Read the book: «Чего ты хочешь?»

ГЛАВА 1Кольцо впору

Кольцо зацепилось за пододеяльник, когда Лида потянула руку из-под подушки. Тонкая нить вытянулась петлёй. Она приподняла ткань, осторожно освободила зубец оправы и только тогда вспомнила.

Вчера Антон сделал ей предложение.

Спросонья всё ещё казалось обычным: утро, суббота, можно не вставать. Теперь следовало что-то почувствовать. Лида поднесла ладонь к лицу. Камень был почти бесцветным, но стоило повернуть запястье, как внутри вспыхнула зелёная точка.

За её спиной дышал Антон. Одна его нога лежала поверх одеяла; на пятке белела полоска сухой кожи. Лида знала эту полоску, знала маленькую родинку под его лопаткой, привычку оставлять часы циферблатом вниз. Знала, что по утрам он сначала проверяет сообщения и только потом здоровается. Незнакомым было кольцо. Из-за него собственная рука казалась приготовленной для съёмки: вот сейчас кто-то поправит пальцы, попросит не двигаться.

Она положила ладонь на простыню.

Телефон на тумбочке коротко задрожал. На экране появилось мамино сообщение:

«Ну что, невеста, проснулась?»

Ниже стояли три красных сердца.

Лида убавила яркость. Сообщений было много. Ночью, пока они ехали из ресторана, Антон выложил фотографию: её рука в его ладони, бокалы, размытые огни за окном. Под снимком написал: «Она сказала да».

Она действительно сказала. Не сразу — сперва засмеялась, прикрыла рот, потому что так сильно растерялась. Официант остановился рядом с бутылкой вина. За соседним столом женщина с высокой причёской повернулась всем корпусом. Антон смотрел снизу вверх, и Лида вдруг испугалась за его брюки: на полу возле ножки стула лежала масляная крошка.

— Да, — сказала она. — Конечно.

Кто-то захлопал.

Сейчас приятельница, с которой они не виделись с института, писала: «Вы идеальная пара!» Начальница прислала: «Поздравляю! Главное, не уходи сразу в декрет, у нас на тебя большие планы». Двоюродная сестра хотела знать, где свадьба. Незнакомая Лиде женщина с общей фотографией вместо портрета поставила шесть сердечек.

Лида отвечала одинаково: «Спасибо большое!» Иногда добавляла восклицательный знак, иногда убирала — чтобы не выглядело так, будто она всем пересылает одно и то же.

Антон заворочался.

— Который час?

— Девятый.

Он нашёл свой телефон, посмотрел на экран. Лида сидела, удерживая одеяло под мышками. В спальне было прохладно; окна здесь не открывались, и температуру Антон задавал с небольшой панели у двери. Она до сих пор путалась в её обозначениях.

— Доброе утро, невеста, — сказал он наконец.

Поцеловал её в плечо. Щетина царапнула кожу.

— Доброе.

— Ну как?

— Что?

Он взял её за пальцы.

— Не жмёт?

— Нет. В самый раз.

— Я же говорил, угадаю.

На самом деле размер она назвала ему в ноябре, когда они выбирали часы для его матери. Продавщица предложила Лиде примерить кольцо из соседней витрины, и Антон тогда спросил как будто между прочим. Она запомнила этот вопрос. Потом несколько недель, отправляясь с ним в ресторан, особенно тщательно красила ногти.

— Красивое, — сказала Лида.

Он довольно кивнул и встал.

В его квартире всё было удобным, если знать, как этим пользоваться. Ящики кухни открывались от нажатия, вода из крана шла сразу нужной температуры, шторы разъезжались сами в половине девятого по будням. Только ночью, встав за водой, Лида иногда долго водила рукой вдоль стены, пытаясь найти выключатель.

Её вещи помещались на одной полке в ванной и в двух нижних ящиках комода. Остальное оставалось в съёмной однокомнатной квартире на другом конце города. Там батарея стучала перед рассветом, а дверца шкафа закрывалась лишь после удара бедром. Зато спросонья она могла достать чашку, даже не открывая глаз.

На кухне Антон уже включил кофемашину. Та гудела, перемалывая зёрна.

— Я к одиннадцати поеду, — сказал он. — На час, максимум на полтора. Надо кое-что по работе закрыть.

— Сегодня?

— Лид, я быстро. Потом можем заехать к моим. Мама вчера так обрадовалась.

Она села на высокий стул у стойки. Босая ступня не доставала до пола, металлическая перекладина холодила подошву.

— Я с Викой собиралась встретиться.

— Так зови сюда. Чего вам по кафе таскаться?

Он поставил перед ней чашку. Кофе был из маленькой пачки, которую Антону привёз приятель. Лида помнила цену, потому что, услышав её, переспросила: за килограмм? Оказалось — нет.

Ей хотелось чаю и хлеба с маслом, но чай нужно было искать, а хлеб здесь держали в морозильнике и потом разогревали в приборе с несколькими непонятными режимами. Она обхватила чашку.

— Хорошо. Позову.

— И маме своей набери. Она мне уже написала.

— Что написала?

— Что доверяет мне самое дорогое.

Он улыбнулся. Лида тоже.

Мать произнесла эту фразу ещё осенью, на своём дне рождения. Тогда Антон привёз большой букет и сам поправил дверцу кухонного шкафа, которая месяц держалась на одной петле. После его ухода мама долго складывала упаковочную бумагу: такую жалко было выбрасывать.

«Видно человека, — сказала она. — Без лишних слов».

Телефон зазвонил прежде, чем Лида успела сделать глоток.

— Возьми, — предложил Антон. — А то волнуется.

Мама заговорила сразу, не дождавшись приветствия:

— Ну наконец-то. Я тебе пишу, пишу.

— Мы только встали.

— Голос сонный. Поздно легли?

— Да.

Лида повернулась к окну. Внизу мужчина в оранжевой куртке вынимал мусор из урны. Один пакет зацепился, и он дёрнул его с такой силой, что содержимое рассыпалось на дорожку. Несколько секунд мужчина стоял неподвижно, с обрывком в руке.

— Я тёте Свете уже сказала, — продолжала мама. — Она вас поздравляет. Конечно, расспрашивала, когда свадьба, но я говорю: дети сами решат.

— Мы ещё не обсуждали.

— Ну вы не затягивайте. Хорошие места заранее разбирают. Антон что думает?

— Не знаю.

— Так поговорите. Ты же понимаешь, теперь всё серьёзно.

Лида провела ногтем по крошечной царапине на столешнице.

Раньше она её не замечала.

— Понимаю.

Мама помолчала, потом заговорила тише:

— Я так за тебя рада. Наконец можно выдохнуть.

В двадцать семь лет Лида работала, платила за квартиру, сама записывалась к врачам, меняла перегоревшие лампочки и однажды даже сумела оспорить ошибочное списание денег в банке. Однако до вчерашнего вечера, выходило, за неё полагалось задерживать дыхание.

— Мам, я потом позвоню.

— Только фотографию нормальную пришли. Где вы оба, а не одни руки. И не вздумай отмахиваться, надо сохранить на память.

Антон слушал вполуха, листая что-то в телефоне.

— Всё хорошо? — спросил он, когда разговор закончился.

— Да. Рада.

— Ну и отлично.

Он полез в холодильник за яйцами. Предложил ей омлет. Лида отказалась, сославшись на то, что ещё не проснулась, и написала Вике адрес, хотя та его знала.

В ответ пришло: «Буду через час. Тебя кормить?»

«Нет», — набрала Лида.

Потом стёрла.

«Привези что-нибудь с творогом».

Пока Антон принимал душ, она вернулась в спальню. На кресле лежало вчерашнее платье. Подняв его, Лида почувствовала запах ресторана: духи, жареное мясо, немного дыма от свечи, которую официант задул перед подачей десерта. На подоле осталось светлое пятнышко.

Ей вдруг захотелось позвонить в ресторан и узнать, чем его вывести. Это был понятный вопрос, с которым можно было обратиться к человеку и получить ответ: холодной водой или тёплой, тереть или промокать.

Она повесила платье в шкаф.

Выбрала джинсы и мягкую полосатую кофту. Посмотрела на себя в зеркало и переоделась в светлую блузку. Волосы собрала, снова распустила. На нижнем веке отпечаталась вчерашняя тушь; Лида смыла её ватной палочкой и нанесла новую.

Антон вышел из ванной уже одетым, пахнущий чистым бельём и чем-то горьковатым.

— Ты чего нарядная?

— Просто.

Он поправил у неё воротник, загнувшийся внутрь.

— Мне нравится.

У двери задержался с ключами в руке.

— Ты сегодня здесь остаёшься?

— Наверное.

— Возьми уже вещи, сколько можно ездить. Теперь-то чего ждать?

Она пригладила рукав блузки.

— Надо разобрать сначала.

— Там разбирать на один вечер. Если надо, машину пришлю.

— Я скажу.

Он поцеловал её быстро, привычно, и ушёл. Через минуту телефон сообщил, что Антон перевёл ей деньги. Следом появилось: «Закажите себе что-нибудь вкусное».

Лида написала: «Спасибо».

Кофе остыл. На поверхности возле края чашки собрались мелкие бурые пузырьки. Она отнесла его к раковине, но выливать не стала: вспомнила цену пачки. Поставила обратно.

До прихода Вики оставалось двадцать минут.

Лида убрала с плиты сковороду, вытерла каплю воды у крана, расправила покрывало. Проходя мимо зеркала в прихожей, всякий раз замечала руку — вернее, белое пятнышко на пальце. Оно привлекало взгляд даже в сумраке.

Нужно было отправить матери фотографию. Она открыла вчерашние снимки. На одном Антон обнимал её за талию, а она прижимала ладонь к его груди. Оба улыбались. Её лицо казалось чуть более оживлённым, чем она помнила.

Лида приблизила изображение.

Красивое платье. Ровные зубы. Мужчина, который не исчезал после ссоры, не занимал у неё денег, помнил, что у матери больная спина. Просторная квартира, куда можно привезти книги и зимние сапоги. Всё находилось на своих местах.

Только радость почему-то не помещалась в эту картинку.

Она закрыла увеличенное изображение и отправила снимок.

Вика позвонила в дверь два раза подряд. На её куртке блестели капли; из бумажного пакета пахло тёплым тестом.

— У вас внизу допрос, — сказала она вместо приветствия. — К кому, в какую квартиру. Чуть не спросили, с какой целью ватрушки.

Лида засмеялась и потянулась за пакетом.

— Дождь?

— Нет, это я так вспотела от важности момента.

Вика скинула ботинки, поставила их у стены. Один завалился набок. Лида машинально выпрямила его носком ноги.

— Поздравляю, — сказала подруга уже другим голосом и обняла её.

От мокрой куртки пахло улицей. Лида прижалась щекой к холодному плечу и на мгновение закрыла глаза.

— Подожди, я же сырая.

— Ничего.

На кухне Вика огляделась.

— Жених где?

— По работе уехал. Скоро вернётся.

— Есть чай?

— Сейчас найду.

Они открыли три шкафа, прежде чем обнаружили коробку. Вика достала две кружки, Лида вскипятила воду. Ватрушки оказались ещё мягкими; творог прилипал к бумаге, и подруга соскребла его пальцем.

— Тарелки дать?

— Обойдёмся. Ты ешь, а то смотришь как на выставке.

Лида откусила. Тесто было сладким, чуть влажным возле начинки. Она вдруг поняла, что очень голодна.

Некоторое время они обсуждали дождь, сломанный лифт у Вики и общую знакомую, которая записалась на курсы керамики, а теперь не знала, куда девать кривые миски. Лида съела половину ватрушки и потянулась за второй, не закончив первую.

— Ты торопишься? — спросила Вика.

— Нет.

— Тогда дожуй.

Подруга подвинула ей салфетку. Лида вытерла пальцы, осторожно обходя кольцо.

— Ну, показывай.

Она протянула руку через стойку. Вика придержала её за запястье, повернула к окну.

— Ничего себе.

Камень вспыхнул.

— Красивое, — сказала Лида.

— Очень. С размером угадал?

— Да. Даже менять не надо.

Вика отпустила её руку и откинулась на спинку стула.

— Рассказывай.

Лида рассказала про ресторан. Про официанта, который всё знал заранее и потому странно улыбался. Про женщину за соседним столом. Про то, как у Антона не сразу открылась коробочка.

— Он нервничал, представляешь? У него обычно всё получается, а тут никак.

— И что ты?

— Я тоже. Там все смотрели. Потом ещё десерт принесли с надписью. Мы даже не доели.

Она замолчала. Вика ждала продолжения.

Лида взяла чашку, подула на чай.

— Мама уже место для свадьбы предлагает.

— Быстро.

— Она давно присмотрела. Там у коллеги дочь выходила замуж.

— А вы что решили?

— Пока ничего. Наверное, летом.

Это «летом» возникло само собой. Лида даже не успела понять, согласна ли она ждать до лета или, наоборот, теперь нужно спешить.

Вика посмотрела на неё внимательнее.

— Ты устала?

— Немного. Поздно легли.

— Можно было перенести. Я бы не обиделась.

— Нет, хорошо, что ты пришла.

Лида сказала это слишком быстро и принялась складывать бумажный пакет. Сначала пополам, потом ещё раз. Внутри хрустнули крошки.

— Просто странно, — добавила она. — Вчера всё было как всегда. А сегодня все уже спрашивают, где будем праздновать, сколько гостей. Начальница про декрет написала.

Вика усмехнулась, но ничего не ответила.

— Антон хороший, — сказала Лида.

Подруга слегка приподняла брови.

— Я знаю.

— И с мамой ладит. Ты бы видела, как она обрадовалась.

— Представляю.

— Он ведь всё продумал. Даже размер.

Вика опустила взгляд на кольцо. Лида держала руку на стойке, растопырив пальцы, будто сушила лак.

— А ты? — спросила подруга.

— Что я?

— Ты же этого хотела?

Лида открыла рот. Обычно нужные слова приходили сразу: конечно, очень, просто ещё не привыкла. Она уже сделала вдох, чтобы произнести что-нибудь из этого.

Из крана упала капля. Телефон возле сахарницы осветился очередным поздравлением.

Лида посмотрела на Вику, и та не отвела глаз, не засмеялась, не стала помогать.

Ответа не было.

ГЛАВА 2Хорошая девочка

— Я не знаю, — сказала Лида наконец.

Вика кивнула, словно речь шла о чём-то обыкновенном: будет ли дождь, остался ли дома хлеб.

От этого стало немного легче. И сразу стыдно.

— Только не подумай…

— Я пока ничего не думаю.

Подруга отломила край ватрушки. На бумагу посыпались крошки.

— Ты не обязана мне сейчас отвечать.

Лида потянулась за телефоном. Мать прислала фотографию раскрытой духовки: на противне лежала курица, обложенная картофелем. Под снимком было написано: «Жду вас к шести. Отказ не принимается».

— Мама ужин готовит.

— Поезжай.

— Мы вроде к его родителям собирались.

— Ну, разберётесь.

Вика сказала это без раздражения, но Лида заметила, как сама старательно уводит разговор туда, где есть дела, часы, адреса. Там она ещё умела отвечать.

Подруга ушла незадолго до возвращения Антона. На прощание обняла её в прихожей, не задевая мокрым рукавом блузку.

— Если захочешь поговорить, звони. Не обязательно сегодня.

Лида кивнула и, закрыв дверь, прислонилась к ней затылком. Потом выпрямилась: в замке уже поворачивался ключ.

Антон принёс холод с лестничной площадки, пакет с фруктами и хорошее настроение.

— Твоя мама звонила. Поедем к ней, моим я сказал, что завтра.

Он поставил покупки на пол.

— Ты чего стоишь? Не выспалась всё-таки?

— Наверное.

— В машине поспишь.

* * *

Мать открыла раньше, чем они позвонили. Видимо, услышала лифт.

На ней было тёмно-синее платье, которое она обычно надевала в гости, а поверх — фартук с выцветшими лимонами. Волосы у висков ещё держали следы заколок.

— Ну, заходите! Антон, разувайся, тапочки вот. Лида, не стой на сквозняке.

В прихожей пахло горячим жиром, укропом и мамиными духами. У зеркала лежала щётка для одежды, очищенная так тщательно, что на щетине осталось лишь несколько белых волосков. Всё было приготовлено к их появлению: место на вешалке, две пары тапочек, пустая ваза на тумбе.

Антон протянул букет.

— Это вам.

— Господи, зачем столько тратить.

Но стебли приняла осторожно, обеими руками. Приподняла цветы к лицу.

— Лидочка, подрежь, пожалуйста. Ножницы на кухне.

Дочь сняла ботинки и понесла букет. Из гостиной донеслось:

— Устал, наверное? Проходи, садись. Она сейчас.

На кухонном столе стояли три салатницы. У одной откололся край — Лида помнила этот скол ещё со школы. Тогда она задела посуду локтем, вытирая стол, и долго держала отколовшийся кусочек в ладони, прежде чем решилась показать матери.

Теперь салатница была повёрнута повреждённым краем к стене.

Лида обрезала стебли над раковиной. Вода потекла по рукаву. Она закатала манжеты и нашла в нижнем шкафу тяжёлую вазу.

— Только не холодную наливай! — крикнула мать.

— Помню.

Из комнаты уже слышался смех. Антон что-то рассказывал о дороге.

За столом ему отвели место возле окна, где не дуло из балконной двери. Лида села напротив матери. Над её плечом висела фотография с выпускного: девушка в светлом платье, тугие завитки у лица, поднятый подбородок. В тот день шпильки так давили на кожу, что вечером было больно расчёсываться.

— Покажи-ка, — попросила мама.

Лида вытянула руку.

Мать придержала её пальцы, приблизила к лампе. На большом пальце у неё темнела полоска от картофельной кожуры.

— Какое тоненькое. Со вкусом.

Она посмотрела на Антона.

— Угодил.

— Старался.

— Ей вообще трудно выбрать. Спросишь: что подарить? Ничего не надо. С детства такая.

Лида улыбнулась.

Ей было восемь, когда она впервые поняла, как приятно ничего не хотеть.

Они стояли возле палатки с игрушками. Под прозрачным навесом висели куклы, а внизу, между пластмассовыми грузовиками, лежал рыжий плюшевый пёс. Одно ухо у него было пришито выше другого. Лида успела представить, как понесёт его домой, прижав морду к шее.

Мать открыла кошелёк. Внутри лежали две купюры и сложенная квитанция.

— До зарплаты ещё неделя, — сказала она продавщице, хотя та ничего не спрашивала.

— Я просто смотрю, — быстро произнесла Лида.

По дороге домой мама купила ей маленькое мороженое. На перекрёстке поцеловала в макушку:

— Какая же ты у меня хорошая девочка. Всё понимаешь.

Лида ела подтаявший пломбир и старалась сохранить это тепло под волосами. Пса она потом вспоминала редко. Поцелуй — гораздо чаще.

— Тебе грудку? — спросила мать.

— Да, спасибо.

— Сухая же будет, возьми ножку, — вмешался Антон.

Мама уже отделяла ножку вилкой.

— Правильно. Грудку я себе оставлю.

Лида придержала тарелку. Объяснять, что ей нравится белое мясо, сейчас казалось нелепым.

Первое время говорили о знакомых, о ценах на продукты, о соседях сверху, у которых снова что-то текло. Антон обещал посмотреть номер хорошего сантехника. Мать несколько раз предлагала салат, потом встала за хлебом, хотя хлебница была полной.

Ей не сиделось от радости.

— Так, — сказала она наконец, вернувшись с горчицей. — Теперь рассказывайте. Когда?

Антон вытер рот салфеткой.

— Думаем, в конце лета.

Лида подняла глаза. Утреннее «наверное, летом» уже успело превратиться в общий замысел.

— В августе хорошо, — оживилась мама. — Только у Светы отпуск до двадцатого. Но она поменяет, ради такого дела. А людей сколько хотите?

— Без размаха. Человек сорок, может быть, пятьдесят.

— Конечно, самые близкие.

Мать придвинула к себе блокнот, лежавший под пультом от телевизора. На верхнем листе уже было несколько строк.

— Я тут просто прикинула. Не окончательно.

Лида разглядела имена родственников, которых не видела несколько лет. Возле одного стоял вопросительный знак.

— Мам, мы ещё даже не говорили толком.

— Так вот и поговорим. Когда ещё соберётесь? У тебя вечно работа.

Она перелистнула страницу.

— Есть хороший зал. У коллеги дочь там праздновала. Светлый, не подвал какой-нибудь. Правда, свои напитки можно только за доплату.

— Я узнаю, — сказал Антон.

Лида провела вилкой по картофелине. Поджаристая корочка лопнула.

— Мне, может быть, хотелось бы поменьше.

Оба посмотрели на неё.

— Насколько? — спросил жених.

Она представила маленький стол, открытое окно, людей, перед которыми не требуется поднимать бокал по команде. Но картинка была нечёткой; в ней не находилось места ни маминой сестре, ни Антоновым друзьям.

— Не знаю. Человек десять.

Мать отложила ручку.

— Лида, я тебя одну замуж выдаю. Неужели мы не можем нормально порадоваться?

— Можем.

— Ну вот. Никто же не предлагает двести гостей.

Антон накрыл её запястье ладонью.

— Сделаем без этих конкурсов, если ты боишься. Спокойно, красиво.

Она не боялась конкурсов. Однако объяснение уже нашли, и спорить с ним означало начинать всё сначала.

— Хорошо, — сказала Лида.

Мама снова взяла ручку.

На выпускной она тоже хотела другое платье — простое зелёное, с карманами. В нём можно было сесть на подоконник и не следить за юбкой. Но мать, увидев цену, сказала: за такие деньги можно купить настоящее праздничное.

Выбрали светлое, с жёстким лифом.

«Смотри, какая ты у меня красавица», — шептала мама перед школьным зеркалом, поправляя складки. Лида смотрела на её отражение — довольное, почти юное — и чувствовала благодарность за платье, в котором не могла глубоко вдохнуть.

Может быть, оно и правда было красивее.

— Только тебе надо заранее всё с работой решить, — сказал Антон.

Лида не сразу поняла, что он обращается к ней.

— Отпуск?

— Нет. Вообще.

Мать перестала писать.

— Я давно говорю: замучили девчонку. Звонят по вечерам, в выходные дёргают.

— Вот именно. Мы летом распишемся, потом поедем отдыхать. Вернёмся — пусть спокойно дома побудет.

Он говорил с матерью, хотя ладонь всё ещё лежала на Лидином запястье.

— В июне закончит свои дела, предупредит заранее. Как раз месяц останется всё подготовить.

— Это разумно, — сказала мама. — А то свадьба, гости, платье — и она опять до ночи за компьютером.

Лида осторожно высвободила руку, чтобы взять стакан.

— Подожди. Уволиться?

— Ну да. Ты сама жалуешься.

Он смотрел на неё без вызова. Даже с участием.

Она действительно жаловалась. На сообщения после полуночи, на переделки, которые утром оказывались ненужными, на начальницу, говорившую заказчикам «я придумала», хотя работу делала Лида. Неделю назад плакала в ванной, включив воду, но Антон услышал. Принёс чай, забрал у неё телефон.

Тогда его забота помогла. Сейчас тот вечер оказался доводом, на который нечего было возразить.

— У меня там осенью большой заказ.

— Они найдут, кому передать.

— Я его с самого начала веду.

— Лид, ну не всю же жизнь тебе на них пахать.

Мать вздохнула:

— Я бы рада была когда-то дома посидеть. Да кто мне предлагал.

Антон отодвинул пустую тарелку.

— Денег хватит. За квартиру свою перестанешь платить — уже легче. Отдохнёшь, придёшь в себя. Захочешь потом чем-нибудь заняться — обсудим.

Лида услышала последнее слово отчётливее остальных.

Ей захотелось спросить, почему её работа требует обсуждения, а его — нет. Но вопрос казался злым. За столом лежали хорошие приборы, специально вынутые из коробки; мать с утра готовила; человек напротив предлагал избавить её от усталости. Что нужно было с собой сделать, чтобы и тут оказаться недовольной?

— И о ребёнке спокойнее думать, — добавила мама. — Не сейчас, конечно. Я не тороплю.

Антон улыбнулся.

Лида поставила стакан точно на влажный кружок, оставшийся на скатерти.

— Ладно. В июне тогда.

В комнате сразу стало свободнее. Мать откинулась на спинку стула, будто до этого держала на коленях тяжёлую сумку.

— Вот и правильно. Всё у вас по уму.

Жених сжал Лиде плечо.

— Увидишь, сама спасибо скажешь.

Она кивнула. Ножка лежала на тарелке почти нетронутой.

* * *

После ужина Антон вышел на балкон ответить на звонок. Мать собирала посуду, и Лида пошла за ней на кухню.

— Оставь, я потом сама.

Дочь включила воду.

— Так быстрее.

Мама встала рядом с полотенцем. Некоторое время они молчали. Через стену доносился ровный мужской голос.

— Я сегодня смотрела на вас, — сказала мать. — Он о тебе заботится. Это главное.

Лида тёрла губкой край блюда.

— Угу.

— Не всё же одной. Ты привыкла тянуть, а теперь можно и на человека положиться.

В мыльной воде кольцо стало скользким. Она повернула камень внутрь ладони, чтобы не ударить о кран.

Мать коснулась её спины.

— Я тобой горжусь.

Лида перестала двигать губкой.

Эти слова она знала во многих видах. За пятёрку, полученную после ночи над задачами. За то, что не поехала с классом и не пришлось занимать на поездку. За институт, выбранный потому, что «после него хоть работать сможешь». За первую зарплату, часть которой принесла домой, а остальное отложила, не купив себе ничего.

Мама всякий раз становилась мягче: гладила по щеке, звала пить чай, говорила с ней не усталым голосом, а тем особенным, от которого хотелось придвинуться ближе.

Лида никогда не считала это платой. Она просто старалась снова всё сделать правильно.

— За что? — спросила она.

— Что — за что?

— Гордишься.

Мать замерла с мокрой тарелкой.

— Ну как… Взрослая у меня дочь. Умная. Всё хорошо у тебя.

— А раньше?

— Лидочка, что ты начинаешь? Раньше тоже. Я разве говорю, что раньше не гордилась?

— Нет. Прости.

Ответ вышел привычно, почти без её участия.

Мама поставила тарелку и потянула дочь к себе. От платья пахло духовкой. Лида уткнулась носом в знакомое плечо, почувствовала под тканью тесёмку белья.

Её любили. Мать вставала к ней по ночам, когда она болела, носила тяжёлые сумки, ждала у школьных дверей в снегопад. Всё это было настоящим.

Но и другое тоже: Лида давно научилась приближать объятия. Надо было отказаться от лишнего, потерпеть, согласиться. Тогда мамин лоб разглаживался, и дома становилось хорошо.

— Ты просто переволновалась, — сказала мать. — Столько событий.

Дочь не отстранилась.

— Да.

* * *

В машине Антон включил обогрев её сиденья.

— Замёрзла?

— Немного.

— Хорошо посидели. Мама у тебя счастливая сегодня.

За стеклом тянулись мокрые огни. На остановке девушка придерживала коленом большой бумажный пакет и пыталась застегнуть куртку.

— Завтра к моим пораньше поедем, — продолжал он. — А перед этим за вещами к тебе можем заскочить.

— Мне надо побыть у себя.

Антон мельком посмотрел на неё.

— Зачем?

Лида стиснула ручку сумки.

— Цветы полить. И одежду на понедельник собрать.

Это была правда, но не вся.

— Тогда сейчас завезу. Подождать тебя?

— Я останусь на ночь.

Он помолчал, перестраиваясь в правый ряд.

— Как хочешь. Только завтра не проспи.

У её подъезда поцеловал в щёку. Напомнил написать, когда поднимется. Она поблагодарила за вечер.

В квартире было темно и душно. Лида открыла форточку, налила воды в кружку и полила сухую землю в горшке. Потом отправила Антону: «Я дома».

Мать уже успела написать: «Спасибо вам за чудесный вечер. Отдыхай, моя хорошая».

Лида села на край кровати, не снимая блузки.

В июне она уволится. В августе выйдет замуж. Эти решения заняли меньше времени, чем мама потратила на разделку курицы.

На телефоне оставалось открытым сообщение. Она смотрела на последние два слова и пыталась вспомнить, когда слышала их после своего «нет».

Ничего не вспоминалось.

ГЛАВА 3Чужая подпись

В понедельник Лида пришла на работу раньше остальных. В приёмной ещё пахло вымытым полом; уборщица оставила стулья сдвинутыми к стене, и между ними тянулся провод пылесоса. За окном разгружали хлеб. Мужчина в белом халате прижимал к животу стопку пустых лотков, придерживая верхний подбородком.

До девяти можно было ни с кем не разговаривать.

Лида включила компьютер, поставила чайник и достала из сумки контейнер. Антонова мать вчера положила ей с собой пирог, обернула крышку полотенцем и сказала, что теперь будет знать, кого звать доедать. Ужин прошёл хорошо. Все улыбались. Про увольнение не говорили, зато выяснили, что светлый костюм Антону идёт больше тёмного.

Полотенце следовало вернуть выстиранным. Лида записала это на краю рабочего листка, рядом с высотой подвесов.

Сегодня заказчики должны были утвердить оформление осеннего приёма строительной компании. Она занималась им пятый месяц: ездила на площадку, измеряла простенки, спорила с изготовителями конструкций, искала ткань, которая пропускала бы свет, но скрывала крепления. Вечером перед предложением руки и сердца ей наконец прислали подходящий образец.

Лида развернула бумажный конверт.

Молочная полоска легла поперёк клавиатуры. У окна она казалась почти белой, под настольной лампой теплела. Между такими полотнищами должны были появиться увеличенные чертежи первых домов компании — не сплошной выставочной стеной, а отдельными просветами. Гости могли бы проходить между ними, останавливаться, узнавать знакомые улицы. Лида хотела обойтись без привычного нагромождения золотых букв.

Первый замысел был проще и лучше. Потом попросили добавить торжественности, убрать слишком старые фотографии, увеличить название компании. Что-то удалось отстоять. Низкие светильники, например: при верхнем свете ткань становилась серой тряпкой.

Она раскрыла чертёж узла крепления. Здесь требовалась ещё одна проверка.

В половине десятого пришла Ирина Сергеевна.

— Уже здесь? Прекрасно. Перешли мне последние изображения, только без размеров. И ткань захвати на встречу.

Начальница остановилась возле стола, заметила руку на мыши.

— Вот оно какое. Очень достойно.

Лида не сразу поняла, о чём речь.

— Спасибо.

— Покажи.

Пришлось отвести ладонь от клавиатуры. Ирина Сергеевна наклонила голову; на шее у неё проступила тонкая цепочка, зацепившаяся за воротник.

— Главное, теперь не улетай от нас мыслями. Сегодня серьёзные люди будут.

— Я помню.

— И улыбайся. Ты когда сосредоточена, у тебя такой вид, будто мы все тебе должны.

Она сказала это весело и ушла в кабинет.

Лида посмотрела на своё отражение в потемневшем краю экрана. Приподняла уголки губ. Получилось лицо человека, который старается разобрать тихо сказанную фразу.

Об июне она сообщать не стала. До него ещё было время.

* * *

К одиннадцати переговорную проветрили так старательно, что вода в стаканах казалась ледяной ещё до прикосновения. Лида разложила образцы и проверила, открывается ли изображение на большом экране.

На первой странице стояло название приёма. Ниже, небольшими буквами: «Автор оформления — Ирина Соколова».

Лида приблизилась к столу.

В пятницу там были только название их фирмы и дата. Подписи она не ставила — у них так не делали. Но и этой строки не было.

— Всё готово? — спросила начальница из дверей.

— Да. Тут…

За её спиной уже показались гости.

Пришли трое: женщина, с которой Лида несколько месяцев переписывалась, мужчина с гладким тяжёлым лицом и молодой сотрудник, сразу положивший перед собой два телефона. Начались рукопожатия, разговоры о дороге, поиски розетки.

Ирина Сергеевна заняла место возле экрана.

— Ну что, покажу, до чего я в итоге додумалась.

Лида села сбоку, рядом с образцами.

Начальница говорила хорошо. Без заминок, с паузами именно там, где нужно было дать людям рассмотреть изображение. Она объяснила, почему не стоит перегружать зал цветами, как чертежи соединят прошлое компании с её будущим, зачем гостям нужна возможность свободно двигаться.

— Мне хотелось, чтобы пространство дышало, — сказала она.

Лида опустила глаза на конверт. Эта фраза стояла в её пояснительной записке. Ночью она долго выбирала между «дышало» и «оставалось открытым» и в конце концов сердито оставила первое: пусть хоть так поймут, почему нельзя ставить ещё четыре тумбы.

— А не будет похоже на строительную выставку? — спросил мужчина.

— Именно поэтому я отказалась от жёстких стендов. Смотрите, какая мягкая линия.

На экране возник рисунок, сделанный Лидой дома, за кухонным столом. Она узнала маленькую неровность в складке: рука дёрнулась, когда сосед сверху уронил что-то тяжёлое.

Заказчица подалась вперёд.

— Красиво. Совсем не то, с чего мы начинали.

— Пришлось поискать, — ответила Ирина Сергеевна.

Лида прижала ноготь большого пальца к подушечке указательного. Возник белый полумесяц, затем медленно порозовел.

Начальница действительно помогала. Она привела этого заказчика, добилась приличной платы, отвергла один неудачный вариант, где всё напоминало вокзал. Умела позвонить человеку, который неделями не отвечал другим. Без неё этот разговор, возможно, вообще не состоялся бы.

Но полотнища придумала не она.

И проход между ними. И свет.

Лида попробовала найти удобный момент, чтобы что-нибудь добавить. Не возразить — просто заговорить о работе так, как говорят о том, что знают изнутри. Однако каждая пауза оказывалась уже занятой: вопросом, шуткой, новым изображением.

— С пожарной безопасностью что? — спросил мужчина.

Ирина Сергеевна повернулась к ней:

— Лидочка, у тебя документы на ткань?

Она достала листы.

— Да. Но окончательно материал подтвердим после согласования с площадкой. У этого есть нужные документы, а запасной образец я бы пока не брала.

— Почему? — спросила заказчица.

— Он плотнее. Придётся усиливать свет, и тогда на просвет будут видны швы. Здесь они уйдут в складку.

Лида подняла полоску к окну, сложила её вдвое.

— Вот так. Только внизу нужен утяжелитель, иначе от движения воздуха края будут расходиться.

Все смотрели на её руки. Она перестала замечать кольцо.

— И ещё мы передвинули крайний подвес. На прошлой схеме он попадал над выходом.

— Да, техническую часть Лида у нас держит крепко, — сказала Ирина Сергеевна. — Без неё никуда.

Прозвучало почти ласково.

Лида положила ткань. Теперь её можно было снова не слушать.

Встреча закончилась через сорок минут. Замечания остались небольшие: заменить две фотографии, уточнить оттенок, убрать один стол. Мужчина пожал начальнице руку и сказал:

— Отличная у вас идея. Видно, что не из готового набора.

— Спасибо. Я такие вещи очень чувствую.

Лида собирала стаканы, чтобы не стоять рядом без дела.

* * *

После ухода гостей Ирина Сергеевна задержалась в переговорной. Проверила сообщения, допила воду.

— Ну вот. А ты переживала.

Лида поставила поднос на край стола.

— Я не переживала за оформление.

— Тем более.

Начальница потянулась к дверной ручке.

— Можно спросить?

Ирина Сергеевна обернулась.

— Там на первой странице написано, что автор — вы.

Сказав это, Лида вдруг почувствовала собственные ступни: пальцы были поджаты в туфлях. Она распрямила их, насколько позволяла кожа.

— И что?

— Просто я всё рисовала. И саму идею…

Голос стал тише, хотя дальше никто не перебивал.

Начальница убрала телефон в карман.

— Лида, ты работаешь в моей фирме. Мы продаём не твои рисунки отдельно, а работу целиком. Переговоры, ответственность, изготовление. За всё перед заказчиком отвечаю я.

— Я понимаю.

— Ты же не считаешь, что я должна на каждой странице перечислять всех, кто участвовал?

— Нет. Но там написано «автор».

Ирина Сергеевна посмотрела на неё внимательнее.

За стеной кто-то громко засмеялся. Звук был короткий и совсем неуместный.

— Хорошо, в следующий раз поставим название фирмы. Если тебе это так важно.

Лида ожидала облегчения, но его не было.

— Важно, — произнесла она.

Начальница вздохнула.

— Услышала. Только давай без обид. Ты талантливая девочка, никто у тебя этого не отнимает. А сейчас отправь им всё, пока впечатление свежее.

Она вышла.

Лида ещё немного постояла возле подноса. Разговор оказался маленьким, почти ничтожным. Ни ссоры, ни даже повышенного голоса. А под мышками намокла блузка.

За своим столом она открыла материалы встречи. Чужая подпись оставалась на месте. Исправить её самой значило продолжить разговор уже действием, без разрешения. Лида подвела указатель к строке, потом отодвинула мышь.

Отправила как было.

Сразу после этого пришло сообщение от Антона: «Ну как, одобрили?»

«Да. Почти без замечаний».

«Видишь. А ты столько нервов потратила».

Она набрала: «Ирина Сергеевна сказала, что всё придумала сама».

Ответ появился быстро.

«Тем более нечего там держаться. До июня доработаешь и забудешь».

Лида перевернула телефон.

Через минуту вернула его экраном вверх и написала: «Наверное».

Вечером пришлось пересчитывать стоимость подвесов. Поставщик перепутал длину троса, затем уверял, что ничего не перепутал, просто имел в виду цену за две штуки. Лида нашла прежнее письмо, переслала, получила короткое «уточним». В половине восьмого выключила компьютер.

На улице уже не было утреннего хлебного фургона. Вдоль стены лежали намокшие обрывки упаковочной бумаги.

Антон предложил заехать за ней, но она ответила, что едет домой переодеться и разобрать стирку. Он попросил не засиживаться, если всё-таки решит приехать.

* * *

В квартире было тихо. Холодильник начинал гудеть, замолкал и снова начинал — никак не мог справиться с чем-то внутри себя.

Лида съела пирог прямо из контейнера. Потом выстирала полотенце, повесила над ванной. На этом дела, ради которых она якобы приехала, закончились.

Открытый шкаф показывал всё сразу: две рабочие юбки, брюки на перекладине, блузки, зимний свитер в растянутом чехле. Если Антон приедет за вещами, хватит нескольких сумок. Книги можно сложить в коробку из-под чайника.

На верхней полке лежала плоская папка с завязками. Поверх неё — запасная наволочка и пакет с ёлочной гирляндой.

Лида взяла стул.

Пыль пристала к пальцам. Одну завязку затянуло в тугой узел; пришлось подцеплять ногтем, и она чуть не пошла за ножницами, но всё-таки развязала.

Внутри пахло бумагой и сухим карандашным деревом.

Первым оказался рисунок пальто. Большой воротник, заниженная линия плеча, карманы, в которые можно спрятать кисти целиком. Возле рукава — несколько коротких замечаний. Лида села на пол, прислонившись спиной к кровати.

Дальше лежали платья, рубашки, широкие брюки. Некоторые фигуры были неуклюжими: слишком длинные шеи, крошечные ступни. Одно лицо она зачем-то нарисовала подробно, с ресницами, и теперь смутилась, как будто увидела старое письмо.

Но сами вещи ей нравились.

Не все. У серого платья верх был тяжёлым, а куртка со множеством застёжек выглядела утомительно — её пришлось бы долго надевать даже на рисунке. Зато короткое шерстяное пальто она сейчас примерила бы. И ту рубашку с мягкой складкой на спине.

Между листами обнаружился кусочек зелёной ткани, приколотый булавкой. Она купила его в отделе остатков, когда всерьёз собиралась сшить юбку. Дома разложила на полу, измерила, поняла, что на выбранный фасон не хватит, и убрала до лучших времён. Позже ткань пошла на чехол для табурета, а образец остался.

Лида провела им по запястью. Колется. Тогда она этого не заметила.

Папку приходилось прятать не потому, что кто-то запрещал ей рисовать. Никому и в голову не приходило запрещать такую мелочь.

Мать однажды посмотрела несколько листов и сказала:

— Симпатично. Ты бы лучше себе готовое что-нибудь купила, всё в одном ходишь.

Антон, увидев набросок на обороте квитанции, предложил подарить ей хорошие карандаши. Она ответила, что не нужно, это так, ерунда. Он поверил. Больше не спрашивал.

Слово «ерунда» она произносила первой. Удобное слово: после него никто не мог потребовать доказательств, подсчитать заработок, спросить, почему ещё ничего не получилось.

Лида переложила рисунки на кровать и пошла за карандашом.

В ящике нашёлся только короткий, с обгрызенным концом.

Она заточила его кухонным ножом над мусорным ведром. Грифель сломался. Со второй попытки получилось.

Телефон зазвонил, когда она выравнивала край чистого листа.

— Ты едешь? — спросил Антон.

— Сегодня останусь здесь.

— Опять работа?

Лида посмотрела на разложенные платья.

— Нет. Рисую.

— Что?

— Одежду.

Он помолчал.

— А, вспомнил. Ну отдыхай. Завтра тогда увидимся?

— Завтра созвонимся.

— Давай. Только не сиди до ночи.

После разговора она некоторое время держала телефон в руке. Никто не сердился. Ничего не случилось.

Первую линию Лида провела слишком сильно. Стёрла, размазав след ребром ладони. Попробовала ещё раз.

Она рисовала платье, в котором можно сидеть, не поправляя подол, поднять руки, дотянуться до верхней полки. Сначала сделала узкие рукава, потом расширила. Карманы поместила в боковые швы и отдельно пометила, что они должны быть достаточно глубокими.

Это ещё не было выкройкой. Она не знала, как правильно построить пройму, сомневалась в прибавках, не понимала, как поведёт себя ткань у застёжки. Рядом с рисунком появились вопросы.

Часы показывали начало одиннадцатого.

Лида поднялась, размяла затёкшую ногу, поставила чайник. Вернувшись, увидела лист издали. Линия плеча была нехороша. Завтра можно было исправить.

В нижнем углу она написала своё имя.

Папку оставила на столе.

ГЛАВА 4Женщины с обложки

Утром Лида проснулась от света, который пробился сквозь неплотно закрытые шторы. Папка по-прежнему лежала на столе. Рисунок за ночь не стал лучше, но теперь казался честнее: плечо было кривым, карман — слишком большим, зато платье не притворялось готовым.

Телефон завибрировал на подоконнике.

— Ты живая? — спросила Вика.

— Пока да.

— Тогда сегодня ужинаешь со мной.

Лида села на кровати.

— С тобой?

— И ещё с тремя женщинами. Не пугайся, это не секта. Хотя одна из них, возможно, считает иначе.

— Кто?

— Марина, Олеся и Рада.

Имена Лида знала. Марина владела салонами и иногда появлялась в городских журналах в светлых костюмах, на фоне зеркал и белых цветов. Олеся выступала на разных мероприятиях, говорила громко и легко, будто любое помещение заранее принадлежало ей. Раду Лида видела всего один раз — в очереди к нотариусу. Та стояла впереди, держала за руку мальчика лет пяти и одновременно разговаривала по телефону с кем-то, кто явно не привык ждать.

— А зачем я им? — спросила Лида.

— Чтобы посидеть. Поесть. Не всё же тебе одной решать, что ты им нужна только для чужих планов.

— Это ты сейчас о моей матери?

— Я сейчас о человечестве в целом.

Вика назвала ресторан. Потом добавила:

— И не надевай платье, которое заставляет тебя втягивать живот. В нём ты выглядишь так, будто тебя похитили.

— У меня почти вся одежда такая.

— Тогда приходи в брюках.

Лида посмотрела на рисунок с широкими карманами. Рядом с листом лежал карандаш.

— Хорошо. Приду.

Она приехала первой и долго стояла у входа, разглядывая собственное отражение в стекле. На ней были тёмные брюки, белая рубашка и тонкий серый жакет. Рукава рубашки оказались чуть длиннее, чем нужно. Лида дважды закатала их, потом распустила.

Вика появилась через семь минут, в красном пальто и с мокрыми от дождя волосами.

— Ты нарядилась, — сказала она.

— Я переоделась.

— Это разные вещи. Но сегодня сойдёт.

Внутри пахло жареным луком, вином и дорогим деревом, которое старались не царапать. Вика провела её в дальний зал. За круглым столом уже сидела женщина с короткой стрижкой и узким лицом. На ней был чёрный костюм без украшений, только тяжёлые часы на запястье.

— Марина, — представила её Вика. — Лида.

Марина поднялась. Рукопожатие у неё было сухим и крепким.

— Я знаю, кто ты.

Лида растерялась.

— Откуда?

— Вика присылала фотографию кольца.

— Вика!

— Я прислала не фотографию кольца, а фотографию Лиды, — возразила Вика. — Кольцо просто оказалось в кадре.

Марина посмотрела на Лидину руку.

— Хорошее.

— Спасибо.

— Я не о браке. О кольце.

Лида не поняла, шутит она или нет. Марина села, и разговор на этом оборвался.

Через несколько минут пришла Олеся. В жизни она оказалась ниже, чем на снимках, зато двигалась с той же уверенностью. На ней были широкие брюки, блестящие серьги и сапоги, покрытые мелкими каплями дождя.

— Я опоздала на шесть минут и уже чувствую себя преступницей, — объявила она. — Кто-нибудь меня простит?

— Нет, — сказала Марина.

— Прекрасно. Значит, вечер удался.

Последней появилась Рада. Она сняла пальто ещё в дверях, повесила его на спинку стула и сказала:

— Простите. Сын не хотел ложиться. Потом захотел, но уже передумал.

— Он с тобой? — спросила Вика.

— Нет. Остался с отцом. Сегодня отец изображает взрослого.

Рада была старше остальных, лет сорока, с мягкими чертами и усталым лицом. Она не выглядела ни победительницей, ни женщиной, которую хотелось спасать. Просто пришла с улицы и ещё не успела оставить за порогом свой день.

Официант принёс меню. Олеся заказала минералку, Марина — белое вино, Рада попросила чай.

— Лида помолвлена, — сказала Вика, как только они выбрали блюда.

— Вика, — тихо произнесла Лида.

— Что? Все уже знают, кроме, кажется, тебя.

— Я знаю, — сказала Марина.

— Ну вот.

Олеся повернулась к Лиде:

— И как ощущения?

Вопрос прозвучал легко, почти празднично. Лида уже привычно приготовила ответ: «Прекрасно», «Очень счастлива», «Антон замечательный». Слова выстроились внутри, как люди на остановке. Но она вспомнила вчерашний лист, кривую линию плеча и написанное внизу имя.

— Не знаю, — сказала она.

Олеся перестала улыбаться.

— Это хороший ответ.

— Почему?

— Потому что остальные обычно врут.

Марина отпила вина.

— Или не умеют отличить радость от облегчения.

Рада пододвинула к себе корзинку с хлебом.

— А ты чего не знаешь? Самого замужества или именно за этого человека?

Лида взяла кусок хлеба, хотя есть пока не хотелось.

— Наверное, и того и другого.

— Тогда не торопись, — сказала Рада.

— Это не всегда возможно.

— Возможно почти всё. Просто цена бывает неприятной.

Официант принёс закуски, и на некоторое время разговор ушёл в сторону. Олеся рассказывала, как накануне выступала перед владельцами торгового центра. Марина спорила с поставщиком мебели, который третий раз привёз не тот оттенок дерева. Рада отвечала на сообщения, пряча телефон под краем скатерти.

Лида слушала и думала, что все трое говорят так, будто у них нет свободного места для растерянности. Будто жизнь можно удерживать одной рукой, пока другой подписываешь документы, забираешь ребёнка, выступаешь перед залом или выбираешь плитку для нового салона.

— А Вика сказала, что ты скоро увольняешься, — заметила Марина.

— Не скоро. В июне.

— Сама решила?

Лида задержала вилку над тарелкой.

— Мы с Антоном решили.

— Кто именно?

— Антон предложил.

— Это не ответ.

Марина сказала спокойно, но Лида почувствовала, как внутри что-то сжалось. Вопрос был похож на тот, который задавала Вика. Только Вика оставляла рядом воздух, а Марина будто поставила перед ней зеркало.

— Я согласилась, — произнесла Лида.

— Тогда пока достаточно.

Олеся откинулась на спинку стула.

— Не начинай допрос. Девушка только села.

— Я не допрашиваю.

— Ты всегда допрашиваешь. Просто у тебя лицо такое, будто это консультация.

Марина посмотрела на неё.

— А у тебя лицо, будто ты пять лет не спала.

— Четыре, — сказала Олеся. — Не преувеличивай.

Рада усмехнулась и налила себе воды.

— Вот. Теперь можно честно.

Олеся поставила стакан.

— Я устала от того, что все думают: если человек постоянно улыбается, значит, ему хорошо.

— Ты сама это продаёшь, — сказала Марина.

— Конечно. Я не благотворительный фонд. Я продаю выступления, фотографии и ощущение, что любой вечер можно превратить в событие. Но иногда я закрываю дверь дома и понимаю, что за весь день не сказала ни одного предложения, которое хотела сказать сама.

Лида подняла глаза.

Олеся говорила без привычной сценической интонации. Голос стал ниже, движения — медленнее. На пальце у неё блеснуло тонкое кольцо, но она его не поправляла.

— У меня долги, — продолжила она. — Не такие, чтобы завтра пришли и вынесли телевизор, но такие, что я просыпаюсь ночью и считаю, сколько выступлений нужно взять. Я всем нравлюсь, потому что от меня ждут лёгкости. А если я прихожу и говорю: «Мне плохо», люди начинают искать, чем меня отвлечь. Никому не хочется слышать, что человек с красивыми снимками может просто не справляться.

— Ты можешь отказаться от части работы, — сказала Лида.

Олеся рассмеялась.

— Могу. И тогда часть людей перестанет меня звать. Видишь, как просто?

Марина отставила бокал.

— Не путай свободу с возможностью всё бросить. Свобода иногда начинается с того, что ты хотя бы понимаешь, за что платишь.

Она говорила теперь не об Олесе. Лида догадалась об этом по тому, как Марина смотрела на скатерть.

— Я в двадцать два вышла замуж, — сказала она. — Он был старше, богат и очень убедителен. Мне надоело считать деньги. Я решила, что обеспеченность — это безопасность.

Рада кивнула, будто слышала эту фразу раньше, но не перебила.

— Первые два года я думала, что мне повезло, — продолжила Марина. — Потом стала замечать: он оплачивает не только счета, но и мои решения. Где жить. С кем общаться. Как одеваться. Какие фотографии можно оставить. Я сначала сопротивлялась, потом научилась угадывать. Так проще. Когда угадываешь заранее, тебе реже объясняют, что ты неблагодарная.

Лида почувствовала холод в пальцах.

Марина посмотрела на её кольцо.

— Семь лет я прожила в доме, где всё было. Кроме места для моего голоса.

— А салоны? — спросила Лида. — Они появились после развода?

— Во время брака. Он считал, что это игрушка. Игрушки иногда вырастают.

— Он помогал?

— Сначала дал деньги. Потом напоминал, что без него ничего бы не было. Я долго верила, что это одно и то же.

Официант убрал тарелки. Никто не попросил десерт.

Рада положила ладони на стол.

— А я вышла замуж не за богатого, — сказала она. — Зато за человека, который обещал быть рядом. Это тоже может оказаться дорогой ошибкой.

— Вы давно разведены? — спросила Лида.

— Три года. Сыну было два. Сейчас пять.

— И как вы справились?

— Плохо.

Рада ответила так просто, что Лида невольно улыбнулась.

— Правда плохо. Плакала, злилась, просила помощи, снова злилась, потому что помощь тоже иногда унижает. Потом поняла: самостоятельность — это не когда ты тащишь холодильник на пятый этаж одна. Это когда можешь сказать: «Мне тяжело, помогите», — и не считать себя после этого слабой.

Марина кивнула.

— Я семь лет не просила. В итоге попросила слишком поздно.

— У тебя был хороший муж, — сказала Олеся. — В смысле, богатый.

— Я не говорила, что хороший.

— Но многие так считали.

— Многие не жили со мной.

За соседним столом засмеялись. Там праздновали чей-то день рождения, и официант поставил перед именинницей высокий торт. Музыка стала громче, потом снова стихла.

Лида смотрела на трёх женщин и впервые видела не обложки, не фотографии, не рассказы знакомых. У Марины под глазами залегли серые тени. Олеся всё время сжимала край салфетки. Рада, разговаривая, поглаживала большим пальцем маленький шрам у основания ладони.

— А вы все знали, чего хотите? — спросила Лида.

Никто не ответил сразу.

Марина сказала:

— Нет.

— Я хотела, чтобы меня любили все, — ответила Олеся. — Это невыполнимое желание, но очень прибыльное.

Рада посмотрела на дверь, за которой скрылась кухня.

— Я хотела, чтобы меня не бросали. Поэтому долго держалась за человека, который уже ушёл.

Вика наклонилась к Лиде.

— А ты чего хочешь?

Вика спросила тихо, но Лида услышала её яснее, чем остальных.

Она хотела сказать: свадьбу без суеты. Работу, где её имя не прячут под чужим. Квартиру, в которой не нужно спрашивать, можно ли остаться на ночь. Хотела рисовать одежду и не называть это ерундой. Хотела любить Антона — если это вообще возможно, — а не благодарить его за удобную жизнь.

Но всё это оказалось слишком большим и неровным, как первый набросок.

— Я не знаю, — сказала она.

Рада кивнула.

— Нормальное начало.

Марина достала из сумки визитную карточку и положила рядом с Лидиной тарелкой.

— Если захочешь поговорить о деньгах, звони. Не о том, как выгоднее выйти замуж. О том, как не оказаться без денег, если решишь не выходить.

Лида взяла карточку.

Олеся подняла стакан с водой.

— А если захочешь научиться говорить «нет» на публике, я проведу занятие. За плату.

— Сколько?

— Для тебя — дорого. Иначе не поможет.

Рада записала на салфетке номер телефона.

— А я могу посидеть с тобой в тишине. Это бесплатно. Но предупреждаю: мой ребёнок может позвонить в любой момент и спросить, почему луна не падает.

Они засмеялись. Негромко, без усилия.

На улице дождь почти закончился. Вика задержалась у входа, пока остальные разъезжались.

— Ну?

— Что?

— Ты выглядишь так, будто тебя переехал автобус, но не насмерть.

— Очень точное описание.

— Я старалась.

Лида убрала карточки в кошелёк.

— Они не похожи на себя.

— А кто похож на себя после восьми вечера?

— Я думала, они знают, как правильно жить.

Вика застегнула пальто.

— Они знают, как жить им. Это не одно и то же.

Лида посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Жакет сидел неровно, рукав снова сполз на ладонь. Она не стала поправлять.

Дома первым делом достала из ящика чистую тетрадь. На первой странице написала дату. Потом долго сидела, держа карандаш над бумагой.

Вопросы пришли раньше ответов.

Чего она хочет от работы? От Антона? От собственного тела, которое всё время приходится втягивать и прятать? От денег? От матери? От будущей семьи?

Лида записала их по одному. Почерк сначала дрожал, потом выровнялся.

На последней строке она написала: «Что я выбрала сама?»

Ответа не было.

Но теперь вопрос стоял перед ней, а не внутри, где его можно было не замечать.

Она закрыла тетрадь и положила сверху папку с рисунками. До сна оставалось несколько часов. Впервые за долгое время Лида не стала использовать их, чтобы срочно стать удобнее.

ГЛАВА 5Золотая клетка Марины

Через два дня Лида достала Маринину карточку, чтобы посмотреть часы работы салона. Потом перевернула: на обороте от руки был написан личный номер.

Она набрала сообщение, стёрла приветствие, вернула его на место.

«Вы сказали, можно поговорить. У вас найдётся время?»

Ответ пришёл, когда Лида уже положила телефон в сумку.

«Сегодня в семь. В салоне на Садовой. Только я буду есть».

Почему-то именно последнее её успокоило.

После работы она купила два пирожка, но перед дверью салона устыдилась промасленного бумажного пакета. За стеклом стояли кресла на блестящих основаниях; женщина с влажными волосами рассматривала себя в ручном зеркале. Лида спрятала покупку в сумку.

Марина вышла из коридора с пустой кружкой.

— Ты ужинала?

— Нет.

— Отлично. У меня гречка, которой хватит на человека с небольшими надеждами.

— У меня пирожки.

— Тогда живём.

Она провела Лиду в маленькую комнату за залом. Здесь не было ни цветов, ни красивых флаконов. На подоконнике сохла тряпка, возле холодильника стояла коробка с надписью «Лампы», а стол подпирал сложенный кусок картона.

— Кабинет владелицы, — сказала Марина, заметив её взгляд. — Не фотографировать. Разрушишь репутацию.

Лида достала пакет.

Они ели из разных тарелок: Марина — из глубокой, с отколотым краем, гостья — из плоской, украшенной земляникой. За стеной гудел фен. Несколько раз хлопнула дверь.

— О чём хотела спросить?

Лида разломила пирожок. Из середины посыпался зелёный лук.

— Ты тогда сказала, что у тебя всё было. А потом предложила мне поговорить о том, как не остаться без денег. Я не поняла… У тебя ведь были деньги?

— У мужа были.

— Но ты могла ими пользоваться?

Марина положила вилку.

— Вот об этом и поговорим.

Она не стала сразу продолжать. Собрала крошки на ладонь, стряхнула в пакет.

— Я работала моделью. Не думай про обложки. Каталоги, шубы в июле, бельё в холодной студии. Сегодня заплатили, потом месяц обещают. Однажды ехала со съёмки и считала, хватит ли на продукты, если купить маме лекарства. Мне было двадцать два. Очень хотелось больше никогда так не считать.

Лида подвинула к ней второй пирожок.

— Когда появился Сергей, я сначала заметила даже не машину. Мы зашли в аптеку, я стала спрашивать, нет ли препарата дешевле. Он взял список и купил всё. Без вздохов, без «опять твоя мать». Ещё воды попросил, чтобы я таблетку выпила: у меня голова болела.

Марина улыбнулась — коротко, не Лиде, а тому, что сохранилось в памяти.

— Хорошо было. Не буду теперь сочинять, что с первого дня чувствовала беду. Я его ждала, хотела ему нравиться. Он умел ухаживать. И мне нравилось, что рядом с ним ничего не надо решать.

— Даже мелочей?

— Особенно их. Когда весь день выбираешь между плохим и совсем плохим, приятно, если кто-нибудь просто заказывает ужин.

За дверью спросили, где запасные полотенца. Марина ответила, не повышая голоса, и подвинула стул ближе к столу.

После свадьбы съёмки ещё случались. Сергей приезжал за ней, ждал в машине, а по дороге домой спрашивал, сколько заплатят. Услышав сумму, качал головой.

— Он не запрещал. Говорил: «Ты двенадцать часов мёрзла ради этого? Я тебе вдвое больше дам, только не мучайся». Один раз я отказалась от работы, другой. Потом меня перестали звать. Это быстро происходит.

Лида вспомнила, с каким облегчением Антон произнёс за материнским столом: в июне можно уходить. До сих пор она спорила с собой только о том, хорошая ли у неё работа. Будто от ответа зависело право её оставить.

— Но деньги он давал? — спросила она.

— Сначала была дополнительная карта к его счёту. Покупай что хочешь. И я покупала. Пальто, сапоги, подарки. Маме холодильник. Мне казалось, свободы стало больше.

— А потом?

— Начались вопросы.

Не с крупных сумм. Сергей мог, застёгивая рубашку, поинтересоваться, зачем ей понадобилось такси, если был водитель. Или спросить, с кем она обедала и почему так долго. Марина отвечала охотно: они же муж и жена, чего скрывать.

Однажды она купила подруге билет на поезд. У той заболел отец, денег до зарплаты не было.

— Вечером он спросил, с каких пор содержит моих знакомых. Не кричал. Наверное, мне было бы проще объяснить свой страх, если бы он кричал. А он сидел, ел черешню и объяснял, что я не умею обращаться с деньгами.

— Ты ведь могла сказать, что это подарок.

— Сказала. Он ответил: подарки дарят на свои.

Лида опустила глаза на тарелку. Там осталось несколько крошек и кусочек лука, похожий на обрезанную нитку.

— После этого я стала спрашивать заранее. Не обо всём, конечно. На еду разрешение не требовалось. На трусы тоже. Хотя однажды и про них было: зачем столько, ты же недавно брала.

Марина произнесла это без усмешки.

Потом карту заблокировали. Сергей сказал, что банк что-то проверяет. В магазине пришлось оставить покупки у кассы. Марина дозвонилась мужу лишь с третьего раза; он раздражённо велел не устраивать трагедию и обещал разобраться вечером.

— Банк действительно что-то проверял?

— Не знаю. На следующий день он объявил, что теперь будет переводить мне определённую сумму. Для порядка. А остальное — по необходимости.

— И ты согласилась?

Вопрос вырвался раньше, чем Лида успела услышать его со стороны.

Марина прислонилась к спинке стула.

— Да.

— Прости. Я не…

— Я понимаю. Сама себя потом так спрашивала. Только не представляй, будто мне однажды положили на стол договор: отдаёшь работу, друзей и право покупать билет без разрешения. Я бы не подписала.

В коридоре засмеялись. Кто-то уронил металлический предмет; звон прокатился по плитке.

— Каждый раз речь шла об одной мелочи, — продолжила Марина. — И ради неё вроде бы глупо портить хороший вечер.

Лида потянулась за чашкой, хотя чай был слишком горячим.

Антон не спрашивал, на что она тратит зарплату. Никаких карт не забирал. Она ясно повторила это про себя. Однако вспомнила другое: как перед встречей с Викой он спросил, неужели они ещё не наговорились за неделю. Сказал с улыбкой, обнимая её у дверей.

Лида тогда тоже улыбнулась, но домой вернулась раньше, чем собиралась.

— А друзья? — спросила она.

— Сначала ему просто не нравилась одна моя подруга. Светка. Шумная, всё время без денег, могла позвонить ночью. Честно говоря, меня это тоже утомляло. Он говорил: «Она тебя использует». Иногда так и было.

Марина поднялась, налила воды в чайник.

— Другая, по его мнению, завидовала. Третья плохо на меня влияла, потому что развелась. Потом оказалось, что встречаться лучше у нас дома. Безопаснее, удобнее, зачем таскаться по городу. Только у нас все сидели прямо и рано уходили.

— Почему?

— Он мог посреди разговора спросить, нашла ли Света наконец нормальную работу. Или объяснить, почему ей нечем платить за квартиру. Очень полезные советы. После них даже десерт никто не хотел.

Постепенно Марина перестала приглашать знакомых. Отказывалась и от встреч вне дома: то у Сергея выдался тяжёлый день, то они собирались за город, то не хотелось снова обсуждать, зачем ей люди, которые ничего не добились.

— Я сама писала: «Не получится». Он рядом не стоял. Поэтому долго считала, что выбираю.

Чайник выключился. Марина взяла его за ручку, но не сразу подняла.

— Самое мерзкое — я начала о них так же думать. Светка звонит, а я уже злюсь: сейчас опять жаловаться будет. Как будто чужая бедность пачкала мой новый дом.

Лида смотрела на тяжёлые часы у неё на запястье. В ресторане они казались знаком уверенности. Теперь под браслетом была видна натёртая красная полоска.

— А салоны как появились?

— С одного кресла начинали. Вернее, с двух. Я захотела своё дело, он дал деньги. Ему нравилось говорить, что жена не бездельничает. Помещение нашёл через знакомого, ремонт тоже делали его люди.

Первый год выручки едва хватало на аренду, расходные материалы и плату мастерам. Марина училась считать не остаток на карте, а расходы на месяц вперёд. Ошибалась, закупала лишнее, сама мыла пол, когда заболела уборщица.

— Сергей мог зайти при сотрудницах и сказать: «Ну что, наигралась?» А я потом стояла перед ними с ведром и делала вид, что у нас такой юмор.

— Он забирал выручку?

— Нет. Тут я упёрлась. Счёт был отдельный, документы оформлены на меня. Правда, поначалу почти всё заработанное уходило обратно в дело. Не представляй, что я открыла ящик кассы и нашла там выход.

Марина снова села.

— Он требовал отчётов. Возмущался, что задерживаюсь. Предлагал закрыться, когда было трудно. А мне впервые хотелось остаться там, где трудно, лишь бы не ехать домой.

Лида почувствовала, как затекла спина. Она всё это время сидела на краю стула.

— Ты поэтому ушла?

— Не сразу. Сначала поняла, что не могу навестить подругу в больнице без приготовленной речи. Ехала к ней и репетировала, что скажу мужу. Зачем, насколько, кто ещё придёт. Потом уже припарковалась и всё равно продолжала объяснять. Одна, в машине.

Марина провела пальцем по сколу на тарелке.

— Вот тогда мне стало противно. Не от него даже. От того, сколько места он занимал у меня в голове, когда его рядом не было.

Она уходила не за один вечер. Собирала документы, разговаривала с юристом, считала, на что сможет снять жильё. Возвращалась после обещаний всё исправить. Окончательно они расстались на седьмом году брака.

— Я тебе сейчас рассказываю складно, — добавила Марина. — Тогда так не получалось. Тогда я могла утром искать квартиру, а вечером выбирать ему рубашку. И радоваться, что размер подошёл.

Телефон Лиды зашевелился на столе.

«Ты ещё работаешь?»

Она ответила:

«Нет, я у Марины. Разговариваем».

Антон сразу позвонил. Лида вышла в коридор, остановилась возле коробок с краской для волос.

— Я думал заехать за тобой, — сказал он. — Ты надолго?

— Пока не знаю.

— А кто такая Марина?

— Мы познакомились у Вики за ужином. Я рассказывала. У неё салоны.

— А, вспомнил. Завтра тогда вещи твои перевезём? Я договорился с машиной.

Лида прижала свободную руку к животу.

— Какие вещи?

— Твои, Лид. Не чужие же. Ты говорила, что на легковой всё не увезти.

Она действительно говорила. Кажется, в воскресенье, когда он перечислял, что нужно забрать. Тогда ей проще было обсудить коробки, чем объяснить, почему она не хочет их собирать.

— Завтра не надо.

На другом конце стало тихо.

— Машина уже заказана.

— Я ещё не собралась.

— Я помогу. За полдня управимся.

— Не в этом дело.

Мимо прошла сотрудница с охапкой полотенец. Лида отступила к стене.

— Я пока хочу пожить у себя.

— Мы же решили переезжать.

— Я знаю. Но сейчас не готова.

Антон выдохнул.

— Ладно. Отменю. Только могла бы раньше сказать.

— Могла, — ответила она.

Он спросил, нужно ли всё-таки за ней приехать. Лида отказалась, и они попрощались без обычного разговора о завтрашнем утре.

В комнату она вернулась с горячим лицом.

Марина складывала посуду в раковину.

— Мне пора, — сказала Лида, но села.

Хозяйка вернулась к столу.

— Он хотел перевезти мои вещи завтра. Заказал машину. А я сказала, что пока не хочу.

— Понятно.

— И он отменит.

Лида произнесла это почти сердито, словно Марина уже успела обвинить Антона.

— Хорошо, — отозвалась та.

— Он не такой, как твой муж.

— Я твоего жениха не знаю.

Лида взялась за ремень сумки, расправила перекрутившуюся кожу.

— Просто некоторые вещи похожи.

— Могут быть похожи. Люди помогают с переездом и без дурных намерений. Важно, что будет, когда помощь тебе не нужна.

За стеной выключили последний фен.

— И что теперь делать? — спросила Лида.

Марина устало потёрла переносицу.

— Сегодня? Домой ехать. У меня уже умных мыслей не осталось.

Они обе засмеялись — неловко, зато Лида наконец смогла выпустить из пальцев ремень.

У выхода она достала телефон. От Антона пришло короткое: «Отменил».

Хотелось немедленно поблагодарить его, извиниться, предложить другую дату. Назвать хотя бы следующую субботу, чтобы он не сердился. Лида открыла поле ответа и некоторое время смотрела на пустую строку.

Потом написала: «Спасибо».

Другой даты она пока не знала.

ГЛАВА 6Цена выхода

На улице Лида ещё раз посмотрела на короткое «Спасибо». Без сердечка оно казалось холодным. Она убрала телефон в карман, прежде чем успела что-нибудь добавить.

Дома пришлось вытряхнуть сумку: на дне остались крошки от пирожков. Между подкладкой и блокнотом нашёлся чек за обед, возле ключей — другой, из аптеки. Лида положила их на стол.

Двести восемьдесят рублей. Семьсот сорок.

Она могла назвать цену своего пальто, но не знала, сколько стоит её обычный месяц.

До сих пор деньги делились на те, что пришли, и те, что ещё остались. Квартиру она оплачивала сразу после зарплаты, остальное постепенно исчезало. Иногда удавалось отложить. В последнее время — чаще: Антон покупал продукты, когда она оставалась у него, возил на машине, платил в ресторанах. Это было приятно и удобно. Теперь Лида впервые задумалась, сколько из нынешнего удобства она может обеспечить себе сама.

Она открыла тетрадь на чистой странице и написала: «Если жить у себя».

Потом зачеркнула «если».

* * *

В субботу в салоне пахло нагретыми волосами и кофе. У окна женщина в фольге читала сообщения, щурясь поверх очков. Рядом с её креслом стояла сумка с торчащим укропом — мокрым, завёрнутым в прозрачный пакет.

Марина встретила Лиду у стойки.

— Пять минут подождёшь? У нас раковина решила работать фонтаном.

Она была в джинсах, с закатанными рукавами. На правом колене темнело мокрое пятно.

Лида села у входа, прижав сумку к ногам. Вчера она написала, что хочет ещё поговорить — уже не об Антоне, а о деньгах. В ответ получила: «Приноси записи. Только не украшай расходы из скромности».

Тетрадь теперь казалась школьной контрольной.

Из глубины салона донеслось:

— Кран больше не открывайте. Слесарь будет через час.

Марина вышла, вытирая руки бумажным полотенцем.

— Пойдём. Там пока сухо.

В служебной комнате на прежнем месте стояла коробка с лампами. Вместо гречки на столе лежали два яблока и пачка хлебцев.

— Я думала, у тебя по субботам выходной, — сказала Лида.

— По четвергам. Иногда даже бывает.

Она заметила, как гостья посмотрела на мокрое колено.

— Не переживай, трубы я не чиню. Только воду вытерла.

— А раньше всё сама делала?

— Что умела. И кое-что из того, чего не умела. За второе обычно приходилось платить дважды.

Лида достала тетрадь, но не открыла.

— Ты сказала, что после расставания считала, на что снять жильё. А потом? Когда уже развелись?

Марина взяла яблоко, повертела за сухой черенок.

— Потом жила в комнате.

— Снимала комнату?

— Да. Не квартиру.

Лида невольно огляделась. За стеной звякнули чашки; кто-то попросил записать на окрашивание через три недели.

— У тебя ведь был салон.

— И у него были аренда, зарплаты и поставщики.

— Я понимаю.

— Я тогда тоже понимала. Но хотелось, чтобы деньги нашлись просто потому, что мне очень надо.

Марина откусила яблоко и некоторое время жевала молча.

После окончательного расставания она пожила у Светы. На кухне стояла раскладушка, которую приходилось убирать до завтрака: иначе нельзя было открыть холодильник. Первые дни Марина складывала её ещё затемно и сидела на табурете одетая, стараясь не занимать лишнего места.

— Светка однажды вышла воды попить, увидела меня и сказала: «Ты чего, поезд ждёшь? Ложись обратно».

— Та самая Света?

— Которой, по мнению Сергея, всё время нужна была нормальная работа. Она к тому времени устроилась в поликлинику. Получала немного, смены брала чужие. А я лежала у неё на кухне и слушала, как она вечером суп разогревает. Мне было так стыдно, что я даже есть старалась поменьше.

— За то, что жила у неё?

— И за это. Но больше за то, как раньше с ней разговаривала. Я ведь успела научиться объяснять человеку, почему он бедный.

Марина положила огрызок на салфетку.

— Извинилась?

— Не сразу. Сперва купила дорогой торт. Очень полезная вещь в доме, где сломан чайник.

Позже они всё-таки поговорили. Света не сказала, что забыла обиды. Припомнила отменённые встречи, больницу, день рождения, на который Марина приехала на двадцать минут и всё время смотрела в телефон.

— Я слушала и думала: сейчас попросит уйти. А она сказала, чтобы я хотя бы не изображала квартирантку, которая завтра исчезнет без следа. Договорились на три недели. Потом ещё на неделю продлили.

— Бесплатно?

— За продукты платила я. Когда получалось — готовила. За комнату Светка одолжила на первый месяц. Мы сразу записали сумму и когда начну возвращать.

Через месяц Марина съехала. Комнату нашла в старом доме возле трамвайного кольца. Хозяйка жила за стеной, вставала в шесть и долго кашляла над раковиной. В ванной приходилось держать одежду на коленях: крючок был один, на нём сушилась чужая мочалка.

— Первую ночь я проспала часов десять. Даже трамваев не слышала. А на третью ревела, потому что хотела домой. Не к нему, как мне тогда казалось. В свою ванную, к своим полотенцам. Хотя, наверное, и к нему тоже. К тому, каким он иногда бывал.

Лида провела пальцем по углу обложки.

— Ты звонила?

— Один раз набрала и сбросила. Потом он сам позвонил. Предложил приехать за мной. Я сказала, что подумаю, и до утра действительно думала.

— Что помогло не вернуться?

— Утром была запись на восемь.

Лида подняла глаза.

— Я брови делала. Красила, форму поправляла. Научилась ещё в первый год, когда салон открыли, потом редко брала клиентов. После ухода пришлось снова садиться за работу. Хозяйское жалованье себе назначила небольшое, отдельно получала за своих посетительниц — по тем же правилам, что и остальные мастера.

Марина протянула ладонь, словно на ней ещё можно было различить следы давней краски.

— Шея к вечеру не разгибалась. Одна женщина всякий раз засыпала, пока я над ней работала. Я ей завидовала страшно.

По утрам она принимала до прихода основной смены, в свободные часы обзванивала тех, кто давно не записывался, вечером считала расходные материалы. Несколько постоянных посетительниц перешли к ней от уволившегося мастера; другие не вернулись после первого раза. Пришлось дополнительно учиться.

— Работа руками не сделала меня сразу счастливой, — сказала Марина. — Я ошибалась, переделывала, злилась. Зато в конце недели знала, сколько могу потратить на себя, не залезая в деньги на аренду салона.

— А при разводе тебе ничего не досталось?

— Досталось, но не на следующий день. Мы несколько месяцев спорили об имуществе и деньгах, вложенных в дело. Юрист обошёлся недёшево. Салон я сохранила по соглашению, не потому, что документы были на меня. За купленное в браке всё равно пришлось договариваться.

За дверью позвали Марину. Она вышла, объяснила, где лежат запасные перчатки, и вернулась с двумя стаканами воды.

— Потом сняла квартиру. Ещё позже вторую точку открыла, уже с займом. Между комнатой и всем этим прошло несколько лет.

Лида вдруг поняла, что представляла расставание коротким переходом: женщина закрывает дверь богатого дома, немного плачет, а затем стоит в собственном салоне с красивыми часами на руке. Комнаты, раскладушки, утренней записи в восемь в этой картине не было.

— Мне страшно столько не выдержать, — сказала она.

— Тебе пока не нужно столько. Давай посмотрим, что у тебя есть.

* * *

На первой странице стояли зарплата и три расхода. Остальное Лида выписала мелко, на полях.

Марина придвинула очки, лежавшие возле хлебцев.

— Семьдесят восемь — это уже на руки?

— Да. Без премии.

— Её пока не считаем. За квартиру тридцать две?

— И ещё около четырёх за всё остальное. Зимой больше.

— Срок договора?

— До ноября.

— Хозяйка про повышение говорила?

— Нет.

— Когда будешь обсуждать продление, спроси заранее.

Лида записала это отдельно. До ноября оставалось несколько месяцев, но впервые далёкая осень потребовала не тревоги вообще, а одного вполне определённого разговора.

Они открыли историю покупок в банковском приложении. Продукты попадались вперемешку с обедами, поездками, аптекой и цветами ко дню рождения сотрудницы.

— На еду тысяч десять, наверное, — предположила Лида.

— Ты сколько дней в неделю ела у Антона?

— По-разному. Три. Иногда четыре.

Они посчитали прошлые недели, прибавили завтраки и ужины, которых в покупках не было. Получилось шестнадцать тысяч — без ресторанов, но с обычными рабочими обедами.

— Могу носить из дома.

— Можешь. Месяц поносишь — увидишь, сколько сэкономила. Пока записывай, как живёшь, а не как обещаешь исправиться.

На дорогу отвели три тысячи, на телефон и домашнюю связь — две. Лекарства, средства для дома и гигиены заняли ещё три.

Под чертой оказалось шестьдесят тысяч.

Лида уставилась на итог.

— Я думала, меньше.

— Здесь ещё ни зуба, ни ботинок.

Добавили четыре тысячи на одежду, врача и другие нерегулярные траты. Ещё столько же — на встречи, подарки, кино и всякое, чему трудно заранее придумать название.

— Это можно убрать, — быстро сказала Лида.

— Если понадобится. Но ты сейчас считаешь обычную жизнь, не осаду.

Восемь тысяч поверх необходимого показались почти распущенностью. При этом Лида вспомнила, как легко соглашалась разделить ресторанный счёт поровну, даже когда заказывала только салат. Отказаться от собственного кино было почему-то проще, чем от чужой бутылки вина.

Она не стала вычёркивать последнюю строку.

Итого — шестьдесят восемь. От зарплаты оставалось десять.

— А накопления?

— Девяносто четыре тысячи. На отдельном счёте.

Произнести сумму оказалось неприятно. Лида ждала хотя бы короткого удивления: в двадцать семь лет, после нескольких лет работы, всего столько.

Марина только записала число.

— Долги?

— Нет. За квартиру залог ещё у хозяйки. Тридцать две.

— Его не считаем доступными деньгами. Пока живёшь там, забрать нельзя.

Три месяца нынешней жизни стоили двести четыре тысячи. До этой суммы не хватало ста десяти.

При десяти тысячах ежемесячных сбережений — одиннадцать месяцев.

— Почти год, — сказала Лида.

За стеной громко засмеялась посетительница. Звук показался неуместным рядом с этим сроком.

— И это без поездок.

— Да.

— И если ничего не случится.

— Поэтому не надо считать, что мы сейчас составили предсказание.

Марина отодвинула тетрадь к ней.

— Можно откладывать меньше. Можно искать работу с большей зарплатой. Только дополнительные заказы не вписывай, пока за них никто не заплатил.

Лида смотрела на ровный столбец. Увольнение в июне, ещё недавно похожее на летние каникулы, теперь означало вполне определённое: её девяноста четырёх тысяч не хватит даже на полтора привычных месяца. Потом придётся просить у Антона или срочно искать заработок.

— Он ведь правда готов меня содержать, — сказала она.

— Возможно.

— И я могу зря всё усложнять.

Марина отпила воды.

— Ты можешь принять его помощь. Я бы только сначала поняла, на что именно соглашаюсь и что буду делать, если передумаю.

Лида перевернула страницу. Хотела написать: «Не увольняться». Рука задержалась.

Ей не хотелось оставаться у Ирины Сергеевны. Чужое имя на первой странице никуда не делось от того, что они разобрали расходы. Но уходить в назначенный Антоном месяц тоже больше не казалось отдыхом.

Она вывела: «Июнь я ещё не выбрала».

Ниже — «Посмотреть вакансии». Потом добавила: «Узнать стоимость обучения шитью».

Марина прочла, когда Лида повернула тетрадь.

— Шить хочешь?

— Пока рисую.

— Тогда выясни. Только деньги на учёбу отдельно посчитай.

Ни восторга, ни вопроса, можно ли этим заработать. Лида почувствовала неожиданную благодарность за то, что её желание не пришлось сразу защищать.

* * *

У выхода Марину перехватил слесарь с потёртой сумкой. Пока они разговаривали, Лида застёгивала пальто перед зеркалом.

Помолвочное кольцо зацепилось за нитку у пуговицы. Она осторожно освободила камень. Снимать его сейчас не собиралась; решать всё разом было бы почти таким же насилием над собой, как соглашаться на всё сразу.

Марина проводила её до двери.

— Про Свету ещё скажу, — произнесла она. — Я долг вернула. А вот снова звонить ей не только в беде училась дольше.

На улице Лида достала телефон.

Вике хотелось написать: «У меня всё нормально». Вместо этого она спросила, свободна ли та завтра и не хочет ли погулять.

Потом открыла заметки и поставила напоминание на день зарплаты: перевести десять тысяч на отдельный счёт. Не всю оставшуюся сумму, не невозможные тридцать, которые придётся через неделю забрать обратно.

Десять.

У витрины булочной она остановилась, сверилась с временем и зашла купить хлеб. Дома были яйца и половина пакета молока; на ужин хватит.

Тетрадь лежала в сумке рядом с кошельком. От записанных чисел денег не прибавилось, зато теперь Лида знала, сколько их у неё есть.

ГЛАВА 7Девушка, которой завидуют

В понедельник Олеся прислала фотографию пустого зала.

Высокие окна, серые стулья, на стене — прямоугольник света. У самого края снимка лежала перевёрнутая стремянка.

«Ты ведь умеешь делать так, чтобы люди смотрели куда надо?»

Лида увеличила фотографию, пытаясь понять, что зацепило глаз. Стулья стояли слишком далеко от небольшого возвышения; будущего выступающего отделял от слушателей целый пустырь.

«Смотря на что смотреть».

Олеся позвонила почти сразу.

— Вика сказала, ты оформляешь мероприятия. У меня в четверг встреча, выступление и ужин. Человек тридцать. Помощница заболела, а я уже разговариваю с цветами.

— В каком смысле?

— Уговариваю стоить дешевле. Пока безуспешно.

Лида улыбнулась.

— Тебе оформление нужно?

— Скорее человек, который не даст мне всё испортить. Посмотреть изображения для экрана, проверить зал. И послушать речь. Там восемнадцать минут, но вчера получилось тридцать одна. За помощь могу заплатить пять тысяч.

Лида уже собиралась сказать, что ничего не надо. Олеся успела добавить:

— Понимаю, немного. Если не подходит, скажи.

Пять тысяч были половиной её будущего ежемесячного перевода.

— Подходит. Только я до шести работаю.

Договорились встретиться во вторник, а в четверг Лида должна была приехать прямо к началу сбора гостей. Закончив разговор, она записала время в тетрадь. Сумму пока не прибавила к накоплениям.

* * *

Олеся открыла дверь с заколкой во рту.

На ней были широкие домашние брюки и кофта с выцветшим полумесяцем. За её спиной сушилось бельё; рукав белой рубашки свисал поперёк прохода.

— Пригнись, — сказала она, вынув заколку. — Это у нас арка.

Лида привыкла видеть её в ярких платьях, с открытой шеей, на фоне огромных букетов. В этой квартире шея пряталась в растянутом вороте, а букет стоял в банке из-под огурцов. По краям роз лепестки потемнели.

На столе между чашками лежали листы с пометками. Олеся убрала тарелку с засохшим сыром.

— Вот речь. Только честно. «Очень интересно» мне сегодня уже говорили, больше не выдержу.

Название было крупным: «Как перестать прятаться».

Лида прочла начало. Там шли подряд три вопроса к слушателям, история о детском утреннике и длинное рассуждение о смелости.

— А про утренник правда?

— Правда. Я забыла стихотворение и предложила всем расходиться.

— С этого и начни.

Олеся попробовала. Встала возле сушилки, расправила плечи, посмотрела чуть выше Лидиной головы. Голос сразу стал ниже и отчётливее. Даже комната будто немного отступила, освободив ей место.

Через пять минут Лида перестала следить за листами.

Олеся умела рассказывать. Из неловкой истории о первом выступлении у неё получалась сцена: душный коридор, сломанная застёжка на юбке, женщина с подносом, принявшая её за официантку. Она не просила сочувствия, не подсказывала, где смеяться. Просто задерживала взгляд на долю секунды — и Лида смеялась.

Потом начались советы.

— Здесь ты уже третий раз говоришь, что надо разрешить себе быть заметной, — остановила её Лида.

— Потому что это главное.

— Но я услышала с первого.

Олеся посмотрела в листы и зачеркнула абзац.

Работали больше двух часов. Убрали мелкие надписи с изображений, сократили перечень достижений, оставили одну историю вместо трёх. На экране появился снимок Олеси за трибуной, под которым стояло: «Каждое приглашение — результат вашей смелости».

— Каждое? — спросила Лида.

— Ну, не каждое. Иногда результат того, что кто-то отказался и ты живёшь рядом.

Обе засмеялись. Подпись заменили.

К половине одиннадцатого речь укладывалась в девятнадцать минут. Олеся села прямо на пол, прислонившись к дивану.

— Теперь я хотя бы понимаю, что хочу сказать.

Телефон завибрировал. Она прочла сообщение, положила его экраном вниз, затем снова взяла.

— Что-то не так? — спросила Лида.

— Цветы окончательно победили.

Она произнесла это легко, но большим пальцем тёрла шов на колене.

* * *

В четверг у входа в зал Лида замедлила шаг.

Стеклянные двери отражали женщину в тёмно-синем рабочем платье и удобных ботинках. Через стекло виднелись свечи, белые ветви в высоких вазах, плечи в блестящей ткани. На миг захотелось пройти мимо, зайти в какой-нибудь магазин и купить хотя бы серьги.

Она поправила воротник и толкнула дверь.

Внутри пахло цветами и горячим утюгом. Девушка у стены отпаривала скатерть; другая раскладывала карточки с именами. Между столиками осторожно двигался фотограф, прижимая к животу большую камеру.

Олеся стояла у окна в платье цвета густых сливок. На ушах дрожали длинные серьги. Тонкая цепочка с зелёным камнем лежала в ямке над грудью.

— Ты пришла! Слава богу. Там буквы съехали, посмотришь?

Лида прошла к экрану. На одном изображении последняя строка действительно исчезла за нижним краем. Пока она исправляла размер, за спиной несколько раз щёлкнула камера.

— Чуть ближе к цветам. Олеся, подбородок вниз. Теперь бокал.

Возле окна стояли три женщины. Фотограф переставил одну из них так, чтобы она закрыла пустое пространство между столами.

— Бокалы повыше. Разговаривайте друг с другом.

— О чём? — спросила женщина в красном.

— О погоде. Мне всё равно.

Они заговорили о парковке. Потом засмеялись по просьбе фотографа.

Лида знала, как делают такие снимки. На работе она и сама двигала кресла, убирала провода, просила официантов не попадать в изображение с мусорными пакетами. Но чужие фотографии всё равно рассматривала иначе: там ей мерещилась жизнь, которая просто случилась, а не была на полминуты собрана возле окна.

Олеся отставила бокал.

— Теперь общий стол, пока никто не сел.

На белой скатерти горели свечи. В бокалах розовело вино, у каждой тарелки лежала веточка розмарина. Фотограф присел, поймал отражение огней, затем попросил убрать крайнюю вазу.

— Она же самая дорогая, — возмутилась Олеся.

— Она закрывает людей.

Вазу унесли.

Лида проверила устройство для переключения изображений и подошла к ней.

— Всё работает. Я буду у стены. Если забудешь, что дальше, посмотри на меня.

— Только не делай жалостливое лицо.

— Могу делать начальственное.

— Отлично. Его я понимаю.

Гости прибывали небольшими группами. Кто-то обнимал Олесю так, будто не видел много лет, а отойдя, спрашивал у спутницы, чем она теперь занимается. Две женщины искали свои карточки и обсуждали ремонт. Мужчина в мягком сером пиджаке попросил зарядку для телефона.

Лида вдруг успокоилась. За блеском серёг и плеч обнаружились люди, которым тоже было некуда положить сумку и у которых садилась батарея.

Перед выходом Олеся взяла её за запястье.

Ладонь была холодной и влажной.

— Начало скажи.

— Ты вышла на утреннике и забыла стихотворение.

— А. Да.

Она отпустила Лиду, дождалась, пока стихнут разговоры, и шагнула к слушателям.

Первые слова прозвучали слишком быстро. На третьем предложении Олеся остановилась, посмотрела на женщину в первом ряду и сказала:

— Я сейчас волнуюсь почти так же. Но расходиться пока не предлагаю, ужин уже оплачен.

Засмеялись даже у двери.

Дальше она говорила свободно. Один раз пропустила изображение и вернулась, не извинившись перед залом трижды, как делала на репетиции. На вопрос о неудачных выступлениях ответила без приготовленной шутки. Лида заметила, как женщина, до этого снимавшая всё на телефон, опустила руку и стала слушать.

Это было настоящее. Не только платье, свет, выгодно поставленные цветы. Олеся держала внимание тридцати человек, находила слова, отвечала на трудные вопросы.

После выступления к ней выстроилась небольшая очередь.

Лида сидела сбоку и ела рыбу, успевшую остыть. Молодая женщина напротив посмотрела на кольцо:

— Скоро свадьба?

— Пока не знаю.

Та кивнула, не удивившись, и попросила передать хлеб.

Ответ, над которым Лида дома могла мучиться полчаса, здесь занял секунду и никому не испортил ужин.

* * *

Позже фотограф предложил сделать ещё несколько снимков.

Олеся стояла у стола; рядом разместились последние гости. Лиду позвали к ним, но она показала на тарелку.

— Я доем.

Ей действительно хотелось есть. Это оказалось достаточным основанием.

К десяти зал начал пустеть. Свечи догорели до толстых восковых лужиц. На скатерти возле Лидиного локтя осталось пятно от соуса, похожее на отпечаток большого пальца.

Олеся всё ещё фотографировалась. Теперь — одна, с букетом, который перед этим держала гостья в красном. Она поворачивалась к свету, опускала ресницы, поднимала лицо.

Наконец фотограф убрал камеру.

Улыбка сошла не сразу. Несколько мгновений Олеся сохраняла её, глядя уже в пустое окно.

В служебной комнате было жарко. На вешалке висели чехлы, под столом стояла коробка с неиспользованными свечами. Олеся закрыла дверь и взялась за застёжку серьги.

— Помоги. Я пальцев не чувствую.

Лида подошла сзади. У мочки краснела натёртая полоска.

— Больно?

— Под конец да. Красота решила взять почасовую оплату.

Застёжка поддалась. Олеся положила серьгу в раскрытый бархатный футляр, рядом устроила вторую, сняла цепочку. Затем достала лист и сверила что-то по строчкам.

— Что это?

— Опись.

— Они не твои?

— Дали на вечер. Завтра до двенадцати вернуть. Хозяйка магазина знакомая, договорились за фотографии и упоминание.

Она поправила камень на подушечке футляра.

— Платье тоже возвращать. Только его я взяла напрокат за деньги.

Лида посмотрела на подол, который Олеся придерживала, садясь на стул.

— Я бы боялась испачкать.

— Я весь вечер боялась. Ты заметила, я почти ничего не ела?

В дверь постучала служащая зала. Принесла счёт за дополнительный час и два кувшина морса, которых не было в первоначальном заказе.

Олеся долго искала карту в маленькой сумочке. Когда дверь за женщиной закрылась, сказала:

— Вот морс меня и добьёт.

Это уже не прозвучало шуткой.

— Я могу за себя…

— Нет, Лида. Ты здесь работала.

Олеся взяла телефон. Почти сразу у Лиды появилось уведомление о переводе пяти тысяч.

— Спасибо, — сказала она. — За работу и за то, что пришла.

Вслед за этим на Олесином экране высветилось сообщение.

Она прочла его, закрыла глаза и откинула голову к стене.

— Плохое?

— Напоминание о платеже. Очень своевременно.

В коридоре загрохотала тележка с посудой.

— Ты тогда за ужином говорила про долги, — осторожно начала Лида. — Я подумала, это осталось с какого-то трудного времени.

— Это и есть трудное время. Просто на фотографиях его не видно.

Она потянула край платья, освобождая затёкшее колено.

Зал был оплачен кредитной картой. За ужин Олеся внесла аванс из денег, полученных за прошлое выступление; на остаток заняла у сестры. Цветы тоже купила в долг. Фотограф согласился подождать до следующей недели.

— А гости платили за билеты?

— Нет. Сегодня я приглашала тех, кто может потом пригласить меня. Представителей компаний, организаторов встреч. Несколько знакомых просто для хорошего вечера.

— Уже есть договорённости?

— Две попросили прислать условия.

Олеся помолчала.

— Это ещё не заказы. Я знаю.

Лида вспомнила пустую строку рядом со своими накоплениями. Пять тысяч она теперь могла туда вписать. Только радость от этой мысли стала неловкой.

— Не смотри так, — попросила Олеся. — Твою работу я должна оплатить. Не нужно спасать мой вечер бесплатно.

Лида убрала телефон.

— Я не собиралась.

Хотя именно это собиралась предложить.

Олеся сняла туфли. На пятках остались продавленные красные края.

— Самое противное, что он получился хорошим. Люди слушали. Мне самой понравилось говорить. А потом садишься и считаешь, сколько стоило доказать, что у тебя всё получается.

За дверью кто-то позвал уборщицу.

Телефон снова засветился, на этот раз фотографией: Олеся у окна, вокруг белые ветви, в руке бокал. Ни стремянки, ни проводов. За её плечом отражались свечи, и казалось, что огромный зал полон гостей.

— Уже прислал первые, — сказала она.

Под снимком, который успела разместить одна из приглашённых, появилась чужая подпись: «Вот кому можно завидовать».

Олеся показала её Лиде и коротко хмыкнула.

Потом открыла своё сообщение, выбрала фотографию. Напечатала: «Вечер, о котором я мечтала».

Несколько секунд смотрела на слова. Стерла.

Написала: «Спасибо всем, кто сегодня был рядом».

— Так честнее, — произнесла она, не поднимая глаз. — Но я всё равно хочу, чтобы красиво.

Лида не знала, что ответить. Она придвинула к Олесе оставленную кем-то тарелку с хлебом и сыром.

— Поешь пока. Я узнаю, где твоя обувь.

— В большом пакете. Там кеды.

Они вышли через боковую дверь. Олеся несла футляр обеими руками, прижав его к животу. Из-под светлого подола выглядывали старые кеды с серыми сгибами.

Пока ждали машину, она спросила:

— Речь ведь была не пустая?

— Нет. Особенно когда ты отвечала про отказ. Этого в листах не было.

— А цветы?

Лида посмотрела на неё.

— Цветы почти не помню.

Олеся кивнула. Потом проверила, закрыт ли футляр, хотя уже делала это перед выходом.

ГЛАВА 8Когда никто не смотрит

Машина остановилась чуть дальше, у закрытой аптеки. Олеся не двинулась.

— Номер наш? — спросила она.

Лида посмотрела на экран.

— Наш. Пойдём.

Футляр накренился. Олеся перехватила его, неловко прижав локтем, и вдруг опустилась на широкий каменный край клумбы.

— Подожди.

Сначала Лида решила, что дело в платье: подол попал под подошву. Но Олеся даже не посмотрела вниз. Она сидела с приоткрытым ртом и часто сглатывала, словно пыталась проглотить слишком большую таблетку.

— Что случилось?

— Сейчас.

Это «сейчас» прозвучало сердито. Олеся расстегнула верхнюю пуговицу пальто, потом следующую. Пальцы соскальзывали.

Лида присела рядом.

— Тебе больно?

Та покачала головой.

— Воздуха мало. И руки… Опять.

Водитель коротко посигналил. Олеся дёрнулась и попыталась встать.

— Надо ехать.

— Он подождёт.

Лида подошла к машине, открыла переднюю дверь.

— Человеку нехорошо. Мы пока не поедем.

— Отмените тогда.

Она отменила поездку, почти не заметив списанной суммы. Когда вернулась, Олеся смотрела на свои ладони с таким недоумением, будто ей только что выдали чужие.

— Скорую вызвать?

— У меня было. Врач говорил, похоже на приступы тревоги. Только каждый раз кажется, что теперь другое.

— Если не отпустит или станет хуже, вызовем.

Олеся кивнула. На лбу, под волосами, блестела испарина.

Лида не знала, нужно ли её обнимать. Собственное сердце уже колотилось быстрее; хотелось немедленно найти правильное действие, после которого всё исправится. Она положила сумку на камень.

— Можно я побуду рядом?

— Да. Только не спрашивай пока ничего.

Они сидели возле пустой клумбы. В земле торчали обрезанные прошлогодние стебли, между ними белел пластиковый колпачок. Из боковой двери вышел молодой официант с двумя мусорными мешками, увидел женщин и отвёл глаза.

Олеся упиралась ступнями в асфальт. Несколько раз выдохнула длинно, с дрожью. Потом попросила забрать футляр.

Лида взяла его обеими руками.

Минуты шли медленно. Проехала машина с приоткрытым окном, донеслась музыка, оборвалась. Над аптекой погасла вывеска.

— Уже меньше, — сказала наконец Олеся.

Голос у неё стал хриплым.

— Хорошо.

— Не очень похоже на женщину, которая учит не бояться.

Лида посмотрела на её развязанный шнурок.

— Ты говорила, как выступать. Не обещала никогда не пугаться.

Олеся устало провела ладонью по лицу. На пальцах остались тёмные следы туши.

— Поедешь со мной? Ненадолго.

— Поеду.

* * *

В квартире пахло влажным бельём и яблоками. На сушилке всё ещё висела белая рубашка, теперь жёсткая на сгибах.

Олеся сразу прошла к шкафу. Лида поставила футляр на стол, подальше от края, и услышала из комнаты:

— Помоги с молнией.

Платье сняли осторожно. На подкладке возле застёжки темнел след от кожи; Олеся потёрла его большим пальцем и оставила в покое. Натянула длинную хлопковую рубашку, забралась под одеяло на диване.

— Воду будешь? — спросила Лида.

— Да. Чай не надо.

На кухне нашлась чистая кружка с отбитой ручкой. Лида подержала её, поставила обратно и взяла стакан.

Когда она вернулась, Олеся уже смотрела в телефон.

— Может, отложишь?

Та послушно положила его рядом. Через несколько секунд снова потянулась, но остановила руку.

— Видишь?

— Что?

— Я даже пяти минут не могу.

На экране появилось уведомление. Олеся перевернула телефон.

Лида села в кресло, сдвинув стопку журналов. Под ними лежал конверт с квитанцией.

— Тебе лучше?

— Да. Теперь просто будто меня выжали. Обычно так и бывает.

Она сделала несколько глотков.

— Надо записаться к врачу снова. Мне ещё зимой сказали прийти, если повторится. Я решила, что сначала закончу одно выступление. Потом другое.

— Ты совсем не спишь? — спросила Лида.

— Сплю. Отдельными кусками.

Олеся поправила одеяло на коленях.

Иногда она засыпала, не успев выключить свет, а через час просыпалась с уверенностью, что пропустила важный звонок. Иногда до рассвета лежала на боку и считала, сколько останется, если вернуть деньги сестре. Цифры менялись: она забывала про квартплату, вспоминала фотографа, начинала заново.

Хуже всего было брать телефон.

— Я себе говорю: только время посмотрю. А там кто-нибудь выложил встречу, на которую меня не позвали. Или женщина, с которой мы одновременно начинали, уже в другом городе выступает. И всё. Можно вставать.

— Но ночью ты всё равно ничего не решишь.

— Конечно. Я это прекрасно понимаю ночью.

Олеся улыбнулась одним уголком рта.

На столике стояла чашка с засохшим кофейным ободком. Рядом лежали три заколки и вскрытый конверт. Лида поймала себя на желании всё убрать. Сделать хотя бы вокруг порядок, раз больше ничем помочь не получается.

Она осталась сидеть.

— После выступления тоже не спишь?

— После хорошего особенно. Вспоминаю, где смеялись. Где не смеялись. Один мужчина сегодня посмотрел на часы, когда я про утренник рассказывала. Я его весь вечер видела.

— А ту женщину, которая телефон опустила?

— Какую?