Read the book: «Тринадцатый шаг», page 6

Раздел седьмой

Все еще продолжается стук в дверь. Со слов в ближайшем будущем чудесным образом соскочившей с постели и вернувшей себе дар речи развратной вдовы, той самой восковой красавицы, которая приходится тещей учителю физики Чжан Чицю: еще лежа парализованная в постели, она вместе с нами внимает отбивающемуся с четкостью часового маятника стуку в дверь. Переволновалась до полусмерти, возненавидя и дочь, и зятя, и даже обоих бритоголовых внучков. Она утверждает, что, по ее опыту, так терпеливо и без какого-либо ожесточения умеют стучаться в двери к простому люду только представители народной армии³⁰ или же прикидывающиеся представителями народной армии тайные агенты. Будь это какие-то другие войска, то они давно бы уже обеими ногами выбили вам дверь. В образе восковой красавицы происходят большие перемены. Прежде ей нравилось прохаживаться по двору нагишом, в одних туфлях из красного атласа и с ярко-красным гранатовым цветком у виска; сейчас же она лежит на койке наполовину парализованная, прежде мягкой, как вата, гладкой, как атлас, плотью кормит стайку вшей, но в скором будущем бывшая восковая красавица чудесным образом поднимется и не просто поднимется, а скосившийся рот встанет на исходное место, утраченная речь полностью вернется к ней, и тогда будет она без умолку говорить, словно желая восполнить все те невыговоренные за время болезни слова. Будут люди – будет вещать им, не будет людей – будет вещать псам, не будет ни людей, ни псов – будет стенам вещать.

Пока что у нас нет времени, чтобы думать про эту женщину, говоришь ты, пускай она лежит себе на койке. Мы надеемся, что она, переживая всю нынешнюю боль, вспоминает проведенные с руководителем Ваном романтичные годы и месяцы. Тогда Ли Юйчань была еще совсем девочкой.

Ли Юйчань давно дала себе слово привести в порядок внешность вице-мэра Вана, чтобы отблагодарить за то доброе дело, которое он тогда сделал, прыгнув спасать ее в синие речные воды. Когда она дала себе это слово, работа в «Прекрасном мире» стала ей даже мила.

Вице-мэр Ван лежит у нее на рабочем столе, устремив лицо в потолок. Высота рабочего стола сто сантиметров, в ширину он сто сантиметров, в длину сто сантиметров, если бы не лежащий поверх него труп, мы бы увидели его покрытым белоснежной тканью, а поверх ткани – горшок с искусственными цветами. Четыре ножки оснащены четырьмя колесиками, благодаря которым приведенный в порядок труп можно вытолкать в зал, чтобы на лицо покойника с почтением поглядели посторонние, вроде близких и сослуживцев, а потом оттолкать к большой печи, где тело можно будет ухватить железным крюком и перенести на стальную плиту установки наподобие катапульты, после чего близкие и родные покойника должны будут удалиться, а крематорщик нажмет кнопку, и тело снарядом залетит в нутро печи.

Рабочее место у тебя большое, этот белый рабочий стол установлен по центру комнаты, вокруг расставлено несколько десятков зимой и летом цветущих одним цветом растений, самое любимое твое – давший желтые цветочки кактус в горшочке. Красивые и живучие цветы у тебя здесь.

На ночь двери похоронного бюро закрывают, сложенная из многоцветных неоновых лампочек вывеска «Прекрасный мир» зазывает гуляющие по улицам влюбленные парочки. Закрыта и дверь в твое помещение, чтобы никакие агенты внутренних дел не подглядывали, замочную скважину ты хитро закупорила мылом. Сердце беспорядочно колошматится, напряженнее даже, чем от романа на стороне. Глотая мелки, он сообщает нам:

Ты потушила свет и, усевшись на деревянный стул, глубоко дышишь, желая вернуть сердцу привычный ритм. Запах от вице-мэра Вана такой обстоятельный и значительный, что в сравнении с ним аромат нескольких десятков свежих цветов кажется жиденьким, обстановка подтверждает слова о железе, «довлеющим над тьмой благоухающих цветов»³¹. Без света комната напоминает царство бессмертных, многоцветные лепестки шушукаются во мраке, оконное стекло едва заметно трепещет. Пробивается через трещину в оконном переплете ночной грохот бетономешалки: возводят учительское общежитие при средней школе № 8. Ушел из жизни вице-мэр Ван, но никогда не уйдет из памяти та забота, которую он оказывал средней школе № 8.

К сердцу вернулся привычный ритм, и Ли Юйчань включает свет, от пронзительной ряби в глазах все мутнеет. Не переживала она прежде такую неловкость от реставрации лиц мертвецов, и причина тому не то, что на рабочем столе лежит мертвый вице-мэр. Следовательно, объяснение тому кроется в том, что ты – мой бывший любовник, а заодно и бывший любовник моей матери.

Говорила я тебе, что сколь выносливым бы ты ни был, все равно ляжешь ко мне на стол и дашь мне привести тебя в порядок, а ты все упрямствовал, утверждая, что после смерти тебя надо сразу совать в печку, никакой красоты тебе наводить не нужно, однако в смерти ты на это повлиять никак не можешь.

Она выдвигает ящик в настенном шкафчике, достает и надевает латексные перчатки, такие тонкие и светлые, что создается впечатление, будто вовсе и нет перчаток на руках. Ты берешься за скальпель, который ярче света дня, тоньше оконной бумаги³². С расплывшейся во все лицо сладкой улыбкой ты встаешь перед столом.

На оплывшей физиономии вице-мэра Вана замерла маска ужаса, крепкие шаньдунские губы, которые прежде скрепляли поцелуями мои благоуханные губы, будто бы дрожат. К чему дрожь? Неужели и ты можешь бояться? Неужели член Коммунистической партии Китая после смерти опасается маленького скальпеля? Этот человечишка, ненасытный поросенок, вечно понуждал он меня совать ему язык во всевозможные места. Ли Юйчань щипцами зажимает верхнюю губу вице-мэра Вана и приподнимает ее, показываются зубы вице-мэра Вана, из щелей между которыми вырывается запах вчерашнего толченого чеснока. У тебя изо рта тогда тоже пахло чесноком, только то был аромат свежего чеснока. Щипцами она зажимает ему и нижнюю губу и тянет вниз. Рот вице-мэра Вана приобрел форму ромба. Жаль, что его руки не могут подняться, содрать обе пары щипцов, чтобы рот его принял первоначальную форму. Но угроза чувствовалась, когда она растягивала ему рот в ромбик, смутно ощущала она вероятность того, что его руки в любой момент могут подняться. Во рту у него все ослепительно сверкает золотом. Она ощущает глубочайшее изумление: я-то думала, что обо всех волосках у тебя на теле знаю, откуда же это яркое золотое сияние? Разве у людей могут рты излучать золотой свет? Снова начинает бешено стучать сердце, даже обе пары щипцов принимаются трепетать вслед за ним. Мы видим, как побледнело твое лицо. Ты – сказитель, черным грифом сидящий на корточках на поперечной балке у себя в клетке, ты – косметолог «Прекрасного мира», ты – покойник, рту которого щипцами придали форму многоугольника. В такой ответственный момент лицо твое вероятно должно побледнеть, лицо твое возможно должно побледнеть, лицо твое определенно должно побледнеть. Мы четко видим твое лицо, а через твой рассказ опосредованно видим еще одно твое лицо и еще одно твое лицо. Три «тебя» – три отдельных человека, в некотором смысле триединство.

Учитель физики видит, как красивое лицо косметолога приняло почти мечтательный вид, мечтательный вид – важная особенность красавиц, от золотистого блеска тонкого слоя волосков на ее теле самое мрачное и холодное время до рассвета становится ярким и теплым. И приходится неутомимо повторять: стук в дверь продолжается, как и прежде, рождая сомнения в том, звучит ли он наяву.

Когда это ты вставил себе три золотых зуба? Это, снова выключив свет и усевшись в темноте, думает уже она. С того времени, когда ты стал вице-мэром, я тебя видела только по телевизору, и когда ты раскрывал рот, у тебя даже голос блестел, я-то полагала, что это отблеск телевизора или камеры, и даже представить себе не могла, что ты золотые зубы себе вставил. Я – твоя любовница. Если бы другая была тебе любовницей, то она, видя, что ты стал вице-мэром, обязательно бы неустанно тебя одолевала, а я так не делала. Я знаю, что ты каждый день скучал по мне и скучал сильнее, чем по тебе скучает твоя худышка, верно? Во тьме лепестками, напоминающими языки, шепчутся цветущие пышным цветом растения. Тычинки – на самом деле половые органы растений, любуясь цветками, мы любуемся их членами и вагинами, эту истину вовсе не я открыл. Это очевидно.

Вице-мэр Ван холодно хихикает на рабочем столе. Это правда происходит?

Она резко включает свет и щипцами дотрагивается до лба бывшего любовника. Покойный, ты чему смеешься?

Твоя мать знала, что хлебнет уксуса с нами.

Ты прожорливый!

Старому быку любо щипать молодую траву!

Мы времени не теряем, а подносим тебе практически ко рту прихваченные у онагров мелки.

Я выдерну тебе зубы!

Косметолог излучает кокетство, в бледном сиянии ламп дневного света лицо это кажется прелестно-стыдливым, подобно лепестку персикового цвета под мелкой изморосью на праздник Чистого света!³³

Она щипцами треплет губу вице-мэру Вану, а другими щипцами один за другим выдергивает у него изо рта три золотых зуба, которые один за другим отправляются в кювету со спиртом. Ты замачиваешь золотые зубы, ты промываешь золотые зубы, ты подносишь к носу и нюхаешь золотые зубы, ты чуешь запах вчерашнего толченого чеснока в золотых зубах. Ты снимаешь с полки спички и поджигаешь спирт в тарелочке, голубоватые язычки пламени легко полыхают, жжешь ты в голубоватых язычках пламени золотые зубы, вспоминается тебе, что, как гласит народная молва, «настоящее золото огня не боится», и ты видишь, что золотые зубы и в пламени ярко блещут. Снова ты кладешь и промываешь золотые зубы в спирте, снова нюхаешь, чуешь сладковатый аромат банана – вот он, запах золотых зубов.

В пятидесятые годы в нашем городишке повсеместно разошлась детская песенка, в те времена вы все были детьми, а песенка эта имела хождение и в шестидесятые годы, когда вы чуток подросли, и все вы ее пели, слова у нее… Помните?

 
Мама большая,
А папа маленький.
Папу пустили в бегство,
И добежал до Тайваня.
Вот и папа вернулся
В кожаных ботинках,
При дорогих часах,
Со связкой зеленых бананов…
 

Этот звонкий детский напев тогда слышался на всех проспектах, во всех переулках, разносился он заливистым весенним ветром по улицам и улочкам. Партийные и административные органы обратили на нее повышенное внимание, потому что в ней упоминался остров Тайвань, а также реакционные образы кожаных ботинок, часов и бананов, городские структуры общественной безопасности систематически отправляли большие партии дознавателей: некоторые переодевались в почтальонов, некоторые рядились старьевщиками, некоторые изображали из себя точильщиков кухонных ножей и ножниц… На все учения и течения, на все занятия и ремесла находился свой человек. Из каждого уголка настороже торчало по паре ушей. Потом эту песенку сменила другая, но память о той, первой, отпечаталась у тебя в памяти, точно так же как и воспоминание о вкусе банана.

Она открывает ящик, находит марлевый бинт, оборачивает в него три золотых зуба, затем сует их в ящик, а ящик закрывает на ключ; ключ же она укладывает к себе в карман, а карман скрепляет тремя булавками; все кажется, что пара бдительных, всепроникающих глаз уставилась на тебя. Еще чуть-чуть, и он проникнет через стену, еще чуть-чуть – через дверь, еще чуть-чуть – через оконное стекло. А потому ты впопыхах тушишь свет. Мгновенно наступает мрак, снова выпрямляются во весь рост и начинают шушукаться лепестки. Во мгле посреди комнаты порхают две напоминающие летучих мышей черные бабочки, упокоившийся мужчина холодно усмехается на операционном столе, будто бы даже слышен скрежет зубов, и если это не у покойного вице-мэра Вана зубы скрежещут, то точно у тигрят из народного парка. За окном – мы только сейчас это понимаем – за окном, совсем недалеко, протекает та речка, которую он нам уже описывал, а по водной глади плывут в один слой набухшие рыбьими пузырями презервативы. Огни городка озаряют синие речные воды, а речная вода отражает эти огни в стекла окон. Продолжает строиться преподавательское общежитие при средней школе № 8, легкая дрожь стекла свидетельствует о грохоте бетономешалки.

В тот вечер, после того как косметолог высшей категории со злобы на то, что вице-мэр Ван проорал «старому быку любо щипать молодую траву», вырвала ему три зуба, в сердце у нее разлилось такое необъяснимое чувство, что она выключила свет, встала перед окном и даже легонько двинула задвижку, приподняла створку, под которой нежно протиснулся ветерок с реки. Ты слышала похожие на струнные переливы звуки, которые издавали у омываемого водой берега обнаженные штуковины, напоминавшие извилистые усы земли. В центре народного парка растут четыре крупных древних софоры, под которыми разместилась зеленая железная клетка, голодный тигриный рев сотрясает твои барабанные перепонки. В сиянии звезд тигр широкими шагами бродит по клетке, изворотливо отбрасывая внушительную тень. Голова Ли Юйчань вдруг разбухает, и тень тигра снует через нее туда-сюда: зашла через ноздри, вышла через рот, зашла в левое ухо, вышла через правое ухо, зашла через анус, вышла через пупок. Косметолог привычными движениями сначала раздевается донага, а затем облачается в чистенькую рабочую форму, и переодевания вызывают у нее почти навязчивую бредовую идею: я будто чистенький ангел, взаправду, даже без трусов (ангелы же не носят трусы). А потому ветерок с реки, мягкий, но все же стремительный, наполняет ее плоть, и те три увесистых золотых зуба, подобно трем студеным наростам, вжимаются в распаленную болевую точку на ее слепой кишке. Приливно-влажный ветерок заливается за шиворот, и ты ощущаешь, как твердеют парой черных фиников соски.

Все свидетельствует о том, что никто за тобой не подсматривает, люди усердно трудятся и уже выбросили из головы покойного вице-мэра Вана, никто не озаботится тем, что косметолог-передовичка выдернула у покойного вице-мэра Вана изо рта золотые зубы.

Она закрывает окно, включает свет и приступает к работе. Ты сдираешь с него одежду с той же бесцеремонностью, с которой тогда, в тот последний раз, вскоре после того, как в жаркий полдень он прыгнул в реку и спас тебя, он как бестактный юнец содрал с тебя кофту и юбку в глубине белой тополиной рощи подле синей речной воды.

Часть третья

Раздел первый

На днях доктор медицинских наук Оуян Шаньбэнь в разделе «Семейная жизнь» ежедневной газеты этого прекрасного городишка сообщил горожанам известие, которое невозможно описать такими словами, как «радостное» или «печальное». Позвольте я немного расскажу вам об этом издании: кажется, будто во всяком небольшом городе просто обязана иметься такая ежедневная газета в четыре полосы, по формату напоминающая всем известные «Справочные известия»³⁴, на отличной бумаге, по фактуре напоминающей муаровую, прекрасно впитывающей в себя воду и самоочищающейся от пыли, что с самого начала предопределило ее тесную связь с сортирами. Городское правительство каждый год выделяет редакции этой газеты пятьсот тысяч юаней. Рассуждать о целесообразности ее существования нет нужды, поскольку целесообразно все, что существует. Мы непроизвольно задумываемся: что было бы, если бы во всех городках была ежедневная газета, и только в одном нашем городке не было бы такой газеты?

В прошлом году перепивший выдержанного вина старый член городского комитета НПКСК³⁵ выступил с петицией о том, чтобы покончить с городской газетой, и две с лишним тысячи местных жителей зашлись праведным гневом, пламенем взметнувшимся высоко в небеса; канцелярию секретаря горкома безостановочно осаждали возмущенные люди, кто-то даже во всеуслышание заявил, что надо подорвать и сровнять с землей каморку подвыпившего нпкскашника по адресу: дом девятнадцать, переулок Накопления богатства.

Главный редактор вместе с заместителем наведались к вице-мэру Вану.

Главред достал из искусно изготовленного вручную портфеля из выделанной бычьей кожи пожелтевшую старую газетенку, в которой было представлено следующее послание:

Замначальника управления отважно спасает юную женщину, упавшую в реку…

Накануне вечером замначальника управления по делам труда городского правительства Ван Гочэн³⁶ вместе с женой и детьми гулял по тропинке у тополиной рощицы на берегу реки Тополиной, когда милая девушка споткнулась и очутилась в реке. Быстрые воды подхватили женщину, ее жизни угрожала большая опасность. Однако в критический момент замначальника управления Ван, пренебрегая собственной безопасностью, кинулся в реку и спас бедную девушку…

Гладил вице-мэр Ван ту пожелтевшую газетенку, будто гладил прелестную, блестящую, укрытую золотистыми волосками руку любовницы…

Доктор Оуян Шаньбэнь в привычно бескомпромиссной авторитетной манере решительно провозгласил волю горожан… От какой бы болезни ни скончался человек, в теории нельзя исключить вероятность его воскрешения… И тем самым был опровергнут вздор о том, что «жизнь дается всего один раз».

Специалист на основе великого множества ссылок приводил бесчисленные примеры и посредством почерпнутых из высшей математики линейных поливариантных функций и однородного марковского уравнения делал многофакторные выводы – на самом деле выводы его были совершенно излишними, поскольку едва ли кто-то захотел бы заглянуть в его математические формулы, так что мы пребывали в полной уверенности по поводу верности статьи.

По первому требованию мы можем произвести на свет любое человеческое чудо, люди будут существовать, даже если людей не будет, будет огнестрельное оружие, даже если не будет огнестрельного оружия, будет атомная бомба, даже если атомной бомбы не будет…

Раздел второй

…Когда взрывается атомная бомба, сталь обращается в пар, а пустынный песок превращается в стекло. У тебя перед глазами вдруг поднимается грибное облако, тело плывет в воздухе, не зная, куда ему устремиться. И только благодаря тому, что правая рука крепко сжимает какой-то предмет, тебя не уносит в неизвестном направлении – после воскрешения ты многократно пересказывал предсмертные ощущения; смерть напоминает витающие в воздухе клубы дыма – ты цепляешься за эту точку и изо все сил расширяешь ее сферу. Это приводит к известному результату, ты ощущаешь себя живым, к тому же внезапно осознаешь: та точка, та весомость, которая не дала тебе обратиться в летучий дымок, была вовсе не золотом или бриллиантами, а зажатым в руке кусочком мела.

Он открывает глаза, и тут же два студеных пальца зажимают ему веки и не просто зажимают, а поглаживают, одновременно ты, исходя из элементарной формулы о распространении звуковых волн, заключаешь, что рот, который безостановочно издает речевые звуки, находится примерно в метре и двух сантиметрах от твоих глаз, и он безостановочно тебе лопочет: учитель Фан, закройте Вы глаза, передохнули бы… Вам, конечно, статусности не хватает, но мы все уже уладили с похоронным бюро, лицо Вам подправит Ли Юйчань, косметолог высшей категории «Прекрасного мира»… Завтра днем вице-мэр Ван придет к нам в школу, примет участие в поминальной церемонии в Вашу честь…

Ты чувствуешь, что студеные пальцы директора школы, несомненно, подавляют тебя, они давят на глазные яблоки, подавая тебе команду: глаза закрой!

Тут только до тебя доходит, что мир живых уже отринул тебя, и директор школы властными пальцами вынуждает тебя прикрыть глаза. Мертвым глаза открывать не положено!

Ты открываешь рот, хочешь сказать директору школы: «Я жив!» По теории доктора Оуян Шаньбэня, покойные же могут возродиться!

Раздел третий

Новость о славной кончине Фан Фугуя – помер от усталости за кафедрой – в средней школе № 8, да и у всех народных учителей городка, была встречена с сочувствием и уважением. Городская газета на видном месте пафосно оформленной полосы известила все население города о смерти педагога. Со всех домов и дворов зазвучали всеобщие призывы, которые сложились в единое движение. Призывы: заботьтесь о жизни учителей, повышайте педагогам среднего возраста зарплаты! Движение: собирайте пожертвования с прибыльных предприятий и состоятельных людей на создание «Фонда здравоохранения учителей средних лет».

Призывы с каждым днем звучали все громче; движение неуклонно набирало обороты; улицы заполонили пионерские галстуки.

Смерть Фан Фугуя оказалась более стоящей, чем жизнь Фан Фугуя – Он без устали с прямой, как шип, шеей говорит:

Если бы еще не окончательно умершего или, если изволите, воскресшего из мертвых Фан Фугуя доставили в «Прекрасный мир» и в качестве мертвеца подвергли бесчеловечному обращению, то эта совсем небольшая человеческая жертва была бы принесена во имя гораздо большей человечности. История знает тому бесчисленные примеры: чтобы усмирить боевой дух солдат, Цао Цао пожертвовал головой усердного и верного долгу ответственного за продовольствие офицера Ван Хоу; чтобы стать императором и вести гуманное правление, Ли Шиминь перерубил шею родному брату³⁷. Всякая революция разменивает мелкую бесчеловечность на большую человечность, ровно как курс «одна пара – один ребенок» ценой малой безжалостности обеспечила большее милосердие.

В свете улучшения бытовых условий для учителей всего города и продления им жизни воскрешение Фан Фугуя стало бы реакционным действием, попадание же еще живого Фан Фугуя в похоронное бюро стало бы большим проявлением человеколюбия – По окончании рассуждения твоя шея втягивается обратно, ты возвращаешься к пережевываемому тобой с пищей рассказу; в глотке у тебя булькает, словно там клейстер циркулирует.

Ты стискиваешь зубы, не давая звуку вырваться изо рта, все учителя города надеются, что ты умер, боятся, что ты жив. Чтобы поддержать сбор пожертвований, газета опубликовала статью доктора философии, которая с позиций и методики философии опровергала утверждения доктора медицины, будто «жить можно многократно». С живыми людьми хлопот не оберешься, нельзя допустить, чтобы еще и мертвые под ногами путались. На фоне демографического взрыва пространство для жизни день ото дня схлопывается, как можно позволить мертвым оживать?

Весь народ городка яростно взревел: Фан Фугуй никак не может воскреснуть! Умер – значит умер, не надо путать границы между жизнью и смертью.

И хотя жена твоя Ту Сяоин горько плачет, и хотя дети твои Фан Лун и Фан Ху тоже горько плачут, ты не осмеливаешься открыть глаза. Ты можешь только подглядывать сквозь щелочки под ресницами на заплаканные лица жены и детей. Свежие цветы и почести омывают дождем твое тело, ломаными кирпичами, прогнившей черепицей, глиной и гравием сдавливают они тебе грудную клетку. Упокоившимся не разрешено воскрешаться. Это железная истина.

Грузовичок открытого при средней школе № 8 завода по производству консервов из крольчатины повез на вид мертвого, а на деле живого тебя в «Прекрасный мир», в кузове трепещет на ветру, подобно ивовому пуху по весне, кроличья шерсть.

Прельщает тебя фривольный весенний запах, медленно продвигается по цементной дороге вдоль реки перевозящий живых кроликов грузовичок, мелкими чешуйками покрывает рябь водную гладь, плавают рыбы, черепахи, раки и крабы. Отдельно взятому человеку в десять крат тяжелее вынужденно не открывать глаза, чем вынужденно играть в молчанку, и объясняется это тем, что веки подвижнее и удобнее губ, от открытых глаз больше пользы, чем от открытого рта, а потому разыграть из себя немого можно с большим успехом, а вот разыграть слепого – сравнительно тяжелое занятие.

По переполненной через край любовью улице Сладкой любви едет возящий живых кроликов грузовичок, нарушая правило о недопустимости проезда этим путем грузовых автомобилей и гужевых повозок; оказывая честь в связи с кончиной Фан Фугуя за кафедрой, везет он твой труп, гудит в свой клаксон, медленно следует своей дорогой, демонстрируя все свое превосходство. Парочки влюбленных теснятся к обочине и, ухватившись за белые тополя, кидают на грузовичок косые взгляды. Ты тайком чуток приоткрываешь глаза и прицениваешься к довольно очаровательно посиневшему небу. По небу блуждают напоминающие грибы огромные клубы белых облаков, показывает в воздухе трюки реактивный самолет, таща за собой серебристо-белую шелковую нить. Похожая на шелковую нить дымка потихоньку разбухает и превращается в потрясшую весь мир физическую формулу: «E=mc2». «E=mc²» прямо сейчас всемерно меняет облик мира, однако формула эта никоим образом не исчерпала тайны вселенной; да-да, не исчерпала и не просто не исчерпала: это один волосок с девяти быков, это капля в море; сколь бы необыкновенные события ни происходили, сколь большие подвиги ни затмевали бы весь мир, сколько бы выдающихся личностей ни увековечивалось в истории – все это один волосок с девяти быков, одна капля в целом море! Надеюсь, что из моих учеников выбьется несколько человек, которые превзойдут Эйнштейна!

Он приоткрывает рот, чтобы призвать к рождению сверх-Эйнштейнов, но выплевывает из себя бесформенный звук: большая ладонь зажимает тщетно пытавшуюся подать голос пещеру.

– Учитель Фан, ты же уже умер! – сурово грохочет сверху, в одном метре и двух сантиметрах над ним, низкий голос. – У мертвых нет права лясы точить!

Я согласен с твоей точкой зрения, нет у мертвых права голоса. Если бы покойные безостановочно говорили, то наш тихий мир сразу обернулся бы разноголосым хаосом, который наблюдается на птицефермах; если бы покойные не прикрывали незамедлительно рты, то у живых сплошь и рядом наблюдались бы постоянные запоры, окоченевшие руки и ноги, бирюзовый налет на языке, толщиной с медную монету. И все же, директор, я так тревожусь за моих учеников, все рассчитываю увидеть среди них сверх-Эйнштейнов, сверх-Кюри, сверх-Ян Чжэньнинов, сверх-Ли Чжэндао³⁸, сверх-Марксов, сверх-Лениных…

Грубые и сильные указательный и большой пальцы директора школы крупными клешнями краба или массивными стальными щипцами приближаются к неугомонным щекам учителя физики – как раз кстати на щеках имеются две овальные ямочки, прежде считавшиеся показателем красоты, а теперь ставшие прекрасными метками, попав в которые удобно зажимать рот.

Фан Фугую только и остается, что унять обуревающий его брюхо энтузиазм и сглотнуть туда переполняющие его глотку и просящиеся наружу речи. Слова идут ко дну с негодованием непризнанного таланта, который, проходя через многочисленные препятствия и изломы, в конечном счете превращается в свободно плавающее в кишечнике неиссякаемое облако газов.

Он позволяет нам заглянуть в мыслительные процессы, творящиеся в голове директора школы: слыхал я как-то шаньдунские частушки на улице, зачитывал их тучный старик, умело вещавший из книг о «Втором братце У». Подвеска дребезжит, точь-в-точь как повествователь громко колотил дощечками уточек-мандаринок: дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает, подзинькало, потренькало, и начинается напев, сегодня мы ни о ком другом говорить не будем, кроме как о Втором братце У Суне, славном молодце из Шаньдуна. Говорил он, что У Сун познакомился со Второй сестрицей Сунь и прикинулся пьяным на склоне Креста… Говорил, что У Сун был высоким, а Вторая сестрица низенькой, так что не под силу ей было никому навешать люлей. В штанах У Суна образовалась дырища, а в штанах Второй сестрицы – брешь… Пошла она в прохудившихся штанах, как вдруг ощутила, как ей несколько раз вдарили по копчику. Говорил он, что Вторая сестрица шла и думала, думала и шла: с давних времен известно, что шмель умирает, а жало не умирает, но никогда не сказывалось, что человек умирает, а хрен остается здравствовать! Знали б мы раньше, что водится за У Суном такой грешок, то предупредили бы вас заранее, Вторая сестрица…³⁹

Директор школы, раскусив самую соль частушки, не удерживается и прыскает, и сопровождающие покойника в траурном шествии люди разом поворачивают головы в его сторону. Директор школы снова горько усмехается и глубоко выдыхает.

А мысли в мозгу директора школы все не унимаются: слыхивал я, что у жабы, если ободрать с нее всю кожу, сердце продолжит жить, а что, если у человека Фан Фугуя после смерти рот еще будет разеваться? Дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает! Слова зачастую навлекают на живого человека беду, к чему нам еще твоя мертвая белиберда! Если не прислушаешься к моим увещеваниям, то найду по твой рот марлевую затычку.

Машина печально трясется, потому что дорожное покрытие выложено разноцветными голышами. Сердца. Цветы. Панды – От этих красивых галечных узоров машину шатает из стороны в сторону. Ты хорошо понимаешь законы механики и кинетики, от которых ты раскачиваешься.

Дребезжание машины дополняют звучные пуки, беспрерывно прорывающиеся из заднего глаза мертвеца, запаха вроде как и нет, а провожающие труп люди все равно смыкают брови, ощущая, как смрад забивает ноздри.

Мысли в голове директора школы не остановить: Фан Фугуй, ты обычно не горланил и не хохотал, уходил с головой в тягостную работу, тебя всегда называли старым волом, который без единой передышки тащил за собой повозку революции, а повозка все не переворачивалась, вот ты и продолжал идти вперед, ведь и из мякины можно выжать масло. Я-то думал продвинуть тебя в члены КПК, но у секретаря Лю были возражения на этот счет, утверждал он, что у тебя в затылке есть бунтарская кость, а Лю же изучал френологию, и по личному опыту знал, что у людей с таким костяком, как у тебя, вечно большие притязания⁴⁰. Десятки лет они скрываются на глубинах, а потом разом пойдет реакция. Печальный вздох. Стоит восхищаться секретарем Лю, не зря он специалист по партийным, а заодно и человеческим делам. Умер ты, а все не забываешь учеников, всех этих сверх-Марксов и сверх-Лениных! Долгий вздох. Если бы ты не умер, то за одни такие слова тебя бы провели через все восемнадцать уровней ада⁴¹ и не дали бы подняться до конца жизни. От мертвых только и ожидают, чтобы те не доставляли хлопот живым, живые обыкновенно с вами не желают иметь никаких отношений.

Директор школы не удерживается и начинает тихонько бормотать, словно ведет задушевный разговор с близким другом:

– Учитель Фан, будь поосторожнее, если бы не память о том, что при жизни не водилось за тобой прегрешений, то я отчитался бы наверх и попросил бы лишить тебя статуса, дозволяющего, чтобы над твоим лицом поработала косметолог высшей категории.

Он пристально вглядывается в лежащую на дне кузова черепную коробку – из-за выпирающей кости на затылке голова покачивается влево-вправо, а к лицу пристала, очень напоминая бороду и усы, кроличья шерсть – и проникновенно заявляет: