Read the book: «Исцелить и не влюбиться! Мой заклятый дракон»

Глава 1

Дариус

— Мог бы и постучать, — Кассиан встал с кровати и, небрежно кинув простыней в раздетую молодую женщину приказал: — Хватит скулить, прикройся.

Девушка испуганно отползла к самому углу, вжалась голой спиной в темное дерево кровати и дрожащими руками вцепилась в светлую ткань, глядя на брата с диким ужасом. Губы ее дрожали, глаза казались огромными от испуга.

— Я стучал, — прикрыв дверь, ответил я, возвращаясь взглядом к брату. Высокий, почти с меня ростом, худощавый, он не стесняясь своей наготы, потянулся за брюками и принялся натягивать штанину стоя на одной ноге. Девушка продолжала всхлипывать.

— Да замолчи ты уже! — зло рыкнул брат. Девушка закусила палец в попытках послушаться, но рыдания стали только громче. Кассиан раздраженно поморщился. — Пусть пришлют целителя с маковым соком, — потребовал он, будто ждал, что я побегу исполнять его приказ, как расторопный оруженосец.

Учитывая, что бегать я не могу.

— Из нас двоих ноги у тебя, брат. Тебе быстрее сходить за целителем самому, — напомнил я, стараясь не выдать злости тоном.

В отличие от меня Кассиан был здоров. Красив, молод. Все говорили, что он пошел лицом в мать. Обходительный, с хорошим чувством юмора. Ему на роду было написано стать любимчиком женщин и баловнем судьбы. Он в самом деле менял любовниц чаще, чем солдат пехоты изношенные сапоги. Почему они все рыдают и орут в его спальне – вот что было загадкой.

Я понятия не имел, что брат с ними делает за закрытой дверью покоев. Да и не хотел, видит Тиамат! Но вопрос возникал в голове сам собой. Несколько раз я намеренно заявлялся к его любовницам, чтобы убедиться, что на теле у них нет синяков.

Чистая кожа и дикий ужас в глазах. Каждый раз целитель давал девушкам успокаивающий отвар и даривший забвение чай. Семья получала откупные. Щедрую награду за то, что их дочь (а иногда и жена) провела ночь в покоях господина.

— Ты пришел полюбоваться на мою голую женщину? — нетерпеливо уточнил Кассиан едким тоном.

Его черные волосы почти сливались с темной обивкой стен. Брат не любил дневного света и никогда не открывал штор. Как и я, он появлялся налюдях только вечером. Правда, в отличие от меня не в инвалидном кресле.

Младшему наследнику дома Тиамар повезло больше моего. Болезнь его не коснулась.

— Отец велел тебе возглавить отряд сборщиков в этот раз и отправиться на границу Пустошей. Твари разбушевались.

— И великий император хочет избавиться от неполноценного сына, скормив его нелюдям из пустошей? — брат говорил не таясь, уверенный, что девчонку напоят маковым отваром и она не вспомнит ни ночи с ним, ни этой беседы.

Он прошел к тумбе у кровати. Девчонка отшатнулась как будто от чудовища и заорала.

Кассиан поморщился. Мне показалось, что он вот-вот на нее замахнется и ударит. Я приготовился встать на защиту, не слишком представляя как на своей проклятой коляске подъеду ближе и удержу его от расправы. Брат сжал кулак, но лишь взял с тумбы свой фамильный браслет и вернулся к окну.

— Неполноценный в нашей семье не ты, — рыкнул я, злясь на его мальчишеские капризы. Подумаешь не досталось дракона! Зато здоров и ходишь по земле своими ногами. Я бы, пожалуй, с радостью поменялся участью, если ему так завидно. Кто б спросил моего желания.

— Не для отца.

Кас качнул головой и принялся натягивать рубашку. Впервые за всю беседу в голосе проскользнула горечь.

— Какая необходимость ехать мне?

— Я, как видишь, не способен сесть на лошадь, — разозлившись в конец, я рыкнул и зло ударил по деревянным поручням кожаной перчаткой. Мне приходилось носить их, чтобы не стирать в кровь руки. Брат тоже, кстати, носил перчатки. Как он говорил, из солидарности.

Какая глупость!

— Раньше сборщики обходились без нас, с чего теперь им нужен я.

— Говорят, земля на краю пустоши зацвела. Ты должен посмотреть.

Пустоши не плодоносили с тех пор, как отец окропил их кровью Соларион. Выиграв войну, он убил здешнего императора и всю его семью. Люди шептались, что земля теперь проклята и умерла вместе со своими защитниками.

И вдруг цветет.

Это могло означать только одно: кто-то из потомков, пусть и не прямой ветви, царского рода остался жив. И кто-то должен это проверить. Только сын рода Тиамар способен учуять магию Соларион. Я уверен, что отцу опять скормили глупую байку, но он все продолжает искать близких родственников убитого царя. Иногда мне кажется, что отец сошел с ума в своей ненависти и гоняется за призраками. Все Соларион мертвы. Это знают даже дети.

— Просто поедешь, посмотришь и скажешь ему, что это очередная выдумка.

Кассиан застегнул свои черные кожаные перчатки и поиграл перед лицом пальцами, как будто разминал их.

— Полети сам. Летать ты умеешь быстрее, чем я ходить пешком. И даже быстрее, чем лучший из наших коней.

Я дернулся, желая его ударить.

Кассиан поцокал языком и похлопал меня по плечу:

— Да не злись ты, брат. Я не сказал ничего такого. И скажи уже целителю, чтобы убрали ее отсюда. Этот вой действует мне на нервы.

Игнорируя мое требование вернуться сейчас же, он вышел из спальни оставив меня наедине с испуганной голой девкой. Девкой, которая даже не вызывала у меня желания.

Ненавижу эту проклятую демонстрацию моей ущербности.

Глава 2

Все мы храним секреты, маленькие или не очень, безобидные и крайне опасные!

Но, как правило, у большинства они и правда «мелкие».

Например, у старосты Тихой Заводи — это фляжка с вишнёвой настойкой, которую он прячет за поленницей и прикладывается при каждом удобном случае. Классический функциональный алкоголизм, я бы сказала, но здесь таких слов не знают, а староста мужик неплохой, так что пусть прикладывается. У старой Агнес — кот, она кормит его из собственной тарелки и сюскается как с ребенком, хотя всем говорит, что терпеть не может животных. У кузнеца Берта, напарника моего Эрика — это стихи, нацарапанные плохим почерком и с препаршивой рифмой. Отвратительные стихи, если честно, но Берт, когда их сочинял, плакал похлеще любой сопливой дурочки. Терапевтический эффект налицо, так что кто я такая, чтобы критиковать?

Конечно же, у меня тоже есть секреты. Боги, да их у меня тьма! Но кроме моего попаданства или, лучше сказать возращенства, у меня есть один очень и очень стыдный!

Позорный.

Из тех, за которые в нашей деревне вполне могли бы забить камнями. Ну, или как минимум перестать здороваться, что для Тихой Заводи, где все знают, сколько ложек сахара ты кладёшь в утреннюю кашу, примерно одно и то же.

Одним словом… Есть один дракон, на которого я бегаю смотреть по ночам.

Каждую третью ночь лунного цикла, если быть точной. Полтора года. Без пропусков. Даже в ту неделю, когда у меня был жар, всё равно потащилась. Вот это, вашу машу, называется аддиктивное поведение в чистом виде! В прошлой жизни я бы сама себя на приём к психотерапевту записала…

— Лиана! Ли-а-на, подожди! — окрик отвлёк от самокопания. Я ускорила шаг, не оборачиваясь, но зато жадно втянула воздух. Ветер с севера тянул запах Пустошей: горький, как полынь. Мне нужно было добраться до хижины, собрать сумку и уйти за Чёрный ручей до того, как…

— Подожди! Ну Ли-а-на!

…до того, как он меня догонит.

Бесполезно.

Финн обладал двумя талантами: бегать быстрее любого в деревне и напрочь игнорировать любые намёки на то, что его присутствие нежелательно. В моей прошлой жизни таких называли «человек без антенны». Вроде не злой, не глупый, но социальные сигналы совершенно считывать не умеет! И словно в подтверждение, его цепкая клешня вцепилась мне в рукав, да так, что пришлось остановиться, иначе осталась бы без рукава, а запасных рубашек у меня и так негусто. Это вам не Москва, где можно забежать в ближайший масс-маркет. Здесь каждая тряпка — ценность, и если Финн сейчас оторвёт мне рукав, я его этим рукавом и удавлю.

— Ты куда? — он дышал ровно, даже не запыхался, паршивец. — Уже темнеет. Ты же не пойдёшь за ручей? Мирра всегда говорила, что после заката туда…

— Мирра умерла год назад, — оборвала я.

Голос прозвучал жёстче, чем хотелось бы. Но я всегда выпускала иголки, стоило кому-либо произнести её имя.

Мирра… Мама…

Единственный человек, имеющий для меня значение. Единственная, кто знала меня — обе версии меня: ту, что была, и ту, которой стала.

— Я знаю, просто…

— Просто иди домой, Финн.

Я высвободила рукав и толкнула дверь хижины плечом. Петли скрипнули, давно бы пора смазать, уже вторую неделю собираюсь, всё руки не доходят. Всё некогда: лечи этого, перевяжи того, свари отвар, собери травы, не забудь про компресс для старика, который не может разогнуть спину с прошлой зимы. В Москве у меня хотя бы был ибупрофен и рентген, а здесь календула и интуиция. Ну и руки, которые, вашу машу, светятся всё чаще и чаще!

— Мне нужно собрать травы, — выдала привычную отговорку, не оборачиваясь. — Лунный сбор. Редкие ингредиенты, но процесс весьма скучен, тебе не понравится.

— Я могу помочь нести!

— Нет.

— Но…

— Финн. — Я обернулась и постаралась смотреть на него не со злобой. Злость она такая, отталкивает практически всегда, а вот усталость, скорбь, и некая обречённость, вымученность, вот это всегда вызывает сочувствие. Манипуляция? Ну да. Зато работает. А сочувствующий Финн — это отставший Финн, который не плетётся за тобой в лес. — Мне нужно побыть одной. Понимаешь, после всего, что случилось, да и вообще… понимаешь ведь, да?

Он понимал. Как и все в деревне. Идеальная отговорка, правильный тон и пожалуйста, свободна. После смерти Мирры односельчане пытались меня опекать, но так, аккуратно, с пониманием, пытались дать мне… выдохнуть? Как говорили бы в моей прошлой жизни: «почти не нарушали мои личные границы». Здесь таких слов не существовало, но концепцию деревенские освоили на удивление неплохо. Пожалуй, Финн был единственным, кто продолжал лезть что бы я ему ни говорила!

Может, потому что я когда-то вылечила ему сломанную руку? Чистый перелом лучевой кости, между прочим, без смещения, повезло парню, потому что будь там осколки, с моим местным арсеналом средств пришлось бы туго. Или потому, что у Финна не было матери, и он в каждой женщине деревни пытался отыскать что-то от неё? Да-да, даже в двадцатитрёхлетней злой и вреднющей целительнице!

— Ладно, — буркнул он, засунув руки в карманы, шаркнул ногой по земле. — Но если не вернёшься до рассвета, так и знай, я пойду искать.

— Договорились!

Он ушёл, а я подождала, пока рыжая макушка не скрылась за плетнём старой Агнес, и выдохнула.

Без Мирры наша хижина как будто лишилась души. Она умела создавать уют, здесь всегда пахло хлебом на закваске или пирожками с вишней, дымом от можжевеловых поленьев, лавандой, развешанной над окном... И, самое удивительное, у неё это получалось без усилий, будто дом сам подстраивался под неё, впитывал её энергию и был с ней единым целым.

У меня так не выходило.

Ни в этой жизни, ни в прошлой, если уж совсем честно. Моя московская однушка отличалась от этой хижины только наличием электричества и батареи центрального отопления; уют в ней был примерно такой же, то есть никакой. После смерти Мирры я перепробовала всё: и лаванду, и можжевельник, и даже тот рецепт хлеба, записанный на обрывке… Конечно же хлеб сгорел. Лаванда засохла. И чем дальше шло, тем больше дом становился не домом, а скорее местом, куда я возвращаюсь спать. Не более. Как та однушка на Бауманской, только без интернета и с тараканами покрупнее.

— Хватит рефлексировать, собирайся уже! — поторопила сама себя, хватаясь за сумку. Быстро собрала пару кусочков хлеба, полоску сушёного мяса, бурдюк с водой из Чёрного ручья, пусть вода там и горчит, но не отравлена, как думают местные. Просто земля здесь такая. Горькая. Как всё вокруг… Последней я уложила книгу, Тяжёлую, в тёмно-коричневом кожаном переплёте. Мирра подарила мне её на шестнадцатилетие, вернее, на шестнадцатилетие Лианы… я помнила это по памяти Эхо.

— Записывай всё, — сказала она тогда. — Травы, рецепты, наблюдения. Целитель без записей как птица без перьев. Летать вроде должна, а не может.

Я и записывала. Травы, рецепты, дозировки. Мой маленький аналог медицинской карты пациента, только вместо МКБ-10 — народные названия болячек, а вместо назначений: «приложить к больному месту и помолиться Гуле». А потом… другое. Записи, которые Мирра увидеть не должна была. Да их вообще никто не должен видеть, потому что я скорее сожгу эту книгу, чем позволю кому-то прочесть последние сорок страниц.

Я открыла книгу на последней заполненной странице:

«Ночь двенадцатого лунного цикла (третий день). Он появился как всегда: через сорок пять минут после восхода луны. Траектория полёта стандартная: северо-восток — юго-запад. Высота, правда, была ниже привычного, хотя облачность была умеренная, ему точно не помеха. Сложилось такое впечатление, что ему хотелось... приземлиться? Продолжительность видимого пролёта: примерно пятнадцать минут. Примечание: трещина на левом крыле без изменений. Объект дважды скорректировал курс из-за бокового ветра. Новое наблюдение: в момент пролёта над опушкой снизил скорость, но это вполне может быть моё желание, а не правда…»

Объект…

Так я его называла.

Не «дракон».

Не крылатое чудовище из тех, что сожгли наш мир и превратили в рабов на собственной земле.

Просто объект.

Сухое, научное слово, за которым можно спрятать что угодно. Профессиональная деформация, вашу машу: в прошлой жизни я писала в картах «пациент», а не «бедолага с язвой, жрущий чипсы на ночь», и здесь я пишу «объект», а не «летающая ящерица, от вида которой у меня сердечный ритм уходит в тахикардию». Классический защитный механизм, да, терминология как способ дистанцироваться от того, что на самом деле чувствуешь…

А чувствую я, если уж быть совсем честной, что-то настолько стыдное, что даже в этой книге, которую конечно же никто никогда не прочтёт, не могу это написать. Восхищение, да, расой, поработившей нас. Существом, чьи собратья сожгли Солнечный Чертог, убили королевскую семью, превратили цветущую землю в оккупированную территорию с семидесятипроцентным налогом.

Стокгольмский синдром? Возможно. Или просто я идиотка… Или всё вместе… Мало ли как разум помутнился после попаданства…

Горестно вздохнув, я захлопнула книгу, затянула ремешок сунула в сумку.

Всё. Можно идти.

2.1

Тропинка за хижиной начиналась прямо от задней двери, той, что выходила в заросли бузины. Узкая, едва заметная, петляющая между кустов, я нашла её в первые месяцы после смерти Мирры — в то время я не могла спать и бродила по лесу часами, пока ноги не подкашивались, и только тогда возвращалась и падала в кровать. Классическая реакция на утрату, между прочим: психомоторное возбуждение, инсомния, навязчивая двигательная активность… В Москве мне бы выписали что-нибудь мягкое и отправили к психологу. Здесь я просто ходила, пока не падала. Средневековая терапия, вашу машу…

В те ночи я бродила бесцельно и однажды впервые решила перейти по камням Чёрный ручей. Вода в нём была ледяной, градусов пять, не больше, у меня пальцы онемели мгновенно, а вот за ручьём даже воздух менялся, да что там — и земля тут была другой. Не мёртвой, как в глубине Пустошей, где чёрная трава режет ладони, а вода на вкус как жидкая зола. Но и не живой, скорее что-то среднее… пограничное состояние, если угодно.

Мирра выбрала Тихую Заводь именно поэтому: мы стояли на самом краю, на последнем клочке земли, всё ещё помнящей, что такое плодородие и заботливые фермерские руки. Дальше на север только Пустоши, проклятая земля, именно туда двадцать два года назад пришли драконы и пролилась кровь великого рода.

Мирра никогда не объясняла, почему мы живём именно здесь, на самом краю. Пусть и как будто в деревне, но всё равно держались особняком.

— Так безопаснее, — она повторяла вечно одно и то же, и однажды мне стало ясно: спрашивать бесполезно.

— Так, ну, последний рывок! — я карабкалась, цепляясь за корни, сухие и скрюченные как пальцы мертвецов. Жуткое сравнение, но попробуйте лезть в темноте по склону, хватаясь за непонятно что, и посмотрим, какие у вас будут ассоциации! — И всё это ради ящера, ай! — коленкой в очередной раз приложилась о выступающий камень. — Боги, сколько усердия ради ненавистного гада! — я продолжала бурчать себе под нос, как сарая бабка, но продолжала путь.

Упав на край поляны, блаженно выдохнула. Поляна на вершине холма встретила меня мягкой, зелёной даже в лунном свете травой. Здесь земля была живой. По-настоящему живой, я чувствовала это ладонями каждый раз, когда ложилась. Тепло, поднимающееся снизу, ровное, мерное, было мне похоже на дыхание спящего зверя. Стоило закрыть глаза и казалось, что наши сердца бьются в унисон. Мирра сказала бы — это Гула дышит. Я же предполагала, что где-то поблизости геотермальный источник, потому что температура почвы здесь отличалась от окружающей среды градусов на пять-семь, но проверять свою гипотезу я не рисковала: это означало бы продвинуться глубже в Пустоши.

— Ты хочешь сказать, на территорию врага, — пробормотала, укладывая сумку под голову.

Звёзды.

Тысячи. Десятки тысяч. Без единого облака они высыпали все разом, как будто кто-то опрокинул мешок с алмазной пылью на чёрный бархат. Вот чего мне не хватало в Москве, так это неба. Настоящего неба, не того оранжево-серого марева, сквозь которое едва проглядывают три с половиной звезды и самолёт, мигающий красным. Здешнее небо было таким, что дух перехватывало каждый раз, даже после полутора лет!

Созвездие Охотника висело прямо надо мной; три звезды пояса, как три зарубки на дверном косяке, которыми Мирра отмечала мой рост. Созвездие Змеи было западнее, изогнутая дуга, по преданию, именно она обвивала весы бога Энки и созвездие Золотого Колоса на юге, в стороне Велариса, куда я никогда не ездила и куда, по словам Мирры, ездить не стоило.

— Когда тебе будет страшно, — шептала Мирра, укладывая меня в кровать, — посмотри на небо. Там те, кто любил этот мир, поэтому, каждая звезда — это душа целителя, ушедшая в вечное служение Гулы.

Мирра верила в Гулу — богиню исцеления, ее чтили в Веларисе до захвата… Золотое солнце над колосьями пшеницы, перевитыми змеёй. Я помнила этот символ: Мирра вырезала его на дверном косяке и каждое утро касалась пальцами.

Я же не верила в богов.

Ни в Гулу, ни в Тиамат — драконью богиню, именно ей молились наши захватчики. Какой бог допустит то, что случилось?

Я, конечно, попала в мир, где магия существует, люди превращаются в драконов и земля может умереть от пролитой крови, но при всём при этом до сих пор не могла заставить себя поверить во что-то высшее. Упрямый атеизм медицинского работника, выкованный в ночных дежурствах и реанимационных палатах, где никакая Гула не приходила на помощь. Вашу машу, даже попаданство в магический мир не вылечило мой скептицизм!

Я вновь взглянула на небо, а ведь именно ночью они и пришли. Поговаривают, их было столько, что небо стало чёрным от крыльев. Они сожгли Солнечный Чертог и убили королевскую семью. Всех. До последнего ребёнка.

Маг по имени Малахит — отдал свою жизнь, чтобы проклять род императора. Последний, самый страшный и самый сокрушительный удар умирающего народа. Я не знала подробностей, Мирра не рассказывала, а деревенские уже столько раз пересказали эту историю, что она обросла деталями, как корабельное днище ракушками, поди разбери, где правда, а где чей-то творческий вклад. Но суть была проста: нас раздавили, забрали землю, целителей убили или превратили в рабов. Народ Велариса, тех, кто не хотел жить под крылом драконов, загнали на окраину, на границу с Пустошами, и обложили данью.

Семьдесят процентов всего, что вырастим.

Семьдесят процентов…

Я выучила эту цифру раньше, чем выучила здешние буквы. Каждый ребёнок в Тихой Заводи знал её. Она означала, что из десяти мешков зерна ты оставишь себе три. Из десяти яблок — три. Из десяти дней труда три дня ты работаешь на себя, а остальные семь на драконов. В прошлой жизни я ругалась на подоходный налог. Какой же я была наивной идиоткой!

Я ненавидела их!

Ненавидела их огонь, тот, что жёг дома, их высокомерие, и эту их незыблемую уверенность, что мир принадлежит им по праву крови, по воле богини, по какому-то древнему закону, который они сами и написали.

А еще я ненавидела чёрные плащи сборщиков, приезжавших каждый сезон — вежливые, улыбчивые, с перечнем того, что мы должны отдать. Ненавидела то, как они смотрели на нас. Как на функцию, ресурс, производящий зерно и мясо, а в остальном не представляет интереса.

Ненавидела…

И при этом…

Я посмотрела на небо: звёзды были ясными, неподвижными, яркими. Ни единого облака, ветер дул с северо-востока, и была третья ночь лунного цикла.

Все условия совпадали.

Он появится.

2.2

Ожидание во всей этой моей затее было самой худшей частью.

А все потому, что я думать начинала, а следом шли очень и очень паршивые осознания. Например: я знаю расписание этого дракона лучше, чем расписание деревенской ярмарки. Ну, или самое очевидное! Я знаю, что он летает каждую третью ночь, и его маршрут — от гор на северо-востоке, вдоль границы Пустошей, дальше на юго-запад. Что полёт над опушкой занимает примерно пятнадцать минут, от точки на горизонте до исчезновения за холмами… А, и в дождь он не появляется... И при сильном ветре летит ниже обычного…

--- Боги, пятнадцать минут, Лиана! --- Я даже ладошкой себя по лбу стукнула, --- Ты плетешься сюда по лесу и нарываешься на опасности ради каких-то пятнадцати минут! Но, согласись, --- я болтала сама с собой как полоумная, --- красиво летит, гадина…

Я вспомнила, как увидела его впервые. После смерти Мирры, в одну из ночей я рыдала здесь, голося на всю округу. И тогда увидела тень перечеркнувшую созвездие Охотника Я замерла, казалось, даже забыла как дышать. Сейчас мне думается, что вела я себя как любая жертва, учуяв хищника. Но дракон пролетел мимо... И в те секунды, пока он проходил надо мной, чёрный на фоне звёзд, с крыльями, распахнутыми так широко, что казалось, они накрыли половину неба, я не чувствовала страха. Я чувствовала… что-то другое. Назвать восторгом было слишком мягко. Трепет слишком религиозно, а вот голод… ближе всего. Как будто внутри меня что-то проснулось, увидело его и потянулось вслед, как росток к солнцу. Как будто часть меня, та, которую я не знала, не понимала, узнала что-то в этом чёрном силуэте на фоне звёзд и теперь жаждала со все возрастающей потребностью.

Я вернулась через три ночи и он появился как по часам. Что ж… возможно, пришло время признаться, хотя бы себе…

--- Ты приходишь сюда не ради науки, дурочка. А просто потому, что не можешь не прийти. Тебе зачем-то нужен он.

Вздохнув, я открыла книгу, положила на грудь и нащупала карандаш, готовясь записывать, если что-то будет необычное… Минуты тянулись невыносимо долго...

Я начала считать звёзды, развлекая себя как могла:

--- Семнадцать, двадцать три, тридцать… Где-то ухнула сова, протяжно и низко, а ветер качнул верхушки мёртвых деревьев за ручьём, и они отозвались сухим скрипом.

--- Может, сегодня он не прилетит? Вдруг что-то изменилось или этот маршрут ему надоел, и он летает теперь где-то ещё, например, над морем или лесами Сильвании? --- беспокойство удавкой стянуло горло, я даже села, уже собираясь вскочить на ноги, как наконец-то увидела знакомую точку. Я бы пропустила, если бы не знала, куда смотреть.. а тем временем точка росла и обретала форму — крылья.

Я поспешно улеглась в высокую траву и опять задержала дыхание. Странное дело, сегодня он летел еще ниже, чем в прошлый раз… но благодаря этому мне удалось рассмотреть то, что обычно скрадывала высота: его мышцы перекатывались под чешуёй при каждом взмахе, а хвост, длинный, с костяным гребнем на конце рассекал воздух, корректируя курс с точностью, которой позавидовал бы любой моряк. Ни одного лишнего взмаха или маневра. Он летал так, словно был рождён для неба... или небо было создано для него.

--- Красиво, — прошептала и тут же скривилась от уже начавшего подступать стыда.

Дракон тем временем был уже прямо над опушкой. Пятьдесят метров, может, сорок… Ветер от его крыльев, горячий, пахнущий грозой и чем-то дымным, как воздух в кузне запертый внутри жаровни и внезапно вырвавшийся, ударил мне в лицо. Трава вокруг пригнулась, а мои волосы, наоборот взметнулись в вихре и я прижала их ладонью пытаясь пригладить.

А потом я увидела трещину на его крыле. Знакомая тёмная линия, ближе к основанию. Она нарушала рисунок серебряных прожилок и обрывала дуговую линию ровно посередине, как зачёркнутое слово в записях. Четыре наблюдения назад я заметила её впервые. Что же это? Шрам? Старая рана? Или он специально не обращается к лекарям, чтоб не показывать слабость?

Я не понимала, почему меня это волнует.

И в этот момент, я готова поклясться на алтаре почитаемой Миррой богине, что мне не показалось, потому что я знала его каждое движение, он… повернул голову. Нет, не вниз на опушку, не на меня, просто… чуть склонил в мою сторону?

Сердце пропустило удар, а затем затрепетало всполошенной птичкой, тело сковал страх, благо, я не вскочила, внезапно решив улепетывать, так бы точно рассекретила свое нахождение…

Я выдохнула только тогда, когда его туша была уже за холмами, вновь став черной точкой. Руки тряслись, а все тело ощущалось перетянутой струной лютни, одно неловкое движение и сорвет. И конечно же, меня залило стыдом. Он всегда накатывал, горячий, удушливый и тошнотворный. Я прижала ладони к лицу и с силой потёрла глаза, как будто могла стереть то, что только что чувствовала.

--- Дракон. Я бегаю смотреть на дракона. --- Я не узнала собственный голос, наконец-то озвучив свой секрет, пусть и свидетелей не было. --- На одно существо из тех, что сожгли Солнечный Чертог и сровняли его с землёй, убили короля Ориона и его жену, убили их детей, всех, до последнего младенца. Вырезали целителей. Осквернили храмы. Из-за них Мирра, моя Мирра, прожила всю жизнь в страхе. В бегах, на краю мира.

И я бегу на него смотреть. Как девчонка, подглядывающая за красивым парнем через забор! Я вскочила, собравшись уходить но тут же замерла столбом. Он возвращадся! Вашу машу, летел прямо на меня!

Глава 3

Дариус

Ветер раздувал крылья. Меня слегка заносило влево из-за раны в крыле. Следы от бурной встречи с самкой. Единственный доступный мне вид спаривания.

Сноровистая зараза укусила меня за крыло!

Не могу сказать, что в процессе мне не нравилось, но теперь это серьезно мешало управлять потоками.

Рана затягивалась плохо.

Целители говорят, это последствия болезни. Плохая регенерация дракона. И никакая у человека.

Порченный.

Не способный подарить роду Тиамар наследника. Потому что от спаривания зверей рождаются чудовища. Не люди.

Неспособный вести за собой полки, потому что воин не катится вперёди солдат на инвалидном кресле.

Трон на колесиках.

Так называл его брат. Ему казалось, что шутка смешная.

Я сделал сальто в воздухе.

Здесь я был здоровым. Сильным, свободным. Мне не требовалась помощь. Я мог летать где хочу. Но не мог приземлиться. Стоило коснуться земли, как начинался неконтролируемый оборот назад в человека, ноги немели и я превращался в соломенную куклу. Беспомощную и бесполезную.

Полет был единственным доступным для меня способом почувствовать себя счастливым. Ветер проветривал голову и выдувал дурные мысли. Тяжёлый день, бесконечную нестерпимую боль, ссору с братом и спор с отцом.

Я летал над пустошью регулярно. Даже делал вираж над прилегающим Веларисом. Ничего не менялось в пейзаже. Голая, мертвая земля, покрытая пеплом и копотью. Горящие чёрным огнем деревья, будто разделявшие наши земли живой стеной. Драконам, конечно, не страшно, но люди… Людей огонь не щадит.

Сверху он казался красивым. Ночью мертвая земля как будто цвела яркими черно-оранжевыми кустами. Только спускаясь ниже, нырнув под облака, можно понять, что это не царство жизни, а памятник смерти.

Я был мальчишкой, когда отец решил, что Веларис слишком дорого берет за свои услуги. Их плодородная земля могла кормить всех нас, а наша промерзшая не отличалась щедростью. Отец не хотел платить. Он хотел обладать. Так началось завоевание земель Соларион.

Да какое там завоевание. Что могли маги жизни, мирные и добродушные, против легиона крылатых огнедышащих драконов? Битва была короткой. Расправа страшной.

Я обогнул бывший королевский замок — обугленные развалины казались мне немым упрёком.

Я не должен был об этом думать, но пролетая над ним каждый раз задавался вопросом, сколько детей и женщин погибло в ту ночь в этих стенах?

Война с мужчинами меня не смущала. Это нормально. Так должно быть. Но дети?

Иногда мне казалось, что мертвая земля носит с гулом ветра стоны и плач.

Я летал над этой землёй не только из-за навязчивой магии отца искать следы Соларионов. Здесь я искал исцеления.

Временами моя выдержка начинала трещать, как съедаемое огнем полено. Я спрашивал себя за что. За что Тиамат лишила меня ног. Почему отняла честь и свободу, оставив меня калекой в двадцать пять. Жизнь должна была только начаться и превратилась в ад после первого же оборота. При воспоминаниях о церемонии обретения зверя внутри разгоралась злость. Мне хотелось крушить светилище Тиамат, разнести дворец от бессильной злости. Тогда я прилетал сюда. И говорил себе: за это.

Ты платишь за смерти этих людей. За слезы этих женщин. За кровь детей. И твоя плата недостаточно высока.

Иногда это помогало.

Иногда зажигало в груди ненависть к отцу.

И ко всему миру.

Не я отдал приказ уничтожить Соларионов! Не я отправил легионы жечь эти земли.

Но у них есть ноги. Свобода. Женщины.

А я обречён жрать зубами чешуйчатую звериную спину самки.

Всю жизнь.

Кронпринц, неспособный дать стране наследника.

Уничтожив Соларионов отец мечтал стать Императором мира. Только вот род его прервется на нас. У брата дракона нет. Сын человеческой женщины не получил благословения богини и лишён зверя. Возможно, он тоже платит за это.

Жрецы говорят, что богиня сама хотела эти земли, но…

Что если нет?

Что если жрецы ошиблись?

Так же, как тот, кто принес во дворец слух, что пустошь цветет.

Я спустился совсем низко, рискуя скосить голые черные ветви мертвого леса крыльями, упасть на землю и никогда не выбраться отсюда живым. Так низко, чтобы видеть даже землю у скрученных камней.

Ни одного ростка.

Ни одного Соларион.

Никакой надежды.

А даже если бы где-то в этой черноте и пробился тонкий росток крови Гулы ни один потомок Соларион не простит нам все это.

Мы обречены.

Я обречён.

Глава 4

Дариус

Убедившись, что все это глупая ложь, я повернул назад, собираясь полететь над морем, по чужим землям торговых путей, чтобы вдохнуть соленый воздух и представить, что однажды смогу снова стоять ногами на теплой, нагретой от солнца палубе. Когда-то в юности, до первого оборота, я плавал на кораблях Тиамар, учился налаживать торговые связи, вести переговоры, заводить знакомства с нужными людьми. Отец мне доверял больше, чем брату. Потому что я был серьезным, ответственным и жестким.

— Ты похож на меня, Дариус.

Так он говорил и голос его всегда вибрировал от гордости.

Раньше.

Теперь нет.

Отец смотрел на меня иначе. Как будто я его подвел. Как будто моя вина в том, что случилось. Но виноват был не я, а он сам. Никто из подданных не знал, что наследник имеприи не просто болен, а проклят. В ту ночь, когда отец отдал приказ сжечь всю семью правителей Велариона, включая троих наследников, придворный маг проклял наш род. Я выучил проклятие наизусть.

“Ни один наследник твоего драконьего рода не ступит на эту землю своими ногами. Пока не получит искреннее прощение чистой крови Соларионов”.

Крови, которой больше нет. Крови, которая впиталась в эту мертвую землю.

Я стал набирать высоту, едва не стесав брюхом мшистый склон какой-то горы. Неаккуратно и опрометчиво. Опасно до глупости.

Поднялся над лохматой вершиной и увидел светлое пятно в траве. Что-то зашевелилось и инстинкт хищника позвал меня вниз. Охота. Дикая, звериная жажда поймать дичь.

Я завис над землей, стараясь не коснуться ее ни лапой, ни хвостом.

Девчонка!

Подумать только. Девчонка.

Тощая какая. Некормленная что ли?

Я сощурился разглядывая ее лицо.

Девчонка дернулась, резко села и замерла глядя мне в морду огромными глазами. В них отражались звёзды, а казалось, что сияет солнце.

Я втянул воздух, чтобы познакомиться с ее запахом и поток ветра принес ближе к носу прядь ее светлых волос.

Щекотно.

Я фыркнул, удивленный, что она не орет, не визжит и не убегает.

Люди боятся драконов.

Особенно люди на землях Велариса.

Девчонка протянула руку, пальцы коснулись чешуи и… все померкло.

Кажется, какой-то кусок событий исчез из моей памяти.

Я пришел в себя от дикого визга. Холм был далеко внизу, я у самых облаков и хрупкое тело летело стремительно вниз, громко визжа.

Зачем я схватил ее?

Хотел утащить в Тиамар? Какая глупость… С чего бы. Что мне с ней там делать? Вопреки мнению местных драконы не едят людей. А для других целей она мне не подходит. Вернее, я не способен использовать ее по другому назначению.

Зачем тогда схватил? И ещё важнее зачем отпустил? Я точно не хотел ее убивать. Бессмысленной жестокости я за собой никогда не замечал. Тогда почему?

Ответов не было. В памяти черная дыра с момента, как ее рука потянулась к моей морде.

Девчонка орала, а я кинулся за ней следом, сложив крылья. Едва успел поймать у самой земли. Схватил когтями, поцарапал, похоже, случайно руку.

Я аккуратно спустился ниже и выпустил ее из лап на мягкое покрывало травы. Царапина на руке была неглубокой, но кровила и я слизал кровь, чтобы рана затянулась и не гноилась. Драконьи когти ядовиты. Драконья слюна нейтрализует яд.

Девчонка подскочила и начала на меня орать.

Не упала в обморок.

Не побежала прочь, а принялась на меня орать!

Подумать только.

Они здесь обезумили что ли?

Орать на дракона.

Сумасшедшая, видимо. Все равно же не понимаю, что она бубнит, сверкая глазами и размахивая руками.

Я фыркнул ей в лицо и поднялся выше, опасаясь коснуться земли случайно.

Девчонка продолжала ругаться мне в след, пока не превратилась в маленькую белую точку.

Правильно говорят, эти земли и воды отравлены.

Люди здесь сходят с ума.

И драконы, похоже, тоже.

Глава 5

Лиана

У каждого безумия есть точка невозврата, да-да, того самого, где нет ни здравого смысла, ни инстинкта самосохранения!

Мое, очевидо, наступило сегодня!

Ноги не слушались. Я спускалась с холма, цепляясь за те же корни, что и по пути вверх, только теперь руки дрожали так, что пальцы соскальзывали, а колени подгибались при каждом шаге. Один раз я съехала на заднице добрых три метра по склону и даже не выругалась, у меня просто не было на это сил!

Я шла и пыталась дышать.

Вдох. Выдох. Вдох…

— Дура, — прошипела вслух, и голос прозвучал чужим, хриплым, как у почти прокурившей своих легкие трактиршицы Кирты. — Дура набитая, безмозглая, клятая...

Я споткнулась о камень, который отлично видела, но ноги отказались его обходить. Колено прострелило болью, я зашипела и схватилась за ствол мёртвого дерева. Кора раскрошилась под пальцами, чёрная труха посыпалась на рукав.

Чёрная. Как его чешуя…

— Нет. Нет-нет-нет. Не думай об этом. Не смей!

Но когда я сама себя слушала вообще? Особенно здравые вещи…

Вот и сейчас, мысли неслись, как стадо ошалелых коз по весеннему лугу — в разные стороны, сталкиваясь лбами, спотыкаясь, падая и тут же вскакивая. Я пыталась выстроить их в ряд, разложить по порядку: что именно случилось, как, почему… но каждый раз натыкалась на одно и то же воспоминание, от которого внутри всё обрывалось.

Я его коснулась…

Я. Коснулась. Дракона.

Своими собственными руками коснулась морды существа, способного испепелить меня одним выдохом!

— Ну а что, — пробормотала я, перебираясь через ручей по камням и чуть не свалившись в ледяную воду. — Полтора года подглядывала, зря что ли, надо же было довести дело до конца. Потрогать… Молодец, Лиана, Мирра бы тобой гордилась! Нет… Мирра бы тебя убила!

Ноги подкосились, и я села прямо на мокрый камень у ручья. Холод обжёг зад через ткань штанов, но мне было всё равно. Я обхватила себя руками и уставилась на чёрную воду.

Он не должен был возвращаться.

Вот что не давало мне покоя. За полтора года наблюдений дракон ни разу не менял маршрут. Появлялся на северо-востоке, проходил над опушкой, исчезал за холмами на юго-западе. Пятнадцать минут, иногда чуть быстрее, иногда медленнее, но всегда — по прямой. Он не кружил, не снижался, не задерживался. Летел, как стрела, выпущенная из лука.

А сегодня вернулся…

Я сама виновата!

Мне надо было бежать, конечно же. Каждая клеточка здравого смысла вопила: беги, дура, беги, ты на открытой поляне, ты одна, он — хищник, ты — добыча, вставай и беги, пока он не обратил тебя в горстку пепла!

..Он смотрел на меня. а я на него и вот тут случилось то, чему я не могу найти объяснения. Ни научного, ни мистического, ни даже безумного. Внутри меня, там, где обычно живёт страх, где ёжится, свернувшись клубком, инстинкт, кричащий «спасайся» вдруг стало тихо, умиротворенно даже. Как будто кто-то накрыл меня заботливо теплым пледом и пообещал, что все точно будет хорошо. Я это откуда-то точно знала, была уверенна в этом нерушимо, как знаешь, что утром взойдёт солнце, или что за зимой, обязательно нступит весна, а за ней лето. Вот так я знала, что он меня не тронет, не причинит вреда.

Он склонил голову ниже, его ноздри раздулись и… он обнюхал меня! Как зверь, знакомящийся с чем-то новым. Как собака, обнюхивающая руку незнакомца… и я ее подняла. Пальцы дрожали. Похоже, это была единсвенная часть моего тела, правильно реагирующая на ящера. Но я все равно уже тянула руку к нему, медленно, осторожно. Мои пальцы коснулись его чешуи и внезапно по телу разлилось тепло: невозможное, жидкое, золотое тепло хлынуло по моей руке — от пальцев к локтю, от локтя к плечу, дальше, глубже, в грудь и живот, заполняя собой каждую клетку. Меня как будто обняли и поместили вместе с ним в огромный, тёплый, мерно дышащий кокон.

Глаза защипало и я моргнула, чувствуя как по щеке скатилась слеза.

Не знаю, сколько это длилось, время перестало иметь значение. Был только этот золотой, невозможный покой, от которого хотелось закрыть глаза и больше никогда их не открывать.

А потом мир перевернулся!

Его лапа — чёрная, когтистая, сомкнулась вокруг моего тела, и земля ушла из-под ног. Была и нет.

Вместо неё по щекам хлестал ветер, в ушах стоял рёв и мой собственный визг!

5.1

Он меня СХВАТИЛ.

Меня. Схватил. Дракон. И тащит. Вверх.

Поляна съёжилась в зелёное пятно, холм в кочку, а ручей в чёрную нитку. Воздух бил в лицо, холодный, режущий, совсем не похожий на тот горячий грозовой ветер с крыльев. Я вцепилась в его когти, а что мне оставалось, и посмотрела вниз.

Плохая идея…

Очень, очень плохая идея!

— А-А-А-А-А! — Вот вам звук, который издаёт человек, внезапно осознавший, что между ним и землёй бездна, а единственное, что удерживает его от превращения в лепёшку это настроение летающей ящерицы!

Мозг, надо отдать ему должное, пытался найти достойное обьяснение, совершенно нетипичному поведению дракона.

Ладно…

Ладно-ладно-ладно!

Он меня схватил. Зачем? Самое простое – сожрать. Я покосилась на когти.

Нет…

Он держал меня аккуратно, крепко, но без нажима. Если бы хотел раздавить, уже раздавил бы, ну и слопал бы там же, не отлетая от блюда, вернее поляны… К тому же, если вспомнить Миррины сказки, драконы не едят людей.

Тогда, второй вариант: утащить в логово.

Зачем? Ну... Я всегда смотрела на себя без иллюзий: тощая, грязная, в штопаных штанах и рубахе, от которой пахнет бузиной и козьим сыром.

Третий вариант: он понятия не имеет, зачем меня схватил, потому что дикий или, вообще, безумный…

Почему-то третий казался наиболее вероятным!

— Эй! — заорала во все горло, тщетно пытаясь перекричать ветер. — Ты! Чешуйчатый! Куда ты мен...

Он разжал когти…

Раскрыл лапу, как человек, выпускающий пойманную бабочку.

И я полетела.

Вниз..

Знаете, что самое обидное в падении с высоты? Не страх и не ветер рассекающий плетями лицо, раздумающий щеки и заливающий слезами глаза. И даже не стремительно приближающаяся земля, а то, что у тебя появляется время подумать. Секунда или две, а возможно и целая вечность, растянутая, как разогретый в кузне метал, в которой ты успеваешь осознать: ну вот и всё. Вот так ты умрёшь. Не от чумы или голода, и уж тем более не от старости! А потому что безумный ящер решил вдруг разжать свою поганую лапу!

— Ах ты ж!.. — Ветер забил крик обратно в горло и я задохнулась.

Звёзды размазались в полосы. Я падала спиной вниз, раскинув руки, и видела, как его силуэт, чёрный на чёрном, стремительно уменьшается... нет. Увеличивается?

Он летел за мной!

Крылья прижаты к телу… Нет, он не летел, он пикировал, как сокол за голубем, рассекая воздух с рёвом, от которого закладывало уши. Ближе… Еще ближе….

Его тень накрыла меня, и в последний миг, в тот самый, когда я уже чувствовала, как ветер снизу бьёт сильнее, значит, земля близко, значит, ещё пара секунд и… когти снова сомкнулись вокруг меня. Рывок дёрнул тело так, что зубы лязгнули. Боги, хорошо что язык не откусила! Я захрипела, хватая ртом воздух.

Он выровнялся.

Плавно, почти нежно, если это слово вообще применимо к громадине размером с дом, снизился. Когти раскрылись, и попытались уложить меня на траву. На ту самую поляну, с которой он меня утащил!

Меня трясло, зубы стучали, а сердце колотилось где-то в горле. Меня замутило, я перекатилась на бок, но вместо того, чтоб опорожнить желудок, поднялась на ноги. Вернее — вскочила! Тело подбросило, как пружину, и я развернулась к нему лицом, вся дрожа, в слезах, соплях и абсолютной, неукротимой, праведной ярости!

— Ты!.. Ты... гадина чешуйчатая! Поганка крылатая! Ты… что… ты что творишь?! СХВАТИЛ! А потом… ВЫРОНИЛ! Я тебе что мышь?! Кусок варёной репы?!

Он смотрел на меня сверху вниз с выражением морды, клянусь всеми звёздами, озадаченным. Как кот, нашкодивший на кухне и совершенно не понимающий, почему хозяйка визжит.

— Я чуть не умерла! Слышишь? Умерла! Стала бы мокрым кровавым и совершенно несимпатичным пятном на этой дрянной траве! Кашей! Лепёшкой!

Он фыркнул.

Мне. В лицо. Горячим воздухом, от которого волосы разлетелись, а я наконец-то заткнулась, зажмурилась и чихнула.

— Ты ещё и фыркаешь?! Ах ты ж... печная труба с крыльями! Чтоб тебе хвост узлом завязало!

Он, теперь совершенно меня игнорируя, поднялся выше. Крылья расправились, накрыв меня тенью, и… ящер ушёл в небо плавно, лениво, как будто ему свершенно наскучила я и мой вопль!

— Лети-лети! — я орала ему вслед, задрав голову. — И больше не возвращайся, слышишь?! Не смей! Я сюда больше не приду! НИКОГДА!

И вот я здесь, сижу на мокром камне у Чёрного ручья, трясусь, как осиновый лист пытаясь понять, что это было. Я вытерла лицо рукавом, поднялась и побрела к хижине. Ноги дрожали. Руки дрожали. Где-то внутри, там, где сердце, всё ещё пульсировало чужое, горячее, тёмное тепло.

— Больше не приду, — прошептала я. — Никогда.

Глава 6

Дариус

Едва лапы коснулись земли, как тело свело судорогой боли, запуская неконтролируемый оборот.

Я часто думал, если бы была возможность все время оставаться в драконьей форме, как это делают жрецы Тиамат, отказавшись осознанно от человеческого обличья ради служения богини, выбрал бы я такой путь? Предпочел бы остаться зверем навечно, лишь бы не ощущать постоянной боли в спине и мышцах, не встречать жалостливо-насмешливые взгляды и не пить чужое презрение как отравленный нектар.

Едва ли.

У меня был долг.

Даже такой, поломанный наследник лучше, чем никакого. Отец болен, ему все сложнее удерживать империю и власть. Скоро о его болезни станет известно многим и тогда враги нашего рода поднимут голову. Вспомнят и о моей немощи, и о том, что Тиамат не признала Кассиана достойным сыном рода Тиамар.

А я даже не могу встать на ноги, чтобы поднять меч и снести головы тем, кто посмел их поднять по ветру!

Ноги подкосились, я выкинул вперед руку, чтобы не разбить о камни рожу.

Ненавижу это ощущение беспомощности!

— Эн, — Тео, мой оруженосец, поднырнул под руку, принимая на себя вес моего тела. Крупный, плечистый, он привык к своей ноше и справлялся с задачей вполне неплохо. До моего трона на колесах всего пара шагов. Для того, чьи ноги волочатся по земле, как перебитые – тропа боли и унижения.

Рухнув в кресло, я вцепился руками в обитые кожей подлокотники и уставился в небо, пережидая вспышку боли. Я давно к ней привык, в повседневности она ощущалась досадным фоном, но после оборота возвращение всего этого было таким оглушаюшим, что звенело в ушах и мутило.

— Как прошла разведка? — буднично уточнил Тео, желая меня отвлечь. Он не смотрел на меня с жалостью, зная, как я это ненавижу. Всегда делал вид, что никаких изъянов вообще нет. Иногда я был благодарен. Иногда это бесило.

— Никаких ростков. Все ложь, — глухо ответил я, продолжая глядеть в небо. Оно подмигивало насмешливо мерцанием звезд, а я почему-то вспоминал огромные испуганные глаза грязной деревенской девчонки.

Девчонки, которая орала на дракона.

“Ты схватил меня, а потом бросил!”

Я не помнил часть про схватил. Этот кусок померк, как будто его стерли из головы. Как будто я был не собой и жил не разумом, а инстинктами.

Схватил. И бросил.

А потом я поймал ее у самой земли. И выпил ее крови. Вернее, облизнул ее рану, но суть от этого не изменилась.

Я зло ударил по подлокотнику несколько раз.

Тео, скрывая удивление, отвел взгляд.

Что на меня нашло.

Это было очень плохим решением. Очень-очень плохим решением.

Я сбросил ее с высоты. Поймал у самой земли и она не испугалась. Была зла, как голодный дракон, у которого отняли добычу. Но не напугана.

— Мне нужно, чтобы ты привел ко мне кого-то из сборщиков. Кого-то надежного из тех, кто отправится в деревню у Пустоши. Я хочу найти одного человека. Пусть привезет его сюда.

Ее. Пусть привезет сюда ее.

— Целительницу? — встрепенулся Тео. — Вы тоже слышали, эн?

— При чем тут целительница? — я кивнул на свою коляску, чтобы Тео помог спуститься к замку. Сам я здесь не проеду, конечно же. Камни острые, слишком большие перепады. Здесь и здоровый-то спускается с соторожностью. Калеке и пробовать смыла нет.

— В деревне у пустошей, говорят, есть целительница. Она вылечила охотника с раздробленным позвоночником.

— Хватит таскать мне эти глупые сплетни, как болтливая кармеристка!

Истории о чудесных исцелениях постоянно приносили в замок желавшие заработать. Ни один из целителей не справился с поставленной задачей. И ни один не справится. Если только он не чистокровный Соларион. А чистокровных не осталось. Отец их выжег. Весь род.

— Эн… люди говорят, что руки ее светились золотом! — в голосе моего оруженосца звучала надежда.

Золотое свечение при лечении — признак крови Соларионов. Так говорят старые книги и те, кто еще застали правителей Велариса.

На мгновение внутри меня тоже зажегся этот противный огонек надежды. Ненавистное мечтательное “а вдруг”. Вдруг у меня еще есть шанс. Встать на ноги, избавиться от боли, стать мужчиной, который способен держать меч, сражаться, защищать свою страну и дать роду наследника.

Я затушил этот свет горечью реальности. Много лет отец искал Соларионов, чтобы уничтожить их всех. И, похоже, добился цели.

Надежды нет.

— Не неси чепуху, Тео. Соларионы уничтожены. Это все пустая болтовня. Помоги мне добраться до кабинета и пришли надежного сборщика. Я хочу, чтобы ее привезли во дворец.

— Целительницу? — непонимающе уточнил Тео.

— Нет. Ту что не боится драконов.

Глава 7

Утро после моей вылазки началось с чужого нарыва.

Нет, правда. Я ещё не успела продрать глаза, а в дверь уже колотили с таким остервенением, будто за посетителем гнались служители Намтара. Оказалось — Хильда, жена мельника, с распухшим пальцем.

— Лиана! Лианочка! Помираю! — Она скулила так, будто с жизнью прощалась, не меньше.

Н-да, очень даже понимаю, я, например, помираю каждое утро, когда меня будят до рассвета, пытаясь выбить дверь, но благоразумно молчу…

— Покажи, — буркнула не так чтоб гостепреимно и участливо, запахивая накинутую наспех рубаху и впуская её в хижину. Хильда ввалилась, прижимая руку к груди, как раненый воин — знамя.

— Вот, гляди, какой! Это же все, да? Не быть мне со всеми пальцами! Скажи мне честно, Лиана, я ведь сильная, выдержу!

Я взяла её руку и повернула к свету. Нарыв был размером с горошину, красноватый, припухший, с белой головкой…

— Хильда, — посмотрела на неё так, как Мирра смотрела на меня, когда в пять лет я решила, что умираю от укуса комара, — это прыщ.

— Прыщ?!

— Нарыв, если тебе нужно для большего эффекта. Мазь из календулы, тёплый компресс на ночь, не трогать руками. Через три дня забудешь.

— Точно? — Хильда моргнула, недоверчиво посмотрела на палец, потом на меня и опять на палец. На меня.

— Точно.

— А вот у тётки моей, Берты из Овражков, палец был ровнехонько такой же, а потом — р-раз! — и синий, и отвалился!

— У тётки Берты была обморожение после того, как она трое суток просидела в погребе, прячась от мужа. Это другое.

Я промывала ей нарыв тёплым отваром ромашки, когда кончики пальцев левой руки опять засветились. Едва заметно, тусклый золотистый отблеск, мелькнувший и погасший, как искра от кремня. Я сжала руку в кулак и повернулась к полке, делая вид, что ищу мазь.

Хильда не заметила, слава всем богам в которых все верили кроме меня.

Это началось после смерти Мирры, но не сразу…

Первые недели я вообще ничего не чувствовала, кроме горя, оно было таким плотным, что заполнило собой всё. А потом, примерно через месяц, я лечила старому Ойгену спину и вдруг пальцы вспыхнули золотом. Ярко и коротко, как зарница. Ойген охнул, я отдёрнула руки и сказала, что новая мазь жжётся. Он поворчал и ушёл, а я списала все на нервы, горе и бессонницу. Тело чудит, потому что я не ем и плохо сплю, вот и мерещится…

Но свечение возвращалось.

Снова и снова, когда я тянулась к чужой боли, стоило только моим ладоням прикоснуться к воспалённой коже или вывихнутому суставу.

Раньше, при Мирре, этого не было. Обычное тепло, мягкое, послушное, как ручной зверёк. А теперь из-под кожи рвалось что-то совсем другое: дикое, неуправляемое, горячее, как расплавленный металл.

Конечно же, я ни с кем об этом не говорила.

Потому что знала, что это значит. Мирра рассказывала о целителях Велариса шепотом, как страшную сказку, и королевском роде Соларион, чьи руки сияли золотом, когда они исцеляли тоже. О том, как их за это убили всех, до последнего ребёнка, потому что дракон на троне решил, что золотой свет угроза, а не благословение.

— Если увидишь золото на чьих-то руках, — повторяла Мирра, и голос её становился таким тихим, что я едва слышала, — беги. Не потому что они опасны, а потому что опасны те, кто их ищет.

Мирра знала.

Теперь, когда ее не стало, я понимала, она знала обо мне что-то... запретное. Нет, я не мечтала о том, что из королевского рода, но вот то, что кто-то мог потоптаться в моем роду, возможно прабабку взяли силой, она служила тогда при дворце, кто его знает… Но Мирра, она что-то делала, чтобы этого свечения не было. Что-то, очевидно привязанное к ней самой, ее жизненной энергии… и еще эта ее привычка, она каждое утро касалась символа Гулы на дверном косяке и шевелила губами. Я считала это молитвой. Теперь думаю, вполне возможно это был ритаул?

Она была стеной.

Живой стеной между мной и... чем? Моей настоящей силой? Правдой, которую я не готова была узнать?

А теперь Мирра умерла и заслон разрушался, медленно, по кирпичику.

Сначала — редкие вспышки, раз в неделю, при сильном напряжении. Потом чаще. Ярче и дольше. С каждым месяцем свечение становилось всё настойчивее, всё труднее было его загнать обратно. Как будто что-то внутри меня, запертое на замок, медленно, но неумолимо выбиралось наружу.

А после вчерашней ночи, после того как я коснулась его чешуи и мир раскололся на «до» и «после», запертая дверь, кажется, слетела с петель окончательно.

7.1

Хильда ушла, мне даже показалось, что слегка разочарованая отсутствием чего-то серьезного, а я закрыла за ней дверь, прислонилась лбом к косяку и выдохнула.

Уснуть уже вряд ли выйдет, наверняка, пока будет топать домой, всей деревне расскажет, что была у меня, а значит совсем скоро появятся и другие страждующие. Надо бы успеть все утренние дела!

После душа, и короткого завтака, я разожгла очаг, поставила воду для отваров, перебрала подсохшие пучки тысячелистника.

Мирра говорила:

— Когда не знаешь, что делать — работай руками.

Голова моя сейчас и впрямь была совершенно бесполезна, то и дело память возвращалась к событиям ночи и тому странному кокону, что нас с драконом связал… Про свой короткий, но запоминающийся на всю жизнь полет я старалась не думать, потому что мня опять начинало потряхивать. Вдобавок эти “золотые” руки… Как не вовремя…

— Не сейчас, — я с силой тряхнула пальцами, но золото мигнуло ярче, как бы возражая, и только когда я стиснула кулаки и вдавила ногти в ладони, — погасло.

Я не Соларион, все они мертвы.

Это знает каждый ребёнок от Пустошей до Драконьего Пика. Их вырезали двадцать два года назад, всех, до последнего младенца.

Значит, свечение что-то другое. Мутация или аномалия, возможно, побочный эффект жизни на краю Пустошей, где земля отравлена и вода горчит. Может, чёрная трава так влияет, а может Мирра сдерживала не магию, а мою склонность к безумию?

Может…

Следующим явился дед Ойген, его спина не разгибалась с позапрошлой зимы. Он приходил каждую неделю, и каждую неделю я укладывала его на лавку, грела камни, втирала мазь из можжевельника и пчелиного воска и клала руки ему на поясницу. Именно на нем впервые появлялся свет. Сила как будто реагировала на то, что ему было больнее, а значит свет необходим.

Мы оба, он и я, уже привычно начали, выполнять каждый свое дело: он кряхтеть и охать, а я пытаться снять боль, но когда ладони привычно легли ему на спину и я потянулась к боли, на кончиках пальцев опять почувствовалось странное покалывание, а затем они озарились золотым, как редкие монеты в нашей деревне, золотом!

Золото...

Яркое, густое, живое, как расплавленный мёд. Оно хлынуло из моих ладоней, и дед Ойген охнул громче обычного! Я сама, испугавшись, вздрогнула и отдёрнула руки. Свет погас.

— Опять твои новые фокусы, Лиана? — Ойген попытался повернуть голову, но стреляющая спина не пустила.

— Я просто хочу вам помочь, — задумчиво пробормотала, стараясь придать голосу беззаботности, — И, да, это новая мазь. Жжёт?

— Сильная, зараза, — Ойген попытался повернуться и… сделал это! А затем сел. — Погоди-ка...

Он встал. Медленно, недоверчиво, как человек, ступающий на тонкий лёд. Выпрямился.

— Ну, чудеса, — пробормотал он. — Что за мазь-то? Не болит… Ничего не болит! Впервые за два года, девка, впервые!

Я попыталась сглотнуть комок в горле.

— Особый рецепт, наша в записях Мирры. — Меня замутило от страха, но я изобразила улыбку.

— Золотая женщина была твоя мать, — он погладил себя по спине с выражением полного изумления. — Пусть Гула будет к ней милостива.

Когда он ушёл, впервые не сутулясь, я торопливо закрыла дверь, задёрнула ставни и села на пол посреди хижины.

Я его… вылечила?

Не облегчила боль, вылечила!

Воспаление как рукой сняло… Моей золотой, невозможной, проклятой рукой….

Я вытянула ладони перед собой, уставилась на пальцы, пытаясь переместить бушующую внутри энергию на руки. Свечение вернулось тут же, стоило только позвать. После вчерашней ночи оно как будто... приручилось? Как будто то, что случилось на холме, касание, связь и золотой кокон, сняло какой-то предохранитель. Раньше свет рвался наружу хаотично, пугая меня и грозя выдать. Теперь он лежал в ладонях покорно, как прирученный зверь.

Я закрыла глаза. Попробовала направить его к правой руке и он послушался, перетёк, как вода по желобу. К левой — тоже. Сжала кулаки и свет спрятался. Разжала — вернулся.

— Мирра, — прошептала я в пустую хижину, — что ты от меня прятала?

7.2

— Лиана! Ты там? Ты живая? Ли-а-на!

Финн.

Ну конечно.

Он стоял на пороге — рыжий, вихрастый, с веснушками и выражением щенячьего восторга, которое я не могла вынести даже когда была в хорошем настроении.

— Финн, если у тебя ничего не болит, не отваливается и не гноится — я занята.

— Я видел платье!

— Какое платье?

— Твоё! Свадебное! Девки как раз закончили вышивку! Там вот такие цветочки по подолу, и ленты на рукавах, и Агнес сказала, что ещё в её молодости так не шили, а она-то уж повидала, и...

— Финн!

— А?

— Ты ж не девчонка, чтоб сплетни переавать, да?

Он замолчал, шумно втянул воздух и уставился на меня с обидой.

— Но, спасибо, что рассказал, как же это… здорово, — выдавила я.

— Ты, наверное, волнуешься, да? — Финн присел на крыльцо, болтая длинными ногами. — Эрик сегодня с утра подкову уронил на ногу. Ну, знаешь, как бывает, когда нервничаешь. Гвоздь кривой забил, ручку от клещей сломал. Рохан говорит, он уже к обеду или мастерскую спалит, или себе палец отрубит.

— Замечательно. Может, навещу его с перевязочным набором.

— Так ты ждёшь, да? Ну, свадьбу?

— Страсть как жду, Финн. Просто спать не могу от предвкушения.

Он просиял, не уловив иронии. Это было удобное свойство Финна, он воспринимал мир так, как ему хотелось, а не так, каким он был на самом деле.

Когда рыжая макушка скрылась за плетнём, я осталась сидеть на крыльце.

Эрик… Кузнец….

Мой друг с тех пор, как я себя помню. Огромный — на голову выше любого мужчины в деревне, широкоплечий, с руками, в которых подкова гнулась, как мягкий сыр. Длинные русые волосы,обычно он стягивал их в узел на затылке, когда работал у горна, и отпускал по плечам, когда выходил на праздник. Больше всего бесила его густая борода, пусть и аккуратно подстриженная, когда он лез с поцелуями у меня всегда было раздражение на щеках и приходилось мазать их успокаивающим кремом. Скуластое лицо, широкий лоб, шрам через левую бровь от той детской драки с деревенскими мальчишками, которые вечно меня обзывали или дразнили. Эрику тогда было двенадцать, мне семь, и он уложил троих. Четвёртый убежал сам.

Он любил меня давно, я знала об этом. Наверное, каждая девушка чувствует этот особый интерс мужчины, особоенно того, котрый ей безразличен… Когда Мирра умерла, он пришёл ко мне на третий день, сел на это самое крыльцо и сказал:

— Пройдём ритуал, стань моей женой, Лиана, я позабочусь о тебе и никгда, никому не дам в обиду.

Я смотрела на него, на эти серьёзные, до невозможности знакомые и родные глаза, на ладони с вечными ожогами от искр, на упрямую складку между бровей и… ответила честно:

— Я не люблю тебя, Эрик. В том смысле, люблю, конечно, но ты мне как брат.

— Моей любви на нас двоих хватит, — Он кивнул. Как будто только этого и ожидал. — Но мне нужны сыновья, Лиана. Ты должна это понимать.

О, да, я понимала. Тихая Заводь не место для незамужней женщины. Пока Мирра была жива, всё держалось на её авторитете. Целительница с ученицей — понятно, уважаемо. А молодая девка двадцати трёх лет, без мужа... Женщины стали коситься и шептаться у главного колодца, мне все тот же Финн докладывал, перекривяя манеру речи каждой так виртуозно, что я даже без имен понимала, кто обо мне судачит..

Эрик решал проблему. Я согласилась.

А что мне оставалось? Тихая Заводь — мой дом.

А вот дети были проблемой из-за моих глаз, конечно. С его серыми глазами и моими... какого они цвета на самом деле? Мирра заставляла пить отвар каждое утро, и в мутноватом зеркале мои глаза всегда были карими. Но отвар закончился два месяца назад, рецепта я не знала. А в зеркале чаще и чаще мелькало что-то тёплое, медовое, с золотистыми искрами…

Я тряхнула головой, отгоняя тревожные мысли. Завтра я стану женой кузнеца. Буду варить отвары, принимать роды, лечить прыщи Хильде и спину Ойгену. Жить тихо. Прятать руки, когда они светятся. Не задавать вопросов, на которые боюсь услышать ответ.

Мирра этого хотела. Она отдала за это жизнь.

После полудня пришла вдова Кирта с «тяжестью в голове» после вчерашнего визита в трактир.

— Кирта, если ты перестанешь пить третью кружку, тяжести на следующее утро не будет, точно говорю!

— Третью? — Кирта всплеснула руками. — Да я только две и выпила!

— А Рохан говорит, четыре.

— Рохан — брехло и пропойца, и нечего ему мои кружки считать!

Я подала ей отвар. Она принюхалась и запела уже знакомую песню:.

— Эрик-то хороший мужик, — начала Кирта, и я мысленно застонала. — Крепкий, работящий. Руки золотые. Ну, не в твоём смысле, — она хохотнула, и я похолодела, — а в смысле кузнечном. Дом у него тёплый, крыша не течёт. Чего ещё бабе надо, да?

— Действительно, чего ещё.

— Только ты уж ему рожай поскорее, а? Мужику сыновья нужны. А то потом спина, колени...

— Кирта, ты пришла лечить голову или обсудить мою семейную жизнь?

— А одно другому не мешает, милая, — она подмигнула, отхлебнула отвар и скривилась. — Горько!

— Горько — значит полезно.

— Это ты так и мужу будешь говорить?

Кирта ушла, но за ней явился Рохан, здоровенный рыбак, умудрившийся загнать рыболовный крючок себе в мочку уха.

— Это ветер, — утверждал он с серьёзнейшим лицом.

— Ветер загнал тебе крючок в ухо?

— Порыв был, клянусь Гулой!

— Рохан, крючок воткнут снизу вверх. Ветер для такого должен дуть прямиком из Иркаллы. — Когда все было готово, я протянула ему сложенный в четверо отрез вываренной и обеззараженной ткани.

— А на свадьбу ты ж меня приглашаешь? — спросил он с порога, прижимая тряпку к уху.

— Вся деревня приглашена, Рохан.

— Ну, мало ли…

— Лиана! — Финн вынырнул из-за плетня. — Агнес зовёт на примерку! Говорит, подол надо подшить, ты мелкая!

— Я не мелкая, — огрызнулась, порядком подустав от этой всей возни. Наверное, любая другая невеста была бы в восторге и с воодушевлением обсуждала как и саму свадьбу, так и наряд.

— Ну так идёшь?

Я зачем-то взглянула на небо. Никто оттуда не прилетит и не схватит меня когтистой лапой.

— Иду, ведь свадьба завтра, — показательно весело ответила Финну и стоявшей рядом Рохану. — Я ж страсть как её жду.

Глава 8

Кассиан

— Похоже у них какой-то праздник, эн Таимар, — отчитался один из сборщиков, как будто я дурак и сам не вижу. Мы вошли в деревню ближе к полудню. Планировали успеть раньше, но Пустоши задержали нас схваткой с галла — демонами царства скорби и смерти. Плотоядные твари оявляются в местах катастроф и массовых смертей. После битвы, например, как было в Пустошах. Просто мечом или стрелой из не убить, галла боятся только живого огня. Ребятам пришлось оборачиваться, чтобы пожечь их. И это было нашей проблемой.

Пустошь не любит огонь. Вечно горящая, она, говорят, помнит ужасы, которые приносит пламя и поэтому путает следы каждому, у кого есть лучина или живая искра. Поэтому заходить в эти места с факелами запрещено.

Звучит как глупая сказка для детей, пока сам не начинаешь плутать среди черного пламени и голых стволов, похожих на скелеты людей и животных. Как в царстве вечной смерти. Будто уже попал в Иркаллу.

— И нам, похоже, не рады. Но мы все равно свое возьмём и повеселимся!

Бурной радости от сотоварищей не последовало. Самых правильных что ли брат отобрал? Специально, чтоб не дать мне разгуляться, видно. Кислые рожи, все по уставу…

У меня не было дружеских связей среди военных и сборщиков. До болезни брата все это отец делегировал ему. Как старшему и более “толковому". Паралич поуменьшил популярность кронпринца в рядах военных, но мой статус не поднял. Оно и ясно. Не дракон. Не наследник. Так… придворный раздолбай.

Стоило нам показаться недалеко от деревянного забора, отгородившего территорию деревни от суровой, напичканной тварями разного пошиба дикой земли, как маленькие оборванцы (иначе их назвать просто язык не повернется) в испуге побежали по домам, а кто не успел прятались за хилыми кустами и стволами деревьев. Пышных здесь просто не росло. По крайней мере теперь, без благословения Соларионов.

Ветхий забор вряд ли мог спасти даже от мелких хищников и создан был, скорее всего, чтобы домашний скот и птица не разбегались, а не для защиты. Местность пустошей Овражная, корова тут легко застрянет в трясине или сломает себе ногу, упав в яму. Помешать скоту выходить без присмотра пастуха — идея хорошая. Позволять детям играть за околицей — дурнее некуда.

Я поймал незадачливую девчонку, самонадеянно решившую, что добежит до спасительных ворот быстрее, чем я до нее доберусь. Длинная и худая, с виду лет, может, восьми-девяти, она брыкалась как яростный дикий зверь, оказавшись притянутая за ворот платья на уровень моих глаз.

— Где тут целительница у вас?

— А вам на что? — смело, даже нагло спросила она. Лицо перепачкано в земле и соке какой-то травы, волосы растрепаны. Не ребенок — галла. — Лиана наша. Мы вам не отдадим!

— Ты будешь отбивать? — беззлобно засмеялся Анзуд за моей спиной. — Косами нас отхлещешь по рукам?

— Пусти, — девчонка дернулась, как будто не боялась упасть, если разожму пальцы. Светлые длинные волосы, над которыми потешался Анзуд, запрыгали следом, молотя ее по спине и плечам.

— Пущу, а ты покажи, где целительница, — пообещал я, забавляясь ее безрассудной смелостью. Едва ли она могла меня узнать. Портретов наследников в Веларисе точно не держали, а форменная черная маска сборщика закрывала все лицо, оставив только зеленые глаза, доставшиеся мне от матери. Матери, которую я не помнил, и прикосновений которой не знал.

Я опустил девчонку на землю, она тут же отбежала на несколько шагов и скорчила мне рожу:

— Не скажу я тебе ничего!

Я тронул лошадь пятками, желая оказаться к наглой девчонке ближе. Лир, мой конь, послушно сделал два шага вперёд.

— Просто ребенок, эн, — неуверенно вступился Анзуд. Как будто боялся, что я разорву ее прямо здесь средь бела дня. Я обернулся, одарив сборщика холодным взглядом.

— Тебя забыл спросить.

Сборщик притих, отведя взгляд, а я спрыгнул на землю и поймал девчонку за руку, оказавшись рядом с ней за секунду. Детский крик звонко полетел по деревне, привлекая внимание за деревянным частоколом. В воротах (покосившихся, кстати) исчерченных символами Гулы и света, появился мужик. Бородатый, крупный.

— Помилуйте, эн, — глянув на меня, стал просить он. — Не губите дитя. Неразумное еше. Въезжайте, добро пожаловать.

Добро как же. Вы ж ненавидите нас всех. Сборщиков, драконов. А мы презираем вас.

Историю не перепишешь, сколько лет ни пройдет, а помнить будут. Сначала очевидцы, потом из дети по рассказам. Ещё поколения три как минимум останутся врагами.

— Пойдешь со мной, — не выпуская тонкое запястье из рук, я повел Лира под узды, таща на аркане еще и мелкую пленницу. — Выменяю тебя на целительницу, — шепнул я ей, — чтобы покладистей была. Как тебе план?

Девчонка молча отвернулась.

Смелая. Целительница тоже будет такая строптивая интересно? Или сговорчивая? А то дорога у нас длинная…

— Мы уплатили уже вот меньше луны назад, эн… — неуверенно сообщил мне мужик, отходя на шаг, чтобы дать отряду дорогу. И возразить хочется, и боязно. Знаю я их. В глаза улыбаются, а будь возможность, перерезал бы всех нас и не моргнул.

— А мы не за налогом. Нам нужна целительница. Приведите.

В деревне я был впервые. Бедная, облезлые дома, колодец какой-то обшарпанный посередине. Это главная площадь у них что ли? Цветами украшена какими-то. Лентами… Что за торжество у них тут?

— В купальне она, эн. Традиция у нас такая… — неуверенно ответил мужик, то ли обрадовавшись, что не за добром приехали, то ли испугавшись, что не может дать мне желаемое сию же секунду, чтобы скорее спровадить. — Так вытащите ее оттуда. Или самому пойти вывести?

Вокруг стал собираться народ. Бабы зашептались и заойкали. Я обдал толпу ротозеев злым взглядом.

— Ну? Я жду.

Глава 9

Кассиан

Растерянность на лицах, странная тишина… как будто мы пришли за принцессой, а не лекаркой. Жителей тут, похоже, не очень много. Толпа собралась небольшая. Многие, видимо, не спешили покидать дома. До дальних так вообще ещё не долетела новость о дорогих гостях.

— Веди, — потребовал я у девчонки, волоча её в сторону дворов, начинавшихся в пятнадцати шагах от площади. Небогатые домишки, многие с настолько постаревшими крышами, что едва ли выдержат ближайший снежный сезон. — Не отведёшь к лекарке, заберу твою мамку на замену и никогда больше её не увидишь, — пообещал я, зная, что мамка дороже чужой тётки. Хотя, откуда бы мне знать…

— Туда, — впервые за это время всерьёз испугавшись, моя маленькая пленница кивнула на одни серые стены с синими ставнями и яркими цветами у входа.

Терпеть не могу цветы.

Самый крайний, значит. Чтобы если что не первой сожрали твари пустоши?

Я дёрнул дверь на себя. Открылась легко, как если б только нас и ждали. Вряд ли, конечно. Нас нигде никогда не ждут. Сами приходим в недобрый час.

— Есть кто? — мой окрик разлетелся по комнатам, но ответа не принёс.

— Опять обманула? — я улыбнулся. Тем оскалом, который все называли диким. Хищным. Пугающим. — Значит, мамку не жалко, да? — девчонка замотала головой. Глаза стали огромными и наполнились слезами.

— Честно тут живёт, — бормотала она, растеряв всю спесь. — Правда, прошу эн… помилуйте.

— Ух ты какие слова мы знаем, — оскалившись, я кивнул на дверь. — Твой последний шанс. Приведёшь куда надо, так и быть. Пощажу.

Осознав, с кем решила играться, девчонка первая рванула к выходу, как бешеная собака, учуяв дичь.

— У Агнис, видать… примерка я слышала утром… — бубнила она на бегу. Пришлось идти самым крупным своим шагом, чтобы не казалось, будто бегу за соплей. Отряд остался на площади. Инзур переговаривался со старостой, остальные рассматривали вышедших сельчан. Кто-то лениво наблюдал за бабами, кто-то присматривал, чтобы народ не делал глупостей.

— Наверное… — неуверенно замерев на пороге, девчонка прислушалась и воодушевилась. — Точно тут! Голос её.

Я толкнул рыжую дверь плечом. Внутри дом казался чистым и окружённым заботой. С виду так и не подумал бы.

Небольшие сени тут же переходили в гостиную, где в белом наряде с длинными светлыми косами стояла ОНА. Свет из окна играл в её волосах, и хотелось протянуть руку, чтобы присоединиться к этим играм. Я выпустил пленницу и за два шага оказался рядом с девушкой в белом наряде. Пальцы легко обхватили кольцом её тонкое запястье. Если бы только не эти проклятые перчатки!

— Для меня наряжалась, да?

— Везде мужики одинаковые, — фыркнула она, но руку вырвать не пыталась. Нахмурилась, всматриваясь в маску сборщика. Что там разглядишь-то кроме глаз? — Как будто миры разные, а всё туда же. Где ж вас обучают вере в свою мужицкую исключительность? ТЫ откуда здесь взялся, чудо? Явно не местный ведь…

— Я из Тиамара. И пришёл я за тобой.

9.1

Девчонка выскользнула из двери, но мне было уже плевать на неё. Как и на закрывшую ладонью рот бабу, замершую с той стороны от девушки в белом.

Целительница. Вот ты какая.

Откуда ты сама взялась, раз не видишь в сборщике опасности и смеешь вот так говорить? Бесстрашная или безумная?

— Но буду твоим личным чудом, если не станешь упрямиться и пойдёшь по своей воле.

А если будешь, то просто сниму перчатки и…

Я опустил взгляд туда, где чёрная воловья кожа встречалась с её нежной, почти прозрачной. Настолько тонкой, что проступал зеленоватый оттенок вен.

Хотелось ощутить тепло под пальцами, но, вопреки угрозам, что-то внутри отказывалось её касаться.

В целительнице этой было что-то такое, чему я не знал ни названия, ни объяснения. И это что-то должно достаться брату. Опять. Всё лучшее. Всё самое желанное. Ему.

— Я даже дам тебе время собраться. И переодеться.

Возможно, даже отвернусь, так и быть. На этот первый раз.

— Но ты не сборщик... — целительница дёрнула рукой, я ослабил хватку, чтобы не наставить ей синяков, но не отпустил. — Не помню, чтоб в Тиамар дань отдавали ещё и людьми... — она сошла с самодельного примерочного помоста, больше похожего на крашеный ящик, и оказалась совсем невелика ростом. Едва доставала мне до ключиц. — Или у драконов закончились собственные лекари? Съели они их что ли? — тут же насмешливые нотки исчезли из голоса, превратившись в сталь. А я думал, что её бы с удовольствием сожрал. Хоть прямо здесь.

— Замуж я выхожу, не-сборщик, и готова поехать с вами после церемонии. Кто я, чтоб отказать нашим... хозяевам, да? — звучало совершенно неуважительно, даже презрительно. Сколько у них тут наглецов развелось. Надо бы проредить для профилактики. Говорят, хорошо помогает в выращивании культур. Сразу окультуриваются все массово. — Вы приглашены на торжество, разумеется. Отдохните, путь не близкий, уверена, Пустоши были не столь приветливы и гостеприимны, да? За столом, может, и поведаете — зачем в королевстве Тиамар захудалая лекарка?

— Ты. Едешь. Со. Мной.

Какой в Иркаллу замуж! Мысленно я уже разделывал её жениха, как оленью тушу. Сам стольких замужних попортил и перепробовал, без тени собственнических чувств. И вдруг прямо руки чесались этого неизвестного превратить в походный ужин.

— Отменяется свадьба. Тебе помочь снять платье?

— Пусти! — она дёрнула рукой сильнее, гневно уставившись на меня снизу вверх. Я тоже опустил взгляд. Грудь красиво лежала в вырезе платья. И от злости поднималась всё выше при вздохе, как будто сама лезла в глаза и ко рту.

— Не пущу. А будешь вырываться, появятся синяки. Мы оба этого не хотим, правда?

Я погладил её запястье мизинцем, не ослабляя хватки, чтобы не ускользнула. И без того полыхавшие гневом глаза вспыхнули солнцем.

Дерзость меня должна бы раздражать, но выглядело это всё крайне забавно. С её ростом и голосом тем более. Как мышь, решившая пищать на дракона.

— Мы никогда не нарушали возложенных обязательств, и раз меня тащат, как ещё один мешок с картошкой на ваш... Пик, то я хочу знать причину.

— Так вот какие фантазии? — я пожал плечами и, наклонившись, подхватил под живот плечом. Выпрямился, придерживая за зад, чтобы не упала, и, развернувшись, пошагал к выходу. Девчонка почти ничего не весила, как будто перед свадьбой её месяц голодом морили.

— На мешок картошки ты, кстати, не тянешь по весу.

Глава 10

Лиана

Н-да, не только самомнением мужицким похожи мой прошлый мир и этот! Что в фильмах в моей другой жизни, чо в балладах в эом мире, заезжие барды иногда горланили в трактире Кирты за кружку пива и миску похлёбки, похищение нежной девы всегда выглядело... ну, красиво. Благородный разбойник... или не очень благородный, но непременно широкоплечий, подхватывает красавицу на руки, она картинно ахает, а он несёт её к коню, ветер развевает ей волосы, музыка нарастает...

Вот что я вам скажу. Враньё. Наглое, бесстыдное, ничем не прикрытое враньё!

Плечо этого... этого... не-сборщика из Тиамара врезалось мне под рёбра с такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух разом. Я сложилась пополам, как тряпичная кукла, и мир перевернулся, в буквальном смысле! Потолок Агнес уехал вниз, пол вверх, а моё свадебное платье, над которым полдеревни корпело неделю, задралось так, что подол хлестнул меня по лицу.

— Пус... пусти! — выдавила я, но плечо давило в диафрагму, и вместо грозного требования получился жалкий сип.

Агнес за моей спиной... вернее, уже надо мной, потому что я висела вниз головой, издала странный, ни на что непохожий звук. Я слышала от неё такой один единственный раз, когда её кот опрокинул горшок с только что приготовленным рагу. Эо было нечто среднее между воем и иканием.

— Эн! — пискнула она. — Это ж невеста! Завтра свадьба! Нельзя же так!

Кто бы ее еще послушал!

Я почувствовала, как его плечо качнулось, вернее мы вместе качнулись и он шагнул к двери. Походка уверенная, размашистая, ему как будто вообще нипочем было, как будто он каждый день выносит из чужих домов девушек... а может и выносит? Вдруг это и есть его работа? У сборщиков продукты собирать, у этого девок?! Откуда мне знать, чем они там в Тиамаре развлекаются.

Кровь прилила к голове, в ушах зашумело. Мир прыгал перед глазами: дверной косяк, крыльцо, земля, чьи-то ноги... И его зад.

Вот это было, пожалуй, самое... нет, не примечательное и даже не унизительное. Унизительным было всё остальное. А зад этого типа был просто... он был прямо перед моим лицом! На расстоянии ладони! И мелькал, мелькал, мелькал с каждым его шагом: влево-вправо, влево-вправо, как маятник в часах старосты, только... Так, стоп, вашу машу, штаны!

Вот что зацепило мой взгляд, и я готова поклясться на чём угодно, что дело было именно в штанах, а не в том, что в них находилось!

Тонко выделанная кожа, мягкая даже на вид, того глубокого чёрного цвета, получавшегося только при двойном дублении с добавлением чернильного ореха. Мирра рассказывала, такую кожу умеют делать только мастера при дворе, потому что процесс долгий, дорогой и требует таких ингредиентов,что простому кожевнику не по карману. А швы! Ровные, как по линейке, ни одного кривого прокола, нити утоплены в кожу так, что пальцем не подцепишь. Это точно не сборщик. Они носят форменные штаны явно с простым швом. А это...

— Ты не сборщик, они не носят штаны с придворной выделкой!

Мимо проплыли покосившиеся ворота. Я увидела площадь вверх ногами и перевёрнутые лица односельчан, колодец с праздничными лентами, Рохана с отвисшей челюстью и тряпкой у уха. Никто не двигался. Все смотрели, даже сборщики, вот этих я узнала, в одинаковых штанах и с закрытыми рожами!

— Народ! — пропыхтела я, терять мне было решительно нечего, кроме остатков достоинства, которых и так не осталось. Поэтому, я, сбравшись силами, заорала, — Не стойте столбами! Позовите Эрика!

Никто не пошевелился. Н-да, спасение утопающего, дело рук сами знаем кого! Я замахнулась замолотила кулачками по тому, что было ближе всего и мозолило глаза!

Кулаки мои, жаль не отличались внушительными размерами. Мирра говорила, что у меня руки созданы для трав и перевязок, а не для кулачных боёв.

— Я требую перевернуть меня обратно!

И знаете, он послушался!

Вам советовали все эти коучи бояться своих желаний? Мне тоже советовали и я думала, что это такой маркетинговый ход.

Так вот..БОЙТЕСЬ!

Этот наглец буквально перекрутил меня как хулахуп вдоль шеи и теперь я висела точно так же, на другом плече. Рожей не в зад, а в перед.

Очень интересный способ показать себя со всех сторон, ничего не скажешь.

— Ещё какие-то пожелания будут? — уточнил он таким ласково-язвительным тоном, что все цветы на метр теперь завянут.

10.1

Перед — это вам не зад! Если там носом в поясницу ткнуться, то угроза чести и репутационные риски почти нулевые, а тут! Вот эта вся выпирающая и явно внушительная живописность...

— Т-ты что творишь! — схватившись за пояс моего телоносца, я чуть ли не кошку из йоги изобразила по прогибу в пояснице! Мой фитнесс-тренер был бы в восторге, а вот спина и руки, не созданные ни для чего, кроме целительства, нет! Буквально пара шагов этого нахала, и потные ладошки готовы съехать по коже. — Если не отпустишь, я... Я! Я сдеру с тебя штаны, и будешь светить голым задом на всю деревню!

— Сколько у меня сразу будет поклонниц. Ты же потом сама станешь ревновать, — отозвался он и собирался ещё что-то сказать, но, растолкав толпу зевак, к нам вышел мой жених.

Вылетел.

Злющий, как тысяча чертей.

Двинулся на сборщика с грозным:

— Убери руки от моей невесты! — зарычал он, как разъярённый медведь.

Сборщик хмыкнул (я чувствовала этот ехидный хмык всем телом), раскинул руки в стороны. Картинно, зараза, как лицедей на ярмарке, и я тут же поползла вниз, продолжая беспомощно цепляться за него, как кошка, которую у земли ждал питбуль.

А меня ждала грязная земля.

Просто мечтала о встрече с новеньким свадебным платьем.

Я уже почти поверила, что наше свидание неминуемо, а платье будет испорчено, как сильная рука подхватила меня снова и поставила, отодвинув за спину.

Это он меня от моего же жениха, что ли, вздумал защищать?!

Я собиралась возмутиться и тоже не успела.

Эрик пошёл в наступление, желая отомстить за мою публично поруганную честь пусть даже самому сборщику.

Я благоразумно отпрыгнула в сторону, понимая, что мой кузнец этого бедолагу снесёт, как дверь сарайчика с хлипких петель.

Но… Сборщик оказался полон сюрпризов. Он что-то сделал. Как-то увернулся так, как в фильмах про Джеки Чана, и мой кузнец оказался мордой в земле, а сборщик голыми руками (когда только успел избавиться от перчаток) держал его за шею. Эрик орал, сипел, будто его убивали, и… почему-то даже не пытался скинуть этого не дракона.

Я, действуя на каких-то странных инстинктах (не будем вспоминать Гарри Поттера и это вечное безумие и отвагу), подлетела к нахалу и ухватила его за руку, держащую Эрика.

— Ты что тут за фокусы устроил?! Отпусти его... — потребовала зло, но, подумав, всё же добавила примирительное, — пожалуйста.

Он замер. Повернул ко мне голову, опустил взгляд на мою руку. Как будто раздумывал, не отрубить ли за наглость. Потом снова уставился на меня. Сначала показалось, что в глазах мелькнул шок, но мужик отлично держал лицо и внезапно ухмыльнулся. Хищно, довольно, как поймавший дичь.

— Только потому, что ты просишь, солнышко.

Отпустив Эрика, он перехватил мою руку и выпрямился во весь рост.

— Не зря ты мне сразу понравилась. Люблю бесстрашных.

Эрик перевернулся на спину и стал отползать назад прямо так, на заднице, не сводя со сборщика полного ужаса взгляда.

Собравшиеся притихли и в шоке наблюдали за тем, как бесстрашный бугай, которого боялась и уважала вся деревня, пятится, как рак, от щуплого на его фоне сборщика. Да уж. У этих явно сегодня прибавилось очков в статус…

— Как я и сказал, свадьба отменяется, солнышко. Жених слегка не в себе. Но это временно, не переживай. Будет жив и даже здоров, если выучит уроки и запомнит, как себя вести. Идём, дам тебе время собраться.

Он потянул меня в сторону моего домишка, будто знал, где живу, бросив через плечо холодное и чёткое:

— Ждать здесь.

Похоже, у всей команды он за главного.

— Какое я тебе солнышко?! — возмутилась я, едва поспевая за размашистым шагом. Широкая юбка свадебного платья измялась и путалась в ногах, замедляя движения.

— Пока очень неласковое, — судя по насмешке в голосе, его ситуация искренне забавляла.

Было бы чему радоваться.

— Что ты сделал с моим женихом? Не тебе решать, что людям в этой деревне делать!

— Мне на людей в этой деревне вообще плевать, — он толкнул дверь моего домика плечом и вошёл первым, без приглашения, как хозяин. — Будь послушной девочкой, собери вещи и не дури. Не люблю быть жестоким и грубым.

— Серьёзно?! — фыркнула я, топая следом. — Ты сейчас груб! Невоспитан и хамоват! Пришёл в мой дом, как захватчик, а не гость... О! А вы ж и есть захватчики, да?!

Он выпустил мою руку, продолжая смотреть на меня, как на загадку вселенной, и опять улыбнулся. Теперь иначе, не как там, на улице.

Вот не просто так им рожи масками закрывают. Чтоб люди их улыбок не видели. Это ж оружие массового поражения. Ямочки эти ещё... И черти в зелёных глазах прыгают... Так и подтачивают съездить по наглой роже.

— Даже не представляешь, насколько я сегодня не грубый, солнышко. Моё воспитание безупречно, мы просто ещё не перешли к той стадии знакомства, когда было сподручно его проявить. Но мы туда непременно доберёмся. Если ты не будешь вредничать, то очень быстро. — Звучало как какое-то обещание, смысл которого я пока не могла разгадать за неимением доступа к данным для анализа. — Мы, захватчики, вообще скоры на расправу. Не вынуждай меня тоже показывать характер. От этого могут пострадать люди, а они тебе дороги, как мы выяснили.

Он опёрся на закрывшуюся дверь и скрестил на груди руки, предварительно вернув назад перчатку. Его будто вообще не оскорбило моё презрительное «захватчики». А до пояснений, что произошло с Эриком, он вообще не снизошёл.

— Постарайся не тянуть время. Мы не хотим оказаться в сердце пустоши ночью.

— Выйди, — я махнула на подпираемую им дверь, — или отвернись. — Мне нужно переодеться. Я не собираюсь нестись через Пустошь в свадебном наряде! И вообще, зачем вам понадобилась заурядная лекарка?

— Я выйду в дверь, а ты в окно? — он нагло путешествовал по моему наряду взглядом, как будто облизывал. — Но в доказательство наличия воспитания и уважения к женщине я готов отвернуться.

Он демонстративно оттолкнулся от двери и встал к ней лицом.

Рожей!

Надменной. Наглой. Самоуверенной. Красивой рожей.

— Заурядная ни к чему не нужна. Но ты-то тут при чём?

10.2

— Потому что я и есть заурядная лекарка. --- Пробормотала я, возясь с лентами и крючками.

— Я так не думаю. Да и ты сама тоже так не думаешь.

Нет, откуда он такой взялся? Все-то он знает. И будто спиной меня видит насквозь. Ещё и солнышком дразнит! Как будто что-то знает. Жених меня и тот так не называл. А этот… Не может же он в самом деле знать. Или меня на убой везут?

Да нет же. На придумываю себе сейчас. Правильно говорят, что у страха глаза велики.

— Так кто ты такой, не-сборщик?

— Не сборщик, — подтвердил он и щедро (судя по тону это большая привилегия) позволил: — Можешь называть меня Кас. Ты так пыхтишь, как будто не справляешься. Помочь?

--- Нет, конечно! --- возмущенно фыркнула я, --- сама справлюсь, не сборщик Кас.

— Это тебя жених учил со всем самой справляться и помощи не принимать? С чем еще ты справляешься сама, солнышко?

Мне показалось он собирается повернуться, но он только перенес вес с одной ноги на другую и размял плечи.

— Не сборщик, — подтвердил он и щедро (судя по тону это большая привилегия) позволил: — Можешь называть меня Кас. Ты так пыхтишь, как будто не справляешься. Помочь?

--- Нет, конечно! --- возмущенно фыркнула я, --- сама справлюсь, не сборщик Кас.

— Это тебя жених учил со всем самой справляться и помощи не принимать? С чем еще ты справляешься сама, солнышко?

Мне показалось он собирается повернуться, но он только перенес вес с одной ноги на другую и размял плечи.

Я аж дышать перестала. С момента моего попаданства такие наглые морды в этом мире встречались впервые! Нет, конечно же в таверне у Кирты встречались разного пошиба храбрецы и желающие пофлиртовать, но статус невесты Эрика давал защиту. Собственно, именно потому, прикинув риски, я и согласилась на этот брак... А этот же не местный, вообще ничего не боялся... Хотя, с чего бы ему боялтся... не спеша с ответом и сражаясь с лентами я прокручивала в голове стычку незваного гостя с моим кузнецом. Что-то у него с руками. Он, определенно маг. Магия в этом мире не редкость же. Иллюзию что ли он на него нагнал? А на мне решил не упражняться?

— Отшивать наглых мужиков умею прекрасно, — пробубнила я. Этого, конечно, вряд ли отвадишь. Он приехал с отрядом, с четким намерением меня увезти и вряд ли отступиться, если у него приказ. — Зачем я драконам? Уж здесь-то мы одни и ты вполне можешь сказать причину. Я же все равно ее узнаю.

— Зачем ты драконам, спросишь у них, — этот крепкий орешек оказался куда упрямее нашего блокбастерского. Непробиваемый буквально. — Могу только за себя говорить. Но про меня ты не спрашивала.

--- Что тебе от... --- я запыхалась, подпрыгнула на месте, натягивая штаны, на разгоряченную кожу они налезали с трудом, --- что тебе от меня надобно, старче? Как будто жив, здоров как бык, спина явно не болит

— Я не стар, немногим старше тебя, судя по всему, — не похоже, чтобы его задело, конечно. Начинаю думать, что его задеть задача со звёздочкой. — Мне от тебя ничего, кроме любви.

--- Поразительная стойкость... я не верю в любовь с первого взгляда. Есть... физика и химия... эм... как же тебе объяснить... притяжение? Вдруг у меня изо рта воняет? А ты любовь...

— Ты же лекарка, — уверенно перебил он. Ну вот что ты будешь делать. Никакие аргументы его не берут. Чума, в не мужик.

— или я необразованная, --- я даже палец подняла для внимания, -- что так и есть, и тебе со мной даже говорить не о чем.

— Я всему тебя научу. Сам. — пообещал он и даже со спины это звучало очень двусмысленно.

Я решила благоразумно проигнорировать и фыркнула.

— Или наоборот все? Вдруг у тебя ноги воняют и с тобой разве что про сборы говорить можно? Понимаешь? --- Нацепив блузу, я на ходу начала шнуровать декольте. Мысли мои витали о сумке, стыдной книге с записями о драконе, ее совершенно точно нельзя здесь оставлять, а еще амулет Мирры, с этой ее Гулой, единственное что я могла взять в память о матери.

— И когда звёзды коснулись ее волос, серебряной проседью вечности. Терновый куст сквозь меня пророс, лишив, и сна и беспечности, — он начал читать какие-то стихи, надеюсь, не собственного сочинения. При этом зачем-то поднял одну ногу. Я не сразу поняла, что собирается снять сапог. — И если острый кинжал ее взгляда, способен только колоть и резать. Пусть кровь моя прорастет садами вдоль кромки леса.

Он стянул сапог и поднял его за голенище вверх, как знамя.

— Ещё какие-то возражения?

--- Ну... с тобой все понятно, а со мной есть вопросы.

--- У меня к тебе? Масса. Это повод узнать друг друга лучше. Впереди долгий путь до Таимара. Успеем задать все.

--- Ну явно не про любовь. Я с незнакомым мужиком личное обсуждать не собираюсь! --- ворча себе под нос, я носилась по дому, складывая в сумку сменное белье вперемешку со склянками первой помощи. --- Так, стоп. --- Меня внезапно осенило. С чего вдруг я себя рядом с незнакомцем чувствовала настолько безопасно? Собираться начала и вообще... --- Ты ж меня не на казнь ведёшь?

--- А тебя есть за что казнить? --- он резко развернулся, так и оставшись в одном сапоге. Прищурился с подозрением и стал натягивать сапог назад.

--- Эй, это я тебя спрашиваю! -- собрав свою торбу, я подошла к нему вплотную и ткнула пальцев в грудь. Он запрыгал на одной ноге. --- Я. Тебя. Зачем меня везут в Тиамар?

— Не казнить, успокойся, — он выпрямился, отряхнул перчатки друг о друга и кивнул в сторону моей торбы. — Ты собралась? Если мы уедем в ночи, то имеем куда больше шансов отправиться в Иркаллу, чем от королевских палачей и драконьего огня.

--- Уже радость... Да... я собралась... я могу попрощатся с женихом? И с другом?

При слове жених его лицо посерело, как небо перед грозой. Мгновенно. Так бывает в мае, солнечный день за секунду превращается в сумерки и дальше ливень с громом, холодным ветром и градом.

— Не наедине. И недолго, — коротко бросил сборщик, протянул руку и забрал мои пожитки, закинув их на плечо. — А ещё говоришь, что я недобрый…

Глава 11

Лиана

Знаете, в чём главная проблема прощаний? Нет, не в слезах, комке в горле и прочей ванильной чепухе, это всё лирика для бардов. Главная проблема в том, что к ним невозможно подготовиться.

Я дёрнула ручку двери, она привычно скрипнула, чтож, видимо я так и не позабочусь о том, чтоб ее смазать. Фыркнув, переступила порог и… замерла.

Казалось что вся Тихая Заводь собралась у меня во дворе! Ну, или добрых три четверти. Видимо, пока мы с этим наглым мужиком собирались, девчонка, которую он таскал за шиворот, успела оббежать каждый дом и поднять народ. Молодец, зараза. Ей бы в военные корреспонденты, оперативность на уровне.

Десятки лиц, знакомых до последней морщинки: Хильда с перевязанным пальцем, Рохан с выданой мной тряпкой у уха, дед Ойген с прямой, как палка, спиной, Кирта, явно успевшая приложиться к кружке, судя по румянцу, староста со своей вечной фляжкой за поясом, бабы у колодца, дети за спинами матерей… Вот она, моя привычная жизнь, вернее то, какой она казалась еще этим утром…

Напротив сельчан, окружив мой дом стояло кольцо сборщиков. Они стояли ровно, как волки, обложившие овчарню и точно знающие, что овцы никуда не денутся. Между ними и деревенскими — метров пять моего двора, как нейтральная територия… хотя, нет, на ней стоял Эрик.

Мой жених… ну, или уже бывший жених, учитывая, что свадьба только что была отменена не-сборщиком в придворных штанах, стоял посередине этого своеобразного плато, широко расставив ноги и с топором в руках!

Не кузнечным молотом, нет. С настоящим боевым топором, тем самым, что висел у него над очагом и который он точил раз в месяц «на всякий случай».

Случай, видимо, настал.

Грудь его вздымалась тяжело и часто, рубаха промокла от пота, а костяшки побелели на рукояти. Русые волосы выбились из узла и прилипли ко лбу.

Но смотрел он не на меня.

Он смотрел за моё плечо. Туда, где стоял этот невозмоный чужак и в глазах моего жениха было нечто такое, от чего мне стало по-настоящему страшно. Не за себя, за него самого, потому что я точно знала, чем закончится эта его храбрость.

Буквально десять минут назад мой незванный гость уложил его голыми руками, но тогда Эрик был без оружия и… без публики. Сейчас у него и топор, и зрители, а значит, отступать он не будет, и тот, второй, стоящий за моей спиной тоже вряд ли окажет милость еще раз. Вашу машу, мужская гордость точно самый надёжный способ попасть на тот свет, это я вам как лекарьговорю!

— Эрик, — я сошла с крыльца, стараясь, чтобы голос звучал твердо, не умоляюще, нет, он это почует и разозлится ещё больше, решит, что жалею. А жалость для Эрика хуже оскорбления. — Убери топор.

— Не подходи, Лиана, — он даже не повернул головы. Продолжал буравить взглядом не-сборщика за моей спиной. — Отойди от него.

— Эрик...

— Я сказал: отойди.

Вашу машу, ну вот что ты будешь делать с этим быком упрямым! Классическое ригидное мышление в состоянии острого стресса: тоннельное восприятие, фиксация на угрозе, полное игнорирование контекста. Ему сейчас хоть всю энциклопедию по конфликтологии зачитай — не услышит. Он видит только врага, забравшего его женщину.

Я сделала ещё шаг, потом ещё один. Встала между ним и хижиной, уложила руки на колючие щеки, пытаясь заставить посмотреть на меня и, ура, он опустил взгляд!

— Лиана, уйди с дороги.

— Нет, сперва ты выслушаешь меня, а потом будешь размахивать топором… или нет..

— Они тебя не заберут.

— Эрик...

— Не позволю! — рыкнул он так, что Хильда за его спиной охнула и прижала ладони ко рту. — Они приехали, отменили нашу свадьбу, а этот тащил тебя на плече на глазах у всей деревни, а я должен стоять и смотреть?!

11.1

— Ты должен думать! — я повысила голос, потому что шёпотом до него сейчас не достучаться. — Головой, Эрик!

— Я и думаю!

— Нет. Ты не думаешь. Посмотри вокруг, — я схватила его за подбородок и развернула голову. — Видишь? Ну? Видишь их?

На нас смотрели сборщики, с мечами и арбалетами. Каждый из них стоил в бою десятерых деревенских мужиков, если не больше… Сборщиков набирали из лучших воинов империи, а мы тут, вашу машу, кузнецы да рыбаки…

— Видишь Рохана? — продолжила я безжалостно. — У него крючок в ухе сегодня утром был, хороший воин он? А еще у него дома дети. А Берта видишь? У него жена на сносях. Знаешь, что будет с Хильдой, если ты сейчас кинешься на них с топором? Они ответят, всем.

— Я не...

— Ты подставишь каждого в этой деревне. Правда хочешь, чтобы из-за тебя пострадали люди Тихой Заводи?

— Они не имеют права тебя забирать, — голос Эрика стал тише, глуше. Уже не рык, что-то больше похожее на боль. — Ты ведь тоже часть Тихой Заводи, Ли.

— Имеют. И мы оба это знаем, — я погладила его по скулам. — Они имперские, Эрик. Имеют право на всё, что захотят. Такие правила. Не мы их писали и уж точно не нам их менять… Я вернусь, как только сделаю то, зачем им понадобилась, вернусь. Слышишь?

— А если не вернёшься? — Почти шёпотом выдал он.

— Тогда... — Вот сейчас было трудно, по-настоящему трудно, потому что врать Эрику я не умела. — Тогда не жди.

— Ли…

— Послушай меня, если встретится девушка... подходящая тебе, настоящая, не такая вредная зараза, как я... куй железо, пока горячо, не теряй время… как потерял со мной.

Он опустил топор, лезвие мягко ткнулось в землю, а я привстала на носочки. Это было нелегко, учитывая разницу в росте. Эрик был на голову выше любого мужчины в деревне, а я, как неделикатно выразился Финн, мелкая. Мне пришлось вцепиться в ворот его рубахи, чтобы не потерять равновесие, подтянуться и поцеловала его сама, впервые. Губы его были сухими и растрескавшимися от жара кузни, борода уколола щёку — бесила меня эта борода, прямо до белого каления, но сейчас я старалась не реагировать, мне хотелось подарить ему… надежду?

За все месяцы, что мы были помолвлены, он целовал меня: коротко, бережно, но всегда осторожничая, как будто боялся сломать. А я… позволяла или лучше сказать… терпела? Нет, не потому что было неприятно, просто... не чувствовала ничего. Вообще ничего. Ни пресловутых бабочек в животе, ни учащённого пульса, ни хотя бы лёгкого покалывания...

Эрик замер. Не обнял, не притянул к себе, замер, а я отстранилась первая. Глаза щипало, но плакать я себе запретила.

— Позаботься о себе, — прошептала я. — И о Тихой Заводи тоже, пожалуйста?

Он молча кивнул, а я повернулась уже готовая сказать не-сборщику, что готова и чуть не споткнулась о Финна.

Рыжий, вихрастый, с веснушками на мокрых от слёз щеках, он стоял прямо передо мной. Нижняя губа дрожала, кулаки были сжаты, а в глазах, больших и круглых, как у щенка, горело отчаяние.

— Финн, — я присела перед ним, положив ладони ему на плечи. — Посмотри на меня.

— Я пойду за тобой, — выпалил он. — Прослежу! Они тебя не...

— Нет, — я сжала его плечи крепче.

— Но я...

— Финн! — я наклонилась к нему так близко, чтобы видеть каждую веснушку. — Ни за каким караваном ты не побежишь, слышишь? Я тебя знаю. Знаю, что ты уже всё придумал: спрячешься за кустом, потом за камнем, потом за деревом и будешь красться следом, как самый незаметный лазутчик в истории Пустошей. Только вот ты рыжий, Финн. Рыжий! Тебя знаешь как далеко видно! А в Пустошах, это тебе не прятки за сараем Рохана. Там твари, чёрный огонь и верная смерть.

Он захлюпал носом и понуро опустил голову.

— Зато мне от тебя кое-что нужно, — я понизила голос до заговорщического шёпота. — Задание. Важное. Кроме тебя его выполнить некому.

— Какое?

— Хижина, — я кивнула в сторону своего покосившегося домишки. — Мне нужно, чтобы кто-то за ней присмотрел. Поддерживал очаг хотя бы раз в неделю, чтобы сырость не завелась. Проверял ставни ну и подкармливал козу у Агнес. И... — я помедлила, — как приедет лекарка из Заречья, передай ей мои записи. Там полностью расписано кого и чем лечила. Понимаешь, насколько это серьёзно?

Финн кивнул.

— Дай слово, — потребовала я. — Что останешься и не побежишь следом.

— Обещаю, — сказал он глухо. — Но если до конца лета не вернёшься...

— Вернусь. А теперь дай обнять тебя, пока я не передумала.

Он ткнулся мне в плечо, костлявый и нескладный, но все еще по-детски доверчивый. Я обняла его крепко, чмокнула в вихрастую макушку и выпрямилась.

Всё.

Больше тянуть было нечего.

Я повернулась к не-сборщику. Он стоял на крыльце моей хижины.

— Я готова.

Глава 12

Кассиан

— Кронпринцу нужно лечение.

Мы уже миновали относительно безопасную лесную зону, отделявшую деревню от земель Пустоши, как тонкий пояс на женском халате. Прорваться сквозь него не стоит труда даже какому-то мелкому хищнику, не то что жившим здесь чудовищам.

Из-за вечного падавшего прямо с небес пепела, темнело здесь раньше и пейзаж казался зловеще-унылым. Даже опытные бойцы всегда шли по Пустоши, взведенными, как заряженный арбалет, выпрямившись в седлах и готовыми отразить атаку неизвестного в любой момент.

Еще в деревне я сразу сообщил лекарке, что поедет на моей лошади. Причем, спереди.

На мое примирительное “не чтобы тебя потискать, как ты решила, а чтобы спину тебе собой прикрывать, солнышко”, — она только фыркнула, но благоразумно, послушно села на мою кобылу. Правда, постаралась нигде со мной не соприкасаться. Временно, конечно. С непривычки уже скоро устала в седле и отдала мне чуть не весь свой вес, спасая задницу от синяков и ссадин.

— Теперь могу поделиться с тобой этим знанием.

Понимаешь же сама, что раньше было нельзя. Здесь, на землях Велариса, где каждый спит и видит свергнуть драконье иго, о болезни наследника знать не должны. Возможно, слухи доползают, но какая цена у тех слухов? Три медяшки? Другое дело, когда это версия официальная, от сборщиков, прямиком из столицы. Расползется мгновенно как чума от дома к дому и потом не вытравишь из инакомыслящих умов. Начнутся бунты, восстания и заговоры.

— Твоя задача его вылечить. Кто-то сказал Императору, что ты поставила на ноги старика с перебитой спиной. Повторишь подвиг — хорошо заработаешь.

А не повторишь отец будет в бешенстве. Его вообще сложно называть диплотматичным. Правитель Тиамара все решает либо кнутом, либо пряником. И брат мой такой же. Ни соврать, ни приукрасить. Слишком грубо. Он бы точно сразу сообщил девчонке, кто есть кто, а я предпочитал, чтобы она дальше верила, что говорит с недраконом. И ненависити с порога меньше, и шансов установить диалог больше.

— Эн, там впереди стоянка чья-то, – доложил наш разведчик, шедшиий всегда первым, чтобы предупреждать об опасностях. — Прикажете обходить?

— Чья, не знаешь?

Драконий нюх может многое учуять. Распознать зверя, как хищник – легко, но с демонами и прочими сущностями нематериального мира не справляется. Они либо пахнут пеплом, либо гнилью, как все неживое, либо не пахнут вовсе.

— Не могу знать, эн.

— Делаем крюк.

Рисковать я не хотел. Особенно девчонкой. Сила целителя для многих жителей пустоши просто находка. Ни за какие деньги не купишь. Если это местные. то попытаются ее отбить. Ладно бы целительница была на нашей стороне, так ведь она может улизнуть по доброй воле. Лучше уж пожертвовать временем и рискнуть обойти чужую стоянку, чтобы поискать свое место для ночевки.

Разведчик кивнул и поскакал в начало отряда, чтобы передать направляющему приказ.

Мы с моей добычей ехали в самой середине. Так безопаснее.

Сборщики прекрасно знали, кого защищают. За потерю целительницы каждый из них рискует лишиться головы. За смерть принца вырежут всю семью. Рисковать никто не хотел.

Что-то заскулило слева в покореженных кустах, голые ветки сплелись как любовники и в сером мареве тумана казалось, что они живые, что смотрят на тебя и тянут к тебе свои щупальца. Видно где-то недалеко болотистые топи. Судя по запаху стоячая вода пожрала кого-то и теперь гордо сообщает о победе гнилостным запахом разлагающегося тела.

Моя целительница напряглась и резко развернула голову на вой.

— Полегче, бесстрашная. Правило пустоши номер один: бойся посмотреть на что-то или кого-то. Один неудачный взгляд и твой мозг тебя больше не слушается, а тело само идет в прожорливую пасть.

Я дернул повод, чтобы лошадь не вздумала что-то сожрать с ветки. Отравится еще. Запасных у нас нет. Мы вышли налегке, без телеги для груза. И без пустых коней, чтобы отряд был мобильным и доставил ценный груз поскорее.

— Так ты что, в самом деле ничего не боишься?

12.1

Не бывает таких. Тогда почему… Почему она спокойно схватила меня за руку, как будто бесстрашная и безгрешная.

— С чего бы? Только дураки ничего не боятся…

Очень правильное замечание и все же ее не трясло в панике. Она не билась в истерике и не смотрела на меня как на самый страшный свой грех. Почему?

— Вот и я так думаю… Расскажешь?

— Ха, так я сразу и выдала все сборщику Тимарова отродья! — для умной она, конечно, слишком смело выражается. Как будто терять ей нечего. — А ты чего? Наверняка сейчас скажешь, что ничего?

Отряд повернул вдоль илистой, грязной реки. Воздух стал тяжелее и я натянул на лицо маску повыше. Смысл этой части наряда был не только в том, чтобы скрывать лица, но и в том, чтобы прятать их от ароматов пустошных земель. Чем тут только не воняло. Некоторые запахи могли вызывать галлюцинации, некоторые — опасные отравления.

— Только дурак ничего не боится, — передразнил я.

— Ах вот как. А ты не дурак, да?

— Да вроде нет. — Я протянул ей маску и велел надеть, пояснив, что приказано довезти ее живой. — Целитель у нас теперь, конечно, в отряде есть. Но самого целителя если что откачивать некому. Пустошь и вашего брата тоже не пожалеет. Если ты, конечно, не Соларион.

— А... что же... — целительница послушно натянула ткань на лицо. При первом знакомстве, я решил, что проблем с ней будет целый букет, но девчонка вела себя благоразумно. То ли пыталась усыпить бдительность, то ли не глупенькая от рождения. — Этим единорогам, в смысле мифическим существам все нипочём, да?

— Единороги дохнут так же как и мухи, поверь, — я кивнул в сторону реки. Тонут, голодают. Что им тут жрать? Ветки?

Деревья из тех, что не покрыты пеплом, щеголяли мшистыми клоками лишайников, похожих на паутину гигантских насекомых. Негусто для травоядных. — Если ты о разумных существах, многие уже давно мутировали в адаптации, а слабые подохли. Естественный отбор сильных особей. Ничего необычного.

— Тогда чего Соларионы бы выжили? —

не унималась девчонка. Неужели в их деревне с символами Гулы на каждом шагу не рассказывали детям эти сказки про солнечных людей и возвращение жизни?

— Это их земля, солнышко, — пояснил я. Говорить, что земля их было неприятно. Потому что теперь-то наша. Однако, в отличие от отца и брата я всегда признавал, что можно заставить людей нас принять, но землю? Земля нам не подчиняется. Для нее нет законов и нет диктатуры. Она живёт сама по себе. И может дать нам жить на ней или нет.

— Она их любит. Верный пёс не кусает кормящую руку. Эта земля не мертвая, как все считают.

Как считает мой отец и брат. Я бывал здесь и раньше. Своими ногами по ней ходил. Я знаю правду лучше них.

— Она убивает тех, кто ей не нравится, ждёт хозяина, как спящий на пороге запертой хижины пёс. Рычит, не подпускает чужаков. Бока ввалились, ребра торчат. Чем эти ветки не ребра?

Охраняет дом до прихода хозяина.

Часть отряда впереди нас затормозила ход, я осадил кобылу, заставив идти аккуратным шагом. Что-то впереди насторожило нашего разведчика.

Снова.

Ничего удивительного. Пустоши самая опасная и самая непредсказуемая территория нашего мира. Ни одна другая земля не населена таким количеством чудовищ и злых сущностей.

— Если вдруг что-то случится, ты не бежишь, не кричишь, слушаешь меня, — предупредил я. — Встреченные неприятности это не твой счастливый билет назад домой, а путевка в Иркаллу пряммым ходом, ты же это понимаешь, солнышко?

12.2

Я хотел быть уверен, что в случае опасности она хотя бы не станет мешать себя защищать.

— Я смогу тебя защитить, но будет здорово, если ты попытаешься мне в этом не противостоять, договорились?

— Ну мы ж выяснили, что здесь дураков нет, — серьезно кивнула она. — А в богов и твоих и моих мы не верим? Гула и Тимар нас не сохранит?

Вот только понадеялся, что не дурочка, и на тебе. Ещё одна доверчивая. Даже я, выросший под боком у главного жреца, и то понимал прекрасно: Богам плевать на одну маленькую жизнь. И даже на один маленький десяточек. Просто Тьфу и все. Особенно с их бессмертной вечностью.

— Боги далеко, солнышко, а твари ими посланные вот тут, рядом. Так что защищать тебя буду я, а не Гулла. И уж точно не Тиамар. Она не слишком любит целителей, знаешь ли.

Впереди что-то застонало. Небо потемнело. Воздух стал тяжёлым.

— Было бы удивительно, чтоб любила... Я не так чтоб хотела бы доверить свою жизнь тебе... но выхода у меня все равно нет…

Отряд встал. Стоны стали похожими на плач. Деревья, вернее то что от них теперь осталось, зашевелили своими колючими ветками. Как будто были сухими стражами, готовыми проткнуть нас всех разом.

— Скажи мне, солнышко, ты же не убивала никого в последний месяц?

Сборщиков отбирали тщательно. Правило чистых рук соблюдали беспрекословно. Пустошь не любила тех, кто нес насильственную смерть. Не любила омытые кровью невинных руки. Сюда мы прошли и плакальщиков не встретили, состав делегации изменился ровно на одного человека. И это очень-очень плохая новость.

— Я?! Я целительница, а не душегубка.

Да понятное дело. Целители же маги жизни, но всякое случается.

— Курицу зарезала своими руками? — Предположил я.

Курица не та причина, которая пробуждает плакальщиков, конечно…

Откуда они тогда? Уже кто-то побеспокоил, а нам не повезло нарваться? Так тоже случается и если ты чист, то пройдешь спокойно мимо. Плохо дело, если не чист.

— Подумай хорошо, — посоветовал я. — Иначе все тут останемся.

Плакальщики — огромные сферы, похожие на вырванные из черепа человеческие глаза вместе с торчащими сосудами. Из зрачка,против законов биологии течет кроваво-гнилостная жижа,похожая на слезы. Плакальщики тебя не видят, но могут учуять шлейф отнятой жизни и тогда зрачок превращается в полную зубов пасть. Эти твари не жрут мясо, только раздирают на части. Их пища крики агонии и смерти.

— Живность я не держу, тушки покупаю у нашего мясника, на тот свет я тоже никого не отправляла, так что нет.

— Это хорошие новости.

Ребята уже перегруппировались, чтобы закрыть нас коробкой со всех сторон. Живые щиты для самого ценного груза. Даже при отсутствии у меня дракона, я все еще оставался сыном правителя. Сыном, убившим его любимую женщину. Отец часто повторял, что мать была всего лишь человеком и поэтому не спраивлась. Она была слаба. Слабость, которую он ей прощал как женщине, мне и брату не позволялась.

Быть сильным стало религией. Он научил этому Дариуса и упрямо твердил мне. Особенно когда понял, что дракона у меня не будет. Быть сильным и не иметь дракона в его голове не могло стоять рядом. Я стал второстортным.

Однако болезнь брата многое изменила. Мы все прекрасно понимали, что править он может головой, но не мечом. Так что запасной сын, пусть тоже ущербный, очень пригодился. Позиция отца изменилась. Люди по-немногу учились видеть во мне левую руку Императора. Правой так и остался Дариус. Более продуманный, более жесткий, более серьезный. Предсказуемый и оттого менее пугающий.

Мы двинулись навстречу плакальщикам медленным шагом. Они не любили резких движений, ощущали страх и просыпались от чувства вины. Тяжелая совесть могла убить. На этих землях так точно.

Я сильнее натянул поводья, чтобы контролировать каждое движение кобылы и целительницы тоже.

— Сиди тихо и не дергайся, — велел я ей, склонившись к уху, чтобы шум не протевожил слепые пока на наше счастье глазницы.

Мы почти миновали опасную зону, но лошадь Маврика, шедшего слева от нас, наступила на что-то, испугалась и заржала. Я выругался, послав сборщику злой взгляд.

Висевший прямо над нами глаз стал расти. Зрачок приоткрылся и показались острые зубы. Десятки зубов. Черные, с противными склизкими следами гнили.

— Остановиться, — приказал я. — Маврик растяни щиты.

— Не удержу от стольких, эн, — отчитался воин, но вязь магиии заколола кожу.

— На меня не нужно, прикройте целительницу.

Голодный плакальщик уже открыл пасть полностью и наклонялся к нам, прицеливаясь. Несколько его собратьев проснулись по цепной реакции.

Я снял перчатки, выпутал ноги из стемян и встал на круп лошади, опираясь рукой на плечо целительницы.

— Сиди смирно, поняла?

Плакальщик заметил назойливое движение. Среди замершего, почти незаметного для них отряда я был целью.

Я схватился руками за отростки, похожие на ошметки тканей. Плакальщик земетался, попытавшись меня скинуть. Я висел у него на “хвосте”, ноги мотыляло из стороны в сторону, на плечи капала ядовитая жижа и разьедала стальные пластины.

Плакальщик зашипел, потом завыл. Его собратья, пробуждаясь, присоединились к противному хору. В ушах гудело. Я продолжал держать тварь обоженными руками. Что такое руки, если мы можем остаться без голов?