Read the book: «Флешбэк мечты»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Александра Глебовская

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Диана Коденко, Мария Москвина

Рецензия: Артем Пудов

Иллюстрация на обложке: Ing Lee

© 2023 by Maurene Goo

Иллюстрация на обложке @ Ing Lee

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Если благодарные эмигранты из Азии считают, что обязаны своей жизнью Америке, то ребенок считает, что пожизненно обязан родителям за их страдания. ‹…› Готова признать, что все бремя истории лежит только на моих плечах.

Кэти Парк Хонг. «Невеликие чувства»

Ладно, Макфлай, порядок. Возьми себя в руки. Это сон. Просто очень похожий на правду.

Марти Макфлай (из к/ф «Назад в будущее»)

Посвящается маме, ясное дело

пролог

Телефон разряжен до семи процентов, а платье мне мало.

Я запретила себе одергивать красную ткань, прилипшую к попе, и паниковать из-за телефона. Сосредоточься на главном.

Обшарила глазами толпу.

Да, бал в честь начала учебного года проходил в спортзале, но оргкомитет умудрился превратить это помещение в нечто вполне романтическое. Повсюду развесили полоски фольги – по баскетбольным кольцам, по футболкам чемпионов в рамочках, трибуны украсили серебряными шариками. Все остальное тонуло во мраке – из освещения были только прожекторы всех цветов радуги. На блестящем полу толпились танцоры – яблоку негде упасть.

Я отыскала взглядом Присциллу – дивное видение в льдисто-голубом – за секунду до того, как в зале погас свет и раздались наигранно-испуганные вопли. Все разнаряженные гости нервно переминались с ноги на ногу – их радостное возбуждение граничило с подлинным страхом.

Во тьме мы пробыли недолго. На середину танцпола упал яркий луч прожектора – в нем стоял директор Баррет: к лицу приклеена улыбка, мохнатые брови наползают на оправу очков, костюм мешковатый и бесформенный.

Грянул Insane in the Brain группы Cypress Hill, свет запульсировал, директор Баррет странно задергался, поджав локти к груди и шаркая ногами в такт музыке.

Мама дорогая. Это ж он танцует.

Хохот в спортзале доброжелательностью не отличался. Что, сбрендившие директора существуют не только в плохих подростковых фильмах? Впрочем, не знаю, чему я тут удивилась. В последнюю неделю все вокруг напоминало плохое подростковое кино.

Музыка, к счастью, перешла в фоновую.

– Настал тот миг, которого вы все так ждали! – проревел директор Баррет.

– Вы сейчас застрелитесь! – взвизгнул кто-то из зала.

Хохот. Ну они и фрики.

Директор Баррет храбро все выдержал.

– Сейчас будут объявлены имена короля и королевы бала!

Зал отчетливо заволновался. Кто-то рядом со мной пискнул от неподдельного восторга.

Я посмотрела на Присциллу с этими ее локонами в стиле Ширли Темпл – черными, блестящими, безупречными. Они так и скользили по голым плечам – атласное платье было без лямок. Кожа, припорошенная блестками, посверкивала. Она была красива до боли – просто девушка мечты.

Присцилла перехватила мой взгляд, скорчила рожу:

– Сфотографируй – лучше запомнится.

Моя улыбка превратилась в злобную гримасу.

– У тебя прыщик из-под консилера видно.

Ладонь ее взлетела к подбородку. Микрофон хрюкнул, и мы обе стали слушать Баррета дальше.

Все зависело от одного этого мгновения. И тогда лихорадочная несусветица в стиле Дэвида Линча и длиной в неделю канет в прошлое. Уж надеюсь.

Очень хотелось вернуться домой.

Мы одновременно протянули друг другу руки.

Я стояла и ждала, назовут ли мою маму королевой бала.

глава 1

Мама моя очень любит рассказывать одну историю – про день моего рождения. В Лос-Анджелесе стояла рекордная засуха. Но, когда у мамы отошли воды («Вот Богом тебе клянусь, Саманта, ничего не выдумываю»), небеса разверзлись и хлынул ливень.

Десятилетняя засуха завершилась в тот самый день – ее смыло водяными потоками. А когда через одиннадцать часов я появилась на свет, в больнице отключили электричество, так что лицо мое мама впервые увидела в режущем глаза свете мобильника медсестры.

Когда я была маленькой, я очень из-за этого собой гордилась. Типа рождение мое стало чудом – таким, что даже природа придумала особую фишку и поприветствовала меня шикарным спектаклем. Легко было собой гордиться в детстве, когда весь мамин мир вращался вокруг меня, будто вокруг самого замечательного человека на свете.

А потом это изменилось – изменилось и мое восприятие истории собственного рождения. А что, если тем самым мироздание решило мне сообщить, что я с самого появления на свет буду главным геморроем всего человечества?

САМАНТА, ТЫ ГДЕ?

На экран мобильника упала дождевая капля, размыв мамино агрессивное послание. Я подняла глаза на потемневшее небо и как раз успела увидеть проблеск молнии.

– Блин, блин, блин. – Я засунула телефон в карман ярко-синего вязаного платья и бегом бросилась от машины к ступеням у входа в загородный клуб «Оаквуд». Капли посыпались настоящим ливнем, я за несколько секунд промокла до нитки. Когда я наконец-то добежала до навеса перед входом, носки уже хлюпали в «доксах». Ни фига эти кроссы на самом деле не водонепроницаемые. Платье же теперь годилось только для шоу фриков: из-за мокрых пятен ткань стретч стала напоминать картину художника-абстракциониста. Да уж, видок как раз для «клубного собеседования».

Вместо клубного собеседования я бы с огромной радостью:

1. Пожевала стекляшки.

2. Выкопала канаву.

3. Пободалась с белым по поводу «Все жизни имеют значение».

Дождь лил потоком, я отжала волосы. Телефон снова завибрировал.

НАДЕЮСЬ, ТЫ СКОРО.

Это я тоже проигнорировала. Я отвечаю на сообщения, набранные одними прописными буквами, только если они от моего лучшего друга Вэл или если, судя по гифке, там что-то ну очень срочное. Еще одна проблема в том, что мама никогда не ставит в сообщениях восклицательных знаков, даже если набирает все одними прописными, – и это тоже довольно гнусный приемчик. Делать вид, что тебе пофиг, – мамин любимый способ воздействовать на окружающих. Короче, нет, я не собиралась все бросать и писать ответ. К тому же на самом-то деле я на собеседование не опаздывала. Просто у мамы очередной психоз.

В это время на парковке едва не столкнулись два люксовых внедорожника. Один водитель в отчаянии вскинул руки – все окна у него запотели. Машина рывком обогнала другую, из-под колес вылетел целый водяной вал, обдал какую-то женщину, бежавшую к своему автомобилю. Та с совершенно ошалелым видом побрела дальше.

Какие страсти. Я инстинктивно вытащила телефон и стала записывать голосовое сообщение.

Привет, хальмони!

Замечала, что, когда в Лос-Анджелесе идет дождь, реальность меняется?

Типа солнечно-пастельные здания вдруг начинают казаться грязными – на уродской штукатурке стен проступают пятна. Из щелей на разделительной полосе вдруг вылезают цветы, которых там сто лет не было. Все разом забывают, как надо водить машину. Какое вождение? У меня вода на капоте!

Мальчишка с аккуратно подстриженными темными волосами толкнул двери клуба и вылетел наружу, звонко рассмеялся, увидев дождь: в здешних краях осенью это большая редкость. Родители тянули его назад, но он выскочил навстречу струям, в восторге выставив перед собой ладони.

И в этом даже есть что-то волшебное, правда? У нас здесь, если подумать, нет погоды. Так что, когда нам напоминают, что стихии нам неподвластны, возникает какое-то потустороннее ощущение.

Тут, будто в подтверждение моих слов, небо опять разрезала молния. Я вытянулась в струнку и стала ждать грома. Когда он зарокотал, почувствовала его всем телом – от раската у меня задребезжали кости.

Когда я вообще завела эту привычку? Пару лет назад: стала записывать всякую ерунду для бабули, которой страшно нравилось слушать эти сообщения, – получался такой ее личный подкаст.

Когда здесь идет дождь, начинаешь верить, что существует что-то большее, чем ты сам. Что-то божественное – и оно способно изменить твою жизнь ровно за то время, пока в небе блестит молния.

Я остановила запись и распахнула входную дверь – медные ручки покрыты изящной патиной. Может, на меня и снизошло какое откровение, но оно тут же испарилось, когда я оказалась в вестибюле загородного клуба «Оаквуд» и зашагала по мягким темно-зеленым коврам мимо великанской композиции из душистых лилий.

Каждый мой шаг навстречу родителям сопровождался хлюпаньем.

Хлюп-хлюп. Хлюп.

– Привет.

Родители обернулись на звук моего голоса. Мама заметила, что я мокрая как мышь, – смерила меня взглядом с ног до головы.

– Господи боже.

Я попыталась улыбнуться:

– Видишь, я не опоздала.

Папа явно был озадачен.

– Да как же ты… – Он махнул рукой куда-то в направлении моего испорченного наряда. Полагаю, у родителей было свое представление о том, как я должна выглядеть на собеседовании.

Мама как раз-таки выглядела на все сто: тренч от «Берберри», туго затянутый поясом, из-под него выглядывает юбка цвета пыльной розы. Длинные темные волосы, мелирование и безупречная укладка. Ни одна капля дождя не посмеет упасть с нею рядом.

– Ты же знала, что у тебя сегодня собеседование! О чем ты думала?

У меня аж челюсть упала.

– Чего? Я что, могла предвидеть, что польет, как только я припаркуюсь?

– Саманта, прекрати, на это существует прогноз погоды. – Мама у меня этакая бизнесвумен из фильма Норы Эфрон – язвительная. За словом в карман не лезет и может убить своим сарказмом.

Я махнула рукой:

– Да кто его смотрит в Лос-Анджелесе? Тут две погоды: свитер нужен или нет.

Мама ущипнула себя за переносицу:

– Где ты была после уроков?

– Помогала Карену снимать фильм для Нью-Йоркского университета.

Родители переглянулись. Мельком, но я заметила. Не то чтобы они моего бойфренда терпеть не могли, но и любили не слишком.

– Вечно ты этому парню помогаешь с его заданиями, – обронила мама, сжав губы в ниточку. – А свои заявления в университеты уже разослала?

То, что эту тему подняли не где-нибудь, а прямо здесь, меня реально выбесило.

– Мам, да все у меня в порядке.

– И что подразумевается под «в порядке»? Такие вещи нужно делать своевременно, чтобы потом не устраивать нервотрепку.

– Мам, не будет никакой нервотрепки. – Я провела пальцами под глазами в надежде стереть подтеки туши.

– Это верно: нервы у тебя железные.

Я коротко хохотнула, мама покачала головой:

– Буду умирать, загадаю одно желание: чтобы ты научилась правильно расставлять приоритеты, например что вступить в клуб важнее, чем помочь бойфренду.

Слово «важнее» запрыгало у меня в голове, ударяясь о стенки черепа, а мимо как раз прошла пожилая пара в одинаковых пастельных ветровках. Я обвела взглядом бледно-розовые обои, занавески с цветочным принтом.

А потом, не выдержав, выдала:

– Я просто… почему это так важно? Я вообще не понимаю, зачем вы меня сюда притащили.

Папа вдруг рванулся в сторону – его внезапно заинтересовала какая-то акварель с изображением французского кафе.

Мама шагнула ближе, заправила мне за ухо прядку мокрых волос.

– А затем. Они хотят познакомиться со всей нашей семьей. И если нас примут, может, в будущем и ты попадешь в число членов клуба.

Мне иногда кажется, что я – участница телешоу, которое снимают скрытой камерой. Например, когда мама начинает вести себя так, будто членство в загородном клубе – это ценное наследство, которое потом можно торжественно передать дочери.

– Чего? – спросила я, и слово это прозвучало глупо даже в моих собственных ушах. – Это… что-то такое… чего я еще и хотеть должна?

Мама не успела ответить – подошел какой-то белый парень с бронзовым загаром и вялым подбородком.

– Добрый день, это вы Канги? – спросил он, глядя на свой клипборд.

Мамино лицо из сердитого тут же стало сияющим. Лоб разгладился, глаза раскрылись пошире, улыбка сделалась ослепительной.

– Да-да! Я миссис Канг. Но, пожалуйста, зовите меня Присциллой.

Она протянула собеседнику руку, тот с готовностью ее пожал, слегка покраснев при этом. Когда мама включает режим «очарование», большинство мужиков начинают краснеть и потеть, точно похотливые извращенцы.

– Замечательно! А я Тейт Грин, руководитель отдела по приему новых членов. Можем для собеседования пройти в главный зал.

Он подвел нас к лимонно-желтым полосатым диванам у большого панорамного окна с видом на поле для гольфа. Мы сели на длинный диван, Тейт пододвинул кресло и устроился напротив.

Посмотрел на свой клипборд:

– Так, что у нас тут… Доктор Канг, вы работаете в клинике Вэлли-Вью?

Папа кивнул.

– Именно так. – Он сохранял полнейшую невозмутимость, правую пятку положил на левое колено. Темно-синий костюм, очки в черепаховой оправе – они с мамой выглядели этакой симпатичной богатенькой азиатской парочкой из рекламы автомобилей БМВ. Воплощенная американская мечта.

– Вы давно работаете там хирургом?

Пока шел разговор, я таращилась на Тейта. Типа это он серьезно – сколько нужно проработать нейрохирургом, чтобы тебя допустили на зеленый ковер в этих священных залах? Тейт, видимо, чувствовал мой взгляд, потому что посматривал на меня искоса и время от времени начинал ерзать.

Когда он в очередной раз глянул на свой клипборд – видимо, хотел спросить у мамы, сколько баллов она набрала, поступая на юридический, – я вмешалась в разговор:

– Тейт, я хочу спросить одну вещь про «Оаквуд».

Родители разом повернули ко мне головы, но мне было плевать, я подалась вперед – с ключицы на колени потекла струйка воды. Я не глядя ее смахнула.

– А когда в ваш клуб впервые приняли ЛИЦК?

Я не смотрела на маму, но почувствовала, что душа у нее вылетела из тела.

Тейт моргнул.

– А. Гм. ЛИЦК…

– Это значит «лицо с иным цветом кожи».

Он снова моргнул.

– А, ну да, это я знаю. Ну, так вот сразу не скажу…

Его запинки прервал мамин голос:

– Тейт, какие вы предлагаете летние программы для подростков? – И она не слишком деликатно, но твердо положила руку мне на колено.

Напряжение заметно разрядилось, когда Тейт, выпрямив спину, начал:

– У нас их несколько, на выбор. Лагеря по гольфу, теннису и плаванию, отдельный по художественному творчеству. Саманту что-то из этого интересует?

Я любезно улыбнулась:

– Я в этом году заканчиваю школу, Тейт. Так что меня вы, скорее всего, больше никогда не увидите.

Мама коротко, музыкально рассмеялась:

– Саманта – наш семейный юморист. Мы очень гордимся ее успехами в учебе.

Тейт еще раз посмотрел в свои записи.

– Она, как и ее брат Джулиан, будет поступать… ну, это… в Йель? – Он улыбнулся, без слов сообщая родителям: «Как же вам повезло». Они улыбались от уха до уха, но я-то видела, что довольно вымученно.

Медведь в лесу помрет, прежде чем я поступлю в Йель. Или в Калифорнийский университет. Или в какой-нибудь веселенький местный колледж, где гарантированы движуха и венерическое заболевание на первом же курсе.

Никуда я не поступлю – в отличие от братца Джулиана, который с детства был гением и вот теперь изучает что-то там страшно умное и такое специфическое, что про него даже писали в «Нью-Йорк таймс». Я же твердая хорошистка, и мне каждый год приходится торчать в летней школе, чтобы подправить средний балл.

Они еще некоторое время обсуждали крутость Джулиана, а я таращилась в окно – пришлось щуриться, потому что зелень травы просто слепила.

– Саманта.

Мамин голос оборвал мою травяную фугу.

– Тейт спрашивает, чем ты занимаешься в школе. – В голосе была молящая нотка типа: «Только, пожалуйста, без фокусов».

Чем занимаюсь. Мама же в курсе, что я не хожу ни в какие кружки и секции. Я бросила на нее многозначительный взгляд.

– Ну, сижу на уроках. Разговариваю с друзьями. Обедаю. Потом снова сижу на уроках.

Нервные смешки со всех сторон. Тейт что-то записал на своей бумажке, кивнул:

– Ха-ха. Очень смешно. То есть у вас нет никаких там особых хобби?

Я на все это согласилась лишь потому, что для мамы, похоже, оно важно, так не скандалить же теперь. Но они явно решили меня довести. А окончательно меня добило то, что, если бы мне не подсунули в собеседники тупого неудачника из фильма Джона Хьюза, я могла бы поговорить о том, что мне нравится. По-настоящему нравится. О кино, книгах, подкастах. Пересказать абсурдно длинную статью из «Нью-Йоркера», посвященную истории бананов.

Но Тейт не это хотел услышать. И предки тоже. Они все узколобые – видят только то, что им понятно.

Я совсем ослепла от травяной зелени.

– Да, интересы у меня есть. Например, климат.

Улыбку Тейт так и не отклеил, но качнулся назад с предвкушением.

– Замечательно.

– Ага, и отсюда следующий вопрос. В «Оаквуде» используют сточные воды для ирригации?

На физиономии у бедного Тейта мелькнуло отчаяние. Пробормотать очередной запинающийся ответ он не успел – мама глянула на меня с обманчиво безмятежным выражением лица.

– Саманта, я знаю, что ты у нас будущая активистка. – Чего? – Но вопросы здесь задают нам, не наоборот, так что давай посдержаннее, ладно? – Эти слова она произнесла непринужденно, с этакой доброжелательностью. Но я знала: потом мама меня просто убьет, если я сейчас не исправлю положение.

Поэтому я тоже улыбнулась, зная, как разрядить обстановку.

– Ха-ха. Разумеется. Просто об этом стоит подумать: я случайно узнала, что во всей Калифорнии ввели ограничение на полив полей для гольфа, а ваше выглядит просто изумительно зеленым. – Все задержали дыхание. – А если серьезно, я в последнее время увлекаюсь бодибордингом.

Все так дружно выдохнули от облегчения, что здание клуба едва не взмыло к самой луне.

глава 2

В тот же вечер в гостиной у нас орал телевизор, а родители готовили ужин. До меня, пока я шла от душа до кухни, долетали обрывки местных новостей.

«Самый сильный дождь в Лос-Анджелесе за несколько десятилетий… В последний раз подобная гроза бушевала в Лос-Анджелесе в 1995 году, тогда несколько человек погибли в результате затоплений и оползней».

Мама стояла ко мне спиной, жарила лосося на плите – тот громко удовлетворенно шкворчал. Папа резал фенхель на угловом столике, он поднял на меня глаза, глянул хмуро. Видимо, чтобы я сразу поняла, в каком мама настроении.

Я добралась до шкафа, взяла кружку, наполнила водой из-под крана, сунула в микроволновку.

– А чайник тебе на что? – Мама прижала филе лосося лопаточкой.

Я прислонилась к холодной мраморной столешнице – она врезалась мне в спину.

– Мам. Ну сколько раз говорить, что от микроволновок рака не бывает? Меньше слушай эту фигню из телевизора.

Она слегка улыбнулась, махнула лопаточкой в мою сторону.

– Гвинет она нравится.

– Если Гвинет скажет тебе засунуть нефритовое яйцо в…

– Сэм! – заорал папа.

Мы с мамой расхохотались, я осталась довольна. В последнее время заставить маму смеяться – дело нелегкое. Короткая пауза, а потом я решила вывести ее на чистую воду:

– Ну давай, говори уже.

– О чем говорить? – Мама убавила огонь под глубокой чугунной сковородкой, включила вытяжку – мне пришлось едва ли не орать.

– Я же знаю, что ты злишься из-за этого собеседования.

Она наконец взглянула на меня, вытерла руки о полосатый передник.

– Да нет, не злюсь. Просто…

– Давай угадаю! Ты мною недовольна.

– Слушай, ты дашь мне слово сказать? – Голос звучал запальчиво.

– Ладно, говори.

– Ну, ты уже слышала. Нет, я не злюсь. Просто хотелось бы, чтобы ты не так откровенно демонстрировала свое пренебрежение к тому, что для меня однозначно важно.

Микроволновка дзынькнула, но я не стала отвлекаться.

– Мне трудно понять, что для кого-то важно вступить в клуб. Ты сама понимаешь, что в современную эпоху это выглядит бредово.

– На самом деле, не понимаю. – Мама включила духовку. – Не все столь же нетерпимы, как ты, Саманта.

Я чуть не задохнулась. И она еще смеет такое говорить!

Мама продолжила:

– А еще мне было очень жалко этого паренька Тейта, когда ты задавала ему все эти неподобающие вопросы.

Я резко развернулась, вытащила из микроволновки кружку, все еще горячую.

– Неподобающе они звучат только в таких расфуфыренных учреждениях, как клубы. А еще у них поле для гольфа! Ты хоть знаешь, сколько воды тратится на содержание этих полей в Южной Калифорнии?

Мама бросила лопаточку в раковину.

– Хотя я очень ценю твою заботу об окружающей среде…

– Ну еще бы! Я же живу здесь, не где-то, у меня просто нет выбора! – оборвала ее я.

– Но не могу не задать вопрос: если у тебя столько энергии, почему не вступить в экологический клуб? Это тебе зачтется при поступлении в колледж.

– Чтобы ты знала: не все в этой жизни нужно делать ради красивой строчки в заявлении в колледж. – Я дотянулась до пакетика с ромашковым чаем, положила его в чашку. – А можно я заведу себе какое-нибудь хобби, которое не будут использовать, чтобы делать из меня добросовестного гражданина-потребителя?

Папа тихонько свистнул:

– А вот это уже грубость, Сэм.

Я покраснела:

– Прости, я не хотела…

– …оскорблять нас столь беспардонно? – закончила мама ровным голосом.

На кухне повисло неловкое молчание. Папа возился с чем-то в холодильнике.

– Я же в общем смысле говорю, – объяснила я. – В мире и так слишком много потребительства.

Мама рассмеялась:

– Ладно. Поживи в лесу в какой-нибудь коммуне.

– Мам. Отказаться от потребительства – не значит жить в экстремальных условиях. Существует золотая середина.

Ответить она не успела – загудел ее телефон, она нахмурилась, посмотрела на экран.

– И почему вопросы, которые нужно обсудить подробно, мой сыночек всегда задает в сообщениях?

– Потому что он предпочитает, чтобы за него говорили машины, а сам он поменьше общался с людьми? – сухо предположила я.

Во время локдауна Джулиан просто расцвел, в отличие от всех прочих обитателей планеты Земля.

Мама покачала головой, ткнула пальцем в экран. Телефон ее звякнул на всю кухню – фейстайм.

– Алло? – раздался спокойный голос Джулиана.

Мамино лицо расплылось в улыбке.

– Джулиан! Ну и что там с оплатой за следующий семестр?

Они заговорили о чем-то, связанном с деньгами, я засунула голову в кадр у мамы за спиной и скорчила рожу.

Джулиан прищурился:

– Привет, Сэм.

– Привет, Джулиан, – ответила я, вглядываясь в его лицо.

Странный переход – когда сперва ты видишь человека ежедневно, а потом раз в несколько недель, причем на экране. Что интересно, Джулиан на каждом звонке оказывался немножко другим. Сегодня у него на подбородке виднелась легкая щетина. Любопытно. И щеки впали сильнее обычного. При этом изменения всегда были почти незаметными – а в целом он оставался Джулианом. Короткая аккуратная стрижка – всегда одна и та же, как и темные серьезные глаза под прямыми серьезными бровями. Джулиану явно суждено было рано или поздно влюбиться в какую-нибудь порывистую творческую личность, потому что сам он играл роль строгого импозантного ученого, который все-таки не откажется немножко пожить.

Исследование его лица прервала какая-то яркая вспышка на заднем плане.

– Ты что… играешь в Breath of the Wild? – спросила я.

Телефон дернулся – Джулиан поспешно куда-то потянулся. Экран у него за спиной потух.

– Да. Решил сегодня вечером отдохнуть от учебы.

Судя по выражению его лица, Джулиан считал, что играть в видеоигры в своей комнате в общаге – это предел разврата. Это был полный улет, если вспомнить, что видеоигры – единственное, что нас объединяло в детстве. Мы никогда не обсуждали свои чувства, зато, играя, просидели бок о бок сотни, а то и тысячи часов. А поскольку понятия «ненавязчивое хобби» для Джулиана не существовало, его интерес к видеоиграм не сводился к тому, чтобы только играть. Он превратился в заядлого коллекционера антикварных игр – собрал все консоли Nintendo, начиная с первой Nintendo Entertainment System. Его старая спальня напоминала ностальгическую гробницу бывшего ботана из поколения X.

Мама бросила на меня косой взгляд:

– Джулиан имеет право на отдых, Саманта!

– Да я ж его не критикую! – воскликнула я.

Джулиан коротко рассмеялся:

– Видела бы, как я играю, критиковала бы. Я почему-то не смог пройти первый тайник Клана Йига. Инстинкт мне подсказывает все свалить на мультипликационные техники искусственного интеллекта, но на самом деле, наверное, дело не в этом.

Я покачала головой:

– Не ищи сложных объяснений, дружище. Клан Йига – действительно для продвинутых. Там на прорыв не пойдешь – нужна ловкость. И наблюдательность. В этой игре каждый проигрыш – шаг к пониманию. – Джулиан, что неудивительно, слишком тщательно анализировал компьютерные игры, препарировал их в уме, пытался вникнуть, что и как работает. – Я целые выходные сидела у себя безвылазно, пока не разобралась. – Я посмотрела на маму. – Мам, ты этого не слышала. Зато ведь здорово, да? Сюжет отличный, такой не забудешь.

– С наблюдательностью у меня не очень, – сознался Джулиан.

Папа пролез между нами, чтобы и его было видно:

– Привет, сын. Как там с биохимией? Такая же жесть, как в мои времена?

Я сделала шаг назад – меня, по сути, выпихнули из кадра.

Ответ Джулиана прервал громкий стук в стеклянную кухонную дверь. Снаружи в мокром плаще стояла моя тетя Грейс. Встретившись с нами взглядом, она махнула рукой.

Я открыла дверь – кухню заполнил шум ливня, а тетя Грейс проскользнула внутрь, вытерев ботинки о коврик у порога.

– Ух ты, ну и льет! – воскликнула она. – Я своими глазами видела, как на Второй улице машину взяло и смыло! Прямо библейский потоп!

– Ну да, все делают вид, что настал конец света. – Я взяла у нее плащ. – А я не знала, что ты к нам собираешься.

Она сняла ботинки, поставила на пол сумку с вещами для ночевки.

– Я же тебе сообщение послала!

– Что? – Я посмотрела на телефон. Разрядился. – Ой, прости. У меня аккумулятор в последнее время часа два жив – и все. Даже если не разговаривать. Как такое вообще бывает?

Мама цокнула языком:

– Ты так новый и не купила? Джулиан же дал тебе подарочный сертификат.

– А ты его так и не использовала? – поинтересовался бестелесный голос Джулиана.

– Привет, Джулиан, – поздоровалась Грейс.

Папа передвинул телефон, чтобы ее было видно.

– Привет, тетя Грейс, – сказал Джулиан.

Она помахала ему, ухмыльнулась:

– Надо же, щетина у него. Настоящий мужчина.

На миг повисло неловкое молчание – Джулиан ответил не сразу. Потом натянуто усмехнулся:

– Угу.

Тетю Грейс это не смутило – она привыкла к Джулиану.

– Впрочем, быть мужчиной не так важно. Во всех смыслах. Главное быть собой.

Я хохотала, пока Джулиан холодно отвечал:

– Спасибо.

Мама забрала телефон и отключила фейстайм; тетя Грейс принюхалась:

– М-м, у вас вкусно пахнет. Что готовим, ребята?

– Лосося с поджаренным фенхелем, – доложил папа. – Ты выпить не принесла?

Тетя Грейс показала ему холщовый мешок из хипстерского винного магазина на Ист-Сайд.

– Ты за кого меня принимаешь? – Она подошла к холодильнику, сунула туда бутылку, по дороге чмокнула меня в макушку. – Как же здорово оказаться в этом вашем теплом сухом пригородном доме.

Мама взяла бутылку в руки, посмотрела на этикетку.

– Нужно заставить твоего домохозяина ликвидировать эту протечку.

Тетя Грейс цапнула со стола кусок хлеба, засунула в рот.

– Пора, пожалуй, пустить в ход твои юридические уловки и как следует припугнуть этого сукиного сына.

Мама покачала головой и отодвинула тарелку с нарезанным хлебом подальше от тети Грейс.

– Не волнуйся, я уже составила черновик письма. Но, мне кажется, тебе правильнее будет вообще оттуда съехать. Ты отравишься этой черной плесенью.

– Онни, не каждый в Лос-Анджелесе может вот так вот раз – и переехать, – вздохнув, произнесла тетя Грейс. – Местоположение – пальчики оближешь, я ни за что не найду другой квартиры в Сильвер-Лейк с фиксированной арендной платой за те же деньги.

– Так, может, тебе и работу пора поменять? – намекнула мама, поворачиваясь посмотреть, как там лосось.

Тетя Грейс опустилась на стул в кухонном уголке и провела рукой по обесцвеченным волосам длиной до плеч. В ушах у нее болтались огромные неоновые кольца – довольно неожиданное дополнение к спортивному костюму сливового цвета.

– Прежде чем мы в тысячный раз вернемся к этой теме, можно я напьюсь?

Мама старше тети Грейс на одиннадцать лет и ведет себя скорее как ее мать, чем как старшая сестра. А оттого, что характеры у них совершенно противоположные, контраст только ярче. Тетя Грейс работала веб-дизайнером в кризисном центре для женщин. Мама тоже занималась благотворительностью, но при этом любила повторять, что скорее сдохнет, чем пойдет работать в НКО и будет жить от зарплаты до зарплаты.

Словом, в семье у нас это была очень больная тема. И мы с тетей Грейс понимали друг друга.

– Сэм, поможешь мне поставить это в духовку? – громко спросил папа, пытаясь прервать дискуссию, которой страшно боялся.

Я взяла у него противень с фенхелем.

– Кстати, тетя Грейс. А что ты думаешь про загородные клубы?

Родители хором застонали. Я бросила на них свирепый взгляд:

– Чего?

Тетя Грейс, прежде чем ответить, отхлебнула вина.

– А что, в наши дни кого-то еще интересуют загородные клубы?

Я с победоносной решимостью захлопнула духовку.

– Ха! Вот так-то.

– По-моему, это не совсем честно, ты так не считаешь, Сэм? – В голосе папы прозвучало скрытое предупреждение. Он налил вина в бокал, передал его маме, она оперлась на разделочный стол, поза напряженная. Мама всегда делала стойку, когда мы с тетей Грейс в чем-то объединялись.

– А что? Что случилось? – поинтересовалась тетя Грейс.

Кухню заполнил изумительный аромат оливкового масла и размякающего в духовке фенхеля. Мама начала мыть в раковине кастрюли – с громким неприятным звуком.

– У нас сегодня было собеседование в «Оаквуде». И кто бы мог подумать? Саманта не одобряет наше стремление туда вступить.

Тетя Грейс встретилась со мной взглядом – мы обменялись тайным сообщением. Бе-е. Потом, впрочем, она подалась вперед, навалилась на стол, задумчиво посмотрела на свой бокал:

– А знаешь что? Помню я этот загородный клуб. Твоя подруженька там праздновала свой шестнадцатый день рождения, праздник назывался «Я уже взрослая», верно? Как там звали эту сучку?

Я поперхнулась:

– Мама дорогая.

– Уж простите. – Тетя Грейс ухмыльнулась – ей совсем не было стыдно. – Была у тебя эта жуткая подруженция…

– Дейдре Бьюкенан, – вставила мама, усмехнувшись через силу. – Да, праздновала она именно там.

– «Я уже взрослая»? – Я скривилась. – Да уж, ну и времена были в вашей молодости.

– Да, классные были времена, – хихикнула тетя Грейс. – Загородные клубы, котильоны, а я увлеклась Аделой Брикстон.

Мама улыбнулась:

– Я про нее уже и забыла.

– А я нет. – Тетя Грейс сделала вид, что падает в обморок. – Она вечно собирала волосы в умопомрачительный хвост.

Папа прокашлялся:

– Ладно, я пойду переоденусь к ужину.

Когда он проходил мимо тети Грейс, она похлопала его по руке:

– Да уж, попроси лакея достать твой сюртук.

Он игриво потрепал ее по затылку:

– Шутница.

– А расскажи-ка мне про Аделу Брикстон, – попросила я, усаживаясь на табуретку и отхлебывая чай.

– Ах, Адела. Капитан команды по софтболу и вообще умереть-не-встать.

Я засмеялась:

– Да, рано ты определилась со своими предпочтениями.

Тетя Грейс поставила бокал, он проскреб по мраморной столешнице.

– Точно. – Она пошевелила бровями. – Вот только Аделе удалось от меня улизнуть.

Я ухмыльнулась:

– Как я люблю твои байки про школу!

– Эй. – Тетя Грейс ткнула в меня своим бокалом. – Только хальмони не рассказывай. А то запишешь ей в голосовом сообщении.

Я перестала улыбаться. Мама посмотрела в зазор между нами:

– Каком еще сообщении?

– А ты про них откуда знаешь? – спросила я, забыв про маму.

– Я тут зашла к ней на днях, она как раз одно из них слушала. – Тетя Грейс замолчала, встревоженно нахмурившись. – Но сама я ничего не уловила, если тебя это смущает.

Я покачала головой:

– Ну ладно, неважно. Хотя да… это очень личные вещи.

– Какие сообщения? – сурово осведомилась мама.

– Да ерунда всякая, – ответила я, проводя пальцем по бортику кружки. – Просто… я ей отправляю сообщения, чтобы она их потом прослушала.

– А просто позвонить нельзя? – спросила мама. Судя по голосу, она здорово рассердилась.

– Я ей звоню, – ответила я. – А это так, развлекуха. Хальмони нравится.

Маму что, в кои-то веки заинтересовали мои слова?

Она вскинула руки – тут как раз запищал таймер.

– Ну, если это очередное погружение в историю бананов, мне лишь остается порадоваться, что ты грузишь этим хальмони, а не меня.

Ну, понеслось.

Тетя Грейс допила вино.

– А как там у тебя с Кареном? – спросила она, явно желая сменить тему.

Мама открыла духовку, вытащила противень с фенхелем, сопровождая этот процесс непрерывным дурацким дребезгом металла. Хорошо придумала.

– Все нормально, – ответила я. – Мы почти доделали его фильм!

– Ух ты! А мне покажете? Ты ведь там в главной роли? – поддразнила меня тетя Грейс.

Я со всей дури пихнула кусок хлеба в чай.

– Ага, держи карман шире.

– Ты ему столько помогала, ты там точно второй режиссер, – заметила мама, перекладывая фенхель на блюдо.

– Не так уж и много я ему помогала.

Я потянулась за куском фенхеля, но мама шлепнула меня по руке.

– Да ты почти все лето убила на этот фильм, вместо того чтобы… – Она умолкла.

– Вместо чего? – поинтересовалась я, все-таки схватив кусок фенхеля.

Мама вздохнула. Ей, видимо, прежде чем со мной заговорить, необходимо было как следует успокоить нервы.

– Мне кажется, тебе стоило бы и о себе подумать. О том, как ты сама будешь поступать в университет, а не только Карен.

Она все разговоры переводила на эту тему. Я вздохнула:

– Ну а я, получается, просто провела лето как хотела. Какой ужас.

Тут комически – и космически – дом содрогнулся от раската грома. Мы все вскинули глаза к потолку, потом я снова посмотрела на маму – она взяла себя в руки. Никакого раздражения, лицо совершенно нейтральное. Это она хорошо умела – все неприятное соскальзывало с нее, точно экологичное кокосовое масло холодного отжима, не нарушая красоты безупречного фасада.

– Ужин готов.

Я встала с табуретки и пошла накрывать на стол. И тут на меня обрушилось странное чувство. Я впервые в жизни ощутила, что жду не дождусь того дня, когда на столе будет на один прибор меньше.

глава 3

На следующий день все явились в школу в пижамах.

Когда я открывала свой шкафчик, мимо прошла девица в пушистом лавандовом комбинезоне – как ни в чем не бывало. Мишель на мелочи не разменивалась. Первый месяц после начала занятий, а значит, каждую неделю устраивали какое-нибудь дурацкое мероприятие. Сегодня, судя по всему, Пижамный день.

– Привет, Сэм. – Мишель махнула мне рукой. Я тоже, скрывая ужас. Рука ее упала, когда она заметила, что я в нормальной одежде.

– Обожаю комбинезончики, – сказала я, чтобы она не так смущалась.

Она расплылась в улыбке.

– Честно? – И зашагала дальше, удивительно упругой походкой.

Тут раздался недовольный голос:

– А где твоя пижама?

Я выглянула из-за дверцы шкафчика. Мой лучший друг, Валери, или Вэл Кэрон-Ли, стояли, прислонившись к шкафчикам, ну прямо такая подростковая мечта – шелковая маска для сна задрана на лоб, над ней курчавятся каштановые волосы.

– Надо же, а ты, значит, решили как все? – осведомилась я.

Вэл были не из таких; а с другой стороны, только детишки госслужащих хоть как-то интересовались этим самым началом нового учебного года. Впрочем, Мишель в комбинезончике была не из этой категории.

На самом деле, на то, кто и что делает в нашей школе, всем было решительно наплевать. Если попытаться представить себе эпоху социализации, которая следует за всей этой старшеклассной хренью, так вот она у нас и наступила. В таком хаосе просто не может существовать никакой социальной иерархии. Наш Норт-Футхилл – очень многонациональный пригород Лос-Анджелеса, где все приехали отовсюду и никого за это ниоткуда не гонят. Ну, типа, если кто решит кому устроить травлю в стиле Реджины Джордж за то, что этот второй недостаточно богатенький, тут же явится толпа местных рэперов и наваляет ему по первое число.

Вэл пожали плечами:

– По мне любой повод нарядиться хорош.

– Ну, я решила избавить тебя от необходимости разглядывать мои домашние штаны с дыркой на заднице, – ухмыльнулась я. – Плюс, меня бы мама заставила надеть какую-нибудь атласную фигню. А это даже хуже.

– Мне бы такую маму.

Я забросила рюкзак на плечо, и мы двинулись вперед по коридору.

– Моя мама считает, что я ее недостойна. И страшно злится, потому что я вчера испортила им собеседование в загородном клубе.

Вэл шли со мной рядом в легинсах из флиса и уютном кардигане. На ногах высокие красные резиновые сапоги. Будучи запойным зрителем хорроров, Вэл всегда одевались по сезону, но только это был сезон из очередного романтического сериала.

– А, вот оно что. И как именно ты его испортила?

– Ну, для начала попала под дождь, а потом Тейт, который проводил собеседование…

– Тейт? – Вэл скривились. – Что, в нашей системе еще остались такие имена?

– Во-во. Короче, сижу я там, мокрая до нитки, со своими родаками-корейцами, в этом местечке, куда, типа, первого азиата пустили лет десять назад. – Мои высокие толстые каблуки зарылись во влажную траву, я чертыхнулась: так пока и не привыкла к этой погоде.

Вэл сморщили нос.

– Моих туда, наверное, и сейчас бы не пустили. Там вообще был хоть один чернокожий не из персонала? – Мама у Вэл чернокожая, папа – вьетнамец. Вэл вечно шутят, что не состарятся никогда.

– Да то-то и оно! Я их взяла и спросила, когда они приняли в клуб первого ЛИЦКа.

– Ух ты! – рассмеялись Вэл. – Присцилле это наверняка понравилось.

– Считай, мне повезло, что я оттуда живая вышла, – ухмыльнулась я. – Они потом просто сделали вид, что меня там нет, и заговорили про университеты. Я вообще похожа на родственницу человека, который хочет, в наше-то время, вступить в загородный клуб?

Из-за темных туч показалось солнце, Вэл подняли лицо к неяркому свету.

– Твоя мама – загадка. – Маму мою Вэл и любили, и боялись. Мама действовала так на многих людей.

– Вчера она взбесилась еще из-за одной штуки, – поведала я. – Зашла тетя Грейс и упомянула, что я посылаю бабуле голосовые сообщения.

– А мне твои халмонашки очень нравятся, – заметили Вэл.

Я поправила рюкзак на плечах.

– Ну, мама с тобой не согласна. Ей все это кажется… странным.

– В каком смысле странным?

Кто-то схватил меня сзади за талию.

– В таком смысле странным! – передразнил меня звонкий голос.

Я резко развернулась и врезала Карену по плечу:

– Эй!

Он улыбнулся от уха до уха – тут солнце вылезло на небеса, позолотило контуры его лица: прямой нос, четко очерченный подбородок. Лохматые черные волосы были заправлены за уши и не мешали мне заглядывать в его томные серо-голубые глаза. Мой бойфренд – красавец, и это не пустые слова. Он напоминал темного ангела с какой-нибудь там дурацкой картины.

– Грубиян. – Валери наморщили нос. – Спасибо, что прервал нашу беседу, Петросян.

Он тут же обхватил меня рукой – по-свойски, в духе Эдварда Каллена, как я люблю.

– Не стоит благодарности, Кэрон-Ли. И что там за изысканную беседу я случайно прервал? – Голос опять зазвенел. Я его ущипнула.

– Да так. Опять сплетничали про мою маму. – Я поплотнее завернулась в свою джинсовую курточку на искусственном меху: по школьному двору пролетел ветер.

– Да ну ее, – отрезал Карен, обхватывая меня обеими руками и заслоняя от холода. – Она считает, что «Настоящие домохозяйки» – это очень круто.

Я передернула плечами. Здорово, конечно, что Карен встал на мою сторону, однако меня каждый раз выбешивало, когда он говорил гадости про мою маму. Он и знал-то ее совсем плохо. Я понимала, что отчасти сама в этом виновата, ведь в основном ему приходилось выслушивать мои жалобы на нее. С другой стороны, мама тоже никогда не приглашала его на ужин и не трудилась сказать ему больше пары слов. Четкое отделение церкви от государства.

– Так не все ж такие творческие личности, как ты, Карен, – сухо обронили Валери.

Вэл были одними из тех немногих, кто запросто мог сказать Карену гадость. В принципе, Карен умел очаровать любого – например, меня. Когда в прошлом году мы начали встречаться, я это восприняла почти как чудо. Со мной? Да, мы с самого начала учебы вращались в одних кругах, и я, как и девяносто девять и девять десятых процента всех школьниц, считала, что он круче некуда. Но в прошлом году что-то вдруг сместилось. Он сосредоточил все свое внимание на мне, и тогда будто бы облако унеслось прочь и я начала впитывать лучи солнца.

Карен не снимал рук с моей талии.

– На самом деле, это просто загадка природы – что у твоей мамаши родилась ты. Ты ж у нас спокойная как танк. А она… ей нужно с утра до ночи пить успокоительное.

Он, видимо, хотел сделать мне комплимент, но я в то утро явно была не в настроении. Успокоительное? Да много он в этом понимает! Ну да ладно.

Прозвенел второй звонок, Вэл помахали нам рукой и ушли. А мы с Кареном вместе отправились на классный час – одно целое из переплетенных конечностей. Нам говорили «привет» – обоим сразу. В нашей школе понятия «популярность» не существовало, но Карен нравился почти всем, то есть почти что ею обладал.

Пока мистер Котт делал объявления, Карен пихал меня коленками. Я протянула руку и прижала указательный палец к ямочке у него на горле. Мне нравилось, что у меня есть доступ к самым разным частям его тела. Одновременно и тайна, и привилегия.

Мы так и трогали друг друга тут и там, прямо как настоящие взрослые любовники, пока мистер Котт рассказывал, какие на этой неделе будут спортивные соревнования и где можно купить билеты на бал в честь начала учебного года.

– Так, и сейчас я скажу, кто номинирован на звание короля и королевы бала!

Раздалось несколько возмущенных воплей. Уже и раньше некоторые призывали бойкотировать этот самый бал, потому что вся затея была страшно гендерно-упертой – особенно часть с коронованием короля и королевы. Как по мне, жалко тратить время даже на обсуждение всей этой безнадежно устаревшей чуши.

– Так, успокоились, – пробормотал мистер Котт, нацепляя на нос очки для чтения. Внимательно вгляделся в листок бумаги, который держал в руке. – Ну, поглядим. На титул короля бала номинированы Маркус Цаи, Карен Петросян, Джошуа Форд и Зефир Дауд. – Карен встал, поклонился, все захлопали. Я широко улыбнулась. Супер. Доказательство его харизмы: пусть никому не нравится идея этого бала, Карена все-таки любят, потому и номинировали.

Мистер Котт продолжил:

– На роль королевы бала номинированы Изабель Ким-Уотсон, Ораль Турнэм, Зелла Сюссман и Саманта Канг.

Все посмотрели на меня и захлопали, некоторые закричали: «Ура!» Я улыбнулась, слегка покраснела. Похоже, харизма Карена распространялась и на меня.

Он ткнул меня кулаком в бок:

– Ну мы крутая парочка!

Он произнес это игриво, но в сказанном была доля правды. Мы нравились людям именно как «парочка», и, несмотря на то что меня все это здорово смущало, приятно было получить всеобщее признание, особенно после того, как меня выставили полной посредственностью в этом загородном клубе. Хоть на что-то я могу рассчитывать.

Прозвенел звонок, классный час закончился, у меня загудел телефон – пришло сообщение от Вэл:

Поздравляю, принцесса. Маман будет в восторге.

Ой, да. Это уж точно.

Я как раз надевала рюкзак, когда меня окликнул мистер Котт:

– На секундочку, Сэм.

Карен нагнулся, чмокнул меня в щеку:

– На перемене увидимся, зай.

– Что, мистер Котт? – спросила я, глядя на телефон – туда сыпались поздравительные сообщения от друзей.

– Ты не сдала план своей выпускной работы.

А, по английскому языку. Мистер Котт, кроме прочего, преподавал у нас английский.

Я нахмурилась:

– А когда его нужно было сдать?

Он тоже нахмурился:

– Крайний срок – на прошлой неделе.

Вот блин.

– Э-э, простите. Скоро сдам, обязательно.

Я одарила его обаятельной улыбкой и повернулась на пятках, чтобы сбежать, но мистер Котт остановил меня снова:

– Погоди, не так быстро.

– Да? – Я пыталась сдерживать нетерпение.

– Ты уже решила, о чем будешь писать работу?

Я помолчала.

– Ну, есть у меня одна мысль… – Тут я осеклась, гадая, сгодится ли моя идея сделать своего рода вариацию на тему интервью со стариками из «Когда Гарри встретил Салли» для того, чтобы представить ее мистеру Котту. Я подумала: занятно, наверное, будет написать с друзьями из разных компаний развернутый комментарий по поводу места брака в современном мире.

– Ну? – Он выжидательно посмотрел на меня.

«Очередное погружение в историю бананов», – прозвучал в голове мамин голос.

– Э-э… – Я уставилась на стену за спиной у мистера Котта, мысль моя вдруг показалась мне совсем мелкой и глупой. – Мне хотелось бы еще продумать подробности.

– Ясно. А в каком формате ты будешь делать работу? – Мистер Котт скрестил руки на груди.

Блин.

– А это сюрприз. – И я, не сдержавшись, подмигнула ему. Как какая-нибудь шлюшка из 1940-х.

Ему это не понравилось.

– Формат – это сюрприз? Ты это о чем?

Зазвенел первый звонок.

– Мне нужно бежать, но обещаю, что все сдам!

– К пятнице, Сэм!

От самой двери я бросила ему:

– Чесслово, Котт!

И умчалась, пока мне не прилетело.

глава 4

Вечером я поехала в корейский район поужинать с бабулей. Тащиться от нас до ее дома сопровождаемого проживания для лиц пожилого возраста довольно далеко, но меня это никогда не смущало.

Дверь в квартиру оказалась приоткрытой. Хальмони никогда ее не закрывала, если ждала, что я приеду. Из-за двери плыл запах еды – я тут же почувствовала голод. Расстегнула молнию на сапогах и заорала:

– Хальмони! Я здесь!

– Отлично! А я в уборной! – Голос донесся издалека, но стало ясно, что дверь в уборную тоже не закрыта. У корейских бабушек свои понятия о личных границах.

И тут вслед за мной в квартиру зашел кто-то еще. Пожилая кореянка – спина сгорбленная, на лице смятение.

– Миссис Джо? – спросила я ласково. Это была «другая миссис Джо», которая жила в конце коридора. Она страдала деменцией и часто случайно забредала в чужие квартиры. Хальмони за ней приглядывала – помогала покупать продукты и все такое.

Миссис Джо посмотрела на меня с недоумением.

– Что ты делаешь в моем доме? – спросила она по-корейски.

Я к этому давно привыкла, поэтому просто отвела ее в ее квартиру, убедилась, что она больше никуда не собирается, а потом позвонила на ресепшен – сообщить, что миссис Джо, похоже, опять не в себе. Я ушла, как только появился дежурный, – в надежде, что теперь-то она под присмотром.

Я вернулась к хальмони, прошла через ее уютную квартирку, набитую фотографиями детей и внуков, всюду лежали стопки корейских газет, стояли горшки с цветами, здоровыми, не очень и выздоравливающими. Обратила внимание на нашу с мамой фотографию. Мне десять лет, Пасха. Мы сидим в розарии при Хантингтонской библиотеке в одинаковых цветастых платьях, вокруг толстые розовые цветы. Светит солнце, небо нежно-голубое. Мама так и сияет, глаза блестят, она держит меня в тесных объятиях. С полнейшей непосредственностью идет на физический контакт. Когда я была маленькой, такое случалось – мы надевали одинаковые платья.

Я дошла до обеденного стола, на нем уже стояли миски с рисом, закуски – панчхан, кастрюлька с острым супом на говяжьем бульоне – одно из моих любимых блюд.

Хальмони вошла, когда я ставила на стол стаканы.

– Ох! – воскликнула она, будто бы удивившись. Это было ее обычное приветствие.

Я ее обняла:

– Здравствуй, хальмони.

– Сэмми! Опять, что ли, подросла? – спросила она, гладя меня по голове. Бабушка моя была довольно высокой, почти одного со мной роста, а во мне сто семьдесят два сантиметра. Волосы, все еще довольно темные, она собирала в узел, лицо сияло чистотой – она его только что умыла. Мама вечно к ней приставала, чтобы она пользовалась косметикой: «Ты еще не такая старая, чтобы махнуть на себя рукой!» Но бабушка всегда отнекивалась и обычно отвечала: «Зачем лгать, а не говорить правду?»

Она прожила в США лет пятьдесят, но по-английски по-прежнему изъяснялась с ошибками; зато шутки ей очень хорошо удавались.

Она пристроилась на стуле – сложения бабушка совсем хрупкого – и жестом пригласила меня сесть напротив.

– Нормально доехала? Сегодня не такой дождь, как вчера?

– Да, все отлично, – ответила я, садясь. – Кажется, худшее позади.

– Мне понравилось твое сообщение вчера, – заявила она, накладывая панчхан мне на тарелку, прямо как маленькой. Я, впрочем, была не против. – Хальмони раньше не любила дождь, но здесь живу – тоже думаю, что он волшебный.

– Я рада, что тебе нравится, – сказала я, очень гордая ее похвалой. Подтянула правую ногу на стул, оперлась на нее рукой – прямо Тетушка из фильма¹. – Все выглядит очень вкусно. А я страшно голодная. Мама посадила нас на кето.

– Мо? – Хальмони наморщила нос. – Что такое кето?

– Ну… много мяса, без риса и вообще без ничего, – ответила я, доливая суп в миску с рисом, дожидаясь, пока жидкость впитается.

– Если бы она готовила корейскую еду, ей не пришлось бы постоянно сидеть на диете. – Хальмони ловко располовинила палочками кусок маринованной грудинки, разделила ее на волокна, положила мне в миску.

Дома мы почти не ели корейскую еду, хотя папа тоже был корейского происхождения. Бред полный, но мама все твердила, что не для того она покупала морозильную камеру, чтобы там круглый год воняло кимчи и сушеными анчоусами. Офигенная система приоритетов.

Ели мы под портретом моего дедушки в рамке – официальный портрет, такие обычно ставят на похоронах. Собственно говоря, я почти не сомневалась, что для похорон-то его и сделали. Дедушка умер до моего рождения, мама еще училась в школе.

Хальмони перехватила мой взгляд:

– Никогда не заставляй меня делать еще одну такую фотографию, ладно, Сэмми?

– Э-э… ладно. – Я нервно хихикнула. – Просьба бессмысленная, ты же будешь жить вечно.

Она рассмеялась – лицом, не глазами.

– Да, когда ты молод, кажется, что смерть – это очень далеко. Впрочем, мои дети столкнулись с ней слишком рано.

У меня сжалось сердце. Я чуть помолчала, а потом тихонько спросила:

– А что харабоджи больше всего любил есть?

Бабушкина улыбка тут же стала искренней.

– Не было у него любимого. Он все ел. И очень был при этом счастливый.

Я засунула в рот огромную ложку риса и кивнула:

– Я поняла.

– Не говори, не прожевав, Сэмми, – остановила меня бабушка, но не особо сердито. – Да, ему нравилась любая еда. Мы стали куда меньше тратить на продукты, когда он умер.

Шутка не самая веселая, но мы с хальмони обе любим невеселые шутки. Хохотнули, точно два гремлина, и стали есть дальше – я, впрочем, почувствовала, как мрачнею. Я всегда мрачнела, когда думала о том, как они жили в первые годы после смерти харабоджи – каково было хальмони, которая внезапно оказалась одинокой матерью с двумя дочерьми в чужой стране.

Бабушка прервала мои мысли:

– Что интересное ты собираешься делать на этой неделе, Сэмми?

Я прожевала кимчи с редиской – дайкон был хрустким, свежим.

– Интересное? М-м. Ну, в школе там всякое в связи с началом учебного года. А это значит, ну…

– А, да. Хальмони помнит. Твоей маме в старших классах это очень нравилось. Она мне только про то и рассказывала.

Я закатила глаза. Мы жили в том же пригороде, где мама выросла, – вот как сильно она любила свою старшую школу. У нас в «Норт-Футхилле» и училась типа миллион лет назад.

– А я вообще не хочу во всем этом участвовать. Но ты ж знаешь маму, она страшно бесится, если я не делаю того, что положено делать в старшей школе.

– Она не сердится по-настоящему.

– Сердится, – возразила я. – А то ты ее не знаешь.

Бабушка помолчала, пододвинула ко мне еще парочку мисок. Лицо ее стало задумчивым.

– На самом деле, старшая школа для нее была непростым временем. Хальмони только потом это поняла. И начало учебного года… – Она снова умолкла, потом улыбнулась, повела плечами. – Ну, твоя мама, как большинство людей, знает, что делает.

Я нахмурилась:

– Да, все диктаторы знают, что делают.

Хальмони рассмеялась – отрывисто, будто каркая, и я так же.

– Твоя мама может быть сложным человеком. Она думает, что помогает тебе построить твою жизнь. Знаешь, вы во многом очень похожи, – добавила бабушка, аккуратно заворачивая рис в маринованный листик периллы.

– Да ладно тебе.

– А и не ладно. Вы обе все делаете… сегех. Сильно. – Она направила на меня свои металлические палочки. – И всегда держитесь своего мнения.

– Я вообще ненапряжная, – заметила я, вздернув плечи в подтверждение своих слов.

Хальмони засмеялась:

– То, что ты говоришь, и есть сегех.

Я расслабила плечи.

– Ну, может, я действительно такая. А вот мама – она считает, что ее слово – закон.

Бабушка снова усмехнулась:

– Да, верно.

– То-то. А я не такая.

Она потянулась ко мне, погладила по ладони. Я тут же размякла. Бабушка никогда ни для кого не жалеет ни ласки, ни любви, выдает их щедрыми порциями. Все чувства у нее напоказ, как и у меня.

– Ты не такая. Но вы обе любите принимать меры, или как это там называется? Решения. А потом всегда думаете, что приняли самое лучшее решение. А еще вы обе такие, что вам очень важно то, что вам важно.

Я тоже погладила хальмони по руке, кожа у нее была мягкой и тонкой, а под ней – крепкие кости. Я ни разу в жизни не видела у нее лака на ногтях, но за руками она ухаживала очень тщательно. Да и служили они ей хорошо: сперва она была портнихой в швейном районе, потом владелицей химчистки, потом бабушкой и вязала крошечные колючие свитерочки для моих Барби.

Я снова подумала про собеседование в клубе.

– Мне кажется, ты единственный человек в нашей семье, который считает, что мне что-то важно.

– Может быть, дело в том, что только мне ты это и показываешь. – Хальмони нахмурилась. – В твоих сообщениях к хальмони всегда очень много всего интересного! Ты необычно мыслишь.

Я покраснела от радости.

– Да тебе только потому и интересно, что ты пока не научилась стримить подкасты.

– Хальмони знает подкасты! Просто мне все равно, что там думают другие. А ты хорошо говоришь. И сама понимаешь, что я права. – Я не ответила, поэтому она положила мне кусок рыбы на рис. – А еще хальмони всегда права.

Я рассмеялась:

– Странное дело: в нашей семейке каждый всегда прав.

Она тоже рассмеялась, и наше карканье заполнило всю квартирку.

На заднем плане мурлыкал какой-то корейский сериал, а я стояла у раковины в квартире хальмони и мыла посуду.

В дверь постучали – я вопросительно посмотрела на бабушку. Она пожала плечами, не отрываясь от экрана. Я даже не успела вытереть руки, а уже раздался знакомый голос.

– Есть кто дома? – Мама просунула голову во входную дверь. Встретилась со мной глазами. – Саманта? Не знала, что ты сюда сегодня собираешься.

– Я папе сообщение написала. – Обо всем, что связано с хальмони, мне проще было говорить папе, не ей.

Мама вошла, плавным движением, которое знает от рождения каждый азиат, сбросила туфли. В руках у нее было два набитых холщовых мешка.

– Я тебе продуктов привезла, омма.

Хальмони встала с комической поспешностью, остановила сериал, подошла к маме.

– Ага! Ну и хорошо. Что купила? – Приговаривая по-корейски, она схватила мешки, как хватает жадный ребенок, посмотрела, что там внутри.

– Ну, продукты – вдруг у тебя заканчиваются. Рис, овощи, чай. – Мама ответила по-английски. Осталась стоять в дверях – смущенно, настороженно.

Входя в комнату, мама сразу же заявляет о своем присутствии, излучает невозмутимость и уверенность в себе. Только у хальмони она сжимается до собственных размеров. Точно хмурый подросток. Отношения у мамы с хальмони всегда были сложные, и сколько бы хальмони ни пыталась их сгладить, ничего не получалось. Так оно было всю мою жизнь, и стоило мне затронуть эту тему, мама тут же пыталась ее свернуть. А хальмони настолько болезненно реагировала на подобные разговоры, что при ней я их не заводила вовсе. Зато у нас с хальмони отношения были лучше некуда.

Хальмони подняла глаза от груши, которую рассматривала:

– Ты чего там стоишь?

– Не хочу вмешиваться, – ответила мама. Запальчиво.

Переходы с корейского на английский и обратно были обычным делом. Мама могла говорить по-корейски, но никогда не говорила. Я б зуб отдала за то, чтобы толком освоить язык, но практиковаться мне, кроме хальмони, было не с кем, поэтому вожделенного билингвизма я так никогда и не достигла.

– Да какое вмешательство! – воскликнула хальмони. – Заходи, это же дом твоей семьи. Не надо формальностей!

Мама закатила глаза и шагнула в гостиную. Присела на стул, выпрямив спину так, будто в ней палка. Хальмони зашаркала на кухню – убрать продукты.

Я окликнула маму из кухни:

– Тебе налить воды или еще чего?

– Нет, спасибо, – ответила мама. Помолчав, добавила: – Твои вещи из химчистки в машине.

– Какие вещи из химчистки? – не поняла я и выключила воду.

– Я отдавала почистить твое платье. Ну, помнишь эту мокрую тряпку, в которой ты пришла на собеседование в клуб? Я до сих пор переживаю, что ты его едва не испортила.

Я плюхнулась на диван, хальмони рядом.

– Да это просто какая-то фигня из комиссионки. А не один из этих твоих брендовых туалетов.

Мама нахмурилась:

– Неважно. Это твоя одежда. За ней нужно следить.

Это я и так знала, но мама в буквальном смысле вела себя так, будто, если ты закапаешь свитер или прожжешь блузку, настанет конец света.

– Это же просто вещи! – возмутилась я.

Хальмони погладила меня по коленке – такой ненавязчивый сигнал. Успокойся, Сэмми.

Мама постучала пальцами по обеденному столу.

– Да, вот только, к несчастью, и мир, и жизнь состоят из вещей. Которые стоят денег.

Хальмони бодрым голосом сменила тему:

– Да, а что из вещей нужно на бал? Он же на этой неделе, Сэмми?

Что-о-о-об тебя.

Мама сразу навострила уши.

– Ах, ну да, на этой неделе!

– Угу, – ответила я, пощипывая мягкую обивку дивана.

– Ты в этом году пойдешь на бал? – спросила бабушка с ноткой надежды в голосе. До того я три года подряд не ходила, что сильно расстраивало маму.

Да блин. Рано или поздно придется об этом заговорить.

– На самом деле, – я взглянула на маму, собираясь с силами, – в этом году, пожалуй, пойду.

– Что?! – Глаза у нее полыхнули – можно подумать, я ей сказала, что принц Гарри бросил Меган Маркл ради меня.

– Ты так не переживай, – проворчала я. – Это все потому, что меня, похоже, номинировали в королевы.

– Что?! – едва ли не взвизгнула мама – всем клянусь, в жизни от нее такого не слышала. – Саманта, это же замечательно! Чего ж ты мне не сказала?

Хальмони посмотрела, так и лучась, на нас обеих, погладила меня по щеке:

– Поздравляю, Сэмми!

Я не хотела улыбаться, но радость хальмони и мамина улыбка от уха до уха оказались заразительными, поэтому я не стала мешать своим губам, которые расплылись без моего позволения.

– Я сама только сегодня узнала. Расслабься.

– Но нам столько всего нужно сделать! Платье, покупки, придумать прическу – вон у тебя какие волосы короткие. Ах, да! Кампания!

Я замерла:

– Какая кампания?

– Ну, кампания! Борьба за титул королевы бала! – Мама без дураков прижала руки к груди.

В желудке заплескался ужас.

– Э-э… вряд ли я буду этим заниматься.

– Да ты что? Принцессе полагается сделать все, чтобы стать королевой.

Вот черт. А мне это и в голову не пришло.

– Мам, да это совсем не важно. Мне лично все равно.

Она рывком опустила руки, и на лице появилось куда более знакомое выражение – разочарование.

– А что тогда для тебя важно?

Я бросила взгляд на хальмони – та стиснула руки на коленях. Напряглась.

Что для меня было важно? Ответ так и крутился на кончике языка, вот только выдавить из себя нужные слова в присутствии мамы было куда труднее, чем в присутствии бабушки. Или тети Грейс. Или Вэл. Поэтому я просто сказала:

– Да уж точно не это.

Хальмони прокашлялась:

– Ну, все равно же здорово, что тебя выбрали, да?

Мама из-за этих слов почему-то разнервничалась. Фыркнула, отвернулась.

Я вздохнула и попыталась разрядить обстановку:

– Мам, я вообще не понимаю, чего тебя так занимает эта королева бала. Как будто мне за это дадут стипендию в Гарварде или еще что-то стоящее.

Она поморщилась:

– Ну, если ты и поступишь в Гарвард, то точно не в этой вселенной.

– Мам!

– Знаешь, я бы в свое время жизнь отдала, чтобы стать королевой бала. Тогда это было серьезно. Я столько вкалывала в старшей школе, что иногда можно было и поразвлекаться. Но, хотя я была едва ли не самой популярной девочкой в школе, меня так и не выбрали. А когда все-таки номинировали…

Я застыла, дожидаясь завершения:

– Ну? И что случилось?

Мама с хальмони переглянулись – и столько было в их взгляде невысказанной тяжести, что я побоялась: они сейчас попадают на пол. Потом мама резко поднялась.

– Мне нужно дома белье достирать. Пока, Саманта. Омма, не забывай мыть рисоварку, когда варишь этот новый рис. Он необработанный.

Хальмони не смущалась, когда мама ею командовала.

– Хорошо. А ты уже уходишь? – Прямо на поверхности звучало отчаяние.

Мама надела туфли.

– Да. Потом тебе позвоню.

Хальмони пихнула меня локтем:

– Сэмми, тебе тоже пора. Уже поздно.

Чего? Было типа восемь вечера. Но я заметила во взгляде хальмони что-то такое, что сразу поднялась с дивана.

– Ладно. Я скоро опять приеду, хальмони. Спасибо за ужин.

– Не за что, – откликнулась она, провожая меня до двери, где ждала мама. – Приезжай ко мне есть, когда хочешь.

Говорила она это мне, а смотрела на маму. Но мама уже перешагнула порог.

По застланному ковром коридору мы шагали молча: шершавые стены, бурые двери, лампы дневного света – все самое то для нашего настроения. Каждый раз, когда мама вот так вот осаживала хальмони, у меня возникало ощущение трагедии.

Когда мы добрались до парковки, я вспомнила, как мама с хальмони переглянулись, и не смогла сдержать любопытство.

– Мам.

Она остановилась под фонарем – кожа и волосы отливают зеленью.

– Чего?

– Что случилось на том балу?

Рот ее вытянулся в жесткую прямую линию – я даже подумала, что не дождусь ответа. Но потом она набрала полную грудь воздуха и отчеканила:

– Меня не выбрали, и я была совершенно раздавлена. Когда я вернулась после бала домой, хальмони, вместо того чтобы посочувствовать… ну, она повела себя как всегда, и мы ужасно поссорились.

Внутри у меня шевельнулось что-то похожее на сочувствие. Чтобы мама так говорила про школьные времена… Видимо, ее это здорово задело.

– А когда это было? – спросила я.

– В выпускном классе. – Она посмотрела на меня. – Примерно тогда у нас отношения и разладились окончательно.

Мама никогда не заговаривала про свои обиды на хальмони. Я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть ее, как вот можно спугнуть дикого мангуста. Но она, вместо того чтобы рассказать подробнее, вытащила ключ от машины.

– В результате выбрали эту тупицу Стефани Камильо. Ну а что до твоих шансов стать королевой, я их давно похоронила, Саманта. Поздравляю, что тебя хоть номинировали.

Еще один редкий момент: мне стало жаль собственную маму. Она сейчас выглядела нехарактерно уязвимой, и я подумала, что надо бы сказать в ответ что-то оптимистичное, показать, как мне нравится такое ее человеческое поведение. Еще одна редкость – она хоть за что-то мною гордилась. Я подумала про розы, про одинаковые платья, вздохнула:

– Ладно.

Мама, насторожившись, посмотрела на меня:

– Ты о чем?

Я еще раз вздохнула:

– Я согласна. Проведу я эту кампанию и поборюсь за роль королевы, если для тебя это так важно.

Лицо ее посветлело, спина распрямилась. С нее будто бы сняли ведьмино проклятие.

– Правда?

Почему-то от ее радости я только помрачнела.

– Ну правда. Блин.

Что, маме так мало нужно, чтобы чему-то обрадоваться? Довольно такого достижения – на меня наденут пластмассовую корону?

Она хлопнула в ладоши.

– Это будет замечательно! На этой неделе сходим купим тебе платье. – Я так и видела, как в голове у нее крутятся разные пышные дизайнерские платья – просто образцы женственности, которые внушат ей гордость, скроют все мои физические недостатки, подчеркнут достоинства. Мама давно довела этот список до совершенства. – Ты не пожалеешь, Саманта.

Если честно, я уже пожалела.

глава 5

Дядечка средних лет играл на синтезаторе. Карен сидел напротив – на коленях ноутбук, на голове здоровенные серьезные наушники.

Я примостилась на ведре, оно скрипнуло, Карен глянул на меня, я скривилась. «Прости», – прошептала одними губами. И сразу же захотела взять свои слова обратно. С чего это «прости», когда я и так согласилась целый холодный вечер сидеть на ведре у Карена в сыром гараже, пока он записывает музыку для своего фильма с этим мутным чуваком, которого нашел на Craigslist?

Я закрыла кроссворд на телефоне, посмотрела на время. Мама дорогая, я что, тут всего лишь час сижу?

Музыка смолкла, я с надеждой подняла глаза.

Карен снял наушники.

– Класс, братан. Короче, по-моему, здорово, но мне кажется, проигрыш можно было сделать чуть-чуть подлиннее.

Я нахмурилась.

– Правда? А как по мне, и так затянуто.

– Нет, зай, нам нужен саспенс, – ответил Карен, махнув рукой.

– Мне кажется, тут уже не саспенс выйдет, а скукотища.

Мэтт, который играл на синтезаторе, поглядывал на нас по очереди, бледные ладони застыли над инструментом. Судя по цвету кожи, на улице он не был лет семнадцать.

Карен пожал плечами.

– Музыка для фильма – это не совсем то же самое, что, скажем, для попсы.

Я проглотила свое: «Надо же, удивил». Я ж не зря все лето помогала ставить и снимать этот фильм, успела врубиться, в чем там, блин, суть.

– Мне кажется, с саспенсом лучше не переборщить, – не отставала я. – Если слишком часто повторять один и тот же прием, зрители уснут.

Продолжить я не успела – завибрировал телефон.

Сообщение от мамы. Я сразу же напряглась. Она явно не обрадуется, узнав, что я тусуюсь с Кареном вместо того, чтобы заниматься всякой фигней, из которой состоит королевская кампания (кроме того, Карена она называет «Джордан Каталано плохая новость», я без понятия, что это значит).

Я открыла сообщение, сердце замерло. Ссылка на сайт соседней больницы.

Бабушку госпитализировали. Приезжай срочно. Палата 1028. Состояние тяжелое.

Изо рта вылетел звук, как у придушенного животного; Карен обернулся.

– Что там? – Он все еще злился.

– Мне нужно идти. – Я схватила сумку и выскочила из гаража, ничего перед собой не видя.

Карен помчался вдогонку:

– Сэм! Что такое? Я думал, ты до конца останешься!

От его надутых губ я окончательно озверела.

– Прости, не могу я целыми днями сидеть и ждать, когда там мой бойфренд освободится. У меня бабуля в больнице! – Сумка раскачивалась от моих яростных движений.

– О господи. Прости. – Он обиженно провел рукой по волосам. Вот только у меня не было времени разбираться, что он там чувствует в ответ на мои чувства.

– Потом поговорим. – Я прыгнула в машину прежде, чем он попытался меня обнять.

Машина не заводилась. Я прижала пальцем кнопку стартера.

– Тварь вонючая! – выкрикнула я приглушенно, колотя руками по рулю. Потом выдохнула, попробовала еще раз – дурацкая колымага ожила, и я понеслась в больницу.

Схватила на стойке бирку для посетителей, с нетерпением стала ждать лифт. Меня убивала каждая потерянная секунда. Я даже родителям не могла позвонить, потому что поганый телефон разрядился – опять.

Что могло случиться с хальмони? Я же ее только что видела. Бабушка всю мою жизнь была здорова как лошадь. Ни одной болячки. Даже зубы все на месте.

На глаза навернулись слезы, я приказала себе не реветь. Нужно в кои-то веки держать себя в руках. Но вообще-то мне, чтобы заплакать, много не надо – грустный рекламный ролик или какие-нибудь чуваки на «Домашнем канале» выиграли бесплатный дом. Так что сейчас я уж точно не сдержусь.

Двери лифта открылись, я шагнула внутрь, вытирая слезы, заметила внутри двух медсестер. Они ласково мне улыбнулись, потом тактично отвели глаза. Явно не в первый раз такую видят.

Я уставилась на меняющиеся указатели этажей. Доехав до четвертого, почему-то не смогла сдвинуться с места. Знала: как только я ее увижу, зайду к ней в палату, я сразу окажусь в альтернативной реальности, из которой уже не сбежишь. Там каждая клеточка каждой известной мне вещи немедленно мутирует в более страшную разновидность самой себя.

Но миг не будет тянуться вечно, чтобы я разбиралась в своих чувствах.

Я вошла в палату – квадратная, малиново-бежевая. Бабуля лежала на больничной кровати с закрытыми глазами, к ней тянулся миллион трубочек. Нос и рот были накрыты маской, и я не могла разобрать, откуда доносится дребезг – у нее из груди или из прибора.

Глаза наполнились слезами. Хальмони.

Папа сидел рядом на стуле, держа бабушку за руку. Мамы не было.

– Сэм. – Папа поднял на меня усталые глаза. – Пришла.

Я вгляделась в неподвижное тело. Потянулась к другой бабушкиной руке.

– Что случилось? Она заболела?

– У нее инфаркт, лапушка.

– Что? – Голос дрогнул. – Она ж у нас здоровая.

– Ну, – папа покосился на хальмони, – на самом деле, у нее были нелады с сердцем.

Я испуганно посмотрела на него.

– Что? – Похоже, других слов у меня в словаре не осталось. – Давно?

– Уже пару лет. Просто она не хотела тебе говорить.

Я осторожно сжала руку хальмони.

– Она поправится? У людей же часто случаются сердечные приступы, верно? – Голос был едва слышен, я поглаживала мягкую ладошку хальмони. Повсюду следы от уколов; там, где вены не поддавались, проступили синяки. При виде этих мелких надругательств над ее телом я пришла в ярость.

Папа поднялся, обогнул кровать, обнял меня. Крепко. Прижал ладонь к затылку.

– Сэмми. – Так меня чаще всех называла бабушка. – Пока все не очень хорошо, но надежда есть.

Я заплакала ему в плечо. Отрицать, что все ужасно, было бессмысленно.

Я услышала размеренный перестук шагов, подняла глаза. В дверях стояла мама с двумя бумажными стаканчиками кофе в руке.

– Саманта. – Лицо ее слегка осунулось, но в целом она выглядела как всегда непроницаемо. – Добралась.

– Что сказал врач? – спросил папа совсем тихо, подходя и забирая у мамы один стаканчик.

Она бросила на меня короткий взгляд, потом снова посмотрела на папу.

– Ей сделали эту процедуру… ну, типа как закодировали сердце, чтобы оно опять заработало. Но пришлось ввести ее в кому, чтобы ограничить кровоснабжение мозга. Инфаркт обширный… – Она еще раз взглянула на меня, помедлила. – Они не могут точно сказать, выйдет она из нее или нет.

Не выйдет? Мне казалось, что мое собственное сердце сейчас выскочит из груди, глаза рыскали по маминому лицу в поисках дополнительной информации. Все ведь не так плохо, как кажется, правда? Я искала указания на то, что мне положено испугаться. Очень сильно испугаться.

Но выражение маминого лица оставалось нейтральным, что меня бесило.

– Я здесь останусь на ночь. Вы поезжайте домой. В ближайшее время она в сознание не придет, так что сидеть здесь всем вместе бессмысленно.

Я снова потянулась к руке хальмони, почувствовала прохладу ее кожи на своей теплой ладони.

– Я хочу остаться.

Они оба посмотрели на меня.

– Пожалуйста, – сказала я.

Мама покачала головой.

– Думаю, не стоит. У тебя домашние задания, а здесь ты все равно ничем не поможешь. Поезжайте домой, я вам утром сообщу новости.

– Домашние задания? – Эти неуместные слова прогремели на всю комнату. – Мам! Я хочу остаться здесь.

Тут нас отвлек громкий шум в коридоре, и через несколько секунд в палату ворвалась тетя Грейс – волосы растрепаны, лицо бледное.

– Как она? – Увидев хальмони, она сдавленно всхлипнула. Осталась стоять, зажав рот руками, в глазах слезы. Мне полегчало оттого, что хоть кто-то реагирует так же, как я. Слезы полились снова, тетя Грейс подошла, обняла меня.

Когда мы расцепились, она нагнулась, взяла хальмони за другую руку.

– Омма? Ты меня слышишь? – Она осеклась.

Тетя Грейс с хальмони были очень близки. Каждое воскресенье ездили на продуктовый рынок, вместе смотрели километрами корейские сериалы. Трений, которые были между мамой и хальмони, между бабулей и тетей Грейс не существовало.

Мама негромко рассказала, что к чему, тетя Грейс переваривала ее слова с остекленевшим взглядом. Потом спросила:

– Нужно что-то сделать? Привезти ей вещи из дома или…

– Мы все уже организовали, – отрезала мама. – Ты ужинала?

Тетя Грейс покачала головой и ответила бесцветно:

– Я сейчас не смогу ничего съесть.

Мама посмотрела на папу, и они без слов о чем-то договорились. Он сказал, что пойдет посмотрит, какой тут кафетерий, а я не отводила глаз от хальмони и умоляла ее очнуться.

– Саманта, тебе правда лучше поехать домой.

Я посмотрела на маму:

– Ты серьезно?

– В палате теснота, а хальмони в надежных руках, ясно? Она бы точно не хотела, чтобы ты сидела тут и психовала, – размеренно произнесла мама. Кстати говоря, она вообще сохраняла над собой полный контроль, только плечи слегка поникли – одно это и выдавало, что что-то не так. А в целом она казалась улучшенной версией самой себя. Это выглядело непонятно и даже жутковато. Никогда разница между мамой и тетей Грейс не чувствовалась так отчетливо, как сейчас, и я бы отдала все на свете, чтобы тетя стала моей мамой – и наоборот.

Я сглотнула комок в горле:

– Я хочу быть здесь, когда она очнется. Я ей нужна.

Тетя Грейс посмотрела на маму:

– Может, Сэм останется еще ненадолго?

Мама посмотрела на бабушку, и тут я заметила, что на мамином лице что-то мелькнуло. Полсекунды уязвимости, страха, неуверенности. Во мне затеплилась надежда.

А потом – все, выражение ее лица опять стало решительным.

– Нет никакого смысла нам всем тут сидеть и стрессовать. Когда папа вернется, поезжайте вместе домой.

От разочарования из глаз у меня хлынули жаркие слезы, я даже не смогла ничего ответить. Вместо этого нагнулась к хальмони, прижалась лбом к ее лбу.

– Я тебя люблю, – прошептала я. – Давай, просыпайся скорее.

Тетя Грейс плакала, мама не издала ни звука.

Ночью меня что-то разбудило.

Я уставилась в темноту. Голова тяжелая, веки липкие от засохших слез. В комнату проникал тонкий луч света.

– Мам?

Это у меня выработалось с раннего детства: я чувствовала мамино присутствие еще до того, как видела ее. По коже бежали мурашки, воздух вокруг делался каким-то другим. Из-за этого необычного мама-радара я ни разу не терялась в магазинах. Ей ни разу не удавалось меня застукать, когда я болтала по телефону, вместо того чтобы делать уроки. Что-то внутри моего тела постоянно фиксировало ее местонахождение – будто мы обе вращались вокруг единого командного центра.

Ее темная фигура на миг нависла над моей кроватью, потом матрас просел под ее весом.

Здесь мама могла оказаться по одной-единственной причине.

– Мам? – повторила я – хрипло, тихо, в ужасе.

– Ш-ш, спи дальше. Я заехала кое-что забрать, сейчас вернусь в больницу.

Сердце у меня продолжало громко стучать, но я выдавила еще один вопрос:

– Как она там?

Молчание заставило меня испуганно взглянуть ей в лицо – профиль проступал на фоне освещенного коридора. Наконец она кивнула:

– Ничего. Без сознания, но тревожиться особо не о чем.

Легкое движение – она едва не коснулась моих волос, но в последний момент передумала.

– Спи дальше.

Я подождала, пока она уйдет, закроет за собой дверь – оставит меня одну в темноте. Она что, не могла задержаться еще на секунду, сказать мне, что все будет хорошо? Спросить, что я чувствую? Ей всегда было более или менее наплевать на мои чувства, но хоть сегодня могла она переступить через себя и стать моей мамой?

Мне всего этого было не понять, особенно в таком заторможенном состоянии: я ведь очнулась от тяжелого сна. Нужно было с кем-то поговорить. Я вытащила телефон.

Хальмони, ты сейчас в коме. В красивых словах это не скажешь. Не подсластишь пилюлю. Похоже, дело серьезно, и я пока могу думать только про одно – про все эти проводки, которые торчат из твоего тела. Я знаю, что они поддерживают твою жизнь, но в них есть что-то недопустимое. Из живого человека с собственными интересами и любимыми людьми они превращают тебя в… тело пациента. Но ты, наверное, умеешь быть и тем, и тем. Похоже, что в любой точке жизни мы находимся сразу в нескольких состояниях, которые сосуществуют. Вот, я, например, продолжаю жить как обычно, а в это время человек, которого я люблю сильнее всех на свете, изо всех сил старается не умереть.

В окно рядом с кроватью стучал дождь.

Ужасно, что я не рядом с тобой. Я знаю – просто знаю и все, – что, если бы я была в больнице, ты бы выкарабкалась. Может, ты думаешь, у меня крыша поехала. Но у нас же всегда это было, правда? У тебя была я, у меня – ты. Пока я с тобой, ничего плохого не случится. Я не позволю.

Несколько секунд молчания – больше мне сказать было нечего. Я остановила запись.

глава 6

Следующим утром снова шел дождь, моя машина не заводилась. И не завелась.

– Я тебя на металлолом сдам! – Голос сорвался, когда я в миллионный раз нажала на кнопку зажигания.

Над головой пророкотал гром, я подняла глаза к черным тучам. Ну естественно, машина моя решила сломаться на самой дождливой неделе во всей истории Лос-Анджелеса. Ясен! Пень! Хуже момента не придумаешь – не только из-за дождя, но еще и потому, что в обеденный перерыв я собиралась съездить к хальмони. Каждая секунда вдали от нее казалась мучительной. Я так и не могла отделаться от мысли, что обязательно должна быть рядом, когда она очнется. Я просто не должна с ней разлучаться.

Еще минут пять злостно помучив машину, я сдалась и пошла в дом, натащив на подошвах воды в кухню. Мама складывала в контейнер суши из киноа – или на чем там она в тот момент помешалась.

– Мам, подвезешь до школы? У меня машина не заводится.

Она не подняла глаз, была занята: раскладывала полезную пищу по красивым контейнерам.

– Что с ней такое?

Я дернула лямки рюкзака.

– Понятия не имею. Она уже недели две плохо заводится.

– Две недели? – Мама возмущенно взглянула на меня. Прихлопнула крышку контейнера. – Если бы ты мне сразу сказала, что машина не в порядке, мы бы разобрались еще до того, как она сломается.

Не было у меня топлива в баке, чтобы ответить как следовало. Откуда у мамы-то столько топлива в баке?

– Ладно. Как бы то ни было, она сломалась. Подвезешь меня? – Я говорила отрывисто: терпение кончилось подчистую.

В первый момент мама сделала вид, что сейчас отправит меня в школу пешком, потом засунула контейнер в свой шоппер от «Луи Виттон», взяла со стола ключи.

– Ладно. Пошли.

– Жесть, – пробормотала я себе под нос, пока шла за ней в гараж.

Ехать сквозь дождь было нелегко, я таращилась в телефон, только бы не общаться. От нашего взаимного недовольства в машине стало нечем дышать. Я подключила через блютус свой телефон, поставила BLACKPINK.

Мама тут же убавила звук:

– Фу, это что за вопли?

– Да так, самая популярная корейская девичья группа. Типа распространяют корейскую культуру по всему земному шару, ну да ладно.

– А, хорошо, но я бы сильнее этому радовалась, если бы музыка была вменяемой.

– Ясно, бумер.

У мамы дрогнули губы. Мы однажды заговорили о том, что мама как-то умудрилась не войти в Поколение Х. Я попыталась сделать про это ролик в тиктоке, но она пригрозила отобрать у меня телефон.

– Тебе так нравится корейская попса, а когда я была девочкой, если бы я начала ее слушать, от меня бы все отвернулись, – сказала мама, вглядываясь в стекло, по которому сновали «дворники».

Я скривилась:

– Теперь-то ты взрослая. И, мне кажется, тебе пора всерьез разобраться с вопросом, почему ты так ненавидишь все корейское.

Мамины глаза полыхнули:

– Я не ненавижу «все корейское», и мне не нравится, когда человек без жизненного опыта навешивает на меня такие ярлыки.

Это было предупреждение. Мама заговорила адвокатским голосом. Я уже собиралась пойти на попятный, когда заметила, как она свернула на Вэлли-Вью-роуд.

– Мам, нам же не сюда.

– Знаю, – произнесла она беспечно. – Поедем другой дорогой.

– Какой дорогой? – У нас что, много способов доехать до школы? И, на самом деле, мы едем как раз от нее, в сторону центра.

Она не ответила, я взглянула на нее с подозрением:

– Мам?

– Саманта.

– Куда ты меня везешь? – На следующем повороте я все поняла. – В «Гарденз»? Мы за покупками, да?

– Да, – сухо ответила мама, аккуратно заводя машину на открытую парковку «Гарденз» – огромного супермаркета. Куда ни глянь, автоматические поливалки и деревья, подстриженные в форме разных фигур.

– Нам что-то важное нужно купить? – Я посмотрела на большие часы. Точно опоздаю. – Да тут вообще открыто?

– Ты помнишь, что во время пандемии мне в «Гарденз» назначили личного консультанта.

– Э-э… да, помню. Тогда всем было тяжело.

Мама пропустила мой сарказм мимо ушей.

– Так вот, с тех пор я так часто у них что-то покупаю, что у меня, – она встала на место с надписью «ВИП», у самого входа, – появилось право приходить сюда в неурочные часы.

– Ну… ладно. Ты хочешь пройтись по магазинам? Вот прямо сейчас? Со мной?

Мама одарила меня лучезарной улыбкой – какую приберегала для незнакомых, чтобы они почувствовали себя раскованно:

– Ради бального платья можно и школу прогулять!

Мой мозг отказывался во все это врубаться.

– Платья?

– Да, для бала. В этом году оно тебе понадобится, раз уж ты номинантка.

Абсурдность этого заявления брякнула мне по голове, точно крышка рояля в мультике.

– Ты это… серьезно?

Ее жизнерадостность поутихла.

– А ты думала, несерьезно?

Я всплеснула руками, чувствуя, что я тут единственная, у кого не поехала крыша.

– Это потому, что хальмони в больнице и я теперь точно не буду королевой бала?

Мама отстегнула ремень безопасности.

– Я поэтому тебя сюда и привезла. Чтобы ты немножко развеялась. Думала, ты очень ждешь этого бала.

– Жду этого бала? – Я только и могла, что повторять за мамой ее слова, потому что мне казалось – она говорит на иностранном языке, которого я не понимаю. Говорит как инопланетянка.

Пришлось сдержаться, чтобы не заорать. Мое разочарование в собственной матери – разочарование, нараставшее много лет, вдруг изменило форму, стало жарким и жалящим.

– Ты правда думаешь, что я готова хотя бы полсекундочки потратить на мысли об этом паршивом бале, когда – и тебе это прекрасно известно – моя бабушка лежит в коме?

Мама поморщилась, потому что я орала в голос. Она дернула свой ремень безопасности, снова защелкнула. Ее фальшивая жизнерадостность улетучилась. Мимо проехала машина, окатив мамин БМВ водой. Под глазами у нее действительно залегли тени, я поняла, что она сегодня даже не пыталась накраситься. Вид у нее был измученный.

– Знаешь, ты тут не единственная, по кому ударила болезнь хальмони. И то, что не все орут про свои эмоции в полный голос, еще не значит, что никто ничего не чувствует.

Я отчасти сознавала ее правоту, но другую часть меня медленно захлестывал нарастающий гнев.

– Ясно. Представь себе, не все способны запрятать свои чувства под пробочку, поставить на полочку и идти дальше заниматься обычными делами.

– Саманта, так устроена жизнь. Нельзя слетать с катушек из-за каждой неприятности. Из-за каждого потрясения. Нужно двигаться вперед и учиться выживать.

– Ну не знаю, мам. Лично мне кажется, что, если твоя бабушка при смерти, это повод поставить свою жизнь на паузу, хотя бы на секундочку.

Тут мама совершенно не свойственным ей движением уронила голову на руки и взлохматила волосы, испортив свою безупречную укладку.

– Ты сама не понимаешь, как тебе повезло, что ты живешь как живешь. Собственная машина. Новое бальное платье. А ты этого не ценишь. О своих вещах не заботишься, к поручениям относишься спустя рукава. К важным вещам – поступлению в университет, своему будущему – подходишь несерьезно. А от меня ждешь, что я буду для тебя что-то делать. Спасать положение. Так вот, Саманта, на этот раз я спасать положение не буду. Сама придумаешь, как добраться до школы.

Мама умудрилась превратить разговор про хальмони в перечисление моих недостатков. Как будто я сама о них не вспоминаю, причем каждую минуту.

Я почувствовала, как тело сжимается в пружину.

– Во-первых, я не специально испортила свою машину. Я в машинах ничего не понимаю! И не я придумала идти на этот бал. Это твоя идея! Я просто согласилась – чтобы порадовать тебя.

– Не нужно мне твоих одолжений. – Эти слова вылетели как пули. Мама выпрямилась, опустила козырек с зеркалом, чтобы поправить прическу, – уязвимость ее исчезла так же быстро, как и появилась. – Иди и делай что хочешь. Устраивай истерики, от которых все равно никакого толка. А я сдуру подумала, что ты в кои-то веки будешь вести себя как взрослая.

Мама замерла – похоже, все-таки пожалела о своих словах.

Я не дала ей возможности сдать назад, подхватила рюкзак и выскочила из машины – прямо под дождь.

– Саманта!

Я обернулась: мама стояла у водительской двери, ладонями заслоняя глаза от дождевых потоков. Лицо ее перекосилось от злости.

– Марш обратно в машину!

– Не пойду, – ответила я, стараясь говорить спокойно. – Я в школу.

– Какая ты неблагодарная!

Я развернулась, глаза слезились от ярости.

– Спасибо тебе, как всегда, ты у меня такая любящая, понимающая мамочка. Ох, как мне повезло.

Рука ее упала – короткий жест поражения. По лицу струилась вода.

– Я понимаю, что ты очень переживаешь из-за хальмони, но тебе надо учиться сдерживать свои чувства, тогда ты сможешь сосредоточиться на том, что действительно важно.

Тут что-то во мне сломалось. С треском.

– Важно? Например, бал? Ты окончательно с дуба рухнула? – Голос срывался на визг. – Я тебя не понимаю! И никогда не пойму!

В небе сверкнула молния – мама опять распрямилась.

– Я знаю, что ты меня не понимаешь. – Она повысила голос, чтобы было слышно сквозь шум дождя. – Я это вижу почти в каждом твоем решении и поступке. Я думала, мы сегодня попробуем провести время вместе, найдем точки соприкосновения. Но с тобой у меня как всегда: пытаюсь – и все получается криво.

Я сморгнула капли дождя.

– Ух ты. Ты считаешь, это я тебя не понимаю? Считаешь, что я не вижу, как вы с папой недовольны тем, что у меня вся жизнь не расписана на много лет вперед, как у Джулиана? Как оно было у вас с папой? А я просто так не хочу. И что в этом такого? Почему не дать мне время, чтобы я в этом разобралась? Потому что нормальная тут как раз я. Вот это, – я ткнула пальцем в собственное тело, – совершенно нормально!

– Но ты способна на большее, чем быть просто нормальной, Саманта. – Прическа ее превратилась в полный кошмар.

Я затрясла головой:

– Это какой-то бред, что все наши пререкания всегда только этим и заканчиваются. Даже когда речь о том, что… что… хальмони может умереть. А тебя даже это не прошибает!

– Ты считаешь меня слишком холодной. Но дело в том, что у меня сложные отношения с твоей бабушкой. Хальмони, которую ты знаешь… не тот человек, рядом с которым я выросла. Да, вы теперь с ней очень близки – поэтому так просто делать из меня бесчувственную мегеру.

– Да что она такое натворила, что ты до сих пор…

Мама посмотрела на меня в упор – через завесу дождя:

– До сих пор что?

– Такая бездушная тварь.

На миг лицо ее сморщилось, а у меня упало сердце – я тут же пожалела о своих словах. Но взять их обратно мне не хватило решимости. Извиниться, попытаться заново построить то, что рассыпалось долгие годы и сейчас наконец рухнуло, почти напрочь уничтожив наши былые отношения – отношения, в которых мама была всем моим миром, а я – ее, и в этом мире я могла по дрожанию воздуха почувствовать ее присутствие. В мире, где связь между нами была особенной, неприкосновенной.

Но тут выражение маминого лица снова стало обычным, и она сделала то, чего я бы себя никогда не заставила сделать: перегруппировалась, будто в голове у нее не осталось ничего сложного, ничего неприятного. Распахнула дверь машины со своей стороны.

– Сама придумаешь, как добраться до школы.

В теле у меня тряслась каждая косточка, они так и дребезжали под кожей.

– Я тебя ненавижу.

Эти слова, произнесенные срывающимся голосом, стали для нее ударом в грудь. Вот только мне они не принесли облегчения. Меня мутило.

Мама не ответила. Вместо этого села в машину и уехала, бросив меня на парковке супермаркета.

глава 7

Я тебя ненавижу.

Я сглотнула, попыталась загнать слезы обратно в глазницы. С тех пор как я вчера увидела хальмони, я только и делала, что плакала. Сил не осталось.

Я стояла под навесом у входа в супермаркет, сурово приказывая себе не расклеиваться. Нужно придумать, как попасть в школу, поскольку собственная мать бросила меня нафиг. У Вэл нулевой урок, они за мной точно не приедут, папа уже отчалил на работу. Так что я написала сообщение Карену.

Привет, подбросишь до школы?

Через несколько секунд:

Блин мы тут с Джоном в Глендоре донаты покупаем скучаю

В Глендоре?! Туда типа минут сорок ехать. Да уж, когда Карену приходит в голову какая-нибудь фигня, он не успокоится, пока ее не осуществит, прямо маньяк какой-то. Еще одно сообщение:

Все норм?

Я, поколебавшись, ответила:

Не очень. С матерью переругалась.

После этого повисла пауза. Слишком длинная пауза. Пауза, от которой меня едва не накрыла паническая атака. К панике мне было не привыкать, я всегда ее испытывала, когда становилась с Кареном слишком откровенной и чувствовала, что порчу ему настроение. Вчера вечером Карен с пониманием и сочувствием отнесся к ситуации с хальмони, а вот с серьезными проблемами вроде нынешней у него всегда все было плохо. Он из тех людей, жизни которых ни разу не касалась тьма. Поэтому, когда с кем-то случалось что-то плохое, запас эмпатии у него иссякал очень быстро, исчерпывался до дна. Я сознавала, что мне полагается вечно быть «спокойной как танк» и готовой ему помочь – девушкой, которую номинировали в королевы бала.

И я довольно неплохо играла эту роль. Обычно.

Я составила в черновиках несколько сообщений, чтобы чем-то заполнить молчание и запрятать подальше непрошеные чувства, – по ходу дела откуда-то из глубин желудка поднималась злость, жгла мне горло. Злость на маму, на папу… а теперь щупальца той же злости тянулись и к Карену.

И вообще, достало меня быть спокойной как танк со всеми подряд.

Не трудись отвечать и вообще

Сообщение непродуманное, злое, и, едва я его отправила, сердце так и застучало. Зато паника прошла, я приготовилась к схватке.

Через несколько секунд:

Я донаты заказывал.

И все. Я таращилась на экран, дожидаясь, что будет дальше. А когда оказалось, что ничего, злость постепенно уползла обратно в свою берлогу; я поняла, как глупо вообще было писать Карену.

Так, нужно скачать приложение, чтобы меня кто-нибудь подвез.

В App Store я кликнула на первое же, которое выскочило, – «Отвезу назад». Увидела миллион положительных отзывов, скачала. За секунду сделала себе аккаунт – раньше он просто мне был не нужен. Заказала поездку, тут же пришло сообщение:

Ваш волшебный попутчик прибудет через пять минут!

Ясно, попутчик. Теперь даже попутная машина представляется человеком.

За пять минут после ссоры с мамой я успела успокоиться.

Мысль о маме – вымотанной и пытающейся меня урезонить – толкалась внизу между ребрами. Опять это сочувствие.

С тобой у меня как всегда: пытаюсь – и все получается криво.

Однако даже в этой фразе мама умудрилась поставить в центр себя. И все потому, что я отреагировала не так, как она ждала, а все испортила. Она пыталась исправить ситуацию – как умела. Может, и был в этом разговоре какой-то момент, когда у меня появилась возможность усмирить свою ненависть, но я эту возможность упустила, взяла и уперлась рогом.

Почему, общаясь с мамой, я всегда становлюсь хуже, чем есть на самом деле?

Я подумала о ее сложных отношениях с хальмони: интересно, может, и нас с ней в будущем ждет подобное? Хальмони сама сказала, мы с мамой обе сегех в своих мнениях. И если мы, по собственному мнению, правы, а остальные наоборот – что нам тогда с этим делать?

Завибрировал телефон – сообщение пришло, как раз когда подъехала машина; я осмотрела ее скептическим взглядом. Старый видавший виды хетчбэк, светло-зеленый, облупленный. Куда ни глянь – вмятины и царапины. Да уж, на таком только назад и ехать.

Я накинула капюшон ветровки и побежала к машине в надежде не промокнуть до нитки. Дверца открылась, пискнув, точно велоцираптор, я скользнула внутрь.

Там пахло лекарствами. Очень странно.

– Привет, Сэм. – Белая женщина средних лет на водительском сиденье повернулась ко мне с улыбкой. На голове у нее была бордовая вязаная шапка, вся в пайетках, прямые каштановые волосы подстрижены под боб. – Тебе в школу, да?

– Э-э… да. – Я натянуто улыбнулась, немножко обалдев от всего этого. В аккаунте я написала свое полное имя и вообще не любила, когда посторонние звали меня Сэм. Глянула в телефон. Водителя звали Мардж. Ну еще бы.

Почувствовала, как что-то трется о затылок, развернулась, увидела стопку журналов, которая того и гляди рухнет. Багажник был забит чем ни попадя. Мама дорогая. Я отправила Вэл сообщение:

Еду в машине, возможно, с маньячкой, с виду больная на голову. чтз

– Видок у тебя хреновый.

У меня отвисла челюсть.

– Простите?

– Видок у тебя хреновый, Сэм. – Мардж выехала из центра города, дождь лил потоком. «Дворники» у нее были дохлые и едва двигались, да и то просто размазывали воду по стеклу. Я вглядывалась в муть впереди. Да уж.

Потом ощупала ручку на дверце и решила: если что, просто выкачусь наружу.

– Дома что-то случилось?

Я придвинулась поближе к двери.

– Не-а. Все у меня нормально. – Я что, сейчас превращусь в семнадцатилетнюю идиотку, которую тоже похитили? Блин горелый. Вот так люди и попадают в рабство?

– Лучше скажи прямо. Будешь держать эту хрень внутри, превратишься в уродливую старуху. – Для убедительности Мардж рыгнула.

Фу, гадость. И вообще, о чем она?

– Ничего я не держу внутри.

– У тебя на лице все написано.

– Простите? – Терпение мое было на исходе. – Пожалуйста, просто довезите меня до школы.

– С мальчиком проблемы? Или с девочкой?

Она резко повернула направо, я схватилась за подголовник перед собой.

– Вас это не касается.

– С братом-сестричкой? Собакой, кошкой?

Я промолчала.

– В школе? В спортивной секции?

Я фыркнула.

– С дружком расплевалась?

Чего?

– А, я поняла! Ты решила спасти человечество, пользуясь суперспособностями, с которыми только что начала экспериментировать!

Я шумно выдохнула:

– Просто с мамой поругалась, понятно?

– А! – понимающе кивнула Мардж. – Мамаши. С ними посложнее, чем с мифом о происхождении.

Она, конечно, совсем ку-ку, но я не могла не рассмеяться.

– Ага. Посмотрела бы я на Человека-паука: как он договаривается со своей мамашей по поводу ее завышенных ожиданий и полного отсутствия способности сопереживать.

– Да ладно, вряд ли все так уж плохо.

– Если честно, Мардж, очень плохо. – В небе блеснула молния, я вздрогнула, дожидаясь раската грома. За последние пять минут погода разбушевалась сильнее прежнего. – Я ей сказала, что я ее ненавижу.

Тут грянул гром. Низкий, мощный, он сотряс всю машину. Сердце у меня ушло в пятки. Так, еще не хватало погибнуть в этой кошмарной машине. Мардж глянула на меня в зеркало заднего вида.

– Ты об этом жалеешь?

Дождь хлестал почем зря, но Мардж, вместо того чтобы сбросить скорость, неслась как ненормальная. Я проверила свой ремень – держит крепко, надежно.

– А если я скажу, что нет, вы решите, что я плохой человек?

– Мне кажется, ты неправильно ставишь вопрос, – ответила Мардж, бурно закашлявшись. – Ты бы взяла свои слова обратно, если бы могла?

Я посмотрела в окно. Накатило упрямство – и разом вспомнились все обиды последних лет, они проникли мне в кровь, отравляя все остатки душевной щедрости и чувства справедливости.

– Нет, не взяла бы. Лучше бы она извинилась. Лучше бы она взяла обратно свои слова. Лучше бы научилась меня понимать.

Машина резко затормозила, я едва не треснулась головой о стекло.

– Блин! – вырвалось у меня.

– Приехали.

Я помотала головой.

– Классно.

Самая длинная дорога в школу за всю жизнь.

Я стала отстегивать ремень, а Мардж повернулась ко мне:

– Удачи, Сэм.

От этого зловещего пожелания я пулей вылетела наружу.

– Э-э… спасибо.

Она отъехала, я проследила за ней взглядом, потом посмотрела на небо. Такое же темное, неспокойное, а вот дождь перестал. Ну вообще.

Дурацкий дождь. Дурацкая гроза. Дурацкая ссора.

Жутковатая поездка.

Я вошла в школу и сразу направилась к своему шкафчику. Белые кроссовки скрипели по коридору – я обгоняла других. Кто-то в меня впилился сзади, я разъяренно обернулась, лицо заранее перекошено.

– Прости! – Белая девчонка, в лицо не знаю, на затылке два пучка, в которые воткнуты палочки, помахала мне и пошла дальше.

Это еще что за бред в стиле Чун-Ли? На подходе к шкафчику я замедлила шаг. Шкафчики перекрасили. В ярко-голубой вместо цвета темной мочи.

– Улучшение, – пробормотала я, схватила замочек, набрала свой шифр.

Он не открылся. Попробовала еще раз. Не поддается.

– Я сегодня кого-нибудь убью. – Я стиснула зубы, попробовала еще раз. Ни фига. Треснула по шкафчику кулаком, чертыхнулась.

– Э-э… мой шкафчик тебе что-то сделал, что ты его бьешь?

Я посмотрела на долговязого рыжего парня, который стоял рядом, – широкие плечи неловко перекатывались под темно-синей толстовкой.

– Что-что?

Он указал на мой шкафчик:

– Мой.

Я взглянула на металлическую плашку со знакомым номером, моргнула.

– Нет, это мой шкафчик.

– Неправда, мой.

Я смерила его взглядом:

– А кто ты, блин, вообще такой? Новенький, что ли? Ты, по-моему, что-то перепутал.

Он сощурился:

– Я Нил. А ты, блин, кто такая? Это ты пытаешься вломиться в мой шкафчик.

По спине потекла ледяная струйка. Что-то явно было не так. Причем во всем. Шкафчики перекрасили… вот только краска явно несвежая. Собственно говоря, они такие же исцарапанные, как и раньше, когда были желтыми.

– Что там, Нил? – Парнишка-азиат с перьями на голове и в джинсах как два мешка ткнул, проходя, этого Нила кулаком в плечо. Я уставилась ему вслед. А это еще кто такой? И во что он, блин, вырядился?

Во что они все вырядились?

Я осмотрелась – в первый раз осмотрелась по-настоящему.

Мимо прошли две девчонки в облегающих розовых футболках, джинсы-клеш скрывают дутые кроссовки, волосы закручены в узелки, на веках блестки. Дальше появились какие-то ботаны дружной компанией с одинаковыми стрижками – под горшок и с пробором посередине. Потом меня едва не задела группа девчонок-азиаток с длинными прямыми волосами, губы подведены черным, джинсы съехали совсем низко и подхвачены какими-то уродскими ткаными поясами. Эти злобно на меня уставились.

– Эй, сучка, не лезь к кому не просят, – прошипела одна из них мне.

Чего?

Я потрясла головой. Так. Первый, так его, месяц учебы еще не закончился. У нас постоянно устраивают всякую тематическую дурь. Сегодня, видимо, какой-то там День девяностых. Это всем явно понравилось больше Пижамного дня.

Зазвенел звонок, Нил оттер меня от шкафчика, покрутил замок и через пару секунд его открыл. Посмотрел на меня многозначительно: «Видела, ненорма?»

У меня отвисла челюсть. Похоже, я действительно перепутала шкафчики. Может, Мардж как-то там запудрила мне мозги?

Все бежали на уроки, я решила последовать их примеру – пошел он, этот шкафчик. Потом разберусь, а учебники пока просто брошу в нашем кабинете. Во дворе я стала высматривать Вэл, не нашла. Но мы виделись далеко не каждое утро, так что ничего странного… И все равно меня продолжало потряхивать от этой странной поездки. Хотелось отыскать Вэл – тогда вся эта странность пройдет. И Карена… Наша перепалка в сообщениях все не выходила из головы.

Я собиралась отправить Вэл сообщение, но тут прозвенел звонок для опаздывающих. Блин горелый. Я рванула в наш кабинет, влетела туда, пока звонок еще не стих.

Мистер Котт склонился над своим столом и не заметил, что я опоздала. Я ринулась на последний ряд, где обычно сидела…

…вот только…

…парты стояли не рядами. А кружком. И вообще это были другие парты. И другие стулья.

Равно как и сидевшие за ними ученики.

Я замерла на месте, уставилась на них. А они на меня. Незнакомые лица. Я что, попала не на тот урок? Повернулась посмотреть на учителя. Да, мистер Котт. Такой же сутулый, с лохматой шевелюрой.

Я моргнула. Шевелюра у него стала гораздо гуще. И куда-то девалась седина на висках. Пульс у меня участился, и тут он поднял голову.

– Мисс?

Что, блин, за фигня такая?

Да, наш мистер Котт, только почему-то моложе. И без очков в черепаховой оправе. Кожа будто… светится. Даже голос другой – выше, отчетливее. И чтоб я провалилась, но сказать придется: мистер Котт очень… СЕКСИ?

Не может быть. Класс поплыл у меня перед глазами.

Я не успела среагировать – мистер Котт посмотрел мне за спину и спросил:

– Присцилла? У нас новенькая?

Присцилла.

И тут я почувствовала какое-то электрическое гудение в теле. Такое бывает, когда в доме работает телевизор. Очень слабый, но отчетливый сигнал, который сразу меня насторожил.

Каждый раз, когда мама рядом.

Я обернулась.

Посмотрела в лицо симпатичной девчонки-азиатки с безупречной кожей, тонкими выгнутыми бровями, розовым блеском на губах. Она качнула волосами, завязанными в высокий хвост, приподняла брови, оценивая меня.

– Нет, у нас нет новеньких. Ты кто такая?

Да.

Чтоб.

Тебя.

глава 8

Я часто смотрела на мамины школьные фотографии и гадала, не приемная ли я.

Ну не могла я, с моими нелепыми руками-ногами и непослушными волосами, родиться из тела женщины, которая в подростковом возрасте выглядела как королева красоты.

Я вглядывалась в стоявшую передо мной девчонку. Примерно моего роста, стройная, гибкая. Кожа слегка загорелая, на ней ни веснушки, ни волоска, ни прыщика. Длинные прямые темно-каштановые волосы собраны в высокий чирлидерский хвост, аккуратно завязаны огромным синим бантом. Хвост «чирлидерский», потому что она была в форме чирлидерши – водолазка с воротником-стойкой под свитером, ниже крошечная плиссированная юбка. На ногах высокие белые «рибоки» – я бы жизнь за такие отдала. Правда, на ее кроссовках было написано выпуклыми голубыми буквами ее имя: ПРИС.

Но сильнее всего меня поразило ее лицо. До боли знакомое и совершенно чужое. Если мама моя в возрасте мамы была очень привлекательной, то в старшей школе – сногсшибательной. Из тех девчонок, рядом с которыми все ровесницы выглядят мостовыми троллями.

Потому что именно на нее я и смотрела. Уже без всяких сомнений. Передо мной была моя МАМА.

При этом – ШКОЛЬНИЦА.

У меня перехватило дыхание. В этом помещении вообще есть воздух? Господи. Я схватилась за то, что поближе, – за стул и прядь чьих-то волос.

– Ай!

Я почти не слышала, так же неотрывно глядя на ту, что стояла передо мной.

– Алло? – Мама нахмурилась, в центре лба пролегла морщина. – Ты меня слышишь? Ты, что ли, новенькая?

Во рту у меня пересохло. Я вообще еще дышу?

– Я… я Сэм, – смогла выдавить я.

Она явно озадачилась:

– Это не твой класс.

Я все не могла оторвать от нее глаз. Да как, блин, такое вообще может быть?

Я много в своей жизни пересмотрела фильмов, которые твердили, что это не сон. Да и по ощущениям было не похоже на сон. Сон всегда смазанный по краям. Там что-то – или все – не так. Сейчас же все у меня перед глазами было на удивление четким: знакомый класс, где стоит незнакомая мебель – например, в углу какой-то огромный телевизор, доска, на которой пишут мелом, на стене висит оранжевый телефон. Зато не хватает элементарных вещей: на столе у мистера Котта никакого компьютера, ни у кого нет мобильников. У некоторых я заметила на поясе пейджеры. Можно подумать, они тут все хирурги.

Это, безусловно, была моя школа. И наш мистер Котт, пусть и секси. А это – моя мама, только подросток. Все это совершенно однозначно. Если бы мне снился сон, в углу обязательно обнаружился бы какой-нибудь цирковой медведь, который пил бы воду из фонтана. Или класс находился бы у меня дома, а дом мой – на чердаке викторианского поместья. Что-то в таком духе.

Но здесь все выглядело и казалось невероятно реальным. Только это была реальность из очень давних времен.

Я поняла, что меня сейчас вырвет. Нужно сваливать отсюда.

– Я, видимо, зашла не в тот класс, – пробормотала я и выскочила наружу, поспешно, но спотыкаясь.

Этот тип Нил у шкафчика. Его шкафчика. Непонятно какая одежда. Я бежала через двор, в глазах двоилось, я направлялась к боковому выходу. Нужно выбираться отсюда. Возвращаться домой. Была бы тут моя машина…

«Отвезу назад».

Назад.

Именно что назад.

Я встала как вкопанная.

Не может быть…

Порылась в карманах, достала телефон. Разблокировала экран, увидела сообщение.

Благодарим за поездку! Надеемся, что вы найдете то, что искали.

Ваш попутчик доставит вас домой, когда будете готовы.

Все это было написано по-английски, но я не понимала слов. Перечитывала снова и снова.

Это я через приложение так вляпалась?

Они, сволочи, отправили меня назад…

В ПРОШЛОЕ?

Попробовала ответить на сообщение, но там не было такой опции. Пролистала все приложение – без толку. На меня накатила слепая ярость, и я едва не шваркнула телефон об землю, но тут он завибрировал.

Еще одно сообщение от той же конторы:

Держите телефон при себе. Это единственный способ связи с водителем! Волшебного вам дня!

Что? ЧТО?! Я посмотрела на уровень заряда. Ого. Девяносто процентов. Я тут же позвонила Вэл по быстрому набору.

Ничего. Даже гудков нет. Просто… вообще ничего не происходит.

Так, так, так. Где я там… в девяностых? Ретрансляторы еще не построили. Моего оператора не существует, смартфонов тоже. Тем не менее я все-таки написала Вэл сообщение. Так, на всякий случай, вдруг произошло чудо и меня не отправили назад в прошлое. А все это просто идиотская шутка.

Ага. Шутка. И КТО ТАК ШУТИТ? СОВСЕМ-ТО НЕ ГОНИ ПУРГУ, САМАНТА!

Я вбежала обратно в здание школы, нашла ближайший туалет, заперлась в кабинке. Телефон – единственная моя надежда на спасение, я схватилась за него обеими руками, вытаращилась на экран, точно фокусник на арене. Разумеется, сообщение Вэл не дошло. Я перечитала, что мне написали из «Отвезу назад»:

Надеемся, что вы найдете то, что искали.

Что? Я, выходит, должна здесь что-то сделать? ЧТО ИМЕННО?!

Набрала 911. Ничего. Позвонила родителям. Снова Вэл. Карену. Никакого толку. Вообще ничего, ничего, ничего. Проку от телефона, как от фонарика. Калькулятора. Спичечного коробка.

Я выскочила из туалета, хлопнув дверью. Передо мной тянулся пустой коридор, я тщательно, подробно осмотрела все вокруг. Изменилось немногое. Цвет шкафчиков. Лампы. Что, в школах все по тридцать лет одно и то же? И тут я заметила плакаты в вестибюле.

«Билеты на бал по случаю начала учебного года продаются в кассе».

«Голосуй за Присциллу, номинантку в королевы бала!»

«ЖМИ, КОЙОТЫ, БЕЙ ТИТАНОВ!»

Ага. Тут, значит, тоже начало учебного года. Как и в будущем. И мама моя – номинантка в королевы бала.

Охренеть можно.

Я вздрогнула, потому что прозвенел звонок: классный час закончился.

В тот момент я понимала только одно: нужно сваливать из этой школы. Чтобы не встречаться с мамой-подростком.

И свалить я могла в одно-единственное место.

Лос-Анджелес – он такой… без машины никуда. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни, скорее всего, в будущем.

Передо мной висело расписание автобусов. Оно было прикрыто листом плексигласа, исцарапанного разными надписями. Поверх собственно расписания. Спасибочки, дегенераты!

Но тут подъехал автобус – я прочитала на бегущей строке конечную остановку: Мак-Артур-Парк.

Во! Это недалеко от центра. Совсем рядом с корейским районом. Там уже разберусь, на какой автобус садиться дальше.

Я залезла, нервно поглядела на водителя, молоденького, из Южной Азии, со скучающей физиономией.

– Добрый день. Э-э… не напомните, сколько стоит билет? – спросила я, сжимая в руке кошелек.

– Доллар тридцать пять.

Я моргнула:

– Так дешево?

Какой-то старичок наклонился ко мне с переднего сиденья и фыркнул:

– Ишь какая Ивана Трамп выискалась!

Я покраснела. Ивана Трамп – это еще откуда? Я быстренько нашарила несколько монеток, бросила их в лоток.

– А от Мак-Артур-Парка есть автобус до корейского района?

– Проще сесть на поезд на станции «Мак-Артур». Красная линия, он прямо до корейского идет, – посоветовал водитель, вливаясь в поток движения.

Я ухватилась за ближайший поручень, чтобы не улететь вперед.

– А, ясно. Я на поезде никогда не ездила. Нужно купить карточку.

– Ла-ди-да. На поезде она никогда не ездила.

Я зыркнула на старикашку:

– Успокойтесь, сэр. Все когда-то бывает в первый раз.

Например, путешествие во времени.

Выслушав водителя, который довольно неохотно рассказал мне про поезд, я села в самом хвосте, где было пусто, у окна.

Тихо, спокойно. Теперь главное – добраться до хальмони.

Только одна мысль – что я сейчас увижу бабушку – и удерживала меня от отчаяния. Может, за этим меня сюда и отправили? Чтобы я предотвратила этот ее инфаркт, который случится в будущем? В голове закружились разные варианты моей здешней миссии. Может, мне вообще предстоит совершить что-то великое? Да ну, вряд ли мне поручили предотвратить одиннадцатое сентября или что-то в таком духе. Пандемию? Народ, вы что, я девчонка-подросток, а не суперагент!

Я смотрела на проплывающие за окном пейзажи, в желудке все копился страх, потому что становилось окончательно понятно, что я попала в прошлое. Я будто бы играла в «посмотри на фотографии и найди десять отличий», только в голове. Почта – точно такая же, только нет пальм у входа и название отделения написано другими металлическими буквами. На уличном рынке, там, где родители обычно чинили телефоны, оказался табачный киоск. У них тут реально продают сигареты? Были и менее существенные различия – например, дорожные знаки выглядели немного иначе. А еще встречались целые незнакомые кварталы – здания меньше, в них расположены какие-то неизвестные заведения. И еще почти все люди на улице – белые. Все просто очень странно.

Я знала, что заряд нужно экономить, и все-таки вытащила телефон, безуспешно попыталась открыть несколько приложений – в надежде, что хоть одно из них чудесным образом заработает. Разумеется, ничего не вышло.

И тогда я сделала то, чего не делала почти никогда: выключила телефон. И как только экран почернел, я поняла, что утратила последнюю связь со своей реальной жизнью.

Я в прошлом. И это реально.

– Эй, это что такое?

Я резко вскинула голову. Противный старикашка пересел на сиденье напротив и в открытую на меня пялился – вернее, на мой телефон. Я быстренько запихнула его в карман куртки.

– Вы о чем?

– Дурой не прикидывайся. Что это такое?

Видимо, дикость ситуации и рвущаяся наружу истерика заставили меня сказать правду:

– Телефон. Из будущего. Я из будущего.

Прошло несколько секунд – старикашка таращился на меня, темные глаза слезились. Потом он наконец спросил:

– Из далекого будущего?

Вероятность того, что у старикашки не все дома, была достаточно велика, но я почему-то почувствовала страшное облегчение – я ведь смогла хоть с кем-то поделиться своей жуткой и невероятной тайной.

Я назвала год, он фыркнул:

– Не из такого уж далекого. Я думал, ты скажешь – несколько веков, но, с другой стороны, у тебя вид не настолько умный.

Я невольно хихикнула:

– Спасибо.

– И что ты теперь делать собираешься? – В этом даже была чуточка беспокойства.

– Не знаю. Я понятия не имею, зачем меня сюда отправили. И как. Ну, типа, я села в попутку. Да, попутка – это вроде такси, но из будущего. Вот только я не могу просто сидеть и ждать, пока выяснится, что мне делать дальше. Моя бабуля… а вдруг она не выйдет из комы из-за того, что меня нет рядом? Или вдруг… – Тут я запнулась. – Вдруг она умрет, пока я здесь, и я ее больше никогда не увижу?

Я вовсе не ждала, что этот дедуля сможет ответить на мои вопросы. Он, однако, кивнул и сказал:

– Да, в забойную переделку ты попала. Я бы на твоем месте не стал попусту тратить время на болтовню со всякими старыми пердунами. Я бы начал действовать.

Водитель выкрикнул название моей остановки.

– Согласна, – сказала я, вставая. – Спасибо, что выслушали.

– Удачи тебе, девонька. Она тебе понадобится.

Не то слово, дедуля.

глава 9

Когда я наконец добралась до бабулиного дома престарелых, у меня вся толстовка взмокла от пота. Взять на заметку: толстовки на самом деле ужасно толстые.

С поездом оказалась полная жесть. У автомата по продаже билетов я совсем запуталась. Наличными у меня было всего пятнадцать долларов, и от этого у меня тоже началась паника. Кредитку здесь, понятно, не принимали. Когда я села в поезд, за мной увязался какой-то скользкий тип, пришлось бегать из вагона в вагон. Я не на шутку пожалела о том, что утром оставила дома перцовый баллончик. В прошлом я чувствовала себя страшно уязвимой: тут же нельзя в любой момент позвонить или отправить сообщение.

Вместе с какой-то машиной я просочилась на парковку бабулиного дома и вошла в вестибюль – за стойкой сидела жутко скучающая тетка и читала журнал. На заднем плане бубнило радио – звук прикручен, слышен треск помех.

– Здравствуйте, я к миссис Джо из комнаты пятьсот десять. – Я сняла ветровку, чтобы немножко охладиться.

Она отложила журнал и уставилась на меня:

– У нас две миссис Джо, но только не в пятьсот десятой комнате.

Тут я сообразила, какая я непроходимая дура.

Год-то тут какой? Мама учится в старшей школе, то есть… середина девяностых?

Понятное дело, бабушки здесь нет. Она живет в собственной квартире, с моей мамой. В Норт-Футхилле, откуда я только что приехала.

И вот в этот самый момент мелкого поражения и осознания реальности я вдруг сполна ощутила, что со мной происходит: я неведомым образом оказалась в прошлом и теперь понятия не имею, как отсюда выбраться. Я здесь совсем одна.

В горле образовался комок, я быстренько отвернулась, чтобы дежурная не заметила моих слез. Потом подняла глаза и увидела знакомое лицо. С дивана в вестибюле на меня с любопытством смотрела пожилая женщина.

Я моргнула.

– Миссис Джо?

Она была гораздо моложе. Всего несколько седых прядей, прямая спина. Но главное – она смотрела на меня совершенно ясным взглядом.

– Это ты, агасси.

У меня перехватило дыхание. Неужели она меня узнала? Она назвала меня словом, которое подходит для любой молодой женщины, однако в ее глазах я прочитала узнавание.

Она поднялась, помахала дежурной.

– Это моя внучка. Оки-доки?

Дежурная кивнула, а я уставилась на миссис Джо, которая уходила к лифтам. Что? Во-первых – она говорит по-английски? Во-вторых – у нее уже началась деменция? Тем не менее я пошла за ней следом, плохо понимая, что делать дальше и куда мне еще деваться. Хоть один знакомый человек – я увидела в ней частичку дома и уцепилась за это чувство, как за спасательный круг.

Мы зашли в лифт, миссис Джо нажала кнопку пятого этажа. Тот же этаж, на котором они с бабулей будут жить в будущем. Я нервно посмотрела на нее.

– Э-э… я даже не знаю, стоит ли…

– Ты ела?

Что? У нее явно деменция. Она, похоже, действительно приняла меня за свою внучку. Внучку ее я несколько раз видела – в будущем. Замужем, сильно старше меня. Но здесь, в прошлом, мы с ней, наверное, ровесницы.

Все время считать приходится.

Отказаться от еды я не могла. И, если честно, здорово проголодалась. Я покачала головой и ответила «нет» по-корейски.

Она кивнула:

– Ладно, тогда давай обедать.

Услышав мой ужасный корейский, она снова перешла на английский.

Была половина одиннадцатого, но я никогда не стала бы спорить с пожилым человеком о том, когда положено есть. Мы прошли мимо комнаты хальмони, у меня сжалось сердце. Но хальмони где-то здесь, в этом прошлом. Она здесь и не в коме. Мне это было просто не осознать. Перед глазами стояла она со всеми этими трубками в теле.

Миссис Джо сварила рис, приготовила рыбу – я сидела на кожаном диване и ждала. В квартире у нее повсюду были салфеточки, как у бабули из сказки. На полках стояло несколько фотографий, но, в отличие от квартиры хальмони, ни одного цветка.

Когда обед был готов, я села на пол рядом с кофейным столиком, на котором миссис Джо расставила еду. Я делала вид, что все совершенно нормально, хотя все было с точностью до наоборот. Странно до невозможности.

Некоторое время она молча смотрела, как я ем, и с каждым моим глотком вид у нее становился все довольнее. А потом наконец заговорила совершенно вменяемым голосом:

– Кто ты такая?

Я чуть не поперхнулась.

Она подала мне стакан воды, постучала по спине. Я глотнула.

– Я Сэм.

Миссис Джо прищурилась:

– А, значит, ты племянница Юн Джи-онни.

Правда? Я ничего не ответила, однако она удовлетворенно качнула головой.

– Возьми еще сингсонга. Я сегодня свежий сделала.

Я улыбнулась, услышав смесь корейского и английского. Как у хальмони. Та миссис Джо, которую знала я, и по корейски-то говорила с трудом, а по-английски ни слова. Контраст этот меня огорчил, я сглотнула комок в горле – вместе с рыбой.

– Оставайся здесь.

Я подняла на нее глаза.

– Простите?

– Ты где поселилась? В гостинице? Не надо зря деньги тратить. Живи здесь.

– Нет-нет. У меня все хорошо.

Она не сводила с меня взгляда. Ровного, спокойного.

– Сэм. Раньше? Ты плакала. Тебе негде жить.

Такие предложения не принимают под чужой личиной. Не обманывают старушек. Особенно старушек с деменцией. Ну, может, пока и не с деменцией, но она у нее будет в будущем. Но куда мне деваться? А если я здесь на много дней? Недель? Больше чем про несколько недель мне просто думать не хотелось.

Я, помедлив, кивнула:

– Хорошо. Хорошо, большое вам спасибо.

Миссис Джо в ответ только хмыкнула, явно не нуждаясь в моей благодарности.

Она продолжала жевать, а я старалась не плакать. Тишину заполняло тиканье старых деревянных часов с кукушкой, ритм меня успокаивал – я подстроила под него свое дыхание. Впервые с тех пор, как я здесь оказалась, на душе стало спокойно.

Когда миссис Джо убрала со стола, я заметила, что из груды журналов на полу что-то торчит.

Газета.

Я схватила ее, вытащила наружу. Корейская, дата напечатана совершенно четко: 12 октября 1995 года.

Когда перед глазами перестали мерцать звезды, я глубоко вздохнула. Так. Подсчитала. Маме семнадцать лет. Она в выпускном классе, как и я. Четверг, 12 октября. Тот самый день, когда я покинула свое время.

Мне нужно вернуться обратно, и совершенно ясно, что ключ к этому – мама или хальмони. Папа вырос в Иллинойсе, так что он здесь явно ни при чем.

– Миссис Джо?

Она оторвала взгляд от раковины, где мыла посуду:

– М-м?

Я прошла на кухню и осторожно оттеснила ее в сторонку:

– Давайте я помою посуду.

– Ты не умеешь.

Я скорчила рожу:

– Что? Конечно, умею, я же не ребенок.

Она рассмеялась:

– Конечно, ребенок. Эгги.

Младенец. Ржу не могу.

– Меня в детстве научили мыть посуду, и, если вы мне не позволите, вы обидите моих родителей.

Тактика сработала. Она фыркнула и сняла розовые резиновые перчатки.

– Ну давай.

– И еще… я хочу спросить. – Я старалась говорить беззаботно.

– М-м?

– У вас есть машина?

глава 10

Проталкиваться на здоровенном «вольво» миссис Джо сквозь поток транспорта оказалось настоящей мукой. Тем не менее до Норт-Футхилла я добралась целой. Мама выросла на окраине, там тесно стояли многоквартирные дома, в которых кишели эмигранты. Когда я была совсем маленькой, мы часто приезжали сюда навещать хальмони. Съехала она, когда мне было лет шесть, и с тех пор жила в доме для пожилых.

Но ехала я не к ней в квартиру. А совсем в другую часть города, на дорогой уличный рынок, пристроившийся у подножия гор.

Я завела машину на парковку, выключила зажигание. Все так, как мне запомнилось: химчистка затиснута между американской пекарней и аптекой, большая витрина, над ней маркиза в оранжевую полоску. «Химчистка Оак-Глен» – надпись была сделана вычурным шрифтом, с украшением из желудя с листиком.

Внутри ничего не было видно: полуденное солнце так и било в стекло. Но я уловила какое-то движение и вгляделась, прищурившись.

За длинным пластмассовым прилавком проворно двигалась какая-то женщина. Профиль я различала с трудом – но волосы были убраны в знакомый узел, поза величественная. Блин горелый.

Я вытащила телефон, включила.

Привет, хальмони. Помнишь, когда мама вышла на работу, а я после уроков все время торчала у тебя в химчистке? Больше всего я любила рисовать на оберточной бумаге. Сильно надавливала на карандаш, потому что иначе цвета было не видно. Ребенку, наверное, стало бы скучно целыми днями сидеть в химчистке, но с тобой было очень здорово.

Тут я умолкла, потому что голос звучал странно, хрипло. Нет, это все-таки полная жесть – отправить меня в прошлое именно тогда, когда моя бабушка лежит в коме.

Хотя, может, в этом и суть.

А что, если я с ней поговорю, пусть даже совсем коротко, и сразу все прояснится. Звучало это бредово, но ведь я приехала в прошлое на волшебном хетчбэке, так что…

Я вылезла из машины – дверца открывалась тяжело, неуклюже. Машина была древней даже для этой древней эпохи. Обалдеть.

Я посмотрела, во что одета. Белые кроссовки, джинсы, рыжая толстовка, лавандовая ветровка. Вроде все вменяемое, хальмони не заподозрит, что я из будущего. У меня с собой ни гироскутера, ни голографических очков. Телефон засунут в карман, его не видно.

А почему у меня нет голографических очков?

Когда я вошла, звякнул колокольчик. В нос ударил знакомый запах, сразу напомнив, как я приходила сюда после школы в последние месяцы работы этой химчистки, – душный запах химикатов.

Все было почти точно таким же, как в моих смутных воспоминаниях. Оранжевая стойка, стена, на которой висят катушки с цветными нитками, написанное от руки объявление: «Оплата наличными». Рокот движущейся вешалки с одеждой, шорох полиэтиленовых чехлов, в которые запакованы заказы.

А что здесь оказалось самым знакомым? Хальмони.

– Добрый день! – Она стояла ко мне спиной и перебирала какие-то пальто. Я смотрела на нее – малиновый кардиган, коричневые брюки, волосы темные, блестящие, без единой седой нитки.

Когда она обернулась, я подумала: ну, сейчас музыка заиграет. Но я просто увидела ее лицо, которое знала лучше всего на свете. На лице улыбка и вопрос:

– Чем я могу вам помочь?

Я сглотнула, приказала себе не давать воли чувствам. В кои-то веки.

– Э-э… я хотела спросить, нет ли у вас вакансий. – Я нервно выбила пальцем дробь по стойке.

Хальмони подошла, постукивая по полу плоскими подошвами туфель.

– Нет, прямо сейчас нет. – Голос – какой я помнила, только потише и помоложе, да и акцент сильнее, а еще в нем звучали официальность и настороженность, которых я в речи бабушки никогда не слышала.

Я, не сдержавшись, вгляделась ей в лицо. Гладкое, ни одной морщинки, никакой косметики, как и обычно. Хальмони, в отличие от мамы, не была ослепительной красавицей, и все же оказалась очень хороша собой. В лице читалась сила, уравновешенная мягкостью. Я часто слышала, что мы с ней очень похожи.

Она наморщила лоб:

– Я могу вам чем-то еще помочь?

А, ну да. Некрасиво таращиться на незнакомцев.

– Ну… э-э…

– Вы кореянка? – спросила она, пристально меня рассматривая.

Я скованно кивнула – постаравшись кивнуть по-корейски. Уважительно.

– Да.

Она расслабилась, ее будто отпустило – мы как бы теперь не чужие.

– Мне очень жаль, что у меня нет для вас работы. Дело в том, что мне уже помогает моя дочь.

И тут, будто по команде, сзади звякнул колокольчик. Я повернулась.

Блин.

Моя мама, Присцилла, замерла на месте. Форму чирлидерши она сняла. Вместо нее надела коротенькое платье в цветочек и вязаную кофточку. Волосы так и завязаны в высокий хвост, рюкзак висит на одном плече.

Она сощурилась, пытаясь понять, что я тут делаю:

– Привет, ты ведь наша новенькая?

Хальмони посмотрела на нее, потом на меня:

– Вы знакомы? По школе?

– Не то чтобы. – Присцилла пожала плечами. – Сегодня познакомились.

Оказаться в одной комнате с мамой и бабушкой, которые моложе самих себя на тридцать лет, – знаете, так у меня крыша еще никогда не съезжала. А я однажды проглотила 0,0002 грамма шрума, когда мы с Вэл смотрели «Синий бархат».

– Да, я новенькая. Меня зовут…

– Сэм. – Она слегка сморщила нос. – Я помню.

– Я пришла узнать… э-э… нет ли здесь работы.

– Нет, мы платных сотрудников не нанимаем, – сухо произнесла Присцилла. Прошла мимо меня, подняла крышку на петлях, оказалась в рабочей зоне. В детстве я проходила прямо под этой крышкой и почти не задевала ее затылком.

Тут хальмони заговорила с мамой по-корейски – быстро и с явным неудовольствием. Корейский у меня так себе, но суть я уловила: «Веди себя любезнее». Хальмони посмотрела на меня, выражение лица подчеркнуто безмятежное.

Присцилла закусила нижнюю губу, втянула воздух через нос. Я наблюдала за ними с огромным интересом. Колючая мама-подросток была мне в новинку.

– Сэм, – сказала хальмони, будто бы пробуя имя на вкус. Для нее оно тоже было в новинку. – Мне кажется, в «Виллидж плаза» много работы. Можешь там попробовать.

Она произнесла это извиняющимся тоном – речь шла об огромном супермаркете, и мне захотелось ее обнять.

– Спасибо, – сказала я. – Пойду выясню.

Я лихорадочно придумывала предлог, чтобы остаться, а хальмони вытащила на стойку огромный контейнер с вешалками-плечиками.

– Ты чего сегодня так поздно? – спросила хальмони по-корейски.

– Ты же знаешь, у меня чирлидерская тренировка, – пробурчала Присцилла.

– А, да, я забыла, – рассеянно произнесла хальмони – я очень хорошо знала этот тон. Шутливый.

Присцилла попыталась скрыть улыбку:

– Ну, понятное дело, омма. Тренировки-то у меня всего лишь каждый день.

– Знала я, что ты на это будешь убивать кучу времени. – Критика в ее словах звучала, пусть и легкая.

Присцилла вздохнула:

– Это может помочь при поступлении.

Хальмони грубовато фыркнула:

– Спорт был бы еще полезнее. Так ты бросила.

Короткая ссора, легкое взаимное недовольство, которое мне показалось совсем не легким. Мама тогда не знала, что через тридцать лет хальмони впадет в кому. Какая же это глупость – тратить кучу времени на дурацкие пререкания.

Я хотела их прервать, но тут Присцилла выпалила:

– Оно мне надо – плавать каждое утро в шесть часов?

Я посмотрела на нее с удивлением. До меня только сейчас начало доходить, что это семнадцатилетняя Присцилла, а не мама, которую я прекрасно знаю. Присцилла из будущего ни о чем не стала бы говорить «оно мне надо» и уж всяко не стала бы протестовать против полезных занятий спортом. «Нытья я не слышу» – в нашем доме это было мантрой.

– Да ладно, себя не обманывай, – ответила хальмони на смеси английского и корейского. – Ты просто испугалась, что испортишь хлоркой волосы.

Присцилла вроде как хотела возразить, но вместо этого рассмеялась.

– Да, верно, – ответила она по-корейски.

– Причина неуважительная, тебе не стыдно? – Хальмони говорила по-корейски, добродушно, но слегка язвительно.

Теплота в их отношениях оказалась, пожалуй, самой странной вещью из всего, что я увидела в прошлом. Очень странным было и то, что мама говорит по-корейски. Свободно. И я все думала: в их общении есть что-то очень знакомое. Потом я вдруг сообразила: именно так мы общались с хальмони. Я вспомнила, как мама отзывалась о хальмони («Раньше она была не той бабушкой, которую ты знаешь»), и подумала, что же такое произошло, что все между ними поменялось? Легкость и теплота вылились в то, что я вижу сейчас: холодность, натянутость…

Когда смех Присциллы завершился сердитым смешком, я тоже расхохоталась, не удержавшись.

– И как, Присцилла, – выпалила я, – ты здесь каждый день работаешь?

Я сама понимала, как глупо звучит этот вопрос.

– Да. А тебе-то что? – осведомилась Присцилла, просматривая список заказов. – Влюбилась в меня, что ли?

Вот же хамка.

– А ты не слишком губу раскатала? Я тебя знаю-то всего пять часов. – Слова вылетели прежде, чем я успела себя остановить: настолько глубоко впечаталась в подсознание программа «как отвечать маме».

Она вздрогнула, подняла глаза:

– Да я пошутила, естественно. Ты ж девочка.

Я попыталась не поморщиться. Крепко же в нее въелась эта гетеронормативность.

– Ну да, знаю.

Присцилла подалась ко мне ближе, лицо сделалось подозрительным.

– Эй, а ты где сегодня была? Я тебя за обедом не видела. Да и вообще нигде.

– А. Может, у нас обед в разное время?

– Чего? Он у всех в одно время.

Черт.

– А. Ну, тогда не знаю. Наверное, ты меня не заметила.

Короткая пауза, я съежилась под пронзительным взглядом Присциллы.

– Омма! – внезапно прозвенел ее голос, я подпрыгнула. – Ты мне платье переделала?

Она развернулась и пошла прочь, напрочь про меня забыв.

Я неловко потопталась на месте, плохо себе представляя, что еще предпринять. Торчать здесь, нести всякую чушь, чтобы меня совсем за больную приняли? Уйти прямо сейчас, не получив ни одного ответа? Я почти физически чувствовала, как разряжается аккумулятор телефона, а с ним испаряется мой последний шанс вернуться домой к хальмони.

– Ты точно успеешь до бала? – Даже из дальней части химчистки было слышно, как Присцилла озабочена.

Хальмони раздраженно хмыкнула:

– У меня, в отличие от тебя, есть дела поважнее этого вашего бала.

– Да, для меня это важно. Пожалуйста, сделай все как следует.

– Еще раз спросишь – омма вообще ничего не будет делать!

Приглушенные сердитые голоса так и звенели у меня в ушах.

Погоди-ка.

Меня не выбрали… Когда я вернулась после бала домой, мы ужасно поссорились.

Мамины слова эхом отдавались в голове. Я вспомнила объявления в школьном коридоре. Здесь, в прошлом, еще не закончился первый месяц учебного года.

Примерно тогда у нас отношения и разладились окончательно.

Перед глазами как в замедленной съемке поплыли математические уравнения, фрагменты вставали на свои места.

Значит, меня не случайно отправили сюда именно в этот момент. На той неделе, когда мама с хальмони ужасно разругались. Хальмони в коме, жизнь ее висит на волоске… И тут я поняла, что должна сделать. Зачем меня отправили в прошлое.

Я должна как-то спасти их отношения.

Нужно предотвратить этот скандал еще до того, как он разразится. А для этого мама должна стать королевой бала. Если она одержит победу, то и повода для скандала не будет.

Тут вернулась Присцилла с ворохом льдисто-голубого атласа в руках; я смотрела на нее во все глаза. Мне придется завести дружбу с какой-то заносчивой чирлидершей из девяностых годов? С человеком, с которым у меня совсем ничего общего – ни в прошлом, ни в настоящем? С девчонкой, которая, дай ей хоть малейшую возможность, наверняка стала бы меня изводить? Да уж, просто мука мученическая. Зато хоть какой-то план. На смену беспомощности пришел проблеск надежды.

– А когда этот бал, Присцилла? – Было очень странно называть собственную маму по имени.

– В субботу на следующей неделе.

Сегодня четверг. Так, у меня девять дней. Девять дней на то, чтобы сделать Присциллу королевой бала. Девять дней на то, чтобы мама с хальмони не поссорились.

А мой аккумулятор протянет девять дней?

Время покажет.

Ха-ха.

– Ну класс. Ты, наверное, номинантка на королеву бала? – спросила я как можно беспечнее и жизнерадостнее.

В ее глазах вспыхнуло подозрение. Словно очередное напоминание, что мне ни разу в жизни не удалось перехитрить собственную мать. Врать ей всегда было бессмысленно.

– Да? – Она произнесла это с вопросительной интонацией.

Я знала, что каждый шаг будет даваться мне с трудом. Но сейчас вдруг вспомнила, как мама настаивала, чтобы я провела эту свою «кампанию». Ладно, с этого и начнем.

– Ничего себе. Тебе нужна помощь с твоей кампанией? Я это… выиграла титул королевы бала в своей старой школе.

Шито белыми нитками – она наверняка сразу меня раскусит.

– Ого. – Никакого почтения я в этом слове не услышала. – Спасибо, я сама справлюсь.

Это был удар по самолюбию, но я не сдавалась. Да, мама, которая из будущего, умела за один миг превратить всю мою уверенность в горстку пепла. Но эта мама не была со мной знакома – пока. И этой маме я еще могу доказать, что я не совсем тупая. Мы же начинаем с чистого листа.

– Я серьезно. Я не была самой сильной номинанткой… – Присцилла фыркнула. – Но мне многих удалось убедить за меня проголосовать, именно потому что я грамотно спланировала кампанию.

Она включила движущуюся вешалку, и со мной заговорила одежда.

Я попыталась ее перекричать.

– Я слышала, как Стефани Камильо сказала, что кроме нее никому этого титула не видать.

Вешалка остановилась. Ага, я тебя поймала.

Присцилла подошла ко мне, оперлась ладонями о стойку.

– Чего? Откуда ты ее вообще знаешь? Ты провела-то у нас, типа, пять минут.

– Подслушала, как девчонки это обсуждали в туалете. – Тут я попыталась отыскать в голове самую очевидную подначку, какую можно найти для Присциллы. – Она что, самая популярная девчонка в школе?

Вот какие я произнесла слова.

Оказалось, все правильно. Из глаз Присциллы вылетели две молнии.

– Ей, падле, очень этого хочется.

– Эй! – окликнула хальмони откуда-то из задней комнаты.

Присцилла понизила голос:

– Я тебе сейчас всю правду скажу, новенькая. Стеф Камильо гадкая как не знаю кто – ей повезло, что ее вообще номинировали.

А-ха-ха. Я попыталась спрятать свою радость, пожав плечами.

– Ну, тогда, наверное, все это уже поняли и не будут за нее голосовать.

– В том и проблема: она как-то умудрилась всех убедить в собственной крутизне. И все потому, что папаша у нее – юрист в шоу-бизнесе и представляет интересы Закари Ти Брайана.

Мне, видимо, полагалось знать, кто это такой.

– Ни фига себе.

Она фыркнула:

– Тут, в Лос-Анджелесе, каждый знает кого-то, кто знает кого-то. Глупо и недоказуемо.

При этом чистая правда.

– А почему она гадкая? – спросила я.

– Ну, типа ублажала рукой половину бейсбольной команды.

Я нахмурилась.

– А ты-то откуда это знаешь? – Обычно парни несут такую чушь про девчонок, которые послали их подальше. – Фу, мерзость какая.

Присцилла слегка опешила:

– Ну… типа все знают.

– Вау, я в шоке, какие вы тут все сексисты.

Казалось, я с ней говорю на иностранном языке.

– Чего? – Присцилла уставилась на меня. – Конкретно сексом она вряд ли занимается. Ну уж нет.

Мы обе выдохнули. Не в этом дело. Даже в будущем прививать маме феминистические взгляды было совершенно бессмысленно, и я уж точно не собиралась этим заниматься в 1995 году.

– Ладно, проехали. Короче, если ты действительно хочешь стать королевой бала, я готова тебе помочь.

На полсекундочки мне показалось, что она сейчас согласится. Но потом Присцилла, видимо, собралась с мыслями и пришла к выводу, что я просто приставучая выскочка.

– Ты уж прости, но помощь мне не нужна. Сама справлюсь. – Она повернулась ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен.

Через несколько минут я, поджав хвост, уже забиралась в машину миссис Джо. Как все это разрулить? Я всегда знала, что мы с мамой разные люди, но сейчас, когда мы вдруг стали одного возраста, контраст сделался особенно очевидным. Девчонка вроде Присциллы никогда бы не стала дружить с такой, как я.

И в дочери себе такую тоже бы не захотела.

Я бросила последний взгляд на химчистку – хальмони разглядывала меня сквозь витрину и слегка улыбалась. У меня сжалось горло. Я ей помахала, наверное, даже слишком энергично, она помахала в ответ – неловко и неуверенно. И это стало для меня достаточной мотивацией, чтобы разрулить эту историю.

Я ни за что не брошу хальмони – ни в будущем, ни в какой бы то ни было другой точке любого ее мира.