонкой латунной раме, выбранное когда-то потому, что отражало человека целиком и не искажало фигуру. Раньше Моника любила его. Вставала перед ним утром, выбирала платье, собирала волосы, иногда просто проходила мимо и машинально поправляла плечо или подбородок. Теперь зеркало словно ждало её. Каждое утро она старалась не смотреть туда сразу. Сначала шла в ванную, умывалась, включала мягкий боковой свет, наносила крем. Потом всё равно возвращалась. И каждый раз видела чуть больше, чем накануне. Не настолько, чтобы другой человек обязательно заметил. Но Моника знала каждую линию собственного тела слишком хорошо.

Левая щека стала плотнее. Контур подбородка — менее чётким. Талия менялась странно: не полнела, а будто становилась иной по форме. На бёдрах появилась тяжесть, которой раньше не было. Вес колебался всего на килограмм, максимум два. Это пугало сильнее. Если бы она просто поправилась, существовали бы диета, спорт, дисциплина. Здесь дисциплина ничего не решала. В то утро она стояла перед зеркалом в белье и медленно поворачивалась боком. На столике лежал телефон. Моника открыла папку, которую создала несколько недель назад и назвала нейтрально — «Документы». На самом деле там были только фотографии. Лицо утром. Лицо вечером. Профиль. Фигура. Кисти рук. Плечи. Она фотографировала себя почти ежедневно, хотя Савельев этого не просил. Сначала ей казалось, что снимки помогают сохранять объективность.

Потом она поняла: они лишь дают страху доказательства. Моника открыла фотографию месячной давности и поставила телефон рядом с отражением. Разница была. Небольшая. Но была. Она приблизилась к зеркалу.

— Что ты делаешь?

Голос Германа прозвучал за спиной так неожиданно, что Моника вздрогнула и почти выронила телефон. Он стоял в дверях спальни, уже одетый, с часами в руке.

— Ничего.

— Ты опять разговариваешь с зеркалом?

— Оно умнее некоторых людей.

— Это выпад в мою сторону?

— Если узнал себя — значит, да.

Герман улыбнулся, но взгляд его задержался на ней. Моника сразу взяла халат.

— Замёрзла?

— Немного.

Она быстро запахнулась. Герман надел часы и подошёл ближе.

— Вчера ты сказала то же самое.

— Осень.

— В квартире двадцать четыре.

— Значит, я стала мерзлявой.

Он молчал несколько секунд.

— Моника.

— Что?

— Ты прячешься от меня?

Вопрос был настолько точным, что она почувствовала раздражение.

— Не придумывай.

— Тогда почему ты перестала переодеваться при мне?

Она отвернулась к шкафу.

— Я не перестала.

— Перестала.

— Тебе показалось.

— Хорошо.

Его спокойное «хорошо» снова задело сильнее спора. Моника резко повернулась.

— Почему ты всегда так говоришь?

— Как?

— «Хорошо». Будто тебе всё равно.

Герман посмотрел на неё внимательнее.

— Если бы мне было всё равно, я бы не спрашивал.

Она ничего не ответила. Он подошёл совсем близко.

— Я вижу, что тебе плохо.

Моника подняла глаза. Именно этих слов она боялась. Я вижу. Герман произнёс их просто, без скрытого смысла, но внутри у неё будто что-то оборвалось.

— Мне не плохо.

— Тогда скажи, что происходит.

— Ничего.

Он вздохнул.

— Опять ничего.

— Герман, мне не хочется сейчас разговаривать.

— Хорошо.

Она почти засмеялась от злости.

— Вот. Опять.

— А что мне делать? Заставить тебя?

Моника отвернулась.

— Нет.

— Тогда я подожду.

Он поцеловал её в висок и вышел. Через минуту хлопнула входная дверь. Моника осталась перед зеркалом одна. Теперь отражение выглядело хуже, чем пять минут назад. Потому что в нём было уже не только лицо. В нём была ложь. Она смотрела на себя долго. Потом вдруг шагнула вперёд, взялась за раму и попыталась снять зеркало с креплений. Оно оказалось тяжелее, чем она думала. Моника раздражённо дёрнула его вверх. Рама ударилась о стену. На шум прибежала домработница.

— Моника Андреевна, что случилось?

— Помогите снять.

— Зеркало?

— Да.

— Оно же закреплено.

— Я вижу.

Женщина замялась.

— Может, вызвать кого-то?

— Вызовите.

Через два часа зеркало уже стояло у стены в коридоре, завёрнутое в плёнку.

— Куда его? — спросил мастер.

— В кладовую.

— Совсем?

— Совсем.

Когда зеркало унесли, на стене остались два маленьких отверстия. Моника посмотрела на пустое место и впервые за много дней почувствовала облегчение. Оно длилось до вечера. Герман вошёл в спальню, снял пиджак и сразу заметил стену.

— Где зеркало?

— Убрала.

— Зачем?

— Надоело.

— За семь лет?

— Представь себе.

Он посмотрел на стену, потом на неё.

— Я что-то пропустил?

— Нет.

— Моника.

— Что?

— Ты убрала зеркало, переставила свет в ванной, красишься утром раньше, чем я просыпаюсь, и почти не переодеваешься при мне.

Она замерла. Герман говорил спокойно, но теперь в его голосе не было шутки.

— Ты ведёшь список?

— Нет. Я живу рядом.

Моника почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Я просто стала внимательнее к себе.

— Почему?

— Потому что могу.

— Это ответ?

— Другого нет.

Герман несколько секунд смотрел на неё. Потом кивнул.

— Ладно.

Он ушёл в ванную. Моника села на край кровати. Ей было стыдно. И одновременно страшно. Он замечал. Пока не то, что она пыталась скрыть, но всё вокруг. Слишком многое. Она взяла телефон и открыла новую фотографию. Лицо выглядело хуже из-за слёз в глазах. Моника удалила снимок. Потом удалила ещё один. И ещё. На пятом остановилась. Нет. Она не могла уничтожить доказательства. Ей нужно было знать, насколько быстро всё идёт. Она закрыла папку. В ванной шумела вода. Моника подошла к двери.

— Герман.

— Да?

— Ты правда думаешь, что я изменилась?

Вода выключилась. Через несколько секунд он вышел, вытирая руки полотенцем.

— В каком смысле?

— Внешне.

— Мы это уже обсуждали.

— Ответь сейчас.

Герман прислонился к косяку.

— Ты устала. Стала тревожной. Это видно.

— Я не об этом.

— А о чём?

— О лице. О фигуре.

Он посмотрел на неё внимательно. Моника выдержала этот взгляд всего несколько секунд.

— Не надо так смотреть.

— Ты сама попросила.

— Слишком долго.

— Тогда не знаю, как отвечать.

— Просто скажи.

Герман подошёл ближе.

— Я вижу тебя каждый день. Может, поэтому не замечаю того, что ты замечаешь сама.

У неё сжалось горло.

— То есть что-то есть?

— Я этого не сказал.

— Но подумал.

— Моника.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я подтвердил то, во что ты уже поверила.

Она отступила.

— Ничего я не хочу.

— Хочешь.

— Не психоанализируй меня.

— Я не умею.

— Вот и не надо.

Она вышла из спальни. Герман не пошёл следом. На кухне было ярко. Моника выключила верхний свет и оставила только подсветку над столешницей. Так лицо почти не отражалось в тёмном окне. Она налила воды. Руки дрожали. Через несколько минут Герман вошёл и поставил рядом её телефон.

— Ты забыла.

— Спасибо.

Он заметил открытый экран. На нём была папка с фотографиями. Моника мгновенно заблокировала телефон. Слишком поздно. Герман успел увидеть несколько одинаковых снимков её лица.

— Это что?

— Ничего.

— Ты фотографируешь себя каждый день?

— Иногда.

— Зачем?

— Я сказала: иногда.

— Моника, я не спрашиваю «как часто». Я спрашиваю «зачем».

Она взяла телефон.

— Мне так хочется.

— Хорошо.

Он произнёс это тихо. На этот раз Моника не вспылила. Она увидела усталость в его лице. И поняла, что делает с ним то, чего сама боялась больше всего: заставляет жить рядом с человеком, который каждый день становится чуть менее понятным.

— Прости, — сказала она.

Герман удивился.

— За что?

— Я в последнее время…

Она замолчала. Скажи. Скажи сейчас. Ей достаточно одного предложения. Но вместо этого она произнесла:

— Нервная.

— Я заметил.

— Пройдёт.

— Надеюсь.

Он взял стакан и налил себе воды. Моника смотрела на его профиль.

— Ты сердишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— За что?

— За то, что ты не доверяешь мне достаточно, чтобы сказать, что происходит.

Эти слова ударили точнее, чем она ожидала.

— Я доверяю.

— Тогда я не понимаю.

Моника отвернулась.

— Не всё можно объяснить сразу.

— Хорошо.

Она закрыла глаза. Снова это слово. Но теперь в нём не было равнодушия. Было терпение. А терпение оказалось почти невыносимым. В ту ночь Моника долго лежала без сна. Герман спал рядом, отвернувшись к окну. Она смотрела на его спину и думала, что раньше между ними никогда не было столько пространства, хотя кровать оставалась той же. Утром он уехал рано. Моника проснулась одна. По привычке повернула голову туда, где раньше висело зеркало. Стена была пустой. Она испытала облегчение. Потом встала и пошла в ванную. Там зеркало осталось. Моника остановилась у двери. Не вошла. Вернулась на кухню. Сварила кофе. Села у окна. И впервые за много лет провела почти целый час, не посмотрев на собственное отражение. Это был самый спокойный час за последние недели. Но потом телефон случайно включился от уведомления.

На чёрном экране на мгновение появилось её лицо. Моника замерла. Отражение было тёмным, нечётким, почти чужим. И всё равно она сразу увидела то, что искала. Левую щёку. Линию подбородка. Новый изгиб лица. Телефон снова погас. Моника сидела неподвижно. Она поняла, что убрать зеркала недостаточно. Потому что самое беспощадное зеркало теперь находилось у неё в голове.