Read the book: «Легенда о ристалях. Тень. Часть 2»

Джеррайя

Начало истории здесь.

Оглушительный визг прямо у меня за спиной, а потом агрессивно хрипящее: «А-гхру-у-у-у-у!» Словно одного из хамбанов нашли чьи-то острые зубы. Шипение и снова рёв. Я не разбираю, реальны ли эти звуки или они лишь в моей голове, но постепенно они становятся тише.

Я осознаю себя уже где-то далеко. Слышу лишь своё сбитое дыхание.

Всё расплывается перед глазами. В руки вонзаются шипы. Мне больно, так больно…

Это продолжается до тех пор, пока я не поскальзываюсь. Теряю равновесие, падаю и откатываюсь в сторону. Я стискиваю зубы, сдерживая крик. Подтягиваю ногу ближе к корпусу, но легче не становится. Правая стопа пульсирует. Ботинок давит, будто за последнюю минуту стал на размер меньше.

Надеюсь, это просто растяжение.

Ладони горят от неизвестно когда вонзившихся в них шипов. Ноздрями улавливаю резкий металлический запах.

Кровь.

Ещё немного, и на запах сбегутся хищники.

Я осторожно сажусь и перевожу дыхание. Вытягиваю ногу, пробую ей пошевелить, но из-за резкой боли тут же прекращаю попытки.

Я не дойду.

«Ре в руя верю, Джери», — вспоминаю слова Лео и начинаю выдирать шипы из ладоней. Он верил в меня, и я должен справиться, чтобы всё это было не зря. Я перематываю кисти обрывками плаща. Всё равно он безнадёжно разодран. Снять ботинок и осмотреть ногу не решаюсь, слишком велик риск не надеть его обратно.

Где я?

Идиот! Как можно быть таким беспечным…

От мысли, что мне придётся вернуться к телу Лео, чтобы найти дорогу, меня передёргивает. И тут я замечаю движение ветки на одном из кустов справа. Медленно тянусь за арбалетом. Активирую автовзвод. Щелчок предохранителя кажется мне оглушающе громким. Я еле успеваю снять палец с курка, когда из-за кустов выходит Шелест.

От радости я готов повиснуть на его чешуйчатой шее, но он делает пару шагов ко мне, и улыбка тут же сползает с моего лица. Его пасть в крови, на морде несколько глубоких царапин. Он выглядит немногим лучше моего.

Неужели…

Он что… отпугнул хамбанов?

— Шелест, мальчик, ты пришёл. — Я с трудом приподнимаюсь и прихрамывая подхожу к нему, а он опускает передние лапы.

— Что ты делаешь? — не понимаю я. Он машет мордой назад, отчего складки кожи на его шее подлетают вверх.

Я смотрю на шипастую спину со светлыми пятнами. На ней нет седла — лишь кровавые полосы, но очевидно, что он предлагает мне забраться наверх. На случай если ошибся, я хватаюсь за шипы и жду, но Шелест не отталкивает меня, и я всё-таки подтягиваюсь. Положение без седла никак нельзя назвать удобным, лодыжка горит, но я как могу крепко обхватываю чешуйчатые разноцветные бока ногами и прижимаюсь к его корпусу. Бок Шелеста дёргается, он шипит.

— Прости, парень. — Я сдвигаю ногу, размазывая штаниной по его чешуе выступившую кровь.

Он не даёт мне даже перевести дыхание и мчится вперёд. Моё спасибо теряется в шуме дождя и плеске луж под его лапами.

Шипы при каждом прыжке впиваются в мой живот, раздирая ткань костюма, а за ней и кожу, но я ни на секунду не ослабляю хватку. Это мой единственный шанс не остаться в этих джунглях навсегда.

Когда Шелест наконец замедляет шаг, я с трудом приподнимаюсь. Мышцы свело, на животе кровавое месиво, немногим лучше, чем было у Дина, когда его укусил сутук. Но я сползаю со спины Шелеста, приземляясь на здоровую ногу и нервно смеюсь.

Тот самый питовник.

Сок уже полностью затвердел и не светится, но неровные громадины стволов ни с чем не перепутать. Между питами — дерево со знакомыми вытянутыми листьями.

— Шелест, братишка, мы сделали это! — Танец найденного текху больше похож на прыжки хромого пекуна и совсем не клеится. Шелест фырчит. Тянет морду к моему животу, а затем проходится по нему пару раз длинным шершавым языком, раздвоенным на конце. От боли у меня темнеет в глазах.

— Ты же не хочешь сожрать меня, правда? — спрашиваю я, мягко отталкивая его морду. — Я совсем не вкусный. Честно. Будет потом несварение. Фу! Уйди!

Когда он отходит, рана кровоточит гораздо меньше.

— А-а-а, вон что! Спасибо.

Шелест не обращает на меня внимания и переключается на свои бока — зализывает все царапины, до каких может дотянуться.

Я принимаюсь за работу. Кромсаю листья, порой вперемешку с ветками, а потом набиваю ими рюкзак. Израненные руки плохо слушаются.

Как у Лео.

Я сглатываю горечь. От меня разит по́том и кровью, а удары мачете оповещают всех хищников в округе, что пора бы подкрепиться.

Шелест принюхивается. В его ускоряющихся круговых перемещениях чувствуется тревога. А потом он не выдерживает, подходит ко мне со спины и прихватывает пастью за ошмётки плаща и тянет назад. В рюкзаке ещё есть место, но я чувствую его напряжение и застёгиваю молнию. Если будет нужно, вернёмся ещё. Пока и этого хватит.

Шелест подгибает передние лапы, но я морщусь от одной мысли, что шипы на его позвоночнике снова врежутся в мой живот. Стоит опереться на правую ногу, и я сжимаю зубы, но ситуация с животом ещё хуже. Поднимаю с земли какую-то толстую ветку подходящего размера и облокачиваюсь на неё. Становится немного легче.

— Время ещё есть, давай попробуем пешком, — предлагаю я, пытаясь отложить неизбежное.

Он открывает пасть и недовольно фырчит, но, кажется, кивает, а потом быстро двигается в направлении лагеря. Я иду на пределе возможностей. Как ни странно, костюм не пропускает влагу, но в ботинках настоящее болото. Кожа на стопах уже совсем размякла, и они превратились в сплошную рваную рану, лодыжка онемела. То и дело я спотыкаюсь и едва слышно матерюсь. Часто дышу. Линза запотевает всё сильнее, и теперь я ориентируюсь исключительно на хвост Шелеста, который то пропадает из виду, то снова возвращается, когда он оборачивается и ждёт меня, переминаясь с лапы на лапу.

Чем дольше мы идём, тем более нервными становятся его движения, он всё чаще принюхивается и крутит мордой по сторонам. Мы проходим мимо крупного ствола питы, и меня посещает мысль укрыться в её корнях, но от меня так разит кровью, что любой хищник сразу найдёт нас по запаху. Когда я уже готов снова забраться Шелесту на спину, по джунглям прокатывается вибрация. Рык такой силы, что у меня шумит в ушах, а тело леденеет. Это не гром.

Зметер.

— Вот дерьмо!

Шелест в один прыжок равняется со мной. Тяну руки к шипам, чтобы забраться ему на спину, но он клацает зубами и бодает меня.

— Ты что творишь? — шепчу я, готовя арбалет к выстрелу.

Он шипит в ответ и отправляется обратно.

— Шелест, пожалуйста, — шевелю губами я, умоляя его остановиться. Он пару ударов сердца смотрит на меня своими жёлтыми умными глазами и машет мордой в направлении лагеря. Я стою на месте.

Он снова шипит, а потом в один прыжок скрывается между стволами деревьев.

Он пытается спасти меня.

Сердце колотится. Я сжимаю лямки рюкзака, набитого листьями.

А я должен спасти остальных.

И я бегу. Так быстро как могу, прихрамывая, но уже не чувствуя боли. Быть может, Шелест отпугнет эту тварь и догонит меня. Наверное, со мной он будет двигаться медленнее, и мы станем лёгкой добычей.

Я пролетаю мимо стволов, разрезая своим телом белую дымку. К счастью, здесь нет этого отвратительного шипастого кустарника, и я выкладываюсь на полную. Бегу практически вслепую, сквозь запотевшую линзу я едва различаю дорогу, нога пульсирует, и я переношу большую часть веса на здоровую ногу. Получается плохо.

Владыка, прошу, помоги.

Если я случайно, как Лео, наступлю на змею, то всё это будет зря. Поэтому я бегу, мысленно не переставая молиться.

Сзади доносится ещё один рык. Он дальше, чем раньше, но от страха у меня сжимается грудь. Лёгкие щиплет от нехватки воздуха. И тут я слышу взвизгивание раненого зверя.

— Шелест… — я чувствую, что это он.

Я останавливаюсь, сжимаю веки, а потом с силой бью костяшками в ближайший ствол. Узнаю перед собой бугристую поверхность питы.

— Я убью тебя, тварь. — Ползу по стволу на ближайшую толстую ветку. Стоит опереться на правую ногу и в глазах снова темнеет, а бугры на стволе вскрывают не успевшую затянуться рану на животе. Но я не останавливаюсь.

В маске ничего не видно, и я снимаю её. Она валится куда-то вниз. Меня поглощает ненависть такой силы, какой я не испытывал никогда в жизни.

Даже если я сдохну здесь, то заберу тебя с собой.

Дышать тяжело, воздух густой и кислый. Встряхиваю головой и всматриваюсь в белёсый туман, ползущий над землёй. Арбалет — продолжение моей руки, капли дождя стекают по бровям и ресницам, но я смахиваю их и смотрю на мир сквозь прицел арбалета.

Каждый удар сердца растягивается как пытка. Лес перед глазами раздваивается. Ствол дерева напротив опасно двигается, будто сейчас раздавит меня. Я выпускаю в него болт.

Это всего лишь дерево.

Я стараюсь реже дышать, и привязываю себя ремнём к ветке, чтобы от головокружения не рухнуть вниз.

В шуме дождя мне мерещится поступь когтистых лап, и я машу арбалетом из стороны в сторону. Замираю и фокусируюсь. Шагах в двадцати от меня туман необычно расслаивается.

Будто там кто-то идёт. Палец на курке дёргается, но я останавливаюсь.

Вдруг это Шелест?

Я слежу за движением тумана, пока не встречаюсь со зловещими светящимися глазами. Они зеленоватые. Не колеблясь больше ни секунды, я выпускаю болт в том направлении. А за ним ещё один чуть дальше.

Мир замедляется, а слух становится острее. Я слышу свист и вижу, как второй болт рассекает пелену дождя, а потом пропадает в дымке. На месте, где он прошёл сквозь белеющий туман, тёмное пятно. Я слышу тихий удар наконечника о панцирь, потом злое отчаянное рычание, и туман снова приходит в движение.

Он убегает!

— Я попал! Попал! — не веря в свою удачу, шепчу я, как сумасшедший.

Трясущимися руками отвязываю себя от дерева и ползу вниз. Ноги периодически соскальзывают. Не представляю, как сюда забрался. На середине ствола соскальзывают и пальцы. Я машу руками, будто пытаюсь взлететь, но со шлепком валюсь в грязь. В рёбра втыкаются торчащие корни.

Затылок колет мах, дышать трудно, словно мои лёгкие больше не способны полностью раскрыться. Над головой светлеет небо, а я смеюсь, глотая падающие в рот капли дождя. Возможно, они тоже ядовитые, но мне плевать.

Я начинаю кашлять. От каждого сокращения грудной клетки в меня будто вонзаются острые когти. Боль немного приводит в себя, и я с кряхтением, как дряхлый старик, поднимаюсь. Подхватываю с земли рюкзак. Маску искать уже нет сил.

Я бреду прямо. Надеюсь, хотя бы в нужную сторону. Мысли путаются, и я уже не помню, откуда пришёл. Деревья вокруг расплываются в одно мрачное пятно. Делаю единственное, что могу, и, оглушенный болью, уже не стараясь переносить вес, я перебираю ногами, пока они меня ещё слушаются. А когда перестают, ползу на коленях, раздавливая руками толстые мясистые листья вэса, которые впиваются в израненные ладони. Я весь состою из боли и грязи. Кашляю, отхаркивая на светлый налёт листьев кровь. Ещё одно движение рукой, и я падаю лицом в чёрную хлюпающую кашу.

Искра

Иривур, Центральный филиал

Девушка с пшеничными волосами смеётся и убегает от атлетично сложенного мужчины. Ветер то и дело пускает волны по мягкой зелени, расправляя примятые босыми стопами девушки стебли; он подбрасывает вверх юбку её воздушного кремово-жёлтого платья и треплет его из стороны в сторону, словно робопёс брошенный ему мяч; он играет с её волосами, сияющими в лучах оранги, и волосы едва уловимо касаются лица преследующего её мужчины.

Девушка тоже играет с мужчиной: почти позволяет себя догнать, а потом резко меняет направление и вновь удаляется. Но вот сильные руки успевают обхватить женскую талию. Кожа на лице девушки розовеет то ли от пробежки, то ли от этой близости, мужчина аккуратно касается щекой её щеки и нежно целует. Она поддаётся, обмякает, но как только мужчина расслабляется, вырывается, бежит, и повсюду разносится чистый и звонкий смех. Не успевает он затихнуть, как звучный женский голос разносится по залу:

— Самое большое счастье для души встретить родственную душу. Такие души притягиваются в любом из миров. Даже родившись на разных концах Вура, они всю жизнь будут стремиться друг к другу. Когда человек умирает, его душа появляется в ближайшем к своей родственной душе филиале Доме возрождения. Вы же помните наш урок географии? — На последнем предложении в глубоком голосе проскакивают раздражающие звенящие нотки и изображение тускнеет.

— Помним, помним, — шепчет Соль и передразнивает голос: — «В Иривуре основано пять филиалов», «единая структура», бла-бла-бла, — и уже обычным голосом: — покажи лучше, что дальше было!

Словно в ответ на её слова яркость картинки возвращается. Теперь те же мужчина и женщина стоят на берегу Розового озера, между ними около пятидесяти шагов. Их глаза встречаются, и они идут друг к другу. Сначала медленно, потом всё быстрее, и замирают в одном шаге.

— Родственная душа — это ваш идеальный партнёр, счастливее, чем с ним, вы не сможете быть никогда и ни с кем, — женский голос резонирует в напряженной тишине зала.

В тёмных глазах мужчины отблески яростного пожара, который горит в его груди, и приглашение. Его ладонь поднимается и, будто касаясь невидимой стены, замирает в воздухе.

В глазах девушки хаотичная смесь из трепета, страха и жажды любви чистой и безграничной. Той, что всё или ничего. Кисть девушки немного дрожит, но поднимается. Мгновение нерешительности, и две ладони соприкасаются.

Вспышка света от их ладоней столь сильна, что я теряю зрение. А потом всё меняется: от меня ускользает картинка на экране, в ушах шумит, голова кружится. Щелчок. И я проваливаюсь в темноту.

Когда прихожу в себя, мне тепло. Это тепло обволакивает меня, оно уютное и родное. Кто-то медленно поглаживают мою спину. Это мужчина. Детали окружающего пространства ускользают — все мои чувства сконцентрированы на нём.

Что происходит? Где я?

Носом я касаюсь мужской шеи, и в меня проникает приятный успокаивающий запах: ваниль и ещё что-то. Я помню… так пахнет дом.

Мужчина сидит, мои руки обвились вокруг его плеч, а ноги скрещены где-то в районе его поясницы.

Что за странная поза?

Как будто я хотела забраться на дерево, но вместо дерева попала в крепкие мужские объятия. Ещё более странно то, что мне удобно и я никуда не хочу.

— Мы с тобой знакомы всего месяц, почему кажется, что я знаю тебя всю жизнь? — слетает с моего языка.

Всего месяц… Зачем тогда я к нему так липну?

— Просто мы созданы друг для друга, — тихий с хрипотцой голос у моего уха настолько мурашечный, что мне хочется встряхнуться, но тогда пришлось бы оторваться от горячего, полного энергии тела.

А потом мужские, в меру тонкие, в меру пухлые, тёплые губы касаются моего носа.

Образ расплывается. Я моргаю и часто дышу.

Что это было?

— Эй, с тобой всё в порядке? Искра?! — Соль трясёт моё плечо. Зубастик вцепился зубами и повис на моём мизинце, он недовольно дрыгает хвостом, но я аккуратно отцепляю его, проскальзывая пальцами по чешуе.

— М-м, да, кажется, в порядке.

Или нет.

Мы по-прежнему сидим на лекции про родственные души в Доме возрождения. Я в удобном кресле, вокруг мелькают кадры, но я пока не могу на них сфокусироваться.

Кто тот мужчина? Он из моего прошлого?

Но нам же стёрли память…

Из-за сферической формы зала и отделки стен здесь потрясающая акустика и женский голос проникает в глубины в сознания:

— Есть закон, запрещающий брать в подопечные или как-то влиять на родственную душу в теле человека. По законам мироздания родственные души всё равно встретятся. Вмешиваясь в ход событий на Вуре, вы не ускорите, а отдалите момент встречи.

Когда мы с Соль выходим в один из роскошных коридоров Дома возрождения, меня ещё немного мутит.

— Что случилось в зале? Я вообще-то переживаю! — Соль хватается за мой локоть. Рядом с её головой парят Крапинка и Зубастик, три пары обеспокоенных глаз заглядывают в мои.

— Я… я без понятия… Но всё уже нормально. — Я изучаю золотые вензеля внутри одной из ниш.

— Всё нормально? — голос Соль становится тоньше, чем обычно: — Всё нормально?! Да ты просто взяла и отключилась посреди лекции!

Соль замирает, скрестив руки на груди. Зубастик рядом открывает и закрывает рот, из которого доносятся непонятные звуки, видимо какие-то ругательства на рыбьем, а Крапинка недовольно машет крылышками и раздувается больше, чем обычно.

— Это, по-твоему, нормально?!

— Ну, я кое-что увидела…

— Что кое-что? — Тонкие светлые брови Соль ползут навстречу друг другу.

— Мужчину. — Я опускаю взгляд. Под кожей от груди до кончиков ушей прокатывается огненный шар.

— Мужчи-и-ину? — протягивает Соль. И кажется, я слышу, как Крапинка слева тоненько ахает.

— Ну да, примерно как кадры, что мы видим в Залах просвещения, но погружение гораздо глубже. Настолько, что можно почувствовать запахи… тепло кожи. Словно он настоящий…

— Тёмные во-о-оды! Хочу всё-всё знать, ну расскажи-и-и. — Она притопывает и вытягивает губы, а рыбки взволнованно кружат вокруг меня.

— Пойдём, а то мне ещё в Библиотеку надо. — Я устремляюсь к двери, чтобы скрыться за ней от расспросов, пока сама до конца не осознала произошедшее.

— Ты всё не теряешь надежды? — Догоняет меня Соль. Она в курсе моей проблемы.

— Я обязательно что-то найду. Это я виновата, и я всё исправлю, — твёрдо говорю я.

— Ты не виновата, ты просто хотела помочь. — Соль приобнимает меня, отчего в ушах немного шумит и по телу проходит мягкая бодрящая свежесть.

— Ну, зато он домосед, и ты никуда от меня не денешься. — Соль смеётся, а неловкость и скованность покидают моё тело.

— Это точно, — улыбаюсь я.

Зубастику и Крапинке словно передаётся общее настроение, они шлёпают губами, и из их ртов вылетают переливающиеся пузыри, которые они тут же наперегонки лопают. Я не удерживаюсь и тыкаю пальцем в один, буквально на секунду обгоняя Крапинку, она слегка раздувается от возмущения, бьёт по воздуху своим коротким хвостом и уплывает вперёд.

Перед дверьми мы прощаемся. Сейчас я ищу ту, где изображён свиток в лучах оранги. Открываю её и шагаю внутрь. Поток воздуха настолько сильный, что волосы моментально спутываются, лезут в рот и глаза, и вот я с другой стороны. Отплевываюсь и пытаюсь превратить гнездо у себя голове обратно в волосы. Это совсем не похоже на переход в Обитель, успевшую стать какой-то родной.

Библиотека, как всегда, ослепляет величием. После неё меня практически не впечатляют коридоры и залы Дома возрождения. Золото на белом, много-много золота. Золото на стенах в лепнине, потрясающей воображение сложности; золото на пилястрах, выступающих на стенах каждые шагов десять; золото в массивных рамах зеркал, визуально расширяющих и без того огромное помещение; золото на мозаике и фресках на высоком своде потолка; золото на громадных люстрах в форме созвездий; золото на двух канделябрах в три человеческих роста слева и справа от грандиозной лестницы и, конечно, золотая роспись на самих ступенях. Всё сияет и блестит так, что глазам больно от этой роскоши.

Каждая деталь здесь, и всё убранство в целом, монументальны и триумфальны. На мне мягкие кожаные туфли без каблуков, но эхо моих шагов на лестнице чужеродным звуком проносится залу. Я стараюсь ступать тише, а дышать реже.

Хорошо всё-таки, что меня распределили в Обитель.

Отдел литературы Нового времени, в котором я провожу всё свободное время последние светов семь, находится на втором этаже. Здесь пахнет только что изготовленной бумагой и маслами, хотя, как ни странно, я ещё не видела здесь ни одной книги.

В приёмной, как обычно, никого. Я нажимаю на огромную протёртую золотую кнопку на белом, идеально отполированном мраморе стойки и усаживаюсь на полосатый бело-золотой диван с фигурной спинкой. Мне здесь не по себе, я всё время боюсь что-нибудь замарать даже одним своим присутствием.

Спустя пару минут гремит дверь, и в приёмной появляется запыхавшийся Знающий со светлыми всклоченными волосами и в кипенно-белой мантии. Он стажёр, и работу с немногочисленными посетителями, как правило, скидывают на него.

— Искра… Что-то ты… задержалась…

Я никак не могу привыкнуть к этому необычному сочетанию мальчишеской внешности, серьёзных глаз и мужского грубоватого голоса.

— Да, у Соль было занятие с наставником, так что мы договорились пойти на лекцию позже.

— А, вот в чём дело. Какую тему освещали на лекции? — Знающий открывает передо мной дверь Зала Нового времени.

— Родственные души.

— Какое совпадение, и я буквально вчера прослушал. — Знающий ведёт меня к колонне внутри зала, он тоже проходит обязательный курс, поэтому у нас всегда есть общие темы. — Встретить родственную душу — волшебство, подобно поиску нужного воспоминания в хронике целого поколения.

— Да уж, про поиск воспоминаний — это ты в точку… Слушай, а ты никогда не задумывался, кем мы были в прошлой жизни? Не хотел просмотреть свои воспоминания? — я перехожу на шёпот: — Ну, ты же тут работаешь…

— Испытывать силу яда, пригубив его, — самонадеянность, что способна отравить твою душу, а может, даже погубить её. Законы Иривура существуют на благо нашего мира и его обитателей, зачем их нарушать? Ведь, если бы я помнил свою человеческую жизнь, разве хватило бы мне воли и крепости духа, чтобы остаться равнодушным к судьбе тех, с кем я её связал? Есть вопросы, ответы на которые лучше не знать.

— Пожалуй, ты прав, — неуверенно говорю я.

Что-то подсказывает мне, что окажись я на его месте, то не смогла бы устоять и тайком ото всех искала бы собственные воспоминания.

Интересно, что бывает с теми, кто нарушает местные законы?

Мы уже подошли к колонне, поэтому я погружаю руку чуть выше запястья в круглое отверстие внутри неё. Я чувствую, как браслет проявляется, но вижу лишь яркий белый свет. Когда он гаснет, я вынимаю руку.

— Какой будет запрос? — спрашивает Знающий. Из-за угла за нами наблюдает его хмурый усатый наставник в белой мантии, поэтому теперь мой проводник строго следует протоколу.

— Ну, если у вас каким-то чудом не появились воспоминания моего подопечного, то… — шепчу я так, чтобы услышал лишь Знающий, а потом добавляю громче, специально для его наставника: — всё тот же. Только хочу этим светом отсмотреть более поздний период. Давай возьму циклов пять с того момента, где остановилась вчера.

— Запрос принят. — Знающий отворачивается, чтобы усач не увидел, и шепчет мне в ответ, уводя за собой: — Искра, у нас не бывает чудес. Если твой подопечный по-прежнему жив, что очевидно, потому что ты стоишь рядом со мной, то и его воспоминания не могли попасть в наш архив.

— Да знаю я, знаю… Но, во имя света, дай хоть немного помечтать.

— Что ж, мечтать — неотъемлемое право любой души, и я не вправе тебя в нём ограничивать. Если ты от этого станешь лучше себя чувствовать, можешь иногда спрашивать меня о воспоминаниях своего подопечного, — с абсолютно серьёзным лицом заявляет мне голубоглазый мальчуган, облик которого по какой-то неизвестной причине принял Знающий.

Как же обманчива внешность.

— Спасибо, ты настоящий друг, — не могу сдержать улыбки я.

Мы проходим в самую впечатляющую часть Библиотеки. Туда, где над нами возвышаются такие огромные, что им не видно конца, стеллажи из белого мрамора. В них находится неисчислимое количество небольших окружённых тёплым сиянием сосудов, про себя я называю их «колбочками».

— Как же всё-таки их много…

— Сосудов? — уточняет Знающий. — Здесь собраны лишь воспоминания душ, что прибыли в Дом возрождения Центрального филиала Иривура за последние несколько сотен циклов.

— А разве воспоминания в разных филиалах не повторяются? Почему ты упомянул наш филиал?

— У каждого филиала собственная Библиотека. Каждый сосуд уникален и несёт в себе величайшую ценность. Для меня честь — иметь доступ к опыту и знаниям стольких душ. А представь, какие тайны сокрыты в Отделе по работе с хрониками Древних времён…

— Да уж… — я оглядываюсь по сторонам, представляя, сколько событий заключено в этих колбочках.

В проходах, как белые тени, снуют сотрудники. Один из них забирается по лестнице куда-то под самый потолок с колбочкой в руке. Лестница никак не закреплена, и я отворачиваюсь, чтобы не застать момент, когда он рухнет на мраморный пол. Перед глазами уже возникает картинка, как белые тени со швабрами тут же сбегаются к месту происшествия… Я встряхиваю волосами.

Мы подходим к нужному стеллажу, Знающий рисует цепочку символов на встроенной в него панели. После чего под панелью открывается ящик, из которого он, как обычно, достаёт компактную золотую сумку с чёрной выпуклой надписью «Осторожно! Хрупкое» и раскрывает её. Каждый раз я пытаюсь разглядеть, что внутри, но вижу лишь черноту.

Стеллаж, несмотря на всю его монументальность, приходит в движение и дрожит так, что огоньки в колбочках колышутся. Потом перестукивание, словно размыкаются невидимые отсюда крепления, и «вш-ш-шух»: колбочки горящими кометами летят по дуге прямо в сумку к Знающему. Их пять, по одной на каждый цикл человеческой жизни, ровно столько, сколько я запросила.

Знающий ведёт меня в одну из Комнат для посетителей. В отличие от других пространств Библиотеки интерьер здесь гораздо проще. Полностью белые стены, из декора только золотые подсвечники и диван, похожий на тот, что стоит в приёмной, но более мягкий. Рядом с диваном — столик на изогнутых ножках с выемкой по центру и кнопкой. По всей окружности стола отверстия, в которые Знающий бережно устанавливает пять колбочек, оставляя остальные отверстия пустыми.

— Если что-нибудь понадобится, просто позови. — Он кивает в сторону кнопки и скрывается за дверью.

В колбочках воспоминания бабушки той Кудряшки с сиреневыми волосами, что живёт вместе с моим подопечным. Я начинала с воспоминаний её отца, но почти всё время он проводил в пещерах, а мать умерла, когда ей не было и цикла. Конечно, гораздо лучше бы подошли воспоминания самой Кудряшки, но она ещё жива, как и мой подопечный, поэтому приходится работать с тем, что есть.

Пока мне удалось узнать лишь её имя, и что у неё было трудное детство. Настолько трудное, что после него жизнь рядом с моим подопечным в комфортной, хоть и тесной, зато со всеми удобствами квартире с трёхразовым питанием кажется вполне терпимой.

Так что я ищу по-настоящему вескую причину, которая наконец уничтожит в ней безграничную жалость, что свет за светом разрушает моего подопечного. Ему нужна встряска, толчок в верном направлении, и моих усилий здесь недостаточно.

Вчера я просмотрела первые циклы жизни Кудряшки глазами её бабушки, но не нашла, за что можно зацепиться. Этим светом планирую продвинуться до более сознательного возраста. Вставляю первую колбочку в центральную выемку стола, и, пока прогружаются кадры воспоминаний, движением руки я воплощаю в реальность прозрачную банку с разноцветными шариками.

Эти шарики — лучшее из пищи, что я создавала. У них разные вкусы: ярко-малиновые хрустящие напоминают сладковатые ягоды, жёлтые немного тянутся и похожи на сушеную фруктовую мякоть, мятные твёрже и приятно покалывают язык… Как же странно, я не помню точных названий фруктов или ягод, да даже этих самых шариков, но уверена, что люблю их.

С помощью пульта на подлокотнике я включаю ускоренный режим просмотра и пытаюсь выхватить из череды ежесветной рутины пожилой женщины что-то ценное. Проходит несколько часов, от хрустяшек уже тошнит, но ничего полезного я так и не нахожу.

Может, пора смириться?

Я вскакиваю с дивана и меняю колбочку. Ещё час тяжёлых кадров о выживании в трущобах на окраине процветающей республики. Иногда я плачу вместе с этой женщиной, иногда горжусь ей. Особенно, когда она, зная жестокость местных законов и рискуя собой, уносит домой несколько старинных книг из архива Центра Базового Обучения, где работает. Всё для того, чтобы научить очаровательную малышку тогда ещё с пастельно-коричневыми, цвета нирта, кудряшками читать. В ЦБО этого сектора людей читать теперь не учат, всё обучение сводится к просмотру коротких фильмов, но она мечтает дать девочке шанс на лучшую жизнь.

С каждым кадром следить за происходящим всё труднее, от моих слёз васильковый платок стал кобальтово-синим. Я шмыгаю носом и тянусь к пульту, чтобы остановить всё это, когда замечаю знакомую деталь. Отматываю назад и замедляю.

С помощью своей бывшей ученицы, работающей на текстильной фабрике, женщине удаётся достать внучке одеяло. Пусть и с небольшим браком, который она прячет за аккуратной заплаткой из кусочка домашнего платья, но всё лучше, чем укрывать маленькую девочку старым тряпьём.

У малышки праздник рождения, и женщина заваривает в двух кружках какой-то травяной напиток — как же он называется… Г-го… Гоча! Да! — и они с девочкой устраиваются на тонком матрасе в углу комнаты.

— Бабуля, а папочка скоро придёт?

— Малышка, папа ещё на работе… — Женщина отворачивается. Отцу девочки приходится отрабатывать дополнительные часы в пещерах в качестве уплаты долга. Такова цена за очки, которые защищают глаза девочки, но если бы она об этом узнала, то пошла на всё, чтобы их вернуть. — Хочешь, заплету тебе косы?

— Я хочу, чтобы папочка пришёл, — девочка часто моргает. Её глубоко посаженные глаза, формой похожие на лепестки, несмотря на слегка нависающее веки, на худом лице кажутся непропорционально большими, а, когда она плачет, другие черты растворяются на их фоне.

Их цвет переменчив и зависит от освещения, сейчас они кажутся серо-зелёными, как морская галька.

Женщина не выдерживает, убирает в сторону чашки и крепко обнимает девочку. Пока они медленно покачиваются из стороны в сторону, я в очередной раз промакиваю назойливые капли.

Когда вы уже закончитесь!

Я создаю новый платок, теперь сразу кобальтово-синий.

— Дорогая, чуть не забыла, у меня для тебя кое-что есть! — женщина подскакивает и вытаскивает из шкафа свёрток и протягивает его девочке: — Держи.

Девочка очень торопится распаковать, у неё никак не получается, и она чуть опять не начинает плакать, но бабушка вовремя приходит на помощь.

— Бабуля! Это мне?! — Она прижимает клетчатую поверхность к лицу, а потом заворачивается в неё целиком, превращаясь в клетчатый бархан, выглядывает и выкрикивает: — Бу!

Малышка тут же прячется обратно и хохочет. У женщины нет платка и, пока девочка отвернулась, она быстро стирает рукавом лишнюю влагу с ресниц. Сейчас это от радости. У меня щемит в груди.

Будь у меня возможность, я создала бы для них хоть сотню пледов…

Зачем нам магия, если мы не можем сделать такие простые вещи для тех, кому они так нужны?

— Конечно, тебе, милая, — женщина гладит девочку по волосам, — ложись. Хочешь, расскажу тебе сказку?

— Да-да-да! Расскажи про снег, бабуля! — Девочка, несколько раз подпрыгивает, а потом падает на кровать, кладёт голову на колени бабушке и тянет к своему затылку морщинистую руку. Женщина улыбается и вновь нежно проводит ладонью по кудряшкам.

— Когда-то давным-давно, когда землю Вура не душили бесчисленные башни, когда людей было меньше, а вместо Пустоши Ниртоса была бескрайняя зелёная долина… В те времена на наших землях жили разные звери и птицы.

— Как голуби? — перебивает девочка.

— Да, как голуби, только гораздо крупнее, они размахивали своими крыльями над реками и лесами.

— Расскажи ещё про зверей, бабуля.

— Они были большие и маленькие, с лапами и копытами, с длинной шерстью и с короткой, некоторые из них питались зеленью, другие были хищниками и охотились на других зверей.

— Бабуля, а что такое «копытами»?

— Ну, копыта — это твёрдые части ножек. Они похожи на специальные ботиночки, которые помогают животным бегать даже по неровной земле.

— Вот бы мне эти копыта! Папа тогда брал бы меня с собой в пещеры, — хлопает широко распахнутыми глазами девочка.

Женщина вздыхает:

— В те времена часто шёл дождь и не бывало ветров и пыльных бурь. Вместо этого перед новым циклом приходили холода, и дождевые капли превращались в белые точки. Люди называли их снегом. Когда его становилось много, он укрывал собой всё: деревья, дома и дороги. Вся земля становилась белоснежной и чистой.

— Даже в Черне? — Рот девочки приоткрывается, а потом она сдувает кудряшку, упавшую на лицо.

— Тогда ещё не было Черны, милая. — Женщина продолжает поглаживать детскую головку.

— Вот бы попасть туда-а-а, — мечтательно протягивает девочка.

— Тебе нужно выбраться из Черны. Пообещай мне, дорогая, что сделаешь всё, чтобы выбраться. — Морщинистая, с выступающими жилами рука обхватывает крошечную детскую и сжимает.

— Конечно, бабуля, обещаю.

Я бросаюсь к пульту и выключаю.

Достаточно.

Выбегаю из комнаты, скомкано прощаюсь со Знающим.

Обратная дорога до Обители смазывается в одно золотое пятно. И вот я снова в Рабочем зале смотрю на корунд, внутри которого мужчина полулёжа допивает остатки из бутылки и бросает её на пол. Он накидывает на себя то самое, пусть и порядком потускневшее одеяло. Теперь я знаю, что делать. Обхватываю корунд и пропускаю совсем немного силы через свои ладони.

Мне нужна хворь.

Мужчина хватается за живот, несколько раз сглатывает, но потом изгибается и выплескивает всё содержимое желудка прямо на клетчатую поверхность одеяла. Брезгливо откидывает его на пол и отключается.

Прости, Кудряшка, так надо.

Я ничего не помню из вечернего выпуска новостей и даже не заметила, когда все успели разойтись на рекреацию, но, кроме меня, в Рабочем зале уже никого нет. Боюсь отвернуться от корунда и пропустить возвращение Кудряшки.

Когда я уже вся извелась и хочу вновь вмешаться в ход событий, замок всё-таки щёлкает и жужжит. Дверь открывается.

— Сожри тебя каракрот! — тихо, прикрывая рот, произносит девушка и стекает по стенке на пол. Она смотрит на одеяло, испачканное рвотой, и плачет.

Нет-нет-нет!

Кричи, круши всё, вышвырни его, наконец, из этой грешной кровати!

Она хватает одеяло и бежит в ванную. Около часа до кровавых потёков на костяшках трёт и застирывает ткань, а потом долго и бережно отжимает каждый кусочек и разглаживает его ладонями. Вешает одеяло на дверцу шкафа, скидывает все бутылки в пакет и, хлопая дверью, уносится прочь из квартиры.

Я обхватываю голову и тяну волосы, чтобы хоть что-то почувствовать, а потом обнимаю себя похолодевшими руками. Так и сижу, разглядывая спящего и свет за светом уничтожающего себя человека.

Чем ещё я могу помочь?

Я пытаюсь погладить его через корунд, как бабушка гладила внучку, но, естественно, касаюсь лишь наэлектризованного воздуха.

— Прости… кажется, тебе достался самый бесполезный хранитель в истории Иривура, — шепчу я себе под нос.

— Искра? — Я слышу голос Прямого, но не нахожу в себе сил даже обернуться. — Ты, что ли, не уходила?

Я киваю и прикрываю веки. Сначала ничего не происходит, а потом мужские пальцы едва заметно сжимают моё плечо. Из-под ресниц падает предательская капля, я в одном шаге от истерики. Все силы уходят на то, чтобы запереть этот шторм у себя в груди. Он рвётся наружу, комом прокатывается до моего горла, но я только сильнее зажмуриваюсь.

— Эй, чудище, подъём!

Я распахиваю глаза как раз в тот момент, когда поток воды из кувшина проливается на лицо мужчины.

Улыбка на моих губах растягивается всё шире после каждого обвинения, летящего в сторону моего подопечного.

— Да-да-да, умница! — Я прилипаю к корунду и посылаю импульс.

После чего Кудряшка с грозовыми всполохами в глазах ядовито произносит:

— Знала бы до свадьбы твоя жёнушка, в кого ты превратишься, она бы уже пять раз передумала. Глядишь, сейчас бы бегала живёхонькая.

Тут случается то, чего даже я не ожидала. Мужчина вскакивает с кровати и хватает её за горло.

Я опять всё испортила?

Откидываюсь на спинку стула и снова впиваюсь в волосы.

— Эй, полегче, а то мне придётся любоваться твоим лысеньким затылком.

Я снимаю туфлю и кидаю её в Прямого, он уворачивается, но его растрёпанную макушку догоняет вторая. Становится чуть легче.

Мой подопечный уже отпустил Кудряшку и отошёл к окну. Она потирает краснеющие следы от мужских пальцев у себя шее и сбивчиво рассказывает ему о каком-то учителе. Судя по отстранённому выражению лица, история подопечного не слишком впечатляет.

Кудряшка неуверенно подходит к нему сбоку, её рука несколько раз дёргается, но всё-таки опускается ему на плечо. А я будто снова чувствую прикосновение Прямого на своём.

— Владыка говорит с ним и указывает путь. Вместе мы создадим лучший мир, в котором не будет боли и смерти, — хрипло с лёгким придыханием произносит она.

На моём запястье появляется браслет хранителя. Камень на нём вспыхивает оранговым, и я вижу над ним цифру три.

— Искра, да у него же рубеж! — подкатывается на стуле Прямой.

— Это невозможно. — Мой подопечный отворачивается к окну.

Я замечаю тень сомнения на его лице и тут же касаюсь корунда, выплёскивая все оставшиеся силы.

Знак!

В этот раз я не придаю ему конкретную форму, надеясь, что Рори не обманул и сознание подопечного само нарисует нужный образ.

У меня кружится голова. На окне мелькает чёткая тень, я не успеваю уловить, что там, но мужчина резко отшатывается и проводит рукой по глазам.

Давай-давай-давай!

Прямой подаётся вперёд.

Мужчина вновь смотрит на окно и кивает собственным мыслям.

— Познакомь меня со своим учителем, — произносит он отрывисто.

— Он правда это сказал? — спрашиваю я Прямого. Тот угукает, не отрывая взгляда от корунда.

— Он сейчас далеко, — выдаёт Кудряшка.

— Да ты издеваешься?! — не сдерживаюсь я, одновременно с выкриком Прямого: — Чё ты несёшь?!

— Не имеет значения, — отрезает мой подопечный, и мы с Прямым синхронно выдыхаем.

— Что ж, если это то, чего ты хочешь… Идём, — говорит Кудряшка, застёгивая ворот костюма. Неровной походкой она проходит по квартире и зажмурившись замирает у двери. Её глаза открываются, а грудная клетка вновь начинает подниматься и опускаться, лишь когда в тишине комнаты звучат негромкие, но твёрдые мужские шаги.

Камень на моём браслете мигает зелёным и гаснет.

Аннэт

Вур, материк Грантер

Меня шатает на поворотах. Все пассажирские капсы до прибытия в Серну уже отработали срок службы в одном из центральных секторов, поэтому ход у них не такой плавный.

В животе урчит. На проекции уже дважды показали паки с новыми вкусами — опять с какой-то ерундой, которая даже не растёт в республиках, — трижды прокрутили рекламу программы по обмену наоков, а сейчас показывают Си Рену. Она в костюме из светоотражающих пластин, её ботинки загораются, и она поднимается над сценой, всё выше и выше. Толпа у её ног бушует. Крупным планом показывают визжащую девушку, она вытягивает руку. Закадровый голос говорит: «Твои герои ближе, чем ты думаешь. Почувствуй каждый звук и движение. Новое расширение уже доступно в Ви-центре. Всего двести уникойнов. Открой дверь в мир ярких эмоций!»

Надо попробовать!

За окном над аэрополотном проносятся капсы. Легковые гораздо меньше нашего и чем-то похожи на полосатых летающих жуков, что я видела в пещерах.

Держащийся за поручень Дэовур как чёрное пятно среди разодетых во всё пёстрое жителей Серны. Люди, привыкшие носить серую униформу, как могут пытаются добавить красок в привычную жизнь. Здесь у всех, кроме него, неоновые вставки на костюмах, мантэлы одна ярче другой и цветные волосы.

— Эй, ты, нюхач недоделанный, подвинься! — Какой-то толстяк пихает Дэовура локтем, хотя места рядом предостаточно.

Ну а что ты хотела? Ты видела его прическу?

Да, такие причёски у нас не носят. С длинными волосами замучаешься застёгивать на шее ко́лар, пару раз защемит их, и больше не захочется красоваться. Но если Дэовур действительно из нюхачей, то колар ему без надобности.

Я уже хочу вмешаться и отчитать этот охамевший кусок жира, как Дэовур, который до этого стоял и с безучастным видом покачивался в ритм капса, точным ударом подсекает ноги толстяка, и этот чпайк1¹ с грохотом валится на пол, задевая ещё несколько человек. Нам везёт и п-капс как раз снижается. Я хватаю Дэовура за рукав и тащу на выход:

— Идём, давай-давай.

Я выдыхаю, только когда вижу, как дно п-капса медленно поднимается над аэрополотном. Кто-то для приличия орёт нам вслед, но зол не так сильно, чтобы выбегать, а потом платить за проезд второй раз. Корпус п-капса удаляется, издалека он жутко напоминает личинку, каких мы с Марком любили откапывать в детстве.

Дэовур явно нечасто пользовался общественным транспортом, он крутит головой.

— Что, лифт потерял? Мы же в Серне, тут с ними никто не заморачивается. Пойдём, нам вниз, тут лестница.

Я веду его к выходу на пешеходный уровень.

— Из-за тебя нам теперь тащиться пешком две остановки…

— Из-за меня? — Он слегка наклоняет голову и осуждающе смотрит на меня.

— А из-за кого? Ещё немного, и мы бы отправились не в братство, а в госпиталь! Ты себя вообще видел? Да у тебя волосы вон до куда, да ещё и некрашеные! Ты там и так стоял весь из себя: «Я из богачей», «Наваляйте мне кто-нибудь». — Это я ещё молчу про его жуткие брови и ресницы.

В ответ он только фыркает.

— Ты вообще в курсе, что с длинными волосами у нас тут ходят только радикалы? Только ты уж точно не один из них. — Я шагаю по лестнице, Дэовур держится у меня за спиной.

Через несколько ступеней он всё-таки спрашивает:

— Почему?

Только не надо выкладывать ему всё, что знаешь о радикалах…

— Радикалы ходят в наоках старого образца. К ним не подключить колар, так что у них у всех защитные маски на пол лица. А у тебя ни маски, ни колара… Да и вообще! Мы пока идём, ты даже ни разу не закашлялся. — Я провожу рукой сначала по колару, его защитное поле скрывает моё лицо от подбородка до линз наока, а потом по воздуху. Привычные колючие песчинки никуда не делись. — Ты нюхач, да?

— Кто?

Я оборачиваюсь, но, похоже, он и правда не понимает. Мы словно с разных планет.

— Точно нюхач… В Серне и Черне любой бы меня понял. Я про пыль… Но ладно, защищает она органы дыхания, но неужели и в кожу песок не впивается?

— Впивается.

Роботы и то многословнее, чем он.

— Почему тогда не носишь колар? Хотя не отвечай! Ты, поди, и не бродил никогда по окраинам…

Каракротов песок из пустоши заваливает улицы Черны и Серны, пока эти мешки с уникойнами из Зилана изобретают новых роботов, что будут его убирать. Не удивлюсь, если богатеи из Бэлта вообще не подозревают о песчаных ветрах…

Дэовур молчит, но вряд ли республика, откуда он приехал, сильно отличается от Ангрэма. И если уж ему хватает уникойнов на пыль, то точно хватало и на жильё где-нибудь в центре.

Пройдена лишь половина пути, а ноги ноют от усталости. Пятки бьются о покрытие дороги так, будто я шлёпаю босиком. После смены в баре подобные прогулки — последнее, что мне нужно. На меня осуждающе глядят напичканные повсюду камеры.

Можно просто поменьше шаркать ногами, глядишь, и идти будет полегче.

Уже посветлело, и на улице начинается привычная для Серны толкотня. Люди спешат на работу. Какой-то мужик наступает мне на ногу. Её, и без того ноющую, пронзает боль.

— Ай! Полегче! — воплю я, но мужик уже затерялся в толпе. — О, губчатая поверхность! И зачем ты свалился на мою голову… — Это уже Дэовуру.

Тот идёт строго прямо, не стараясь влиться в поток, и то и дело задевает кого-то плечом. Но сейчас у него такое выражение лица, что бо́льшая часть прохожих обходит нас стороной.

Кто-то тоже не в восторге от прогулки.

Мой живот издаёт пронзительный крик о помощи. Он настолько громкий, что я хочу исчезнуть и впервые рада окружающему гулу. Я поглядываю на Дэовура, по нему, как обычно, не поймешь, слышал он что-то или нет.

— Так, всё. Я сдаюсь! Мы идём к пункту выдачи питания, я больше не могу.

Я ищу глазами знакомую вывеску «ПВП», замечаю её справа и тащу туда Дэовура. Когда мы вваливаемся внутрь, мне кажется, что желудок уже переваривает сам себя. Хочется согнуться пополам и немного так постоять.

Жёваный терронго! Может, уже поедим?

Делаю над собой усилие и иду к рядам, нахожу выкладку с изображением тарелки с чем-то, что никогда здесь не купишь, но, очевидно, это что-то представляет собой сытный обед. Беру два первых попавшихся пака. Всё равно на вкус та ещё дрянь, какая разница, что брать?

Со вкусовыми добавками для жителей Серны и Черны особо не заморачиваются, а картинки с неведомыми растениями и животными на паках меня уже давно не привлекают. В детстве я очень любила их рассматривать и могла часами бродить по ПВП, а теперь я в курсе, из чего паки делают на самом деле. Да и что с того? Когда по-настоящему хочешь есть, быстро забываешь про брезгливость. Мне ли не знать.

Дэовур отодвигает меня и оплачивает покупку сам. Прошли времена, когда мне едва хватало на еду, а то, что выдавали по купонам от Совета, приходилось есть по крохе, чтобы протянуть до следующей раздачи. Но я с ним не спорю.

— На, — протягиваю я ему одну упаковку.

Ему, видимо, тоже всё равно, что внутри, потому что он даже не смотрит на этикетку, откручивая крышку. Но пробуя, непроизвольно кривится.

Да уж! Это тебе не ресторан в Зилане.

Я выдавливаю в рот густую коричневатую массу и иду дальше. Минут через десять понимаю, что теперь хочу пить. Приходится зайти ещё в один ПВП. Пока иду по рядам, я провожаю мечтательным взглядом нетронутую выкладку с ниртаной, откуда не взяли ещё ни одной бутылки, и тянусь к полке с водой, но Дэовур опережает меня и берет две бутылки ниртаны.

— Эй, зачем? Это же дорого! — пытаюсь остановить его я. Но он уже прикладывает палец к сканеру.

Я кручу бутылку в руках. Вкус детства. Я помню, как в честь начала нового цикла мы собирались семьями и каждому ребёнку доставалось немного ниртаны. В Пустоши Ниртоса выращивают целые плантации нирты, но в Черне напиток из неё всегда был сродни чуду. Говорят, в центральных секторах даже пьют сок свежих плодов, вставляя в них соломинки. На этикетке как раз изображён коричневый плод с соломинкой внутри.

Может, оставим на потом?

— Хватит любоваться, пей, — возвращает меня в реальность Дэовур.

Я делаю маленький глоток, пузырьки щекочут мои вкусовые рецепторы, и во рту разливается приятная сладость. Я прикрываю глаза. По привычке держу во рту так долго, как могу, и не глотаю.

— На. — Дэовур успел зайти в ПВП за ещё одной бутылкой и пихает её мне в руки. — Только пошли уже, а.

Дыхание перехватывает, я часто моргаю, не веря своему счастью, и снова перебираю ногами.

Спасибо-то хоть скажешь?

Запоздало я выдаю тихое:

— Спасибо.

Дэовур делает вид, что не заметил, или просто моё «спасибо» тонет в окружающем шуме. У Дэовура есть какая-то сверхспособность, потому что рядом с ним я могу молчать дольше минуты и не терзаться беспокойными мыслями, а может, секрет в том, что мой рот занят ниртаной. Когда до братства остаётся пара кварталов, до нас доносятся крики. Наверное, опять зелёные или сэ́лы.

«Роботы — угроза человечеству!», «Остановим цифровое рабство!» — орут двое длинноволосых парней в чёрных защитных масках, вставшие на какую-то лавку в месте, где пересекаются несколько улиц. Всё-таки сэлы.

Ох уж эти радикалы…

Не успеваем подойти, как сразу с нескольких сторон мелькает красная форма кирсанов и такие же красные блестящие железяки.

Роботы.

Начинается давка, все прохожие пытаются убраться подальше. Нас чуть не сносит обратно, но Дэовур утягивает меня за собой ближе к зданию, где мы пережидаем, пока брыкающихся парней, которым не удалось скрыться в толпе, скручивают и утаскивают. Вот тебе и «свободные люди».

Ребята, ну кто же так разбрасывается свободой…

Теперь им прямая дорога в Зной. И врагу не пожелаешь туда попасть...

Вдали показывается знакомое здание, внешне оно ничем не отличается от соседних жилых домов, но внутри всегда идеальный порядок и бурлит жизнь.

Дойдя до него, я прикладываю палец к сканеру. Входная дверь открывается, нас обдувает поток воздуха, и мы проходим внутрь. Ждём, когда закончится процесс сканирования — в братство запрещено проносить оружие.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — входя, я приветствую сидящего на посту Гойна и показываю вытатуированные на запястье скрещенные мечи — символ братства. Гойн миллион раз их видел, но таковы правила.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — отзывается он. Встаёт с кресла, проводит ладонью по башке, приглаживая свои несуществующие волосы, кивает Дэовуру в знак приветствия, а меня стискивает и делает то, что меня жутко раздражает.

— Прекрати меня лохматить! — возмущаюсь я не в силах выбраться из его лапищ.

— Ладно-ладно, гуляй, Кудряш, — выпускает меня довольный Гойн и машет головой в сторону Дэовура: — Новенький?

— Вроде того, нам к брату Паулю.

— Понял, щас. — На этих словах стёкла его наока темнеют, значит, Гойн уже ищет нам сопровождающего. По зданию братства могут перемещаться только члены братства, всем остальным выделяется сопровождение.

Прошла бы боевую подготовку и не пришлось бы ждать, когда притащится кто-то ещё…

Я не для того училась лечить людей, чтобы теперь учиться их калечить.

Летучую мышь тебе на плечи! С нашей работой, эти знания бы точно не помешали.

— Брат Давид проведёт, — сообщает Гойн, а я не могу скрыть разочарования. Не самая приятная компания.

— Кудряш, не кисни, — не успеваю увернуться, и он снова взлохмачивает мои волосы. — Вы надолго?

— Как пойдёт, — пожимаю плечами я.

— Вызывай, — показывает на свой наок он, — как будете спускаться, подменюсь, поболтаем.

В любой другой раз я бы согласилась. Мы с Гойном любим забраться на крышу и обсудить фильмы, а ещё больше их смотреть, тем более что в Доме есть для этого специальная комната, но этим светом я за няньку… Придётся отложить.

— Пошли, — выплёвывает откуда-то из прохода брат Давид. У него, как и всегда, на лице эмоций, как на бетонных стенах в Серне. Непроницаемые голубые глаза не отрываются от меня, и я откладываю объяснения с Гойном на потом. Так тороплюсь, что в коридоре спотыкаюсь на ровном месте и чуть не улетаю носом в пол.

— Вот каракрот!

Когда ты уже научишься ходить как все нормальные люди?

Дэовур, отпуская мой локоть, глядит на меня как на беспомощную букашку, а брат Давид с равнодушным видом прикладывает палец к панели лифта и вводит номер этажа. Вместе выходим на десятом. В коридоре, как и во всём здании, такие… неправильные для Серны бежевые стены, касаюсь и веду по одной из них пальцами. Она немного шершавая. Сколько трудных, столько же тёплых воспоминаний связывают меня с этим местом. Поэтому я не живу в Доме, как некоторые другие братья и сёстры. Слишком тяжело. Брат Давид безучастно доводит нас до кабинета.

Будто подавится, если произнесёт хоть звук.

— Жду здесь, — он всё-таки выдавливает два слова и встаёт у двери, уставившись в стену напротив.

Я трижды стучу и, не дожидаясь ответа, врываюсь в кабинет с умиротворяюще синими стенами. В знак уважения склоняю голову к правому плечу и касаюсь ладонью груди слева. Пауль сидит за как всегда до блеска отполированным столом, подавшись вперёд и сцепив ладони. Он встречает меня лёгкой улыбкой на тонких губах. На столе рядом с его руками лежит старинная потрёпанная, но самая настоящая книга.

И где он только находит их?

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — произносит Пауль, а я слышу: «Давно не заглядывала». Он указывает на стулья перед собой.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — отвечаю ему, признаваясь: «Я хотела зайти». Виновато опускаю глаза и занимаю место.

Брат Пауль совсем не изменился с нашей первой встречи. Короткие седые волосы, щетина и глубокий проницательный взгляд из-под нависающих век, он переводит его с меня на Дэовура и едва заметно кивает ему.

— Сестра Аннэт, вижу, ты по делу, — озвучивает очевидное он.

Заберите уже кто-нибудь у нас это «дело».

— Да… Мой… друг хочет поговорить с Учителем.

Твой друг? Да вы прям не разлей вода!

Будто подслушав мои мысли, брат Пауль тихо смеётся.

— Я бы тоже не отказался поговорить с Учителем, но его здесь нет.

Учителя уже давно никто не видел. Вроде как, он что-то ищет на Мата, потому что туда целыми отрядами направляют братьев. Брат Пауль изучает Дэовура, который стоит неподвижно с такой прямой спиной, будто съел на завтрак не пак, а огромную палку. Приглашение присесть его явно не впечатлило.

— Да и знает ли твой друг, кто такой Учитель?

Вряд ли Дэовур слышал хотя бы половину из того, что я обычно рассказываю новичкам до того, как привести их в братство.

Если брат Пауль об этом узнает, нам несдобровать, потрудись изобразить побольше уверенности!

Я облизываю пересохшие губы и киваю. Брат Пауль, похоже, не особо мне верит:

— Учитель — избранный, он тот, кто показывает путь к спасению нам, простым людям, не способным видеть знаки Владыки. Видеть его и говорить с ним — великая честь, которой достойны лишь крепкие духом.

Брат Пауль поднимается из-за стола.

— Ты хочешь видеть Учителя? А готов ли ты к этой встрече? Я предлагаю другое. Когда выйдешь из этого кабинета, посмотри на людей вокруг тебя. Ты знаешь, кем они были, когда пришли сюда? Сломанными, выброшенными, отчаявшимися. Один потерял семью, другой голодал, третий стоял на краю моста и смотрел вниз, потому что не видел выхода. Они были не нужны миру, но каждого из них Владыка привёл на порог братства, в наш Дом. Здесь каждый может получить постель, еду, новое имя, место среди братьев и сестер. Здесь смотрят не на то, кем ты был, а на то, кем ты можешь стать.

Каждое слово брата Пауля правдиво, с надеждой смотрю на Дэовура, хоть он и молчит, но в его глазах нет прежнего тумана. Он слушает. Брат Пауль обходит стол и присаживается на его край:

— Знаешь, я ведь сам не собирался здесь оставаться. Решил прийти из любопытства, вера во мне зародилась гораздо позже, но уже через месяц в братстве я понял, что впервые могу спокойно спать. Без таблеток. Просто потому что перестал бояться, что будет завтра. Можешь ли ты спокойно спать сейчас?

Кадык Дэовура приходит в движение.

О, подземные глубины, неужели наконец-то мы избавимся от этого нахлебника?

Брат Пауль достаёт бутылку злиттера, о существовании которой в его кабинете я и не подозревала, а за ней два стакана, я жду, что он достанет третий, но его нет.

Ещё обидься. Он, в отличие от тебя, помнит, что тебе не следует прикасаться к алкоголю.

— Я предлагаю тебе остаться в Доме. Понаблюдай, поговори с братьями. Никаких клятв, никаких пактумов, никаких обязательств. Ты сам решишь, хочешь ли ты стать одним из нас. — Он наполняет стаканы и протягивает один Дэовуру, но тот лишь качает головой. Брат Пауль отпивает из своего.

— После этого ты можешь жить как жил. Хочешь — оставайся, хочешь — уходи. Никто тебя не держит. Но у тебя появится место, куда можно прийти, когда всё пойдёт не так. Потому что рано или поздно всё идёт не так.

Дэовур молчит дольше обычного, а потом спрашивает:

— Кто такой Владыка?

Брат Пауль делает ещё один глоток.

— Ты спрашиваешь, кто такой Владыка? Он тот, чья сила настолько огромна, что он держит в равновесии миллиарды судеб, приливы океанов и биение твоего сердца. Прямо сейчас, в этот момент. И ни одна из этих нитей не путается в его руках. Ни один язык не способен его описать, ни один разум — вместить, ни один глаз — увидеть. И всё же… он знает наши имена, он говорит с нами, надо лишь научиться его слушать.

Не знаю, откуда у Дэовура такая выдержка, но сидеть неподвижно не выходит, я чуть сдвигаюсь. Сделать это тихо не получается, и стул с грохотом врезается в стол Пауля. Я криво улыбаюсь и шепчу:

— Простите, продолжайте, я случайно.

Да прекрати уже оправдываться, помолчи!

Дэовур не сводит взгляда с брата Пауля:

— Хорошо, я спрошу иначе. Если ваш Учитель говорит с Владыкой, могу ли я через него передать послание тому, кого уже нет среди живых?

Мою грудь сдавливает, и я впиваюсь в стул ногтями в ожидании ответа. Я бы тоже хотела передать такое послание.

— Ясно, я понимаю, — брат Пауль крутит стакан в руке, — ты хочешь попрощаться. Мы поможем тебе пережить потерю. Здесь ты найдёшь тех, кто уже прошёл через то, через что проходишь сейчас ты. Если захочешь, мы даже примем тебя в свою семью и для этого не обязательно жить здесь. Но, как я и говорил, чести встретиться с Учителем, говорить с ним, а тем более просить его о чём-то, достойны лишь лучшие из нас. Учитель — не фокусник, раздающий чудеса по первому требованию, а масштаб его мысли и действий не всегда доступен обычным людям, но, если ты послужишь на благо Владыке, однажды Учитель сам обратит на тебя внимание.

Дэовур хмурится:

— Мне не нужна новая семья. Ты сказал, чтобы увидеть Учителя нужно быть крепким духом, дай мне испытание, терять мне всё равно нечего. Я поговорю с вашим Учителем и уйду.

— Что ж, твоё право, но туда, где сейчас Учитель, могут попасть лишь те, кто также крепок духом, как и телом. — Брат Пауль потирает бороду. — С испытанием, которое ты просишь, справится не каждый… и я бы советовал тебе не торопиться с реше…

— Так какое испытание? — перебивает его Дэовур.

Они с братом Паулем играют в гляделки, а потом тот говорит:

— Если три месяца ты продержишься в шахте, у тебя будет шанс увидеть Учителя.

От упоминания шахты у меня напрягается живот и поджимаются пальцы на ногах.

— Но… — я пробую как-то остановить это, но Дэовур обрубает все мои попытки.

— Продержусь.

Каракрот тебя подери, самоуверенный косматый придурок!

— Поразительная целеустремлённость… Что ж, раз ты готов, придумай себе новое имя. В братстве каждый из нас начинает новую жизнь.

— Сами придумайте, — безразлично отвечает этот поехавший на всю голову.

Да он не продержится там и одной смены!

— Ты, я вижу, не слишком разговорчив. — Брат Пауль снова задумчиво проводит рукой по заросшему подбородку. — Раз так, будешь Тихоном.

— Кем? Да так никого не называли последнюю тысячу лет! — не сдерживаюсь я и спотыкаюсь взглядом о потрёпанную обложку на столе.

Поди, в ней и вычитал…

Дэовур, точнее уже Тихон, лишь пожимает плечами.

— Нам многому стоило бы поучиться на уроках прошлого, — отвечает мне брат Пауль. — Знаешь ли ты, что значит это имя?

Я мотаю головой и опускаю взгляд в пол.

— Судьба.

Это звучит настолько значительно, что я теряюсь.

— Я скажу, чтобы тебя доставили куда нужно, брат Тихон. — Брат Пауль даёт понять Тихону, что разговор окончен, и переключается на меня. — А ты, сестра, задержись.

За Тихоном закрывается дверь, а я осознаю, что уже ничего не изменить, и изо всех сил пытаюсь не разреветься.

Тень

Вур, материк Мата

Хель спит на столе, обвив себя хвостом. Я перевожу взгляд с неё на чистый лист, который в тусклом подрагивающем свете фонаря кажется коричневым. Ручка касается страницы блокнота с мягким поскрипыванием, нарушающим тишину:

«Ви,

в лагере эпидемия. Я выяснил, что причина в насекомых, сутуках. После их укусов люди словно сходят с ума и калечат себя. Хорошо, что тебя здесь нет.

От нашего врача пользы не больше, чем от молитв матанов. Хотя именно благодаря матанам теперь известно, что сутуков отпугивает запах дыма от горящих листьев одного местного дерева.

Джери вызвался собрать этих листьев».

Я делаю паузу, обдумывая слова.

«Знаешь, твой брат стал настоящим мужчиной. Ты бы им гордилась. Обычно я не отправляю его на опасные задания, но в этот раз…»

Я держу ручку над блокнотом с ровными линиями букв.

«Прости меня. Он вернётся, я обещаю. Если будет нужно, я сам его верну».

— Учитель? — Голова Прала показывается из-за полога, наверняка Вево стоит за его спиной.

— Входите.

— По поводу дока, — начинает Прал, — спустя пять часов симптомы полностью исчезли. Мы понаблюдали ещё час и пришли доложить.

— Первые часы извивался как змея и орал, — добавляет Вево, — а потом отпустило.

— Можете его развязать. Что с запасом листьев?

— Пространство слишком большое, листья быстро заканчиваются, — отвечает Прал.

— Хватит ещё на пару часов, — дополняет его Вево. — Нужно ли принести часть вам Учитель?

Я смотрю на Хель.

— В этом нет необходимости, меня защищает Владыка.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — говорят они синхронно и уходят.

Я прохожусь от одной стены до другой. Моё тело рвётся наружу.

Нужно просто ждать. Он вернётся.

— У тебя ритуальная прогулка? — Резо сдвигает полог и без приглашения заваливается внутрь.

— Неужели Владыка, — он с оттяжкой произносит это слово, — прописал тебе физические нагрузки? Что, геморрой замучил?

В моём взгляде всё, что я думаю о его чувстве юмора.

— Ой, да прекрати, оставь эти представления своим зрителям. — Он растекается по стулу, скрещивая руки за головой и широко расставив ноги, словно решил вздремнуть.

Вся видимая поверхность его кожи, кроме лица, покрыта татуировками, виски побриты. На носу горбинка, и я не помню, когда она появилась. Как и не помню, когда стало несимметричным его левое ухо, а мелкий шрам рассёк его губы. Но не это главное, теперь в его глазах прячется тень безумия.

Осталось ли в нём хоть что-то от русоволосого мальчика, который был моим единственным другом?

Неужели и я так сильно изменился?

Он достаёт из кармана платок, мочит его в умывальнике и усаживается обратно, вынимая из ножен мачете.

Кап, — мутная капля с мачете падает на мой стол.

Резо около минуты наблюдает за мной, а потом быстрыми круговыми движениями размазывает пятно по столу. Я отворачиваюсь и начинаю считать. На сто пятнадцать слышу, как он застёгивает карман, что-то ставит на стол, и по пространству разносится раздражающе неторопливый скрежет лезвия. Хель ползет ко мне на плечо.

— Что? — Одной рукой он держит мусат, а другой, наслаждаясь моей реакцией, медленно проводит по нему мачете. Вновь и вновь. — Так торопился к тебе, что не успел привести в порядок оружие.

Он улыбается, приподнимая верхнюю губу, и щурится. Я продолжаю считать.

— Да не волнуйся ты так, принцесска скоро вернётся! — Он убирает мусат.

На моём столе металлическая пыль, сероватые разводы и смятый замызганный платок. Резо ловит мой взгляд и смахивает пыль, а платок засовывает в карман, в процессе роняя с него несколько травинок, которые так и остаются лежать на столе.

Двести пятнадцать. Двести шестнадцать.

Резо достаёт бутылёк из другого кармана и новый платок. Капает на него масло из бутылька и приступает к полировке лезвия.

— Ну вот, ты глянь, — на четыреста девять он подносит лезвие к моему лицу, — как в зеркало можно смотреться! Правда физиономия у тебя кислая, — любуется на своё отражение, поигрывая бровями, — то ли дело моя.

— Проваливай.

— Хорошо, только, когда решишь отправиться за приключениями, прихвати нас с парнями. — Он встаёт. — Что ж, мило поболтали.

Когда он уходит, говорю куда-то в потолок:

— Джери вернётся? Пошли мне знак! Я знаю, ты можешь.

Я внимательно осматриваю стены и пол, пересаживаю Хель на предплечье и вглядываюсь в её морду. Она изучает меня в ответ, на её глазах несколько раз появляется и исчезает третье веко. Никаких знаков нет.

— Р-ра-а-а, — рычу я и бью руками по столу, отчего тот складывается вместе с картой и падает.

Я возвращаю стол на место. На карте появился кривой залом, но она цела. Я обрабатываю антибактериальным спреем столешницу и место, где сидел Резо. Запах чистоты не помогает.

— Погуляй. — Снимаю Хель с плеча.

Я ввожу пароль на модуле хранения. Он со щелчком открывается. Достаю походный матрас с грязеотталкивающим покрытием. Облегчённый вес и предельная компактность, а после Пустоши Ниртоса я усовершенствовал эту модель, и теперь снизу есть противоскользящее напыление, которое позволяет мне делать то, чем я в совершенстве овладел благодаря отцу. Бороться с собственной слабостью.

Принимая упор, я встречаюсь с жёлтыми внимательными глазами Хель. Ставлю ладони под плечевыми суставами и немного смещаю их для включения грудных. Я проверяю, что угол локтей оптимален для распределения нагрузки, свожу лопатки, напрягаю корпус. На вдохе опускаюсь. Пауза. На выдохе плавно поднимаюсь. Пятьдесят повторений.

Я даю мышцам отдохнуть, вращаю плечами. Пятнадцать секунд. Хель неподвижно сидит и наблюдает за мной.

— Чего тебе?

Она не реагирует, а я выполняю второй подход. Мышцы ноют, но остаётся лишь движение и ровный счёт в моей голове. Пятнадцать секунд отдыха, а потом всё заново.

На тридцатом отжимании чувство такое, словно мне внутримышечно вкололи кислоту, которая разъедает меня изнутри. На сороковом тремор с рук переходит на мышцы пресса, на сорок пятом начинают неконтролируемо сокращаться бёдра.

Я слышу голос отца: «Слабак!» — выравниваю корпус и на последних пяти отжиманиях увеличиваю глубину, а поднимаюсь в два раза медленнее.

Я перевожу дыхание. Хель всё так же сидит напротив и следит за мной. Я встаю в планку. Выравниваю тело и снова считаю. Триста четырнадцать. Триста пятнадцать. Тремор возвращается.

Джери до сих пор не вернулся.

Шестьсот сорок восемь. Шестьсот сорок девять. Капля пота со лба падает на матрас. Я закрываю глаза, чтобы её не видеть.

Что-то случилось.

Девятьсот двадцать три. Девятьсот двадцать четыре. Моё тело в огне, но разум чист как никогда.

Тысяча.

Нельзя больше ждать.

Я промакиваю полотенцем пот и приподнимаю полог:

— Принести мне плащ и защитную маску.

— Но… оранга начнёт набирать цвет через час, Учитель, — к счастью говорящего, я не вижу его лица. Точнее, он не видит моего.

— Принести мне плащ. И защитную маску. Быстро!

Я меняю костюм.

— Ш-ш-ш. — Хель раскрывает кожаный воротник вокруг морды.

Я натягиваю перчатки.

— Я пойду туда. И ты меня не остановишь.

Проверяю оружие под ещё более протяжное:

— Ш-ш-ш-ш.

Словно на раскалённые угли плеснули из ведра.

— Если пойдёшь за мной, вколю тебе седативное.

Я выхожу в проход. Хель у меня за спиной продолжает яростно шипеть и разрывает когтями покрывающую землю соль. Снаружи стоят Прал и Вево, Прал протягивает мне маску, а Вево плащ.

— Найдите сеть, если Хель выползет, поймать. Если причините ей вред, убью обоих.

Я иду к выходу из станэй. Резо, увидев меня, в один прыжок оказывается на ногах.

— Ребята, кажется, нашему духовному лидеру не помешает компания, через три минуты у выхода. — Он подхватывает плащ и маску.

— Нам нужны ещё люди? — спрашивает он, когда мы подходим к выходу.

— Слишком опасно. — С неба обрушивается поток. — У тех, кто вернулся с охоты, заберите сок питы. С первыми лучами оранги обратно в лагерь.

— А ты?

А я чувствую резкую головную боль. Словно мой череп сжимает чья-то мощная рука, и он вот-вот лопнет, выплеснув наружу всё содержимое. Перед глазами появляются яркие пятна.

— Прекрати, я всё равно пойду туда.

Не сразу, но постепенно головная боль проходит, а ясность зрения восстанавливается.

— И давно ты начал разговаривать сам с собой? — За спиной Резо уже собрались члены отряда.

Семь человек. И все они, как его двоюродные и троюродные братья: один с серьгой на нижней губе, вспоминаю, это брат Клет; другой с отросшим, со следами жёлтой краски ирокезом, сальными прядями свисающим на левую сторону лица — брат Жало; остальные тоже выглядят как члены криминальной группировки или перекачанные бородатые подростки, до сих пор бунтующие против родителей.

— Братья Джери и Келелео ещё не возвращались?

— Нет, Учитель. — Рут, который дежурит этой тенью, всматривается в джунгли сквозь висящую в воздухе дымку, словно они решили поиграть с нами в прятки и вот-вот покажутся из-за деревьев.

— Покажи направление, куда они ушли. Максимально точно.

— Ушли на юго-восток. — Для верности он указывает в ту сторону рукой.

Я натягиваю маску и накидываю капюшон плаща. Отвратительная видимость. Надо полностью изменить конструкцию маски.

Я отдаю команду:

— Распределиться по двое, дистанция двадцать шагов. С наступлением света всем в лагерь. Меня не ждать. Задача найти и доставить сюда брата Джери.

— И брата Келелео, ты хотел сказать? — ухмыляется Резо.

Я сказал ровно то, что хотел.

Выхожу из пещеры и погружаюсь в шумящие влажные сумерки. Лес в том направлении, что указал Рут, густой. Войдя в него, я присаживаюсь. На земле свежие следы, а выше срубленные ветки кустарника. Я достаю мачете и делаю первый шаг.

И тут ноги перестают меня слушаться, я спотыкаюсь о камень, и подошва на одном ботинке полностью отклеивается. Отклеивается подошва ботинка, который стоит дороже многих капсов. Просто берёт и отклеивается. Сверхпрочная подошва. Сквозь заливающие маску капли дождя смотрю на небо:

— Ты издеваешься?

На то, чтобы пойти переобуться, нет времени. От мысли о том, чтобы надеть чужую, наверняка воняющую обувь, меня передёргивает. Разуваюсь и встаю на омерзительно мокрую землю. На толстые, повреждённые чужими подошвами листья вэса и стебли маха. Дышу.

Он на это и рассчитывает.

Всего лишь влажная земля… Я справлюсь. Я должен справиться.

Я обещал Ви.

Вновь поднимаю взгляд к облакам:

— Тебе меня не остановить. Я верну его. Помоги, или будет хуже.

Я встаю на ноги. Грязь хлюпает между моими пальцами, ногти на ногах становятся чёрными. Я жмурюсь.

— Берти, ты в порядке? — спрашивает приближающийся Резо. — Хочешь, дам свои?

Вдох. Выдох. Я иду, содрогаясь от отвращения. Жёсткий мах впивается в стопы, а листья вэса под ними превращаются в липкую кашу.

Вернуть Джери.

Я фокусируюсь на цели. Резо продолжает преследовать меня.

— Мне не нужна нянька. Координируй отряд. Прочешите здесь всё.

Его шаги отдаляются, он отдаёт тихие команды своим людям, а после этого мой слух улавливает лишь хлюпанье под ногами и шум дождя.

Я быстро продвигаюсь вперёд, больше не концентрируясь на том, что у меня под ногами.

Ненавижу Мата.

Ненавижу Владыку.

Ненавижу эту грёбанную миссию.

Всего этого нет, есть только цель, и я её достигну.

Шагов через двести чувствую в стопах странное покалывание. Сначала принимаю его за жёсткие стебли маха, но оно возникает, даже когда я наступаю на незаросшие участки земли. Стоит поднять ногу, и всё прекращается. Чем дальше, тем сильнее оно становится.

Я останавливаюсь. Почва уже не кажется мне омерзительной. Вопреки всему стопы наполняет лёгкость и какая-то незнакомая мне энергия. Она поднимается выше, пощипывая кожу.

Я слишком торопился сюда. Чего ещё я не знаю о местной земле?

Я даю себе слово больше не полагаться ни на каких экспертов. Выбираю маршрут по срубленным лианам, но с каждым шагом покалывание слабеет, возвращается тяжесть и усталость в мышцах.

Я разворачиваюсь. Поднимаю голову к ветвям:

— Твоя работа?

Шум дождя служит мне ответом. Я протираю линзы на маске перчаткой и несколько раз пробую сменить направление, эффект тот же, пока я не закрываю глаза. Дальше бреду наощупь, ориентируясь только на ощущения. Меня словно ведут собственные ноги, которые в момент соприкосновения с землёй на долю секунды к ней примагничиваются и вновь отталкиваются.

Светлеет. Я прибавляю темп, а потом перехожу на бег.

Маска запотевает.

Вернусь, уволю того, кто курировал этот проект.

Сквозь запотевшие линзы мне мерещится зеленоватая дорожка света, исходящая от земли. Я бегу по ней, уже чувствуя, как температура воздуха начинает подниматься. Сдираю с плеч плащ. Костюма будет достаточно. Бесполезная маска отправляется в кусты следом за ним.

Я бегу, глотая белый кислый туман вперемешку с дождём, но дорожка света никуда не исчезает. Слегка кружится голова то ли от испарений, то ли от растущей температуры, то ли от адреналина или этой опьяняющей эйфории.

Впереди тёмное пятно, я сбавляю скорость. Это тело.

Неужели я опоздал?

Я узнаю тёмные короткие волосы Джери и падаю на колени.

— Мальчик мой, прости… — Я аккуратно переворачиваю его.

У него на животе открытая кровоточащая рана, отовсюду торчат огромные шипы, ладони обмотаны остатками плаща. Он весь в грязи, но мне плевать. Я подхватываю его и крепко обнимаю.

— Прости меня, прости.

Под проливным дождём дрожат лианы. Я придерживаю рукой его голову, и вдруг понимаю, что от неё ещё исходит тепло. Тут же прикладываю к его носу часы. Поначалу ничего не понятно из-за дождя, накрываю циферблат рукой и практически сразу вижу, как он запотевает.

— Да, ты жив! Ты жив. Сейчас.

Я нахожу его термос. К счастью, он полный.

Молодец, мальчик!

Я заливаю в себя немного сока. Надеваю валяющийся рядом рюкзак себе на живот, снимаю с пояса ремень и взваливаю Джери на спину, дополнительно фиксируя его тело ремнём.

Какой же ты тяжёлый! А когда-то весил от силы ниртов пятнадцать…

Идти тяжело, его тело болтается и мешает, но сила, исходящая от земли, помогает. Стоит ногам с ней соприкоснуться — сразу становится легче. Не знаю, что это, но пусть оно не заканчивается.

Кажется, я мог бы ползти со скоростью гораздо большей, чем передвигаюсь на ногах, но от мысли, что я уже готов купаться в этом болоте, становится совсем жутко.

Я считаю шаги, на сто тридцатом первые лучи оранги касаются земли, влажный воздух начинает обжигать лёгкие. На сто семьдесят третьем падаю на колени. Делаю ещё несколько глотков из термоса. Становится лучше, но не от этого. Я чувствую, как энергия земли напитывает меня: проходит сквозь голени к коленям и выше, странным образом охлаждая моё тело изнутри.

Я не могу напоить Джери, пока он без сознания, и без понятия, охлаждает ли сок питы кожу, но, если есть хоть шанс, что это спасёт ему жизнь, я его использую. Поэтому просто обмазываю его лицо и волосы оставшейся в термосе густой светящейся массой. Она смешивается с грязью и кровью, создавая сюрреалистичную картинку. Будто всё это лишь игра моего разума.

Только это не так.

Я поднимаюсь на ноги, словно отклеиваясь от земли, и на пару секунд теряю равновесие. Выравниваюсь и продолжаю путь.

Пот смешивается с дождём, но мне плевать и на него. Я пытаюсь откашлять туман, заполняющий мои лёгкие. Зрение теряет чёткость, но зеленоватое свечение на земле, наоборот, становится ярче. Я иду по мерцающей полосе. Это свечение не спутать со светом оранги, я скорее чувствую его, чем вижу.

Я сгибаюсь от очередного приступа кашля и чуть не теряю равновесие от тела Джери, которое утягивает меня вперёд.

— Вот ты где! — Я ещё никогда не был так рад присутствию Резо.

По звуку шагов понимаю, что он не один.

— Я же сказал, меня не ждать.

— И что, нам надо было отсиживаться в станэях, пока нашего «предводителя» до хрустящей корочки прожаривает оранга? Эй, парни, а может, нам прямо сейчас пойти помолиться Владыке?

— Заткнись.

Тело Джери снимают с меня. Клет обхватывает его грудь и прижимает к себе спиной, Жало подхватывает его голени. Я уже очень давно не испытывал страха, но голова Джери валится на бок, и меня пробирает. Я отворачиваюсь.

Клет и Жало вместе с Джери бегут к лагерю. Резо становится сбоку, перекидывает мою руку себе через шею, придерживает меня за пояс и практически тащит на себе. Нет сил возмущаться такому близкому контакту, и я принимаю помощь.

— Спасибо, Резо, ты настоящий друг, Резо, — не унимается он по пути.

— Спасибо.

— Ты что-то там бубнишь, не могу разобрать.

Я считаю до пяти и чуть громче повторяю:

— Спасибо.

— Ну вот видишь, ничего сложного, — Его голос уже не такой бодрый. Температура стремительно поднимается, и мы ускоряемся.

Когда заваливаемся в станэи, с Резо ручьём льётся пот, а промежутки между татуировками на его правом виске, на который успели попасть прямые лучи оранги, красные.

— Воды, — хрипит он.

«Учитель, учитель», — со всех сторон звучат дрожащие голоса и предложения о помощи. Я отмахиваюсь от них.

Над телом Джери уже стоит док, я с трудом поднимаюсь на ноги. Держась за стену, иду к нему.

— Прогноз, — произношу одно слово я, а уши дока уже подрагивают.

Он медленно оборачивается ко мне:

— У н-него нет ш-шансов, Уч-читель. — Он весь трясётся.

— Нет шансов? — Я смеюсь.

Вокруг тишина и непонимающие испуганные лица, на лице дока — кривая улыбка.

— Слышишь, Резо, он говорит, у него нет шансов? — Продолжаю смеяться я.

Резо часто дышит и странно смотрит на меня.

— Где реген?

— В-вот, но н-нельзя… Осталась од-дна амп-пула, — мямлит док.

— Нельзя? С каких пор ты здесь решаешь, что делать нельзя? — В одно движение достаю кинжал и отправляю его доку в лоб. Тот валится на спину.

— Есть ещё те, кто считает, что мне чего-то нельзя? — Те, на кого попадает мой взгляд, пятятся и отступают дальше. В их глазах ужас. — Владыка не потерпит жалких трусов в нашем братстве.

— Берти, — тихо зовёт Резо, и я разворачиваюсь.

Он медленно крутит головой из стороны в сторону, читаю по его губам: «Не надо». Но я и так потерял слишком много времени, набираю реген в шприц и вкалываю Джери в бедро.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша…

«В нашем бесстрашии», — десятки голосов разносят по пространству станэй.

— А теперь проваливайте отсюда и молитесь за своего брата Владыке. — Я бросаю взгляд на рукоять, торчащую изо лба нашего бывшего дока, вижу засыхающие на лезвии потёки крови и добавляю: — И отмойте кто-нибудь мой кинжал.

Что сказала бы Ви, если бы увидела всё это?

Ви здесь нет, и я отмахиваюсь от этой мысли, как от назойливого насекомого.

Подошвы ботинок поднимают соляную пыль, а мой кинжал исчезает из зоны видимости. О его существовании напоминает лишь пара красных капель, оставшихся после того, как пыль осела. Я кладу голову Джери себе на колени и глажу его липкие волосы, на них по-прежнему мерцает подтаявший в лучах оранги сок.

— Джери, — он не реагирует, — Джери… Джеррайя, пожалуйста, очнись.

Резо кладёт руку мне на плечо.

— Не надо. — Я стряхиваю её.

— Джеррайя, мальчик, давай!

Секунды тянутся, я зажмуриваюсь, а потом тело в моих руках потряхивает от кашля, и Джери приоткрывает глаза.

— Ты… ты в детстве, — его голос глухой и едва различимый, — отказывался… меня так называть. Говорил… придумал… дурацкое имя.

— Отличное имя, — нервно смеюсь я, — прекрасное имя.

— Наконец-то ты это признал, — уголок его рта приподнимается.

— Хочешь, буду тебя так называть?

— Хочу.

Рана на его животе затягивается.

Я успел.

Реген действует.

Джери распахивает глаза и пытается подняться:

— Шелест? Шелест вернулся?

— Тихо-тихо. Лежи. Кто такой Шелест? — Я слышу это имя впервые.

С ним же был Келелео?

— Асуп, — отзывается стоящий неподалёку Рут. — Я видел, как он за ними пошёл.

— Он спас меня, найди его. — Джери вцепляется в мои предплечья.

— Хорошо, найду, — обещаю ему я и поднимаюсь.

— Живучая принцесска, — тянет Резо, который уже пришёл в себя и стоит, облокотившись на стену. — Куда его?

— Ко мне.

Убедившись, что Джери ничто не угрожает, я беру рюкзак с листьями и иду к озеру. Раздаю краткие инструкции, сдираю с себя одежду и погружаюсь в тёмную прохладную воду с головой. Когда кожа скрипит, выхожу на берег, где меня уже ждут чистый костюм и новые ботинки.

Так-то лучше.

Всё произошедшее этой тенью кажется сном. Но дым над озером и отвратительный запах горящих листьев текху доказывают обратное.

Когда я захожу к себе, Хель обиженно шипит на меня из угла и не подходит.

— Так было надо, — шепчу я.

Джери уже спит. Стараясь не разбудить, я аккуратно протираю кожу на его лице. Сок в его волосах уже начал застывать и, вероятно, после пробуждения ему придётся сменить причёску. А мне спальник.

Главное — он жив.

Я сажусь и долго смотрю на карту. Хель забирается на стол, и я в знак примирения провожу пальцами по её морде. Она шипит, но тыкается башкой мне в ладонь.

***

Я просыпаюсь с затёкшей спиной и шеей прямо на стуле. Разминаю мышцы и привожу себя в порядок. Джери ещё не проснулся.

Я иду к выходу из станэй, а мне навстречу бегут Прал и Вево.

— Учитель, дождь кончился.

— Кончился дождь, Учитель.

Я киваю.

Мне нужно успеть найти его и убраться отсюда до сезона дождей. Если то дерьмо, что здесь было, не сезон дождей, то я даже не хочу знать, что тут происходит в сезон. Пусть хоть весь этот материк, к тёмным духам, накроет волнами Гранвата, но я найду то, что искал, и вместе со всеми выжившими уберусь отсюда до того, как это произойдет.

— Учитель, там… на небе, — с придыханием говорит Адрен, стоящий на дежурстве.

Цветное небо.

Теперь слова сына дождя обретают смысл. На тёмном сумрачном небе градиентом расходятся полосы, они переливаются и меняют оттенки от зелёного к голубому, а потом переходят в фиолетовый. Полосы на небе двигаются, меняют ширину и направление и словно стремятся на север. Это похоже на танец. Это похоже на знак.

— Мы отправимся на север, — сообщаю я ему и ухожу.

Дэовур

Вур, материк Грантер

Пот разъедает глаза, под тусклым светом фонаря в пыльном облаке я с трудом различаю рельеф. Дышать всё тяжелее, но руки вновь и вновь поднимают кувалду. Вверх, а потом вниз. Я никогда не думал, что грохот может умиротворять. Грохот и боль.

Новый удар. Перед глазами пятна, каждая мышца на спине ноет, а ладони под грубой тканью кро́пов жжёт. Я замахиваюсь выше и выше. Рукоять словно продолжение моего тела. С очередным замахом кажется, что сейчас металл на её конце разлетится на тысячу кусков… но непостижимым образом он остаётся целым. Удар за ударом. Бам, бам, бам. Моё сердце тоже продолжает биться. Только неизвестно ради кого или чего.

Клин прорезает породу, и пласт массива с грохотом и каменной крошкой соскальзывает к моим ногам. В окружающей пыли и грязи едва видны переливы и разноцветные прожилки кристония, сейчас он похож на обычную груду камней.

— Эй, я к тебе обращаюсь!

Мокрая ткань костюма впечатывается в моё плечо под натиском чьего-то крепкого кулака.

Я оборачиваюсь.

— Ты чаво это, вручную хочешь тут всё продолбить? Завязывай, — Кэп опять зудит, как сутук. Он машет волосатой рукой, чтобы я убрался с дороги. — Пшёл, пшёл!

Меня подмывает вбить новый клин, но этот не отстанет, а шевелить языком хочется ещё меньше, чем возвращаться.

— Хватит проминать штаны, ваш выход! — Он переключается на Бри с Тимом, которые опять что-то жуют неподалёку.

— Да он отлично без нас справляется, Кэп, — Бри проводит рукой по выпирающему животу, — не выбрасывать же пак? Вскрытый-то испортится, жалко ж.

— Тащите сюда свои ленивые задницы, живо! — вопит Кэп.

— Ладно, ладно. — Один глоток, и пустая упаковка от пака исчезает в кармане Бри. За мусор на рабочем месте можно получить и штрафной час от Кэпа. Они с Тимом уходят готовиться к закладке.

Ковыляю к выходу. Ноги немного заплетаются из-за головокружения. Похоже, уровень глюкозы в крови упал до критической отметки.

— Так ты и до завтра не доползёшь, — Кэп догоняет меня и кивает в сторону конвейерной ленты: — Прыгай!

— Запрещено же.

— Эк мастер разрешает, всё можно. Прыгай давай, хватит мяться. — После этих слов он, несмотря на внушительную массу, заскакивает на ленту, даже не потеряв равновесия.

Я следую за ним. Отталкиваюсь от земли потяжелевшими за время смены ногами, но стоит присесть, как вибрация ленты приносит небольшое облегчение.

— Не дрейфь, погрузку закончили ещё полчаса назад.

Без разницы.

В зонах погрузки всё равно придётся сходить, пусть сейчас и нет риска, что прямо на наши головы обрушится вес в несколько тысниртов кристония. Перед участками, где проходят рельсы из откаточных штреков, резкий перепад высот между лентами конвейера: заканчивается одна лента, а под ней, в углублении, начинается другая. Если вовремя не слезть, то предстоящий полёт точно не отнесёшь к приятным приключениям.

Под ритмичное поскрипывание роликов о ленту я глубже погружаюсь в свои мысли. Надо же было оказаться в месте, где добывают именно кристоний. Его радужное сияние… Такое чуждое на этой забытой Хранителем земле. Лис любит… любила кристоний именно за эффект иризации. Я даже заказал ей наок с примесью кристония, хотя в свободном доступе его практически не достать. Всё добытое под Ангрэмом уходит на строительство Замка вечности. А стоимость изготовления такой «игрушки» превысила все мои самые смелые ожидания. Но того, как она широко распахивала глаза, а потом запрыгивала на меня, как хамбан на дерево, и хаотично целовала везде, куда могла дотянуться, было достаточно, чтобы периодически совершать невозможное.

Я сжимаю кулак. В кровоточащие мозоли врезается ткань кропов.

— Ты чаво ещё час назад не ушёл? — вполоборота цедит Кэп, не выпуская изо рта зубочистку. Он сидит, немного сгорбившись и обхватив руками колени, но едва помещается в выемке конвейерной ленты. — Ладно, эти балбесы присели брюхо набить, но ты-то чаво?

Я не знаю, что ему ответить. Да и если бы знал, он всё равно бы не понял.

Уклон ленты ощутимо растёт. Мы, не сговариваясь, выбираемся и проходим зону погрузки пешком, перешагивая рельсы, по которым сюда привозят вагонетки с кристонием. На уровень ниже, где-то под нашими ногами, чёрной рекой шумит пустая ребристая поверхность следующей конвейерной ленты. Ещё час назад по ней перетекали миллионы поблескивающих камней. Осталась пара шагов до места, где она поднимается из зоны погрузки.

Человек, спроектировавший эту шахту, был гением. Создать в Глу́зо2² такую инфраструктуру, используя лишь энергию воды и оранги… Окажись я здесь раньше, нашёл бы его и задал кучу вопросов, но сейчас просто вновь забираюсь на ленту и плыву по течению, подставляя лицо под лёгкий ветерок. Спустя два пеших перехода и три поездки на ленте можно отключать фонарь.

Выходя наружу, я щурюсь от света. Сверху обдаёт влажным паром от кондиционирующей установки. С разных сторон волнами накатывают звуки: плеск водяного колеса, мерный шум механизмов, лязг вагонов, пощёлкивание и треск пересыпаемой руды.

Но грохот взрыва из ствола шахты перекрывает их все. Мы с Кэпом прикрываем уши. Он сверяется с часами, судя по его виду, всё идёт по плану.

За первым взрывом следует второй, после него о мою каску ударяется несколько мелких камней, а земля под ногами вибрирует.

Надеюсь, Бри с Тимом успели укрыться.

Хотя для них это обычное дело.

Нас по очереди обыскивают дежурные. Тщательность досмотра не хуже, чем на каком-нибудь сверхсекретном объекте.

И что они пытаются найти?

Новая бригада уже у входа, и Кэп отходит перекинуться парой слов с их мастером. Официально работы в шахте разрешены лишь во время тени, когда не так жарко, но кого, к тёмным духам, здесь волнует режим труда и отдыха? Для освобождения от смены всего две причины — тепловой удар или смерть.

Не знаю, как Кэпу это удаётся, но наша бригада ещё ни разу не выходила на смену во время света. Наверное, поэтому её состав с тех пор, как я здесь, ещё ни разу не менялся. Чего не скажешь о других. Вместе с кристонием на поезде регулярно отправляют в Ангрэм тела погибших. Для этого есть специальный чёрный, выделяющийся мрачным пятном на фоне прочих серых, вагон.

Я вытаскиваю из каски съёмный фонарик и кидаю в ящик у входа, во время света все фонари заряжаются от лучей оранги. За этим следят дежурные.

Хоть какая-то от них польза.

Я бреду к лагерю, он шагах в четырёхстах выше по реке. Издали лагерь похож на пасмурное небо с белыми облаками. Это из-за контраста сероватой, словно выжженной земли и белоснежного тента палаток. У палаток нет передней и задней стенок, иначе никакая термоустойчивая ткань не спасла бы нас от духоты.

Я сбрасываю костюм и подхожу к душевой установке. Откручиваю вентиль, и на меня льётся вода, которая тут же чернеет. Быстро полощу костюм и вешаю его на верёвку. Пока плетусь к палатке, лучи оранги обжигают открытую кожу. Ещё в первые несколько светов появились признаки гиперпигментации, но сейчас у меня настолько высокий уровень меланина, что кожа стала непривычно тёмной. Ну хотя бы я перестал линять, как змей во время экдизиса.

Нахожу свой гамак и сложенный под ним запасной костюм, его выдали по приезде. Других вещей у меня нет. Я переодеваюсь и иду под самый широкий навес. Там, прямо на земле, кучками сидят рабочие. Один из них активно машет рукой и смотрит в мою сторону.

— Тихон, мы тебя потеряли. Заметили уже, когда наружу выбрались, падай, — Алик похлопывает жилистой рукой по земле рядом с собой, достаёт из кармана пак и кидает мне: — Лови, Бро! Эти чуть всё не сожрали.

Алик, пожалуй, самый обычный парень из всех обычных, на его лице нет ни одной выразительной черты, и мне кажется, если бы он уехал, уже завтра я не вспомнил бы, как он выглядит. По какой-то непонятной причине он решил, что мы друзья, хотя сейчас я даже рад этому. И если совсем недавно, в другой жизни, я бы отправил эту безвкусную коричневую жижу в канализацию, то сейчас впиваюсь в тюбик зубами и жадно глотаю.

— Ну а чё? В большой семье ртом не зевай! — ухмыляется самый тощий и лохматый из всей компании Прут.

И когда его волосы успели так отрасти?

Кажется, всего несколько декад назад мы с Прутом сошли с поезда, но зелёная краска на его голове порядком выцвела, а у корней отчётливо видна природная рыжина.

Как шерсть Хитрули.

Только у неё было наоборот: зелёная шерсть с рыжиной на концах.

Теперь я не ощущаю времени. Оно для меня остановилось на том аэрополотне под Ораном. И все прошедшие тени для меня смешались в притупляющий чувства коктейль из боли, грязи и пота.

— Чё, поди, уже в желудке сирена завыла, да? — Алик подмигивает мне, и под его правым глазом появляется сетка морщин, никак не соответствующая возрасту. — Глотай, глотай, брат!

— На, смочи горло! — Ян подрагивающей рукой плещет в мой стакан прозрачную жидкость, часть в процессе растекается по земле. Я придвигаю стакан ближе, иначе опять придётся выслушивать их возмущения. Меня тошнит от одного вида прауэра, но здесь его пьют чаще, чем воду.

— Ну экий ты нелюдь! Пригуби. — Кэп садится рядом и подталкивает меня. — Под землёй ни-ни, я сам за такое люлей отвешу, а на поверхности-то! Обмыть выход — святое дело.

— Ой, да чего вы прицепились к парню? — наставительно распекает их Эд. — Если не хочет, так и незачем на него наседать.

— А где Бри и Тима потеряли? — интересуется Прут. — Или они там очередной обвал устраивают?

— Эти оболтусы опять во время смены брюхо набивали, а сейчас, поди, уже в гамаках валяются да десятый сон смотрят, — отвечает Кэп.

— Эй, Кэп! — Ян резко наклоняется вперёд, и меня обдаёт едкой смесью из пота, прауэра и какой-то гнили. Когда в боксах вивария сломалась система очистки, там пахло на порядок лучше. — Кгда нам, эта… наменяют этот таз на колесиках?

Его язык уже начал заплетаться, ещё несколько минут — и придётся слушать его храп.

У нашей вагонетки перекосило раму, и теперь мы каждую смену кидаем жребий, кто будет толкать её к зоне разгрузки. Соревнуемся лишь мы со Стасом, Яном и Аликом. Остальные по одному не в состоянии сдвинуть её с места.

— Да, Кэп. Я уже все руки стёр об эту развалюху! — В подтверждение своих слов Стас показывает покрытые коростами и кровоточащими волдырями огромные ладони.

— Чё ты лечишь? Знаем мы, обо что ты их стёр! — с серьёзным видом замечает Алик, провоцируя всеобщий приступ хохота. Кэп рядом со мной даже немного похрюкивает.

Я смотрю на красную загрубевшую кожу у себя руках. В тех местах, где она лопнула, из-под оборванных серых от въевшейся грязи краев сочится светлый серозный транссудат. Не могу сдержаться и отрываю кусок торчащей кожи. Увидела бы это Лис, отчитала бы меня и с головы до ног забинтовала. Я представляю, как она, причитая, превращает меня в кокон верданского шарнепряда3³, а закончив, откидывает голову назад и смеётся. Я должен был слушать этот смех до конца жизни. Своей, а не её. Опрокидываю стакан, и его содержимое обжигает слизистую, возвращая к реальности, и оставляя после себя лишь противную горечь.

— Весело вам? Сами будете таскать её, придурки! — Под взглядом побагровевшего от возмущения Стаса Эд и Прут заметно скукоживаются.

— Да заказал я. — Кэп тянется за стаканом, делает глоток, булькает содержимым во рту, перегоняя жидкость от одной щеки к другой, и когда кажется, что у Стаса в глазах лопнули все кровеносные сосуды, а сердце гонит кровь исключительно в голову, продолжает: — Через пару светов должна на паровозе прикатить!

— Да ну?!

— Да ла-а-адно?!

Алик хватает с земли каску и подкидывает, пытается поймать, но та чуть не прилетает в Кэпа. Рефлекторно выбрасываю руку, перехватываю её в воздухе и возвращаю Алику. Стас подскакивает и сжимает своими ручищами рёбра Прута и трясёт его, вопреки всему вытряхивая из него не ужин, а смешки.

Пожалуй, меня одного вполне устраивает текущий порядок вещей. Чем тяжелее работа, тем меньше сил остаётся на размышления. От усталости после смен на шахте даже при свете я засыпаю за пару секунд, стоит лишь забраться в гамак, а во время смен боль в мышцах отвлекает от той, что гораздо сильнее.

С момента аварии меня не покидает чувство, будто всё это не по-настоящему. Просто назойливый кошмар. Скоро я проснусь без простыни, ведь Лис опять подмяла её под себя. Вместо простыни меня будут укрывать её нежные руки и ноги, беспорядочно разбросанные по моему телу. От отсутствия движения будет сводить мышцы, но я не посмею шелохнуться, чтобы не потревожить её сон. Лишь зароюсь носом в копну рыжих волос, вдохну глубоко. Как одержимый. А потом всё будет как раньше.

— А слышали? Говорят, Замок-то уже в следующем цикле достроить должны, — перекрикивает звон ударяющихся стаканов Алик.

По дороге сюда я видел Замок вечности, которым так восхищалась Лис. Он вырос из земли, как огромный кристалл. Для его постройки изобрели какую-то специальную технологию обработки блоков и резьбы… Лис рассказывала, но я не запомнил названия.

С одной стороны его обступают небоскрёбы Ангрэма, а с другой к нему подбираются серые невзрачные малоэтажки Серны. Среди и тех, и других он выглядит как нечто инородное, будто возник откуда-то из другой реальности.

Стоит лучам оранги коснуться его стен, и он переливается так, что режет глаза. А может, их режет от осознания того, что Лис уже никогда не исполнит свою мечту и не увидит его.

— Конечно, достроят, а знаешь почему? — загадочно спрашивает Кэп, а потом орёт привычным командно-приказным тоном: — Там ленивых задниц, вроде ваших, эк в Пустоши воды. Тока те плоские да металлические, вот и не устают.

Отовсюду доносятся хохот и гыгыканья. Задницы у роботов и правда плоские, но я знаю, что в стройке задействовано и множество людей.

— А думаете, мы тут, эта… роем пчему? — озираясь по сторонам, бормочет Ян, с трудом шевеля языком. — Замок? Сдался им этот замк… Совет отмывает ун… Ик, — Ян оглушительно громко икает, — ойны!

Палец Яна устремляется куда-то в сторону Ангрэма, словно в противовес оставшаяся часть тела с грохотом валится на землю. Он так и остаётся лежать на спине, уставившись на белое полотно навеса.

Стройкой Замка занимается «Виттал», а не Совет, но я не планирую участвовать в этом бессмысленном разговоре.

— Опять ты со своими теориями заговора, — морщится Кэп. — Мы с вами тут, ибо так сказал Учитель. Ежли он скажет копать хоть до самих тёмных духов, мы будем копать.

Наступившую тишину разрывает мерзкий громоподобный звук, вылетающий из горла Яна.

— А я думаю, мы ищем… — Эд медленно обводит всех взглядом, немного расправляет сгорбленные от времени и тяжёлой работы плечи и добавляет: — риста́ль!

— Дристаль? — переспрашивает Прут, и все гогочут.

— Ристаль, дубина! — Эд отвешивает Пруту подзатыльник, а потом снисходит до объяснения: — Ристаль — редчайший аутофлюоресцирующий кристалл.

— Это он на каком бормочет? — перебивает его Алик.

— Вообще-то, я геологом работал, когда у Прута ещё зубы молочные не выпали, — Эд почёсывает поредевшие волоски на правой брови и причмокивает, — были времена. Я ж стажёром был при самом Катоне. Он в то время был на пике славы, только получил орден Драговица, светило, мать его, я ради него в геологи-то и пошёл. Увидел случайно запись с ним… Как он и его команда во всякие экспедиции ездят, мир смотрят, ищут в земле сокровища разные. В общем, был молодой, глупый, уши развесил, и всё. Камушки мне подавай. Тогда ещё программу запустили: Катон каждый цикл выбирал лучшего выпускника-геолога из центра и принимал к себе в стажёры.

Эд прерывается, чтобы прокашляться и сделать глоток. Все, включая Прута, молча наблюдают за ним в ожидании продолжения.

— Ну и чё думаете? Я пять циклов надрывался, всё свободное время того и делал, что в сети запросы слал про камушки разные. Всё, лишь бы меня в экспедицию взял, меня выбрал. Знал бы я тогда, что будет… Закончил бы как все ЦБО, на завод, мож, куда пошёл, да по девкам бегал.

— Так ты у нас это, што ль… зубрила? — Стас, развалившийся рядом с Яном, приподнимает голову с руки и сверкает пустотой на месте отсутствующего верхнего зуба.

— Да заткнись! Дай дослушать, человека! — вмешивается Кэп. — Ну и чаво дальше-то было?

— Чё-чё? Да крышей Катон поехал из-за этого ристаля. Это как раз и началось в те времена. Как сейчас помню, приехал к нам в ИЦ на последнюю лекцию такой загорелый, видать, с очередной экспедиции, и показывает, значит, камушек. А тот как крошечная оранга светится, так что слёзы на глаза наворачиваются. «Ристаль это, ребята», — говорит. А камушек-то малюсенький, осколок скорее, да вспышки на нем ярче горящего кхора.

Я вспоминаю, как сам в исследовательском центре наблюдал за горением кхора. От малейшей искры чёрные — Лис бы сказала красновато-чёрные или даже рубиново-чёрные — куски породы охватывало мягкое сияние, трепещущее от любого колебания воздуха. Слышалось потрескивание, и казалось, что под оранговым светом чернота оживает, а по её прожилкам струится лава, которая то подбирается к поверхности, то ускользает от человеческого взгляда.

До моего слуха вновь добирается скрипучий голос Эда:

— Разглядывали мы, ясно дело, его на проекции, подходить, трогать Катон не давал. Тогда мне не до того было, мандраж. Всё сидел, думал, хоть бы меня выбрал, хоть бы меня. А сейчас-то понимаю, что у него, когда камушек в потайной карман шантаха у самого сердца прятал, рука-то уже тогда дрожала и голос был необычный. Я тогда зелёный был совсем, не понимал, что бежать надо. Ну и что? Выбрали меня в тот свет стажёром. Ох, и надрался я тогда! За все циклы учёбы. Сосед решил, помер, а это я так уснул, еле откачали потом.

— Ты по существу давай, экспедиции-то были, или в запой на радостях ушёл? — Алик плещет прауэр Эду в стакан, чтобы предупредить следующую паузу.

— О-о-о, были, конечно, да столько, что я и мечтать не мог. По миру таскались без перерыва, где только не были, каких сокровищ не находили, а Катон ничего слушать не хотел: «Требуха это, ищите ещё». «Ристаль — вот король драгоценных минералов». Каждый вечер закрывался ото всех, в палатке или ещё где, и в руках его крутил… разглядывал. Свет-то от камушка и снаружи видно.

Как-то вечером пришёл я к нему согласовать работы, а он мне, значит, говорит: «Андриан, ты знаешь…»

— Андриа-а-ан? Ты? — веселится Прут.

Стас бьёт того в плечо, слегка, но Прут и от этого тычка чуть не валится на землю.

— Эй! — возмущается Прут.

— Андриан… Вот это поворот, — улыбается Алик.

— Да умолкните уже! — прикрикивает Кэп, а потом уже спокойнее: — Давай, Эд, чаво там Катон этот хотел?

— Я тогда ещё не в братстве был, теперь и самому кажется, будто Андриан тот и не я вовсе. Так вот, говорит он, значит: «Андриан, ты знаешь, что это не просто камень, а осколок падающей звезды? Выходит, через ристаль мы можем дотянуться до неба». Тогда я впервые так близко увидел ристаль, и слов не найду, чтоб вы поняли. Надо было кадр снять, да я тогда о другом думал. Правда, он будто не с нашей планеты.

Потянулся я к камушку, кто ж звезду-то потрогать не хочет? Так футляр перед моим носом тут же — шлёп, а Катон побагровел весь и выгнал меня.

А на следующий свет я слёг, в госпиталь упекли. В бреду провалялся несколько светов, а эти… Так никто и не пришёл ни разу. Столько циклов бок о бок… ни пака, ни бутылочки прауэра никто не принёс, да что уж… и парой слов не заглянули перекинуться. Так я им назло и выжил.

— О, дела-а-а! — протягивает Прут.

— Дак потом оказалось, кто-то сказал Катону о похожем свечении где-то в Даркхорах. Они по его команде за два часа лагерь свернули, не до меня было. Уже потом братик мой, Ант, сбереги Владыка его душу, вышел на связь. В Даркхорах-то, как здесь, сети нет. Глушняк. — Стучит по правому уху, где раньше у всех нас были наушники от наоков, которые теперь пылятся где-то в сундуке у Кэпа. — От него-то я и узнал, что ристаль они так и не нашли, сведения не подтвердились. Ну а перед Катоном двери спонсоров закрываться стали. Слушок прошёл, что он того, фиу-фить. — Эд крутит у виска.

— А чего ты нам раньше про это никогда не рассказывал? — не скрывает удивления Алик.

Эд долго смотрит на выгоревшую землю за пределами навеса. Потом будто приходит в себя, встряхивает головой, так что щёки трясутся, и продолжает:

— Вот это были циклы… Только вспоминать до сих пор горько. Долго потом затишье было, я в конторку одну пошёл, золото искали. Так несколько циклов — вжух, — Эд щёлкает пальцами, — а потом оп! Как-то вечером вызов прилетел. Оказалось, нашёлся какой-то чокнутый мешок с уникойнами, Катон ему удачно на уши присел. Так да сяк, говорит: «Андриан, теперь-то мы точно его найдём». «Ты мне нужен», — говорит. Анта тоже позвал, а тот и рад был: «Тряхнём, Андри, стариной! Погнали». А у меня ж пактум, не мог я так просто всё бросить.

Договорились, что я доработаю по пактуму ещё две декады — и к ним. Я уж паковался, когда услышал из новостей, что вся группа того… Пропала. На связь не выходят. У меня аж колени подогнулись. Как стоял, так и сел. Давай я, значит, вызовы слать. Всем, кого вспомнил. Кто не в сети, кто не отвечал. Из штаба сонная кукла какая-то вызов приняла, а что с неё пользы? Кукла и есть. Заладила: «Когда у нас будет информация, мы с вами свяжемся». Бла-бла, а по сути ничего. Потом уж совсем тошно стало, думаю, тёмные духи с ним, с пактумом, и в спасательную бригаду добровольцем вызвался.

— Чтоб тебя! — бормочет Кэп, выплёвывает изо рта сломанную зубочистку и вынимает из кармана новую.

— В общем, пока добрались мы… — вздыхает Эд и теперь смотрит куда-то сквозь меня. — Много времени потеряли. Пустошь Ниртоса, считай, край Вура. Мёртвые земли там. Песок да камень. А у входа в пещеру и зелень, кажется, была. Оазис, вроде. Но для меня всё слилось вокруг, как знакомый чиркач на камне заметил. Ант такие всегда делал, мол, на удачу. Только вот в тот раз не помогло…

Стас подаётся вперёд, а Эд осушает содержимое стакана.

— Пещера там ещё разветвлённая была, десятки тоннелей… Сколько ни лазили мы, так и не нашли никого и ничего. Кроме одной каски. Сам, только чтобы вздремнуть пару часов, выбирался, да тут же обратно. Верил до последнего, что живы они. А у нас же как? Нет тела — нет дела. Поиски свернули, их без вести пропавшими окрестили. Так братики там где-то в камушках и лежат, светлая им память. — Глаза Эда поблескивают. Я ещё ни разу не видел в них столько жизни, как сейчас. — Думаю, нашли они ристаль, но не приспособлен он для глаз наших, человечьих, и в земле ему самое место.

— К бабке не ходи, Катон этот в могилу их и свёл, — в повисшей тишине звенит голос Прута.

— Умолкни, мелочь! — Стас отвешивает ему оплеуху.

— Светлая память. — Поднимает стакан Кэп и слегка похлопывает Эда по плечу.

— Светлая память, — подхватывают за ним все сидящие и шумно допивают остатки из стаканов. Стас пытается заново наполнить свой, но бутылка уже пуста.

— Эд, а ты чего сейчас-то про ристаль этот вспомнил? — Алик обтирает губы рукавом.

Эд проходится рукой по лысеющему затылку.

— А того. Я в той пещере, считай, жил, и скажу я вам, порода там была один в один, как тут у нас. — Он оборачивается к шахте. — Обширный плитообразный интрузивный массив субгоризонтального залегания. Кристониевое плато, проще говоря. Думаю, как и здесь, магматического происхождения.

— Чё? — кривится Стас и вскидывается: — Ты эта, не умничай, пока не отхватил.

— Да, пещера, говорит, эк наша, — поясняет Кэп. — Остынь.

— Кэп, а правда мы камень какой-то ищем? — приподнимает бровь Алик.

— Меньше знаешь, крепче спишь, — бурчит Кэп.

— Э-э-э, я на эту инопланетную дрянь не подписывался! — Прут вскакивает от возмущения.

— Присядь-ка, парень, — в голосе Кэпа скользит знакомая интонация, под его взглядом Прут оседает обратно на землю. — Мы с вами не простые работяги. Все тут знали, на что шли. Вспомни-ка, кем ты был до вступления в братство? — Кэп машет массивной угловатой челюстью в сторону Прута, тот прячет глаза. — А ты? Иль, может, ты?

Глаза Кэпа щурятся в поиске несогласных, но никто не решается ответить. Даже Ян, который больше похож на бесформенное нечто, чем на человека, и тот из последних сил держит приоткрытыми глаза.

— То-то же. Ежли Учитель сказал ехать в это пекло и обо всём докладывать, значит, так надо. Ристаль мы ищем или ещё какую дрянь, копаем тоннель до самого Ангрэма или просто роем, чтобы спрятать от мира ваши тупые рожи. Вам это знать ни к чему. Мы исполняем волю Владыки, наши руки — Его руки в этом мире, и уж я прослежу, чтоб они послужили Ему на благо.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — чеканит Алик, прикладывает два пальца к губам, а затем переводит их к двум скрещённым мечам, набитым на запястье.

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — отзываются остальные. Кулак Кэпа с хрустом врезается в моё плечо, призывая присоединиться к их хору.

Джеррайя

Вур, материк Мата

Ветер раскачивает ветви и лианы, он сдирает с меня капюшон. Будто я иду не по лесу, а по аэрополотну, а рядом со мной пролетают сотни спешащих куда-то капсов.

Как не вовремя…

По этой уже протоптанной тропе прошлые два раза я шёл вместе с Лео. И теперь в окружающем шуме мне постоянно мерещится его поступь. Я кручу головой, будто Лео вот-вот догонит меня, а я спрошу у него очередную глупость. Он сначала шикнет, но потом всё равно ответит. Или скажет какое-то новое, но обязательно тягуче-красивое слово на даркхорском.

Только он не появляется ни слева, ни справа, и уже никогда не появится. Он не сможет полюбоваться вместе со мной на это небесное сияние, которое разливается и перекатывается разноцветными волнами по небу у меня над головой.

Куда смотрит Владыка, если все они так рано уходят?

Зачем эта красота, если ни Витта, ни Лео её никогда не увидят?

Это Лео должен был спастись, а не я.

Ещё и Шелеста до сих пор не нашли, но я верю — он жив. У меня последняя тень в лагере до отправления на север, да и если он ранен, то вряд ли протянет здесь дольше. Его просто раздерут падальщики.

Переступая через перекрывающую путь толстую лиану, я с осторожностью опираюсь на правую ногу, но проблема у меня в голове. Тело же полностью восстановил реген.

Вчера Учитель запретил мне участвовать в поисках, я был ещё слишком слаб, но этой тенью мне не нужно его разрешение. Я единственный, кто знает дорогу. Там, где меня нёс Шелест, дождь наверняка смыл все следы.

Я больше не мальчик и сделаю, что должен.

И сначала я должен попрощаться. Каждый шаг даётся всё тяжелее. Уже близко. Прохожу мимо куста с острыми шипами и сломанными ветками. С очередным порывом ветра я закашливаюсь от вони. Прикрываю нос тканью капюшона и иду на запах.

Пара минут, и я натыкаюсь на бесформенную массу тёмного цвета. Она шевелится сотнями личинок.

Вот и всё, что осталось от ядовитой дряни, погубившей Лео.

Теперь я знаю: это была сме́хпи. Или в переводе с матанского «быстрая смерть». Мауэнииа сочувствующе похлопал меня по плечу, когда я спросил его про змею с крестом на черепе, только от этого мне не стало легче. Да и вряд ли когда-нибудь станет.

Если бы мог, я воскресил эту дрянь и изрубил на мелкие куски. А потом ещё раз и ещё. Я прохожу мимо и замедляюсь, пытаясь приготовить себя к тому, что увижу на месте гибели Лео, но разве можно быть готовым к этому?

Вместо своего друга я нахожу лишь потемневшие ошмётки плаща и костюма, валяющуюся в стороне сломанную маску и несколько костей. Я инстинктивно отшатываюсь, но сглатываю и делаю шаг вперёд.

Я должен похоронить его как воина.

Он этого достоин.

Я вытаскиваю из кармана ферроцериевый стержень, сжимаю его рукой. Стоит лишь чиркнуть по нему лезвием и загорится огонь.

Вокруг шипастые кусты без единого листа, деревья и лианы. Порыв ветра обдаёт непривычной прохладой влажную от пота кожу на моём бритом затылке.

Одна искра, и я спалю это место дотла.

Как бы мне этого хотелось…

Но этим местом всё не ограничится.

Проклятый ветер!

— Прости, друг, этой тенью разводить костёр по вашему обычаю слишком опасно.

Знал бы, взял с собой лопату… Но выбора нет, и приходится ковырять землю мачете. Я стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть этих разодранных чьими-то клыками кусков ткани, вид которых сводит меня с ума. Отмахиваюсь от жужжащих вокруг насекомых.

Шушши́ты?

Или как там их называл Мауэнииа?

Я пытаюсь дышать как можно реже, но мои лёгкие всё равно заполняет омерзительный витающий в воздухе запах смерти.

Закончив с ямой, я бережно собираю всё оставшееся от Лео — кроме его ножен, к ним я не решаюсь подойти, — а потом укладываю в яму.

— Лео… Знаю, это должна быть земля Даркхоров, но я ещё нужен здесь. — Прикасаюсь ладонью к свежеприсыпанной могиле.

Я нахожу самый крупный камень и долго выцарапываю на нём кинжалом «Келелео», а потом приваливаюсь спиной к дереву. Окружающая серость в небесном свете отливает голубым, но моё воображение дорисовывает невидимые глазу красные пятна.

Эта земля пропитана кровью…

Боковым зрением я замечаю блик и присматриваюсь.

Кинжал Лео.

Первый порыв отвернуться и представить, что я его не заметил, но я пересиливаю себя и иду к нему. А потом долго смотрю на клинок, словно это не я, а он виновен в смерти Лео.

А если у Лео есть сын?

По даркхорской традиции кинжал должен перейти к нему.

Я трачу всю свою воду, но смываю с металла грязь и кровь. Бережно протираю и вкладываю кинжал в ножны, пальцами чувствуя выпуклый узор орнамента. А потом быстро прячу его в самый длинный карман.

Я не достоин даже касаться его оружия.

— Когда-нибудь я отправлюсь в Даркхоры. Найду твою семью и верну его. Обещаю.

Дальше я двигаюсь больше интуитивно, примерно помню направление, но в дождь всё казалось иным. Из-за сияния, едва касающегося крон и колючих ветвей местного кустарника, делающего лес каким-то призрачно-светлым, легко поверить в старинные легенды о Ву́рнаве, подземном царстве, куда попадают души всех грешников. Там самое место такому трусу, как я, который просто сбежал. Оставил своего друга на растерзание зверям. Двух друзей.

Одна из сияющих волн на небе набирает яркость, я ускоряю шаг и перехожу на бег. Выбравшись на какую-то проплешину, успеваю увидеть в зелёной размытой линии на небе силуэт, похожий на асупа, если смотреть на него сбоку. Та же форма тела и длинный хвост с шипом на конце. Но, когда я замечаю, по краю силуэта небольшие пустоты, словно пятна на спине Шелеста, завороженно шепчу:

— Шелест, я найду тебя. Держись.

***

По дороге до меня доносятся приглушенные голоса братьев, на глаза удачно попадается пита, и я укрываюсь в её корнях. Учитель при всех запретил мне участвовать в поисках. Стоит им заметить меня, и они попытаются вернуть меня в лагерь, а носиться по джунглям, убегая от братьев, не входит в мои планы. Я найду их позже, когда буду знать, где Шелест.

Сквозь отверстия в корнях хорошо просматривается крона. Я тысячи раз видел эти деревья, но даже не подозревал, что их листья имеют фиолетовый оттенок. Сумеречное зрение не передаёт цвета, но с приходом небесных сияний, «цветным» для нас стало не только небо.

Ещё час я брожу по джунглям. Из-за ветра бесполезно прислушиваться к окружающим шорохам, и я время от времени тихо зову Шелеста.

Может, хоть он услышит меня?

Наконец, я нахожу тот самый питовник.

Стволы пит, как массивные колонны, окружают крошечное по сравнению с ними дерево. Будто хотят защитить от меня искалеченное текху: на его ветвях порезы разной глубины, часть веток валяется на земле, уцелевшие листья небрежно торчат и уже начали скукоживаться, цела лишь верхняя часть дерева, докуда я не смог достать, но и там на листьях уже появились пятна. На душе становится ещё гаже.

— Прости, — шепчу я и провожу рукой по стволу.

Сок пит уже затвердел, у меня осталось мало времени.

В какую сторону меня увёл Шелест?

Я замечаю сломанную ветку и бросаюсь к ней. Чуть дальше неё — раздавленный подошвами моих ботинков и уже подгнивающий вэс.

Да-да-да!

Вот и славненько, я на верном пути.

Я ускоряюсь.

В шуме ветра различаю отвратительный нечеловеческий смех, что-то среднее между повизгиванием и кашлем. Я активирую автовзвод на арбалете и ступаю так тихо, как могу. Мысленно перебираю всех местных обитателей, про которых рассказывал Мауэнииа… Никто из них не должен издавать подобных звуков.

Если Владыка существует, может, и тёмные духи тоже?

Шагах в пятидесяти крупная пита. Её крона, как огромный зонт, наглухо закрыла небо. Под ней темно и звук идёт оттуда. Помимо этого мерзкого хихиканья, слышу знакомое шипение.

Что? Шелест?

Осматриваю лес вокруг: справа деревья с какими-то причудливыми цветами и длинными продолговатыми листьями; передо мной, словно забор, преграждающий путь, вытянулись трубчатые растения, покрытые таким же налётом, как и вэс; слева деревья со стволами потолще, обвешанные спутанными нитями лиан. Если полезу на одно из них, возможно, и смогу что-то разглядеть, но я точно не смогу сделать это тихо и сразу выдам себя.

Я решаю обойти источник странных звуков по дуге, постепенно приближаясь к нему всё ближе. От потустороннего хихиканья все мои инстинкты вопят: «Беги», но я пытаюсь копировать бесшумную поступь Мауэнииа и крадусь дальше.

Теперь я их вижу. Около питы кружат пять лысых существ. У них уродливые пятнистые горбы, огромные полупрозрачные, с паутиной красных сосудов уши и оскал, напоминающий мне мерзкую улыбку Резо. И это они издают этот звук, от которого тошнота подкатывает к горлу, а пальцы теряют чувствительность.

В провале между корней питы золотом горят две точки.

Шелест, мальчик, ты здесь.

Я выдыхаю.

И тут два события происходят одновременно: ближайшая ко мне лысая тварь принюхивается и поворачивает морду в мою сторону, через прицел встречаюсь взглядом с её красными голодными глазами и, не думая, выпускаю первый болт; другая прыгает прямо к Шелесту и вгрызается в его лапу. Надрывное шипение Шелеста, как стон раненого. Я не успеваю прицелиться, в пасть твари с размаху прилетает шип его хвоста. Она отскакивает, а на меня несётся ещё одна. Я выпускаю второй болт. Она дёргается и визжит.

С другой стороны уже бросается новая. Я промахиваюсь. Она сносит меня с ног. В последнюю секунду я уворачиваюсь, её зубы клацают над моим ухом. Выхватываю мачете и вспарываю ей брюхо. На меня валится что-то отвратительно тёплое.

С усилием, от которого вздуваются вены на руках, я откидываю продолжающую клацать зубами тушу в сторону. Перекатываюсь, хватаю арбалет, но последняя тварь, поджимая тонкий хвост, уже скрывается в джунглях.

— Ха! Я справился! Я сделал это! — Бегу к Шелесту. — Нет, ты видел? Как мы их!

Я подъезжаю к нему на коленях и замираю.

Пожалуй, обойдёмся без танца победы.

Его пасть приоткрыта, язык высунут, передняя лапа поджата, а на ней тёмное пятно.

— Эй, друг, нам надо вытащить тебя отсюда, ты сможешь идти? — Я разговариваю с ним, как с человеком, потому что уверен — он всё понимает. Словно подтверждая мои мысли, Шелест пытается приподняться, но поскуливает и валится обратно.

— Плохо, очень плохо. — Мне одному его никак не утащить, он весит не меньше четырёхсот ниртов. — Придётся звать помощь.

Он шипит и тыкается мордой мне в живот.

— Я тоже не хочу уходить, но нам надо спасти тебя.

— И как ше тиэ ссапхыауэссиа екха сспассате? — От голоса Мауэнииа за спиной я вздрагиваю, а потом словно сбрасываю с плеч каменную плиту и смеюсь.

Я пытаюсь обнять его, но тот шарахается от меня, чуть не спотыкаясь о валяющуюся на земле горбатую тварь, отчего мне становится ещё смешнее. Он презрительно глядит на неё, его нижние уши двигаются. Из-за спины Мауэнииа выходит сын вождя.

— Чисуэ́сы. — Он смотрит на одну из этих тварей.

Так вот как они называются.

Сын вождя переводит взгляд на меня:

— Исс тепиа машет фиэхити тауэк, ссахачеше сстате фаинам пхыити, и иа тепиа научу.

Я не верю своим ушам и на всякий случай переспрашиваю у Мауэнииа:

— Если я захочу, он научит меня, как стать воином?

— Та, — подтверждает Мауэнииа и сдвигает меня в сторону, чтобы осмотреть Шелеста.

Спустя пару минут он обращается к сыну вождя:

— Уэапа пафхыештена. Нушниэ нассиуэки.

До меня доходит смысл его слов, лишь когда сын вождя вынимает из ножен внушительных размеров мачете и начинает кромсать им трубчатые растения неподалёку.

Они будут делать носилки.

Мауэнииа уже нарвал каких-то трав и закладывает их в раны Шелеста. Тот шипит, но не кусает его.

— Он поправится?

— Та, шите путет. — Мауэнииа суёт какие-то листья Шелесту в пасть и отходит, тот фырчит, но проглатывает их.

Я поглаживаю его шершавую кожу, а он находит мои глаза и качает мордой словно кивает в знак признательности.

Когда я оборачиваюсь, Мауэнииа уже помогает обматывать полые длинные трубки лианами. До меня доходит, что после того как один из братьев провалился в расщелину, в комплект нашего снаряжения Учитель добавил страховочные карабины на поясе и сверхпрочную компактную верёвку. Прямо сейчас она спрятана в одном из бесконечных карманов моего костюма, рядом с ферроцериевым стержнем.

Чувствуя себя полным идиотом, я протягиваю им моток верёвки, но они лишь отмахиваются от меня, как от насекомого, и странно переглядываются. Я критически осматриваю верёвку, потом асупа, она действительно не выглядит достаточно прочной, хотя, зная Учителя… Наверняка легко выдержит вес и нескольких асупов.

Я устаю без дела крутиться рядом и решаю воспользоваться моментом:

— Мауэнииа, а почему зметер погнался за мной и не тронул Шелеста? — Тот на секунду поднимает голову. — Да не смотри ты так! Я очень рад, просто разве хищник не должен добить жертву?

Шелест шипит и отворачивается.

Ну вот, обиделся.

— Шеуэесст не шехытфа, ан мешауэ, ссметехыиэ не етиат миасса ассупаф.

— Не едят мясо асупов… Это что-то типа звериного кодекса чести? — уточняю я, но он оставляет мой вопрос без ответа.

Я решаюсь спросить о важном:

— Следующей тенью мы отправляемся к сефехенам…

Они оба поворачиваются ко мне, лица у них такие, будто перед ними говорящий труп. Я теряю мысль. Мауэнииа поворачивается к сыну вождя, и они ведут молчаливый диалог взглядами, пока, наконец, сын вождя не произносит:

— Ухати сс нами и миэ пхыимем тепиа ф ссемеиу.

— Меня в семью? В смысле уходить с вами к сапатам? — смеюсь я, но их лица остаются неподвижными. И я добавляю уже серьёзно: — Спасибо за честь, но вы зря недооцениваете Учителя. Лучше расскажите, почему все говорят об этих сефехенах так, словно они не матаны, а сами тёмные духи?

Они возвращаются к работе.

— На ссефехые ссухыафиэе месста и ссухыафиэе фаиниэ.

«Суровые места и суровые воины», — эхом отзываюсь я. Слова сына вождя понимать гораздо сложнее.

— Сскауэиэ, штахыма, ссемуэиа кипит, ссуэашна хыиэпачите и ахатитессиа. На ани кхахытиэе чтапиэ пхыассите, макхут тауэека напатате. — Лицо сына вождя мрачнеет.

Скалистый берег, шторма, только как понять, «земля кипит»? Вряд ли это что-то хорошее. С учётом местного климата и леса, кишащего всякими тварями, удивительно, как они вообще выжили, если у них ещё и земля кипит, и совсем неудивительно, если разучились кого-то о чём-то просить.

— А как нам в случае чего оттуда выбраться?

— Никак. Тауэека ессуэи ссами атпусстиат. А ессуэи фассемут ф пуэен, не тумахи а папекхе, фам не упешате и на пиатетессиат шакхаф. — Сын вождя обвязывает последние прутья.

Не думать о побеге…

Остаётся надеяться, что до плена дело не дойдёт.

— Хачеше шите не хати, — добавляет Мауэнииа.

— Если бы сын вождя пошёл на север, разве ты остался бы отсиживаться в безопасности?

Тот ни на секунду не задумывается и качает головой, словно лишь сейчас понимая меня.

— Вот и я не могу иначе.

Я размышляю о том, что нас ждёт на севере, пока помогаю им раскладывать поверх прутьев рельефные продолговатые листья. Потом Мауэнииа и сын вождя вытаскивают поскуливающего Шелеста из норы и укладывают на носилки, а я, чтобы внести хоть какой-то вклад в общее дело, пытаюсь нести его хвост. Он нетерпеливо им дрыгает, и создаётся такое впечатление, словно я пытаюсь удержать извивающуюся змею. В последний момент уворачиваюсь от шипа, который проходит прямо у моего носа.

— Эй, я тебя спас, а ты…

— Не атсстафахи, сспассатеуэе. — Сын вождя улыбается уголком рта.

«Не отставай, спасатель», — он что, только что пошутил?

Они с Мауэнииа, особо не напрягаясь, подхватывают носилки и быстро, будто отправились на обычную прогулку, скрываются в джунглях.

Аннэт

Вур, материк Грантер

Я открываю глаза. Колёса поезда стучат о рельсы, за окном по-прежнему серая пустынная земля, единственное яркое пятно — полоса Сины на горизонте. Мы то приближаемся к её руслу, то отдаляемся, но ещё ни разу она не пропадала из виду. Оранга на небе уже набирает цвет.

И откуда у тебя эта сверхспособность засыпать в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время?

Поезд на шахту в Глузо отправляется затемно, и, чтобы не опоздать на него, пришлось подмениться.

Хорошо хоть додумалась переодеться.

Мне до сих пор не по себе, хоть мы с братом Давидом и сидим в самом начале вагона. Напротив первого ряда сидений только кабина машиниста, а позади нас люди сидят лицом друг к другу. И лица у них не самые дружелюбные. К тому же, кроме меня, в вагоне ни одной женщины.

Конечно, ни одна нормальная женщина не приблизилась бы к этому поезду и на сто шагов!

Затылок уже зудит от повышенного внимания. Я кошусь на своего соседа. Удивительно, но впервые я рада его компании. Когда брат Пауль после очередной моей истерики не выдержал и дал разрешение на эту поездку, он поставил условие: либо я еду с братом Давидом, либо не еду вообще. Пришлось согласиться.

Как мне повезло, я осознала только стоя на платформе. Брат Давид так зыркал на мужиков, что я не услышала ни одной пошлой шуточки в свой адрес. После нескольких циклов в баре у меня к ним иммунитет, но, боюсь, в этот раз шуточками дело бы не ограничилось.

Мой спутник сидит, раскинув ноги, а с учётом того, что между нами нет даже подлокотника, это, мягко говоря, неудобно, и мне приходится жаться к обшивке вагона. Брат Давид не изменяет себе и ещё не выдавил ни слова.

Ну вы и не на загородный пикник едете, чтобы мило болтать по пути, хотя…

У меня в руках пакет, в котором запас еды для Дэовура на несколько светов.

Не Дэовура, а Тихона!

Да, для Тихона, и я везу ему настоящее сокровище. Этой тенью Дэн жарил мясо, и мне удалось выменять один крупный кусок. Следующие десять смен вся посуда на мне, но оно того стоило.

Мясо для меня как ниртана. Сколько же воспоминаний с ним связано… Счастливых и не очень.

В детстве мы с Марком часто охотились. Сбегали в пещеры и часами бродили в поисках добычи среди терронго. Тогда мы ещё не знали, что эти светящиеся грибы используют для производства паков, одежды и тысячи других вещей, и каждый вид для чего-то да нужен. Они казались крошечными разноцветными существами откуда-то из бабушкиных сказок, что однажды прилипли к стенам пещер и остались там жить. Наверное, поэтому нам и не было страшно.

У тебя и сейчас не особенно хорошо с инстинктом самосохранения, иначе нас бы здесь не было.

Если бы мы с Марком боялись, то никогда не решились охотиться на крыс. Хотя от вида лысых розоватых хвостиков меня до сих пор мутит, но пойманных в пещерах грызунов всегда можно продать. Или у моста в Черне, куда стекаются все запрещённые и не очень товары, или знакомым в бар вроде нашего.

Иногда мы продавали не всё. Никогда не забуду этот запах… Жареное мясо. Пусть каждому и доставалась лишь пара крошечных кусочков.

Бабуля порой смахивала с глаза слезу, и говорила, что это от дыма, но я знаю, что она всегда мной гордилась. Неважно, приносила я домой дохлую крысу или получала хороший балл в ЦБО. Может, и этот кусок Дэну притащили ребятишки вроде нас с Марком.

Твой Тихон, летучую мышь ему на плечи, вряд ли узнает, чего тебе стоил этот подарок.

Пусть. От Гойна я слышала множество историй о шахте и знаю, что мужчины там постоянно голодные. Изнуряющий труд и нехватка пищи часто приводит к истощению, и я боюсь увидеть у Тихона признаки дистрофии. Ему и так досталось.

Пока мне не удалось узнать, зачем братьев отправляют в шахту, но брат Пауль ничего не делает просто так, и наверняка они там что-то ищут. Это может быть что угодно: от информации до какого-то человека. В братстве ни одно задание не бывает случайным — все они приближают нас к выполнению миссии.

Правда, с такими заданиями, как это, не каждый справится. Меня не покидает чувство, что Тихон оказался на шахте по моей вине. Каждый свет я запрашиваю у Мита списки погибших, чьи тела, привезенные из Глузо, смогли опознать в Жаровне перед тем, как навсегда избавиться от них, превратив в горстку пепла.

Опознать удаётся далеко не всех: у жертв обвалов может отсутствовать конечность, куда встроен чип, и хорошо, если тело вообще смогли откопать. Поэтому хоть я и просмотрела каждое имя в их реестре за прошедшие пару месяцев, от мысли, что я могу больше никогда не увидеть Тихона, немного покалывает кисти рук и стопы, а дыхание учащается.

Как может учёный, не привыкший к физическому труду, выжить в Глузо, да ещё и среди такого сброда? Я оборачиваюсь и тут же под вниманием десятков пар глаз стекаю вниз по жёсткой спинке сиденья. Брат Давид не отстает и осуждающе буравит меня своими голубыми, как воды Сины в ясную погоду, глазищами, но почти сразу возвращается к привычному занятию, то есть к максимально равнодушному нахождению в окружающем пространстве.

Даже ящерицы и те эмоциональнее, чем этот!

За окном видны десятки белых холмов. Ветер из открытого окна путает волосы, но я впиваюсь взглядом в эту картинку. Сейчас бы снять кадр, но остаётся только всматриваться в очертания лагеря, а это точно он. То, что я изначально приняла за холмы, — всего лишь большие палатки, между которыми передвигаются тёмные силуэты людей. Возможно, где-то среди этих теней прямо сейчас бродит Тихон…

От мерзкого скрипа колес хочется заткнуть уши. Поезд пронзительно гудит, раз, а потом ещё, скорость постепенно снижается под протяжное шипение.

Поездов, как этот, с паровыми двигателями в республиках уже давно нет. Я сама не ездила, но говорят, что сейчас поезда двигаются стремительно и абсолютно бесшумно. Правда, здесь от них никакой пользы. В Глузо не работают современные двигатели или другие изобретения, вроде роботов и наоков, что превращаются на этой территории в груды металлолома и бесполезные ободки с очками. Странное место. Что такого должно было произойти, что теперь здесь не работает никакая электроника?

Тебе бы стоило подумать, как побыстрее отсюда свалить, а не играть в детектива.

Брат Давид встаёт и заслоняет меня от мужчин в проходе, я проскальзываю мимо него на выход. Воздух снаружи обжигающе горячий.

И как они тут выживают? В местных «апартаментах» наверняка нет кондиционеров.

На платформу высыпают люди из поезда, всё вокруг шевелится и шумит. Чуть выше по склону под навесом зияет вход в шахту с дымящей штуковиной, закреплённой сверху, а левее я замечаю водяное колесо.

Сырые терронго мне на ужин! Какое огромное.

Рядом с колесом небольшая пристройка, а мимо проходит дорога, ведущая в лагерь.

— Все сюда, — верещит пухленький мужичок в сером костюме, забираясь на подставку, — подходим на распределение!

Разношёрстная толпа облепляет его со всех сторон. Брат Давид выдвигается туда же, видимо, чтобы уточнить, где нам искать Тихона.

— Я тут подожду.

Последнее чего мне хочется — потолкаться с потными мужиками. Когда они отходят, воздуха будто становится больше.

Так странно не ощущать защитное поле наока у себя лице. Кажется, волосинками в носу я ощущаю каждую песчинку, проникающую в ноздри. Морщусь.

И зачем надо было сюда тащиться?

Я здесь потому, что от неопределенности и пожирающего чувства вины больше не могу нормально спать. Я слишком увлеклась своей жизнью и не смогла спасти Марка, но Тихона ещё можно спасти.

Ты не должна никого спасать.

Из шахты по одному выходят рабочие в грязных серых костюмах, на выходе каждого из них досматривают, похлопывая по телу руками. Наверное, так это делали, когда не было сканеров.

Неужели кто-то пытался украсть отсюда камни?

Лица и руки работяг перепачканы, а глаза щурятся от яркого света. Один из них стягивает с головы каску, и мой рот открывается.

— Тихон?

Эти светлые длинные волосы, пусть и немного влажные, потемневшие от пота, я узнаю из тысячи. Но если бы не они, я никогда бы не опознала в этом смуглом широкоплечем бородатом мужчине Тихона.

И когда он успел так загореть? Будто не торчал всё это время под землёй, а только вернулся с островов.

Я жадно всматриваюсь в черты знакомо-незнакомого лица и машу, стараясь привлечь внимание. Но он меня не замечает. Никого не ждёт и тяжёлой походкой уставшего человека направляется к палаткам.

Предупреди брата Давида!

Я поворачиваюсь к нему, но брата Давида не видно за плотной стеной мужских спин, которая слилась в тёмную массу с разноцветными пятнами и полосами. В глазах рябит, и, боясь упустить Тихона, я устремляюсь наверх. Всё равно лагерь тут один, объяснюсь с ним позже. В конце концов, мы приехали сюда, чтобы найти Тихона. Именно это я и делаю.

Я пыхчу изо всех сил, забираясь в гору, но то, что я приняла за походку уставшего человека, на деле оказалось широкими мужскими шагами. Мне за ним не угнаться. Проскакиваю мимо толпы рабочих, стараясь даже не смотреть в их сторону. Они что-то выкрикивают мне вслед, но я не обращаю внимания.

У самого лагеря мне кажется, что я наконец-то достаточно близко, но стоит мне открыть рот, чтобы окликнуть Тихона, как он, не оглядываясь, начинает раздеваться. Я столбенею.

Серая ткань отправляется на землю.

Теперь понятно, откуда загар.

При каждом движении на его спине бугрятся мышцы. Когда он включает воду и по ним льётся вода в направлении самых идеальных мужских ягодиц, что я видела — а в госпитале я немало их повидала, — я сама мечтаю оказаться под ледяным душем. Если тогда, в квартире, мне показалось, что он похож на воина, то сейчас я вижу настоящего предводителя воинов. Откуда-то из сказок для взрослых девочек.

Меня завораживает контраст светлых волос и тёмной кожи, под которой скрывается неукротимая сила, что может уничтожить или спасти. Простое движение рук — он небрежно проводит ими по голове, — а у меня подгибаются колени.

Ослепи тебя оранга, очнись!

И тут огромная ладонь закрывает мой рот, а талию сжимает вторая. Я судорожно втягиваю воздух и тут же чувствую грязь на губах. В мою спину впечатывается мужская грудь, отчего меня бросает в пот. Когда стопы отрываются от земли без моего желания, я на грани истерики.

— Подглядывать нехорошо, красотка, — затхлое дыхание касается моей щеки, и я, наконец, прихожу в себя.

Изо всех сил я впиваюсь в грязную ладонь зубами и пинаюсь. Верзила за моей спиной рычит и швыряет меня на землю. Я падаю на копчик, но, игнорируя боль, максимально быстро подбираюсь и задом отползаю в сторону Тихона. Потому что на меня надвигается не один, а сразу два огромных мужика. В их глазах я читаю что-то страшное.

— Пойдём, развлечёмся. — Тот, что справа, стоит чуть дальше, он растягивает губы в улыбке, сверкая дырой в верхнем ряду зубов. — Тебе понравится, обещаю!

Эта улыбка настолько отвратительна, что мышцы моего лица сокращаются и спазмируются. Я хочу закричать, но только скребу ногтями сухую каменистую землю и продолжаю отползать.

Ну и где, каракрот его раздери, этот твой «воин»?

Когда верзила приподнимает меня за шкирку, всё, что я могу, — жалобно скулить:

— Нет-нет-нет, пожалуйста!

Вот она, храбрая спасительница… Ори давай!

И я ору. Ору во всю глотку, пока не получаю тяжелый удар по лицу. Такой, что хрустит шея, а мои зубы врезаются в щёку.

— Да заткнись ты!

Из глаз льётся неконтролируемый солёный поток, такой же солёный вкус у меня во рту. Земля кружится. До моего слуха доносятся звуки ударов и брань.

— Тихон, ты чё творишь?

Ещё удар. Хруст.

— Тихон, мать твою!

Пыхтение, возня и топот ног. Во рту жжёт, щека изнутри уже раздулась.

Отёк, а чего ты ждала после такой затрещины?

— Идиотка.

Я узнаю голос брата Давида и отчаянно тру глаза. Когда я поднимаю голову, беззубый пытается удержать Тихона, но получает локтем по челюсти.

— А-а-а! — Он отшатывается. Смотрит мне в глаза и злобно сплёвывает на землю зуб. Он скалится и ощупывает языком десну. В верхнем ряду стало на один резец меньше. Я мечтаю раствориться, как капли дождя, в этой сухой земле, чтобы обо мне больше ничто не напоминало.

Повезло, у тебя хотя бы зубы остались на месте…

Второго громилу, того, что схватил меня и огрел по лицу, скрутил брат Давид. Давид раза в два меньше, но держит его так крепко, что тот даже не может пошевелить рукой и тянется лицом к плечу, размазывая по серой ткани кровь, хлещущую из носа. От этой картины во мне торжествует что-то тёмное.

Нашла, чему радоваться, это всё из-за тебя!

Тихон стоит в расстёгнутом грязном костюме. Его грудь часто поднимается и опускается, а в лучах оранги светлые волоски на ней кажутся ещё более светлыми. Он не сводит взгляда с мужика напротив. У того из носа всё ещё течёт кровь.

Убедившись, что угрозы больше нет, Тихон медленно двигает нижней челюстью из стороны в сторону, видимо, проверяя её состояние. На его скуле тоже заметный отёк, но других повреждений не видно.

— Ты чё такой бешеный? Мы же так… поигрались, — спрашивает Тихона верзила со сломанным носом, а потом уже брату Давиду: — Да пусти ты!

Вырываясь, он зажимает пальцами переносицу.

— Это ж надо… Из-за какой-то бабы. — Скривившись, он отхаркивает кровь на землю, и поворачивается к беззубому: — Пошли, брат.

Беззубый врезается в Тихона плечом, и они уходят к палаткам. Вслед за ними расходятся и любители зрелищ, которые собрались вокруг.

Тихон наконец обращает на меня внимание и хмурится. Он подходит ближе и протягивает руку. Я хватаюсь за горячую ладонь и взлетаю наверх. Перед глазами всё ещё мелькают цветные пятна.

— Как голова?

— Небольшое сотрясение, но я в порядке, — опускаю глаза я, — спаси…

— Поезд отправляется только завтра утром, придётся ждать, — прерывает моё неловкое бормотание брат Давид. Не сводя глаз с Тихона, кивает на меня: — Где безопасно?

— Нигде. Пусть ложится в мой гамак, по очереди подежурим.

Тихон не ждёт ответа и уходит. Брат Давид повторяет, на случай если я не расслышала в первый раз:

— Идиотка.

Небогатый у него словарный запас, однако.

Как-то мы с Гойном смотрели фильм про людей со сверхспособностями, и если раньше я мечтала, как одна из героинь, менять облик, то теперь понимаю, что гораздо круче становиться невидимой.

Я поднимаю валяющийся неподалёку пакет с едой. К счастью, мясо не выпало и по-прежнему дразняще пахнет. Брат Давид останавливается шагах в десяти и, вернув себе прежнюю молчаливую невозмутимость, ждёт. Он пропускает меня вперёд и всю дорогу до палатки идёт по моим следам, отставая на пару шагов.

— Нечего меня осуждать, я увидела Тихона, а тебя рядом не было. Думала, встретимся в лагере…

В ответ я слышу только шуршание подошв по земле.

— Я ничего такого не хотела, понятно?

Шварк-шварк.

— Только не говори брату Паулю. — Я оборачиваюсь и пытаюсь понять, есть ли где-то под этой равнодушной маской хоть немного жалости. — Ну пожа-а-алуйста.

Он пялится на меня своими голубыми стекляшками и никак не реагирует.

— Я здесь, потому что ему нужна помощь, понятно?

Давид фыркает.

— Ты ничего не знаешь! Вспомни себя в первые светы в братстве.

Шаги останавливаются.

Просто заткнись уже, а!

— Я не к тому, что ты совсем паршиво выглядел и всё такое… — Кажется, я делаю только хуже, но не могу остановиться: — Я про… — ищу подходящее слово, — безысходность, понимаешь?

Он снова начинает двигаться и делает вид, что меня не существует в этой вселенной.

— Всё ты понимаешь, хоть и молчишь. Ему нужен кто-то рядом, и если никого другого нет, то буду я.

Оставшаяся часть света проходит немногим лучше. Сначала в палатке находимся только мы втроём. От жары потеет кожа головы и лицо, телу чуть комфортнее, спасибо термофибре, из которой сшит костюм.

Время от времени через сквозные отверстия в палатке пролетают порывы ветра, они приносят внутрь песок и мимолётное облегчение. Но тут же ко лбу снова противно липнут волосы.

Мясо мы делим на троих. Тихон и Давид так быстро его проглатывают, что вряд ли вообще успевают хоть что-то распробовать. А пока я щипаю свой кусочек, уходят почти все оставшиеся припасы из пакета. Я не ошиблась: у Тихона бешеный аппетит. Он заливает в себя содержимое нескольких паков и даже не морщится.

Но нашу встречу сложно назвать тёплой, потому что эти два молчуна — самая отвратительная компания из возможных. Моя повышенная болтливость тоже не спасает ситуацию. Максимум, чего мне удаётся добиться от собеседников — хмыканье и усталый вздох.

После еды они перекидываются парой фраз, и Тихон засыпает прямо на земле, опершись на какой-то сундук.

Во сне он немного хмурится, но черты его лица настолько правильные, что мне хочется подойти к нему, нежно провести пальцем между его бровей и навсегда убрать эту морщинку с его лица.

О, подземные глубины!

Не удивлюсь, если через час ты уже будешь представлять, как он надевает на твоё ухо обручальную серьгу.

Эта мысль тревожит во мне давно забытые чувства. Я касаюсь левого уха. В этом месте пальцами до сих пор можно нащупать место прокола, которое уже давно заросло, но небольшое уплотнение напоминает о том, что когда-то там была серьга. Почему-то я не сомневаюсь, что Тихон другой. Такой, как он, мог бы стать отличным мужем.

Он уже стал!

И не твоим.

Ослепи тебя оранга, неужели ты не видишь?

Его жена мертва, а я жива и могу быть рядом. Я могу ему помочь, просто пока он сам об этом не знает.

Давид садится рядом и машет головой на гамак, где я и скрываюсь от его неприятного взгляда. Только уснуть так и не получается.

Следующие пару часов я провожу, медленно покачиваясь влево-вправо. Боюсь даже высунуться, потому что теперь мы не одни. Сюда вошло ещё несколько человек, среди которых, к моему ужасу, были напавшие на меня отморозки. Я всё ждала, что сейчас они подойдут и вышвырнут меня из гамака, но они то ли не заметили моего присутствия, то ли боятся новой стычки с моими «охранниками».

Тишину в палатке нарушает чей-то храп и мерное поскрипывание гамака.

Ты же в курсе, что приехать сюда было твоей худшей идеей?

— Прекрати. — От приглушённого голоса Тихона я вздрагиваю.

Видимо, я пропустила момент, когда они с Давидом поменялись, и теперь дежурит он. Я отодвигаю ткань рукой и выглядываю.

— Прекрати качаться.

Я замираю, но гамак ещё с минуту продолжает движение, и каждый новый скрип кажется мне оглушающим.

Пара минут молчания, и я готова к новой попытке его разговорить. Стоит мне приподняться, и гамак опять раскачивается. Я зажмуриваюсь, но всё-таки решаюсь.

— Тихон, — шепчу я так, чтобы услышал только он. — Я приехала, потому что хотела сказать, что ты не один. У тебя нет пактума, давай завтра уедем вместе?

— Нет.

— Ты не обязан делать всё это…

— Нет.

— Ну вот и я говорю, давай просто сядем на этот каракротов поезд, и уже завтра ты снова будешь изучать своих букашек да зверюшек. — Миту удалось узнать, что по специализации он биоинженер, а они, насколько я знаю, изучают полезные для человечества свойства животных, растений и всего, что потом может быть использовано в генной инженерии. — И забудешь обо всём этом. С братом Паулем я договорюсь… Тебя никто не будет искать.

— Нет, я останусь тут.

— Но…

— Скоро мы уйдем на смену, всю тень здесь никого не будет, а потом вы с этим парнем сядете на поезд и больше никогда сюда не вернётесь.