Read the book: «Слова в дни памяти особо чтимых святых. Книга пятая: сентябрь»
Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви
ИСР19-912-0480
От редакции
Издательство «Сибирская Благозвонница» продолжает публикацию цикла богослужебных проповедей митрополита Омского и Таврического Владимира (Икима). Новая его часть называется «Слова в дни памяти особо чтимых святых». Эти Слова являются своего рода логичным продолжением серий «Вечное сокровище», «Врата покаяния» и «Сияние Пасхи», где толковались литургические Евангельские и Апостольские чтения на весь богослужебный год.
Традиционно многие церковные проповедники наряду с толкованием чтений из Священного Писания посвящали свои проповеди изложению житий святых угодников Божиих. Ибо, как писал преподобный Иоанн Дамаскин, «невозможно не праздновать памяти святых». Значение святых угодников Божиих, как замечает Дамаскин, в том, что на их крови «созидается Церковь», которая поэтому и прославляет «святых как друзей Божиих, противоставших греху до крови и излиянием ее за Христа подражавших Ему, ранее пролившему за них Свою собственную кровь… в жизни шедших по стопам Его», так что их жития становятся для всех последующих христиан своего рода живыми иконами, примерами богоугодной жизни, и «поэтому и смерть святых празднуется, и храмы им воздвигаются, и изображения начертываются». В чем же заключается значимость святых для нас?
Во-первых, в том, что они являются нашими как личными, так и отечественными и общеправославными небесными заступниками и ходатаями пред Богом, и мы можем обращаться к ним с молитвой. Так, по словам митрополита Владимира, «мы молимся новомученикам и исповедникам Российским, и они молятся за нас с высот Небесного Царствия» (С. 100).
Во-вторых, святые важны для нас в том, что они являют нам многочисленные образцы для подражания в подлинной христианской жизни: «Ведь… христианской святости можно достичь самыми различными путями» (С. 74). Святые и сами достигли святости и вечного спасения и нам помогают достичь этого: «Ведь святость – это то, к чему должен стремиться каждый христианин. И если каждый из нас будет по мере сил стараться следовать примеру, поданному нам упоминавшимися здесь святыми епископами, – Собор… всех святых земли Русской, несомненно, пополнится новыми именами» (С. 239).
Так, по словам митрополита Владимира, «многому можем мы научиться у Киевских подвижников: и упорному труду, и терпеливому преодолению трудностей, и смирению, и самоотверженной готовности пожертвовать всем ради Господа и ближних… Но главное – искренней, горячей вере в Бога, упованию на Него, любви к Нему и стремлению всегда и во всем следовать Его заповедям. Без этих веры, упования и любви все перечисленное выше не имело бы никакого смысла – да и попросту было бы невозможно» (С. 121).
Автор, излагая жизнеописания тех или иных подвижников, задается вопросом об их актуальности для нас, современных русских православных христиан, и отвечает на него, несомненно, положительно при определенных не внешних, но внутренних условиях, зависящих от каждого христианина: «Может ли нынешняя Москва считаться святым градом, а нынешняя Россия – Святой Русью? Убежден, что никто не сможет усомниться в этом, если святыми – истинными учениками Христовыми – будем становиться мы сами, если будем исправлять себя и свою жизнь, вдохновляясь примером огромного сонма праведников – в том числе и Собора Московских святых. Конечно, далеко не каждый из нас станет князем или епископом, сподобится мученического венца или просияет аскетическими подвигами, как те святые, память которых мы с вами сегодня вспоминаем. Но подражать следует не столько внешнему, сколько сути. Будем же стараться уподобиться Божиим угодникам земли Московской в их смирении, в их искренней любви к Господу, к каждому человеку в отдельности и к Церкви и Отечеству в целом, в их готовности пожертвовать всем ради служения Создателю и своим ближним, в их верности Христу “даже до смерти”, в их стремлении соединиться с Отцом Небесным и творить Его волю всегда и во всем. Будем выполнять и их заветы, стараясь изучать собственную веру и учить этому своих детей, и не поступаться верностью Христу ради угождения духу века сего» (С. 21–22).
Все мы неравнодушны к судьбам нашего Отечества, и его спасение и благоденствие для христианина означают «шествование по стопам святых» угодников Божиих в избранной каждым соответственной мере. «Но дело воссоздания Отечества каждый должен начинать с себя. Чтобы прочным было духовное созидание, чтобы крепли вера, надежда и любовь христианская, мы должны подражать святым отцам в “каменной” твердости их добродетелей, в неколебимой верности Богу и Церкви, в мужественном противостоянии тлетворным соблазнам, в терпеливом перенесении скорбей – с благодарением Всевышнему и упованием на милость Его» (С. 40–41).
С другой стороны, автор далек от идеализации жизни святых угодников Божиих и показывает их ошибки на пути спасения и исполнения своего служения Богу: «Не у всех упомянутых здесь святых этот путь был простым и прямым – но искреннее стремление каждого из них жить по-христиански в конце концов “выпрямило” все ошибки и отступления, если они и были, и привело этих людей к их главной цели – в Царствие Небесное» (С. 74).
О жизни святых автор говорит просто, ярко и убедительно. Книга поможет осмысленно участвовать в богослужебной молитве избранному святому. Полезной окажется данная книга и для священников при составлении проповеди и в целом, как надеется редакция, найдет своего самого широкого благодарного читателя.
Слово на Собор Московских святых (воскресенье перед 26 августа / 8 сентября)
Днесь пророчество святителя Петра пред очами нашими сбывается, сердце бо России град Москва свыше славу велию приемлет, украшаем, яко бисером честным, многим сонмом Божиих угодников…
Тропарь Собору Московских святых
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Дорогие во Христе отцы, братья и сестры!
Сегодня мы восхваляем Собор Московских святых, то есть празднуем память всех святых, просиявших своими подвигами во имя Христово в столице России и ее окрестностях либо так или иначе связанных с нею. Праздник этот был установлен Церковью относительно недавно – в 1997 году, но включенные в Собор угодники Божии уже давно почитаются Русской Церковью и даже в других Поместных Православных Церквях. Это святители Алексий Московский († 1378),
Геннадий Новгородский († 1505), Симон Московский († 1511/1512), Филипп Московский († 1569), Иов Московский († 1607), Филарет Московский († 1867); преподобные Александр Пересвет и Андрей Ослябя († XIV), Андроник Московский († 1ок. 1373), Афанасий Высоцкий Младший († 1395), Афанасий Высоцкий Старший († после 1401), Евфросиния Московская († 1407), Александр Спасский († после 1427), Андрей Рублев († ок. 1430), Варфоломей Симоновский († 1442), Василий Соколовский († XVI–XVII), Зосима Верховский († 1833), Пимен Угрешский († 1880), Аристоклий Афонский († 1918), Алексий Соловьев († 1928); благоверные князья и цари Даниил Московский († 1303), Димитрий Донской († 1389), Феодор Иоаннович († 1598); праведные Василий Павлово-Посадский († 1869), Алексий Мечев († 1923); блаженные Василий, Христа ради юродивый († ок. 1557), Матрона Московская († 1952); мученики и исповедники Александр Московский († 1937), Александр Лихарев († 1938), Афанасий Сахаров († 1962) и многие, многие другие – всего несколько сотен святых! И все они – мужчины и женщины, священнослужители и миряне, монахи и люди семейные – независимо от времени и обстоятельств жизни дают нам замечательные примеры пребывания со Христом и во Христе.
Конечно, невозможно рассказать обо всех этих многочисленных угодниках Московской земли в одном кратком слове. Одно лишь перечисление их имен занимает около десятка печатных страниц. Поэтому вкратце упомянем лишь о нескольких как о выдающихся примерах московской святости.
Стольный град Москву не зря называют сердцем России; на протяжении всей своей истории она играла очень важную роль в политических судьбах государства Российского. И потому совсем не случайно, что многие святые угодники Москвы – как миряне, так и священнослужители и монахи – просияли именно на поприще служения Отечеству. Пример тому подал уже первый независимый правитель города – святой благоверный князь Даниил Александрович Московский (1261–1303), «небесный хозяин Москвы».
Благоверный Даниил, будучи еще совсем юным, получил Москву в удел после кончины своего отца, святого Александра Невского (1221–1263). Москва тогда была крошечным захолустным городком, никому не известным и ничем не прославленным; но под мудрым управлением благоверного Даниила она разрослась и расцвела, наполнилась прекрасными храмами, монастырями и великолепными зданиями. Именно князем Даниилом был основан прославленный Свято-Данилов монастырь; «хозяин московский» полностью содержал молодую обитель на собственные средства. При нем же Москва начала играть заметную роль среди прочих русских городов и княжеств – таким образом, можно сказать, что именно князь Даниил заложил основы будущего великого государства Российского во главе с Москвой.
Что касается вопросов чисто политических, то благоверный князь, хотя и был человеком храбрым, предпочитал роли воина роль миротворца. В те годы Русскую землю раздирали княжеские междоусобицы: один из сыновей Александра Невского, Андрей, поправ братскую любовь, боролся со своим родственниками за отцовское наследство. Благоверный Даниил старался по возможности избегать участия в братоубийственных междоусобицах и пытался примирить враждующих князей; его миролюбивая политика сыграла очень большую роль в окончании этой междоусобной борьбы за власть.
Достойным потомком святого Даниила был его правнук – благоверный князь Димитрий Донской (1350–1389). По свидетельству старинного жития, «воспитан был он в благочестии и славе, с наставлениями душеполезными, и с младенческих лет возлюбил Бога. Еще юн был он годами, но духовным предавался делам, праздных бесед не вел, и непристойных слов не любил, и злонравных людей избегал, а с добродетельными всегда беседовал». Одним из духовных наставников молодого князя был великий православный подвижник – преподобный Сергий Радонежский (1314–1392). Князь, как и его прадед, всей душой болел за родную землю – и не случайно, что именно этому человеку, соединявшему патриотизм с личной праведностью, удалось совершить великое деяние, положившее начало освобождению Русской земли от монгольского ига: одержать победу в битве с полчищами Мамая на Куликовом поле в 1380 году. Да, дорогие мои, житие благоверного Димитрия – замечательный пример того, что успех наших трудов на благо Отечества напрямую связан с нашим личным духовным деланием (хочешь исправить мир – начни с себя!) и что христианская праведность вовсе не означает непременно уход от мира и отнюдь не исключает успешной и полезной деятельности, в том числе и на государственном и даже военном поприще.
Под стать князю Димитрию была и его супруга – святая благоверная княгиня Евдокия (в иночестве Евфросиния; 1353–1407), с которой князь прожил много лет в любви, верности и согласии. Праведная семейная, супружеская жизнь, наполненная благодатным светом истинной христианской любви, еще одна грань святости благоверного князя. Ведь взрастить такую любовь и не дать ей поблекнуть на протяжении более чем двух десятков лет тоже духовный подвиг, пусть и не такой заметный внешнему глазу, как победы на поле брани. Благоверная княгиня хранила верность мужу и после его кончины, хотя была на тот момент еще достаточно молода и могла бы выйти замуж во второй раз. Долг перед родиной не позволял ей отойти от дел – совсем еще юным сыновьям-наследникам необходимы были мудрые советы матери, – но втайне ото всех княгиня вела иноческую жизнь, носила на теле вериги и умерла монахиней, приняв перед кончиной постриг в Московском Вознесенском монастыре.
Конечно, православным князьям, как и любому православному человеку, нужны духовные наставники. И такими наставниками, такими пастырями Москва тоже была богата на протяжении всей своей истории. Они также сыграли огромную роль в становлении стольного града.
Замечательным примером такого духовного наставничества был великий русский архипастырь – святитель Алексий, митрополит Московский (1292–1378), чья святость совмещает в себе, казалось бы, несовместимые вещи. Это одновременно образец и глубочайшего смирения, и отречения от земных благ ради служения Богу, и высокого пастырского служения, и успешной государственной деятельности. Святитель Алексий, сын одного из наиболее знатных и влиятельных бояр Московского княжества, в юном возрасте ушел в монастырь, желая без остатка посвятить себя Господу, хотя в миру перед ним открывались, что называется, «блестящие карьерные возможности», а в будущем ждало богатейшее наследство. Много лет он подвизался в одном из московских монастырей, в тишине и безвестности. Об этом периоде его жизни известно лишь то, что Алексий «всяко благоизволение иноческого жития исправле и всяко Писание Ветхого и Нового закона пройде» (то есть вел строгую подвижническую жизнь и усердно изучал Священное Писание). Когда же Господу было угодно призвать его на поприще общественного служения – сначала в качестве митрополичьего наместника, заведующего судебными делами Церкви, а затем и в качестве епископа, – Алексий с подобающим монаху послушанием безропотно оставил свою тихую келью и с тем же усердием, с каким раньше изучал книги, принялся за многотрудные обязанности управления церковного.
Став митрополитом Киевским, Московским и всея Руси, святитель Алексий принимал деятельное участие и в государственной политике на благо своего народа: так, например, он дважды ездил в Орду, рискуя жизнью, дабы испросить мира Русской земле, – и сумел отговорить жестокого хана Бердибека от похода на Русь. На плечи святителя пала опека над несовершеннолетним князем Московским Димитрием Иоанновичем (будущим Димитрием Донским), рано потерявшим отца, – и мудрое духовное руководство митрополита Алексия сыграло огромную роль в становлении характера будущего героя Русской земли. Немало пришлось потрудиться святителю Алексию и над примирением между собой строптивых удельных князей, над восстановлением внутреннего мира на Руси. Мудрый святитель старался объединить все русские княжества в единый союз, который в будущем мог бы противостоять Орде и добиться независимости, – и это ему удалось. Можно с полным правом сказать, что именно святитель Алексий, хотя и не призывавший никогда к «восстанию», стоял у истоков борьбы против татарского ига, переломным событием которой стала битва на Куликовом поле.
Однако не всегда тесный союз светских властей и Церкви является благом; необходимо бывает и обличать представителей власти, если они творят неправедные дела, стараться направить их на путь истинный и защитить обиженных ими. Прекрасный пример такого мужественного христианского пастыря, не преступавшего заповеди ради угождения сильным мира сего и полагавшего жизнь свою за овец (Ин. 10,1), подает нам святитель Филипп (Колычев), митрополит Московский (1507–1569).
В какой-то мере святитель Филипп повторил путь святителя Алексия. Он также происходил из знатного и богатого рода, но оставил и богатство, и придворную карьеру и удалился в глухие северные края, в Соловецкий монастырь, где подвизался долгие годы, а затем, вопреки собственному желанию, был призван в Москву на митрополичий престол. Но у кормила светской власти стоял в те годы не благочестивый правитель вроде Димитрия Донского, а жестокий царь Иоанн Васильевич Грозный (1530–1584). Царь надеялся найти в митрополите Филиппе послушное орудие своей воли, покорного и угодливого исполнителя всех его желаний – но просчитался. Для святителя превыше всего стояла истина Христова, заповеди Божии – превыше даже собственной жизни. Поэтому, став митрополитом Московским, святитель
Филипп неустанно вступался за несправедливо обиженных царем, обличал его собственные грехи, отказался благословить опричнину. Не отступился он от христианских принципов даже тогда, когда Грозный устроил над ним неправый суд, с позором изгнал из Москвы и заточил в Тверском монастыре. «Лучше мне принять безвинно мучение и смерть, нежели быть митрополитом при таких мучительствах и беззакониях!» – объявил святитель Филипп во всеуслышание. Спустя год после изгнания святителя Грозный подослал к нему убийцу, и праведный архипастырь был предан жестокой смерти. Так жизнь этого бесстрашного воина Христова увенчалась мученическим подвигом, и подвиг сей остался навеки вписан в историю Русской Церкви и Российского государства.
Этот подвиг повторил и преемник святителя Филиппа – святитель Иов (1525–1607), ставший первым в истории Патриархом Московским и всея Руси. При нем Русская Церковь обрела независимость от Константинопольской (сам же Константинополь к этому времени оказался под властью магометан-османов в 1453 году); но патриаршество его пришлось на тяжкие годы Смутного времени (1598–1613). Самозванец Лжедмитрий I (1582–1606), ставленник Польши, выдававший себя за сына Иоанна Грозного и сумевший на короткое время захватить Московский царский престол, пытался использовать Патриарха – к тому времени уже старого и больного человека – в своих целях: если бы сам Патриарх признал его законным наследником престола, власть его на Руси несказанно упрочилась бы. Но святитель Иов отказался пойти на эту сделку со своей совестью; он не только не благословил Лжедмитрия, но и предал его анафеме, а русский народ призвал бороться против самозванца, насаждавшго на Руси римо-католичество. Патриарх был брошен в темницу, но не сдался и там – и этот замечательный пример мужества вдохновлял русских людей в борьбе против польских захватчиков, завершившейся, в конце концов, освобождением Русской земли.
Достойным преемником святителей Московских был и другой замечательный святой – святитель Филарет (Дроздов; 1782–1867), один из умнейших и образованнейших людей своего времени. Сердце его горело искренней любовью к Богу и людям, и потому он не мог оставаться праздным, не мог не полагать все свои силы на благо Церкви и народа Божия. Святитель Филарет прославился на всю империю как мудрый пастырь и ярчайший проповедник; с ним переписывался поэт Александр Сергеевич Пушкин, которому святитель своими духовными советами помог преодолеть тяжелейшее уныние. Благодарный поэт посвятил своему наставнику известное стихотворение:
Твоим огнем душа палима,
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе Серафима
В священном ужасе поэт.
Но главным трудом земной жизни святителя Филарета был перевод Священного Писания на русский язык – так называемый Синодальный перевод Библии. Над этой работой святитель трудился несколько десятков лет, терпеливо и упорно преодолевая как обычные трудности выполнения и сверки перевода, так и сопротивление тогдашнего церковного общества, считавшего обиходный русский язык слишком светским и «недостойным» Священного Писания.
Неправда ли, это напоминает доводы сторонников «трехъязычной ереси», некогда пытавшихся запретить святым равноапостольным Мефодию и Кириллу переводить священные книги на славянские языки, так как этой чести были якобы достойны лишь три языка – греческий, еврейский и латынь?
Русским же переводом Писания, выполненным под руководством святителя Филарета, мы с вами пользуемся и теперь.
Кроме того, святитель Филарет оставил нам богатейшее письменное наследие: богословские труды, собрания проповедей, в которых православные христиане и поныне черпают мудрые наставления касательно духовной жизни. Вот лишь несколько цитат из творений святителя, как нельзя более актуальных и в наше с вами время:
«Если ты не хочешь учить и вразумлять себя в христианстве, то ты не ученик и не последователь Христа, – не для тебя посланы апостолы, – ты не то, чем были все христиане с самого начала христианства; я не знаю, что ты такое и что с тобой будет».
«Свобода есть способность и невозбранность разумно избирать и делать лучшее. Она есть достояние каждого».
«Христианин! Будь, а не кажись: вот одно из важнейших для тебя правил».
Не оскудела праведность на земле Московской и в более близкие к нам времена. Свидетельство тому – множество православных христиан, которые в страшные годы безбожных гонений за веру предпочли изгнание, страдания и даже смерть отречению от Христа. И первый среди них, несомненно, святитель Тихон, Патриарх Московский и всея Руси (1865–1925).
Святитель Тихон – пример архиерея-молитвен-ника, именно тот тип архипастыря, который был более всего необходим несчастной стране в те годы; Патриарх-праведник, превыше всего ставящий не земные – пусть даже церковные – интересы, а Истину Христову. Патриарх, верный Богу своему даже до смерти (Флп. 2, 8). Не случайно именно его имя выпало по жребию во время избрания Патриарха на Поместном Соборе Русской Православной Церкви в 1917 году – вместо имени куда более вероятного кандидата, харизматичного и ученого митрополита Антония Храповицкого (1863–1936), талантливого администратора и политика. Патриарх Тихон стал истинным молитвенником за страждущий народ свой – и народ, понимая это, бесконечно уважал его и любил. Одного лишь авторитета святителя оказалось достаточно, чтобы множество отпавших людей возвратилось в Церковь из обновленчества или удержалось от впадения в безбожие.
Впрочем, нельзя сказать о Патриархе Тихоне и того, что он пытался абстрагироваться от окружающего мира. Он внимательно следил за всеми переменами не только в собственно церковной, но и в общественной и политической жизни, деятельно откликался на них и, если нужно, бесстрашно обличал, не боясь ни угроз физического уничтожения, ни осуждения со стороны своих. «Пусть имя мое погибнет в истории, только бы Церкви была польза», – говорил святитель, готовый пожертвовать ради Христа и ближних всем – и жизнью, и собственным добрым именем. В целом же свое отношение к политике и месту Церкви в ней святитель выразил в замечательных словах, звучащих удивительно злободневно и в наше время: «Церковь аполитична и не желает быть ни белой, ни красной Церковью. Она должна быть и будет Единою, Соборною, Апостольскою Церковью».
Как последнее завещание святитель оставил нам такие удивительные слова: «Чадца мои! Все православные русские люди! Все христиане! Только на камени врачевания зла добром созиждется нерушимая слава и величие нашей Святой Православной Церкви, и неуловимо даже для врагов будет Святое имя ее, чистота подвига ее чад и служителей. Следуйте за Христом! Не изменяйте Ему. Не поддавайтесь искушению, не губите в крови отмщения и свою душу. Не будьте побеждены злом. Побеждайте зло добром!»
И многие православные жители Москвы – да и всей России – действительно исполняли этот завет любимого архипастыря. Пример тому – жизнь замечательной подвижницы, блаженной Матроны Московской (1881–1952). Жизнь ее была крайне тяжелой: Матрона родилась слепой, терпела постоянные унижения и насмешки не только от чужих людей, но и от родной семьи, в юности лишилась и возможности ходить… Многие на ее месте давным-давно озлобились бы на весь мир, а может, еще и того хуже… Но в чистой, смиренной душе этой праведной девы не было места ни для того, ни для другого. Горячо любя Бога и ближних и не имея сил для какого-либо иного служения, она посвятила свою жизнь непрестанной молитве о народе русском, страждущем в гибельной тьме безбожия. К ней отовсюду приходили люди со своими проблемами, бедами – и она, сама по мирским меркам несчастнейшая из людей, но богатая духовно, помогала им всем, утешала, молилась за них. Невозможно подсчитать число человеческих душ, увидевших свет боговедения благодаря этой смиренной, терпеливой праведнице…
Дорогие во Христе отцы, братья и сестры! Мы с вами любим повторять, что Москва – святой город. Но зададимся вопросом: так ли это на деле? Город состоит из людей – а разве можем мы сказать и про население Москвы и шире – России в целом, – что оно свято, то есть следует за Господом, чтит Его волю и Его святые заповеди? Увы, в наше время все больше творится не воля Божия, а гибельное своеволие человека, когда каждый живет только для себя.
Может ли нынешняя Москва считаться святым градом, а нынешняя Россия – Святой Русью? Убежден, что никто не сможет усомниться в этом, если святыми – истинными учениками Христовыми – будем становиться мы сами, если будем исправлять себя и свою жизнь, вдохновляясь примером огромного сонма праведников – в том числе и Собора Московских святых. Конечно, далеко не каждый из нас станет князем или епископом, сподобится мученического венца или просияет аскетическими подвигами, как те святые, память которых мы с вами сегодня вспоминаем. Но подражать следует не столько внешнему, сколько сути. Будем же стараться уподобиться Божиим угодникам земли Московской в их смирении, в их искренней любви ко Господу, к каждому человеку в отдельности и к Церкви и Отечеству в целом, в их готовности пожертвовать всем ради служения Создателю и своим ближним, в их верности Христу «даже до смерти», в их стремлении соединиться с Отцом Небесным и творить Его волю всегда и во всем. Будем выполнять и их заветы, стараясь изучать собственную веру и учить этому своих детей, и не поступаться верностью Христу ради угождения духу века сего. В этом нелегком деле будем просить помощи и укрепления Божия, а также и молитвенного предстательства за нас всего Собора Московских святых, взывая вместе со всей Церковью:
«Возвеличися ныне, граде Москво, велиих даров духовных сподобляющися, яко сокровищница прелестная святыням и мощем угодник Божиих и Отечество возлюбленное многим святым, к их же помощи усердно прибегаем: о, святых Московских дивный сонме, вашими ученьми и деяньми вкупе и страданьми за Христа, души наша просветите и спасения нам присно будите ходатаи».
Ему же вместе с безначальным Его Отцом и Всесвятым Духом подобает слава, честь и поклонение во веки веков.
Аминь.
Слово в день перенесения мощей святителя Петра, митрополита Московского (24 августа / 6 сентября)
Яже прежде бесплодная земле, ныне веселися: се бо Христос светильника в тебе показа, яве сияюща в мире…
Тропарь святителю Петру
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Дорогие во Христе братья и сестры!
На земле, как и в вечном Царстве Небесном, одна основа истинной славы и величия – это святость. Свят и Пресвят наш Господь Вседержитель, Источник святости, потому люди, достигшие святости через причастность Богу по благодати, нарекаются детьми Всевышнего и становятся носителями множества духовных дарований Божиих, ниспосланных свыше для служения людям. Еще в земном житии угодники Божии благодетельствуют народу, но неизмеримо возрастает благодатная мощь этих наших заступников и предстателей, когда они воцаряются в обителях небесных. Переступив порог смерти, любвеобильные святые Господни продолжают служение своим немощным братьям и сестрам – живущим на земле людям.
Когда хоронили святителя Московского Петра, открылось видение: почивший святой сел на своем гробовом одре и благословил народ. Это могучее благословение почило на избранном им городе Москве и на всей земле Российской. Незадолго до кончины святой митрополит Петр предрек возвышение Москвы и ее правителей. Среди предсказаний, сулящих городу честь, силу, победы над врагами, прозвучало и обещание святителя: «Кости мои здесь положены будут». Это обещание, это избрание места упокоения земного тела угодника Божия значило очень много. Пребывание в Москве честных мощей святителя Петра явилось зримым, вещественным знаком небесного его покровительства.
Во время похорон у гроба святого митрополита трое неизлечимо больных получили чудесное исцеление. Молясь у его мощей, прозревали слепые, начинали слышать глухие, становились здоровыми паралитики. В ту пору молодая Русская Церковь не много имела чудотворных святынь, и в Москву, к гробнице новоявленного чудотворца, святителя Петра, со всех концов Руси поспешили болящие, жаждущие исцеления, а также благочестивые паломники, желавшие поклониться мощам угодника Божия и тем укрепить свои души. Святой небожитель Петр Московский от гроба своего щедро подавал исцеление телам и душам людей, притекавших к нему с надеждой и верой. И из Москвы, от раки святителя Петра, по всей Русской земле разлилась целительная сила, врачующая страшную духовную язву – застарелый грех раздоров и распрей, братоубийственных междоусобных войн. По предречению святителя Петра, Москва возвышалась, чтобы объединить вокруг себя русский народ Божий, чтобы раздробленная и порабощенная иноземцами Русь переродилась в единую и могучую православную державу.
Святостью возросла, святостью утвердилась и святостью процвела Москва, которой суждено было стать Первопрестольным и царствующим градом Руси. До явления в ней святого правителя, благоверного князя Даниила (1261–1303), была Москва лишь одним из множества ничтожных поселений, некогда основанных неугомонным строителем князем Георгием Долгоруким (1090–1157). Но под рукою благоверного князя Даниила этот захолустный городок Владимирского удела стал столицей самостоятельного княжества, к которому мирно присоединился сильный и богатый Переяславль, – и внезапно, неожиданно для людей стала славиться Москва среди древнейших городов русских: то был дар Божий кроткому святому князю Московскому Даниилу. А затем благочестие и миролюбие правителя Москвы привлекли в этот город и священную власть церковную.
Сын святого Даниила, благоверный князь Московский Иоанн Калита (1288–1340), выделялся среди других русских князей смиренной сыновней любовью к Предстоятелю Церкви святителю Петру(1260–1326). Этой любви, этого смирения не хватило владетелям по-мирскому знаменитой Твери, соперничавшей с Москвой за первенство на Руси. Святитель Петр избрал центром Русской митрополии город «успокоившего в его старости возлюбленного князя Иоанна». Духовная власть, непобедимая власть Церкви Христовой стала незримой опорой мирской власти государей Московских. Святитель Петр предрек благоверному князю Иоанну Калите «прославление с родом его паче других князей». Пророчество стало сбываться через два года после кончины святителя: неожиданно для Тверских правителей Иоанн Московский получил от золотоордынского хана ярлык на великое княжение – титул первенствующего среди русских князей. Господь по молитвам святителя Петра наделил великого князя Иоанна государственной мудростью: при нем на Русской земле, дотоле истерзанной междоусобицами и ордынскими набегами, по слову летописца, «отдохнуша и опочинуша христиане от великой истомы и многия тягости, и от насилия татарского; и бысть оттоле тишина великая по всей земле». Мирным путем распространял благоверный Иоанн благодетельное влияние Москвы-объединительницы: скупил у слабых князей их владения: Белозерск, Кострому, Галич, Перемышль, Углич; распоряжался в уделах своих зятьев – правителей древних Ростовского и Рязанского княжеств; заставил смириться пред собою властолюбивую Тверь и вольнолюбивый Новгород. В Москву к благочестивому и справедливому князю Иоанну переходили из других уделов лучшие бояре, в Московских пределах селилось множество ремесленников и хлебопашцев. По завету своего великого прадеда, святого благоверного Александра Невского, князь Иоанн смирялся пред Золотой Ордой – и властелины Ордынской империи стали доверять Московским князьям, обеспечивавшим сбор налога «ханского выхода» и внутренний мир в «Русском улусе». Отдохнув от кровопролития, Русь начала богатеть, и ордынская дань казалась уже не столь обременительной. Занимаясь устроением государства, князь Иоанн памятовал и о делах благочестия, щедро раздавал милостыню и украшал Москву новыми святынями: кроме созданного по велению святителя Петра митрополичьего Успенского собора, он построил также каменный Архангельский собор, храмы Спаса на Бору и преподобного Иоанна Лествичника «под колокола» (где воздвиглась колокольня «Иван Великий»), Благоверный князь Иоанн Калита первым из великих князей был назван отцом-государем и собирателем земли Русской.
Гроб святого Петра был так же драгоценен для Москвы, как и пребывание живого святителя. Выбор святого Петра казался внушением Божиим, и новый митрополит – святитель Феогност († 1353), тоже человек исключительной святости, уже не хотел оставить гроба и дома чудотворца и поселился здесь.
«Это перенесение местожительства митрополита в Москву имело огромное значение. Митрополит был один на всю Русь, а потому, пребывая в Москве, он давал ей и вид столицы всея Руси; при этом, конечно, действия князей, здесь сидевших, должны были всегда направляться советами и руководством митрополитов, а советы эти могли быть только направлены ко благу всей Земли, почему вся Земля должна была скоро приучиться уважать и ценить все то, что исходило из Москвы, от митрополита и ее князя. Другие князья хорошо понимали, что значил переход митрополита на жительство в Москву, и, конечно, очень на это досадовали, но делать было нечего», – пишет историк А. Нечволодов. И добавляет: «Нет никакого сомнения, что во времена княжения Калиты, при непосредственном участии митрополита, высшего духовенства, московских бояр и, вероятно, ближайших к Москве удельных князей, неоднократно обсуждались все вопросы, относившиеся к положению дел в Русской земле; вспоминалось ее славное прошлое, оплакивалось ее печальное настоящее, разбирались причины, приведшие к татарскому игу, намечались возможные судьбы будущего, и, наконец, вырабатывались строго продуманные основания для возрождения нашей родины.
Конечно, всеми единогласно признавалось, что гибель Земли произошла из-за отсутствия братолюбия, завещанного Ярославом Мудрым, но, несомненно, вместе с тем было признано также, что рассчитывать на прочное единение всех по доброй воле, на основании глубокого христианского чувства, было, к сожалению, невозможно, а потому все и постановили: начать собирать Русскую землю с благословения Церкви и во исполнение завещания святого Петра, но собирать при этом уже с подчинением Московскому князю – как всех остальных князей, так и Господина Великого Новгорода, пользуясь для этого всеми удобными обстоятельствами».
В Москве отношения Предстоятелей Русской Церкви и великих князей Московских приняли характер симфонии – гармонии между духовной и мирской властью. Симфония вела к созданию единой по вере, духовным и государственным устремлениям, ведущей подданных к вечному спасению и земному благоденствию православной державы. Благословением и советами святителей освящалась политика Москвы по собиранию Русской земли, а затем и по обретению независимости от Орды.
Уже сын и наследник Калиты, великий князь Симеон Гордый (1317–1353), правил Русью практически самодержавно; хан Джанибек († 1357) не только «отдал всех князей русских под руку» Симеона, но и поклялся от своего имени и от имени своих потомков в том, что отныне великими князьями Руси будут только князья Московские. За благодетельное для Руси деяние хана Джанибека отблагодарил великий русский Первоиерарх святой митрополит Алексий (1292–1378). Когда ослепла жена хана, Тайдула, властелин Орды призвал на помощь святого Алексия, слава о чудесах которого достигла ордынской столицы. На путь в Орду своего преемника благословил из гроба святитель Петр: когда святой Алексий молился у его раки, на гробнице первого святителя Московского сама собою загорелась свеча. С этой свечой пришел святой митрополит Алексий в Орду, и по его молитве Господь даровал ханше прозрение. (На средства благодарной Тайдулы в Москве был основан Чудов монастырь – в память чуда исцеления, совершенного святителем Алексием.)
В годы малолетства Московского князя Димитрия (впоследствии получившего славное имя Донского) власть Москвы-объединительницы, казалось, поколебалась. Титул великого князя получил старший в роде – князь Димитрий Константинович Суздальский. Однако святитель Алексий остался в Москве, оберегал юного правителя Москвы, а затем по его настоянию и великое княжение досталось благоверному Димитрию Московскому (1350–1389).
Питомец святителя Алексия, благоверный князь Димитрий, прославился громкой победой над полчищами ордынского самозванца – темника Мамая.
Мамай, забыв об обещаниях, данных Руси ханами Золотой Орды, намеревался опустошить Русскую землю и надругаться над ее святынями. В битве на Куликовом поле в 1380 году благоверный Димитрий, осененный молитвами русских святителей и собравший воедино воинскую мощь почти всех русских князей, разгромил огромное ордынское войско – то было предзнаменование освобождения Руси от власти Орды.
Благоверный князь Димитрий отличался благочестием и добрыми делами, прославлен Церковью в лике святых. Но бывало, что и святые оступались. Великий князь упрямо продвигал на митрополичий престол «своего, русского» кандидата и не раз воздвигал гонения на законного Предстоятеля Русской Церкви святителя Киприана (1330–1406), серба по национальности. Кара Божия за возникшую по вине князя церковную смуту не умедлила. После Куликовской победы Русь казалась уже свободной, но возгордившийся Донской герой затеял ссору с законным золотоордынским ханом Тохтамышем (1342–1406), и тот дотла сжег Москву в 1382 году, ужесточил власть Орды и увеличил размеры дани. Благоверный князь Димитрий не насладился плодами победы: он скончался, скорбя о новых бедах родины, в слезах покаяния. Во время нашествия Тохтамыша ордынцы разорили раку святителя Петра: гроб был истреблен пожаром, но нетленные мощи угодника Божия остались невредимы. В 1479 году они были торжественно перенесены в новый каменный Успенский собор Московского Кремля.
Безумием была неприязнь Донского героя к Первоиерарху: святитель Киприан, не будучи русским по крови, явился замечательным радетелем о Русской земле. Среди творений святого митрополита-серба – составленное им житие святителя Московского Петра. Благодаря мудрому совету святого Киприана в Москве своевременно узнали о свирепых намерениях Мамая, успели собрать и отправить на Дон войска. По велению святителя Киприана в Москву была доставлена величайшая святыня Руси – Владимирская икона Божией Матери, чудесно спасшая город от нашествия Тимура Тамерлана. Впоследствии, уже при князе Иоанне III (1440–1505), Владимирский образ Богородицы столь же дивно изгнал ордынское войско, вновь посягавшее на Русь, – то было знаменитое «стояние на реке Угре» (1480), без пролития крови положившее конец владычеству Орды над Русью. А затем возвышающаяся Россия стала уже как бы наследницей распавшейся Ордынской империи, одну за другой вбирая ее области в свои пределы.
Сбылось предсказание святителя Петра о возвышении рода князя Иоанна Калиты. Потомки Калиты – сначала династия Рюриковичей (точнее, Даниловичей), а затем династия Романовых – правили Русью-Россией на протяжении пяти с половиной столетий.
Период становления Государства Московского – единой России – явился золотым веком русской святости. На митрополичьем престоле сияли богомудрые архипастыри: святители Петр, Феогност, Алексий, Киприан, Фотий, Иона, Геронтий, Макарий и иные. Благочестивые правители считали своим долгом заботу о духовенстве, милосердие к народу, создание храмов и монастырей. Золотыми буквами в историю Русской Церкви вписан подвиг великого князя Василия II Темного: как блаженный Марк Ефесский на Востоке, так государь Василий II на Руси ниспровергли
Флорентийскую унию, лукавую попытку латинства поработить Вселенскую Православную Церковь. Симфония церковной и мирской власти на Русской земле создавала наилучшие условия для расцвета духовности – повсюду умножались святые обители, в лесных дебрях, в пустынях, на северных островах подвизались угодники Божии, освящали мир истиной Христовой, просвещали народ своим благодатным примером и вели русских людей к вечному спасению. Бесчисленные, как птицы небесные, разлетелись по Русской земле ученики и последователи Всероссийского игумена преподобного Сергия Радонежского. Могучее поле молитвы возвышало народ и державу, делало Русь угодной Богу Всевышнему. По слову одного из великих Московских святителей позднейших времен, митрополита Филарета (Дроздова): «Блаженна на земле отчизна, которая доставляет своим гражданам средства достигать Отечества Небесного».
Русская симфония Церкви и государства была надломлена при первом великом князе, принявшем титул царя, – Иоанне IV Грозном (1530–1584). Одним из знамений того времени было явление святителя Петра супруге государя, благочестивой царице Анастасии; святитель повелел закрыть свою гробницу и запечатать ее печатью.
Начало царствования Иоанна IV сулило России небывалый расцвет: молодой монарх пользовался советами богомудрого святителя Макария (1482–1553), окружил себя достойными соратниками, являл приверженность Церкви, вершил замечательные государственные дела, славнейшее из которых – покорение Казанского ханства, бывшего дотоле источником грабительских набегов на Русь и очагом работорговли.
Однако Иоанн IV не устоял в духовном величии: его душа омрачилась после кончины любимой жены Анастасии, ожесточилась в борьбе с боярскими смутами и интригами. Царь впал в гордыню и ненасытное властолюбие, начал терзать народ, провозгласил себя верховным судьей Церкви – то была уже не православная симфония, а злая ересь цезарепапизма. Уничтожая всех, кто виделся ему противниками царского самовластия, Иоанн IV казнил и духовенство. На царство пал тяжкий грех убийства Первосвятителя: по приказу монарха был зверски умерщвлен митрополит – священномученик Филипп.
При наследнике Грозного самодержца, благочестивом и тихом «освятованном» царе Феодоре Иоанновиче государство получило передышку от жестокостей властей. Симфония духовного и мирского не только восстановилась, но, казалось, укрепилась: Русская Церковь обрела Патриаршество. Однако рана, нанесенная стране произволом Иоанна IV, оказалась слишком глубока. После кончины царя Феодора на престол взошел Борис Годунов (1552–1605), шедший к царскому венцу путем интриг, а возможно также – и через убийство святого ребенка – законного наследника, благоверного царевича Димитрия (1582–1591). Политические дарования царя Бориса вызывали всеобщий восторг, но никакая земная премудрость не спасла монарха-святоубийцу от попущения Божия: вместе с нечестивым правителем Россия была ввергнута в ужасы Великой смуты.
Хищные иноземцы-иноверцы и еще более их – собственные разбойники и предатели истерзали Россию. Первопрестольная Москва была занята польскими интервентами; иноземные святотатцы, ища сокровищ, взломали гробницу святителя Петра; святыни Кремля огласились еретическим «латинским пением». Казалось, православную Русь ждет окончательная гибель. Но неколебим был в стоянии за родину Первосвятитель Церкви священномученик Ермоген (1530–1612), брошенный поляками в темницу и уморенный голодом. Поднялись против темных сил иноки Троице-Сергиевой Лавры; кровью святых мучеников увлажнилась Русская земля. Россия нашла в себе силы на всенародное покаяние, сбросила с себя преступную нечисть.
После преодоления Великой смуты царствование перешло к боковой ветви дома Калиты – династии Романовых. При первом монархе из этой династии, царе Михаиле Феодоровиче Романове (1596–1645), возродилась симфония (чему способствовало еще и кровное родство между монархом и Патриархом) – и Россия в кратчайший срок залечила раны Смутного времени. В начале царствования Алексия Михайловича Тишайшего (1629–1676) гармонично складывались отношения между ним и Патриархом Никоном (1605–1681); однако затем царь Алексий, подстрекаемый недобросовестным окружением, стал посягать на церковную власть и имения. Первосвятитель воспротивился таким святотатственным «реформам»: именно этим, а отнюдь не «гордыней» Патриарха Никона были вызваны обрушенные на него царем Алексием гонения. За царский грех Россия заплатила разъединением народа, так называемым старообрядческим расколом: Церковь, ослабленная преследованиями ее Первоиерарха, не сумела вразумить невежд – обрядоверов, а монаршие палаческие расправы над старообрядцами только разожгли их фанатизм и усугубили духовную болезнь.
Наследник царя Алексия Петр 1(1672–1725) еще с юности был подвержен западным влияниям. Этот монарх взялся переделывать Россию на иноземный манер, а Русскую Православную Церковь – на протестантский лад. Царь-западник одним ударом своего «плотничьего топора» обезглавил Мать-Церковь, лишив ее канонического Патриаршего управления, забрал в пользу государства многие монастырские и храмовые имения, низвел духовенство на положение низшего слоя, подвергавшегося порке кнутом. Среди прочих «реформ» Петра I – перенесение столицы государства из Первопрестольной Москвы в город на Неве с нерусским, с латинским душком названием Санкт-Петербург. (При нынешних восстановлениях старинных названий никому так и не пришло в голову наречь этот город православным именем Свято-Петроград в честь святого апостола Петра, как должно бы быть, следуя логике русского языка.) Дело Петра I на умаление влияния Церкви продолжила императрица Екатерина II (1729–1796), отменившая две трети монастырей России. Управление делами Церкви было отдано на откуп мирским чиновникам – синодальной обер-прокуратуре. Имперская власть презрела миссию православной державы – быть защитницей Церкви, вместо того сделавшись ее поработительницей.
Всевышний попустил разрастание греха в возгордившейся Российской империи. Государство увеличивало свою территорию, наращивало военную мощь и «международный престиж». Но тем временем верхи общества – дворянство, чиновничество, интеллигенция – разлагались духовно и нравственно. Вслед за модными западными «вольнодумствами» явилось прямое безбожие; имперская власть, поправшая устои
Церкви, лишилась священного ореола – тем легче было разрушителям-революционерам подрывать основы государства; униженное и презираемое духовенство не могло должным образом воспитывать народ в послушании Закону Божию и закону государственному – тем легче было развратителям соблазнять малых сих на зависть к чужим богатствам.
Промысл Божий преподал заблудшей России строгий урок – Наполеоново нашествие 1812 года. Русская знать, успевшая позабыть родной язык и изъяснявшаяся в своем кругу только по-французски, вдруг увидела, как ее французские учителя со свирепостью дикарей вторглись в Россию, убивая, насилуя, грабя. Перед тем как оставить Москву, «великий» Наполеон приказал взорвать Кремль; до этого французские мародеры разграбили святыни Успенского собора, взломав и гробницу святителя Петра. Считавшиеся непобедимыми полчища Наполеона изгнал русский народ православный; в то время Господь явил множество чудес во укрепление верных.
Казалось, урок понят: император Александр I Благословенный (1777–1825), дотоле «искавший истину» в масонских ложах и еретических кружках, обратился к родному Православию. Все российские монархи XIX века отличались благочестием. Но императоры по-прежнему чурались общения с церковными иерархами; по-прежнему чиновники высокомерно глядели на Церковь; продолжала существовать синодальная обер-прокуратура; сохранялось гибельное отчуждение власти от по-прежнему томящейся в синодальных оковах Церкви Божией. И раковая опухоль безбожных, революционных, богоборческих идей разрасталась все шире, заражая уже и народ. Этот внутренний духовный враг, этот диавольский соблазн, обкрадывающий и губящий человеческие души, был несравненно страшнее древнего ордынского ига. Древняя Русь, раздробленная политически, хранила духовное единство во Святом Православии – и, вдохновляемая Церковью, сумела собрать свои силы воедино и сбросить ярмо Орды. Российская империя, при внешнем блеске и могуществе, была раздроблена духовно – и оказалась бессильна перед кучкой сначала эсеровских, а затем большевистских заговорщиков.
Большевистский богоборческий режим обрушил на Церковь неслыханные гонения. Физически уничтожались не только иерархи, священнослужители, иночествующие. Сатанинская власть стремилась истребить основную массу народа Божия, крестьянство, искусственно созданным голодом, пресловутым «раскулачиванием» – повальной расправой над сельскими тружениками, крепостной колхозной кабалой. Ничтожную долю среди размолотых большевистской мясорубкой десятков миллионов жизней составляли политические противники режима и жертвы партийных «разборок»: более всего богоборцы стремились искоренить святую веру, сломать костяк православного народа. Но врата адовы (Мф. 16,18) не одолели Церковь Христову. В разгар революционной смуты, но в стороне от мятежа свершилось великое духовное событие – восстановление Патриаршества на Поместном Соборе 1918 года: первым Первосвятителем новейших времен стал Всероссийский печальник святой Тихон. Согласно таинственным путям Промысла Господня, столицей государства вновь стала Первопрестольная Москва. Опасность гитлеровской агрессии разрушила план большевистской «безбожной пятилетки», намечавшей вычеркнуть само имя Божие из сознания народа, – устрашенный германским вторжением 1941 года, Сталин дозволил Церкви поднять верных на защиту родины. Русская Православная Церковь выстояла и ныне поднимается из руин.
В здании Кремлевского Успенского собора кощунники-большевики устроили склад, потом в алтаре храма бездумно разместились музейные работники. Только в 1947 году мощи святителя Петра были перенесены в Патриарший Богоявленский собор, где им могли поклоняться верующие. В 1989 году духовно ожил и Успенский собор, где впервые со времен революции начали совершаться богослужения.
В исторических судьбах православных держав – Византии, а затем Руси – духовному взору явственно открываются деяния Промысла Божия. За умножением греха народа и властей с неизбежностью следует кара Господня: так Всевышний призывает заблудших вернуться на путь истины.
Гнев Божий не щадит и святынь. В грозные годины русской истории ордынцы, поляки, французы, большевики нарушали гробовой покой честных мощей святителя Московского Петра. Ныне мы вновь можем молиться у раки духовного отца единой Православной Руси о прекращении бедствий Отечества нашего.
В 90-х годах прошлого века Россия, словно после Батыева нашествия, лежала в разрухе и раздробленности. Страна стала жертвой худшей, нежели военная агрессия, духовной оккупации: народу внушали чуждые русскому духу сатанинские «идеалы» наживы, насилия, разврата; многие средства массовой информации стали своего рода агитпунктами Содома и Гоморры. На обезбоженный большевистским режимом народ, точно хищные волки, в 90-х набросились «миссионеры» сотен ересей. Это искушение фальшивой духовностью было направлено на то, чтобы разделить русских людей на катящиеся к вечной погибели кучки и группки. Оголтелая пропаганда безнравственности разрывала семейные связи: началось и до сих пор продолжается вымирание народа. Разномастные политиканы пичкали гибнущую страну лекарствами всевозможных реформ, от которых положение становилось только хуже и хуже. Так и должно было быть, ибо лишь одно лекарство может быть спасительным для русского народа Божия – святая вера. Но предстательством святых Божиих, в том числе несомненно – святителя Петра, по молитвам возрождающейся Святой Церкви на земле, Бог послал Отечеству нашему православного президента, и медленно, многими усилиями и жертвами погубное положение стало исправляться к лучшему. Забрезжила надежда на спасение нашего Отечества – Святой Руси. Но окончательно это произойдет лишь тогда, когда если не все, то хотя бы большинство наших русских соотечественников обратятся ко Христу и к Его Святой Церкви; когда наконец пробудится в нас духовная и историческая память; когда поймем мы уроки Промысла Божия о судьбах России. Единым народом ощутили себя русские только после принятия истины Христовой – Православия – во дни святого равноапостольного великого князя Владимира († 1015). В единое государство собралась Русская земля по зову Матери-Церкви вокруг города, избранного святителем Московским Петром. И ныне только в Боге и Святой Церкви Его может объединиться, воскреснуть для спасения земного и вечного, возродиться в былой славе и величии русский народ.
Возлюбленные о Господе братья и сестры!
Имя Петр означает камень. Петром звался первоверховный апостол, которому Христос, как на камне, обещал утвердить Свою Церковь (ср. Мф. 16,18). Петром именовался русский Первосвятитель, утвердивший в Москве духовный центр Руси, положивший начало объединению Русской земли. Святые угодники Божии, какие бы имена они ни носили, отличались неколебимой, каменной твердостью в вере и исполнении заповедей Всевышнего, каменной стойкостью в борьбе с испытаниями, искушениями и соблазнами лежащего во зле мира (ср. 1 Пн. 5,19). Это мужественное, «каменное» стояние в добре привело их к славе в вечном Небесном Царстве, сделало их деяния прочными, благодетельными не только для современников, но и для далеких потомков.
Среди охватившей в конце прошлого века Россию смуты, среди тогдашней повсеместной разрухи одна только Русская Церковь нашла в себе силы созидать, строить, открывать храмы и монастыри. Только Церковь указывает верный путь народу Божию, и, невзирая на изобилие лукавых соблазнов, все больше людей приходят в православные храмы. Это вселяет светлую надежду на то, что Господь Милующий вновь сжалится над народом Своим и дарует России спасение, как это было во времена древних смут и бедствий.
Но дело воссоздания Отечества каждый должен начинать с себя. Чтобы прочным было духовное созидание, чтобы крепли вера, надежда и любовь христианская, мы должны подражать святым отцам в «каменной» твердости их добродетелей, в неколебимой верности Богу и Церкви, в мужественном противостоянии тлетворным соблазнам, в терпеливом перенесении скорбей – с благодарением Всевышнему и упованием на милость Его.
Духоносный архипастырь Древней Руси святитель Московский Петр некогда явился и доныне остается «камнем», на котором основано православное единство Русской земли. Любвеобильный святитель Господень и ныне, с высот вечносчастливого Царства, укрепляет верных в твердом следовании по пути в Горняя. Ныне, обращая духовные взоры к чудесам и знамениям от нетленных мощей святителя Петра, воззовем же с надеждою на благодатную его помощь: «той бо немощи врачует и недуги яко тьму прогонят от вопиющих ему: радуйся, иерарше Бога Вышняго, тобою сия пастве твоей соделывающего».
Богу же нашему подобает всякая слава, честь и поклонение во веки веков.
Аминь.
Слово в день памяти равноапостольного Космы Этолийского (24 августа / 6 сентября)
Божественный веры учением украсил еси Церковь, ревнитель апостолов быв, и насеяв Божественный догматы, мученически подвиг скончал еси…
Тропарь преподобномученику Косме Этолийскому
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Дорогие во Христе отцы, братья и сестры!
Сегодня Православная Церковь вспоминает равноапостольного Коему Этолийского (1714–1779), одного из самых известных подвижников Греческой Православной Церкви. Преподобный Косма претерпел мученическую кончину за имя Христово в конце XVIII века, и с тех пор добрая слава этого подвижника распространилась далеко за пределы его родной Эллады. Имя святого Космы Этолийского хорошо знают и чтут в России, Сербии, Румынии, других православных странах… И недаром: дело, которому преподобный Косма посвятил всю свою земную жизнь, было так велико, что Греческая Церковь именует подвижника не только преподобным и мучеником, но и равноапостольным.
Что означает слово «равноапостольный»? Равный апостолам, то есть человек, который по своей жизни, проповеднической деятельности и подвигам уподобился самим апостолам Христовым. И это определение как нельзя лучше подходит к святому Косме: в течение двадцати лет, вплоть до своей мученической кончины, он непрестанно странствовал по городам и селам Греции, проповедуя Христово учение и наставляя народ в подлинно христианской жизни.
XVIII век был для православной Греции очень непростым временем. Вот уже триста лет страна находилась под властью Османской империи – государства, считавшего одной из главных своих задач распространение ислама по всему миру. Последователи всех прочих вер – и прежде всего христиане – в этом государстве считались людьми второго сорта, подвергались множеству унизительных ограничений, обязаны были выплачивать дополнительные подати – так называемый харадж – и никогда не могли быть полностью спокойны за свою безопасность и даже самую жизнь. Хотя османы прямо не запрещали исповедовать христианство (христиане и иудеи, согласно Корану, считались «людьми Писания» и, в отличие от язычников, имели право держаться своей веры при условии покорности мусульманским властям), они в то же время старались делать все возможное, дабы склонить греческий народ к переходу в ислам. Христианское образование – при храмах, монастырях, в обычных школах – ни в коей мере не поощрялось государством и запрещалось; здесь все зависело от произвола местных представителей власти. Уровень образования в христианских общинах катастрофически упал, причем со временем сами православные христиане, дети необразованных родителей и сами родители необразованных детей, так привыкли к этому положению, что, даже имея счастливую возможность получить образование, не видели в этом нужды. Народ все больше погружался в пучину невежества; доходило до того, что даже сами священники не только не знали азов православного богословия, но и были не в состоянии прочесть и понять Евангелие… Греки продолжали держаться Православия: в Османской империи, как и во многих странах Востока, принадлежность к тому или иному народу была практически неотделима от вероисповедания, поэтому Православие для греков, болгар, сербов и других традиционно православных подданных империи стало своего рода средством национальной самоидентификации. «Я грек – значит, я православный; я православный – значит, я грек» – именно так значительная часть народа относилась тогда к своей вере. При этом само Православно-христианское учение было для народа – как простолюдинов, так и знати, и даже клириков – чем-то весьма условным, размытым. Так, один европейский путешественник, посетивший в те годы Грецию, писал, что встреченный им греческий крестьянин не смог даже ответить ему, в Кого или во что он верует… Вместо ответа крестьянин указывал на стоявшую рядом церквушку: «Ну, вот во что она верит, в то и я… А она в то верит, во что я верю…». Ничего более вразумительного он так и не смог сказать.
Впрочем, этот крестьянин был во многом прав. Действительно, Православная вера для огромного количества ее последователей в те годы сводилась лишь к храмам и обрядам, смысла которых сами люди давно уже не понимали, да и не задумывались об этом. Они просто ходили освящать воду на Крещение, красили яйца на Пасху, на Рождество ходили по соседям колядовать, время от времени «выстаивали» церковные службы, не вслушиваясь в молитвы и не понимая их смысла, – и считали, что именно в этом и состоит Православие, а больше ничего делать и не нужно для вечной жизни.
Стоит ли удивляться, что при таком отношении к христианству люди все чаще и чаще не видели ничего плохого в переходе в ислам? Ведь такой переход давал многочисленные льготы от государства, открывал возможность сделать карьеру военного или чиновника, давал всю полноту гражданских прав, которых немусульмане были лишены; а отречься от Христа этим людям ничего не стоило – не потому, что они были как-то особенно злы и грешны, а просто потому, что Христа в их жизни итак практически не было.
Хроники тех лет донесли до нас страшные для христианского уха свидетельства: в таком-то городе православные жители массово переходили в ислам, такая-то область целиком перешла в мусульманство…
И в это-то страшное время всеобщего невежества и отступления – тайного или явного – Греции был послан апостол и пророк, который, подобно ветхозаветным пророкам, должен был возвратить отпавший народ Божий к своему Создателю. Этим апостолом и пророком был никому не известный афонский монах Косма родом из области Этолия в Северной Греции.
О раннем периоде жизни преподобного Космы нам почти ничего не известно, так как этот смиренный подвижник не любил говорить о самом себе – кроме тех случаев, когда это необходимо было для дела проповеди. Мы знаем лишь, что с юных лет он любил Бога и тянулся к знаниям; обучившись грамоте, письму и начальным навыкам толкования Священного Писания у знаменитых законоучителей своего времени, в двадцать лет Косма уже сам был законоучителем в своем родном селе, а затем, ведомый желанием целиком посвятить свою жизнь служению Господу, удалился на Святую Гору Афон, в то время бывшую на Балканах главной цитаделью не только истинной Православной веры, но и учености. Афону в свое время удалось получить от османских султанов особые привилегии, мусульманские власти почти не вмешивались во внутренние дела Святой Горы, поэтому там не было препятствий для развития христианского образования, и многие православные ученые нашли на Афоне надежное убежище. На Святой Горе с 1743 года действовала знаменитая Афониада, или Афонская Академия, – высшее учебное заведение, где учащиеся в течение девяти лет под руководством мудрых и просвещенных наставников постигали как богословские науки, так и основы светской учености: математику, философию, историю и языки… По сути это был единственный на Балканах университет, дававший своим воспитанникам превосходное классическое образование.
Успешно окончив Афониаду, Косма не захотел возвращаться в мир, но принял монашеский постриг и несколько лет подвизался на Святой Горе, предаваясь как аскетическим подвигам, так и ученым занятиям.
Он мог бы остаться на Афоне на всю жизнь, вероятно, стать преподавателем Афониады… Но искренняя любовь к Богу рождала в сердце Космы свой естественный плод: любовь к людям. Уроженец сельской местности, сын простого народа, Косма не мог спокойно думать о том, что, пока он в тишине и покое занимается на Афоне науками, его братья по вере пребывают во тьме невежества, грозящей им вечной гибелью души.
Косма отправился в Константинополь и, заручившись благословением Патриарха Серафима II, в 1765 году отправился странствовать по Греции – проповедовать Христа своему народу.
Косма ходил от города к городу, от села к селу и везде обращался к народу с проповедями, в которых кратко излагал суть Православной веры, давал людям практические наставления в христианской жизни и призывал их оставаться верными Христу и Его Церкви, что бы ни произошло. И во всех без исключения проповедях, во всех без исключения местах подвижник даже не просил, а требовал от народа учиться самим и учить своих детей, не дать мраку невежества окончательно охватить их умы и души.
«Исследуйте Писания, – обращал он к людям слова Самого Господа, – ибо чрез них обретете жизнь вечную!» (см. Пн. 5, 39). Подвижник понимал, что народу сейчас, как ничто другое, необходимо живое слово Божие. Как можно держаться веры, которую не знаешь?
Но исследовать Писания невозможно, если не умеешь даже читать и писать, – а большинство греков в те годы были и вовсе не грамотны. Поэтому преподобный Косма неустанно призывал народ строить школы и находить учителей для себя и детей, а немногочисленных грамотных людей – идти преподавать в этих школах, заботясь не о плате, а о просвещении своих братьев по вере.
«Лучше иметь в своем селении школу, чем источники и реки, – говорил преподобный, – потому что вода питает тело, школа же питает душу. Школа открывает церкви и монастыри». В жаркой, безводной, засушливой Греции источник, а тем более река всегда почитались за одно из высших благ; отсюда видно, какое значение придавал преподобный Косма учению.
«Ученые должны стремиться не в господские дома, не ко двору вельмож и не для богатства и знаменитости расточать свою ученость, но обязаны учить простой народ, живущий в великом невежестве и грубости», – обращался преподобный к своим собратьям, людям образованным.
У преподобного Космы, этого истинного монаха, не было никаких личных средств и сбережений; но куда бы он ни приходил, он тут же организовывал сбор средств на очередную школу. Было это нелегко – население Греции в те годы, особенно в сельской местности, богатством не отличалось – но в конце концов нужные средства все-таки собирались, как говорится, с миру по нитке. Благодаря трудам преподобного Космы в северной Греции было основано около двух сотен школ. Невероятное количество для той эпохи.
Рассказывают, что в одном городке в ответ на призывы Космы собрать денег на школу жители ответили, что не могут этого сделать, так как все свободные средства уходят у них на содержание имевшихся в городе двенадцати храмов. Тогда Косма предложил им закрыть несколько или даже все храмы, кроме одного необходимого, а освободившиеся средства все-таки пустить на школу. Увидев же, что жители городка смущены столь «неблагочестивым» предложением, преподобный, схватив топор, бросился к одному из храмов и у всех на глазах принялся крушить стену… Лишь после такого поступка, граничащего с юродством, люди образумились и последовали советам подвижника.
Дорогие мои отцы, братья и сестры! Вижу, что и среди вас многие смущены поведением преподобного Космы. Кто-то, наверное, даже считает его богохульным. Как это можно – закрывать и даже ломать храмы, чтобы построить школы?! Разве молитва не важнее знаний и учения?
Давайте послушаем, как объяснял свои поступки сам преподобный Косма.
«Христиане, большое количество храмов не сможет сохранить или усилить нашу веру, если верящие в Бога не просвещены Писанием и Ветхого, и Нового Завета. Нашу веру утвердили не безграмотные, но мудрые и образованные святые».
«Моисей учился сорок лет. Так и мы с вами тоже должны учиться, изучать науки, чтобы знать, как устроить свою жизнь. И если вы, родители, не выучились грамоте, так пусть хотя бы ваши дети будут грамотны. Неужели не видите, как одичал наш народ, – из-за нашей безграмотности мы уподобились диким зверям! Я советую вам сделать все возможное, чтобы открыть в ваших селениях школы, чтобы вы понимали Святое Евангелие и не пребывали во тьме».
Как видно из этих слов, преподобный вовсе не противопоставлял ученость вере и служению Богу. Наоборот – он считал ученость путем к вере и служению, к уподоблению святым отцам Церкви (которые действительно были людьми высокообразованными), а потому и придавал учению такое огромное значение.
Конечно, молитва, тем более молитва соборная, в храме, очень важна и нужна, даже необходима. Ведь молитва – это общение с Богом. Но если человек не будет знать и понимать, Кому он молится, зачем и о чем, – какой будет прок в его молитвах? Да и вообще, молиться в многочисленных храмах при таком отношении скоро станет некому: так и не познав на деле Христа и Его учения, «христиане только по имени» вскоре либо отойдут от Церкви, либо перейдут в ислам, чему столько страшных примеров уже было вокруг. А потому лишить народ учения ради постройки и содержания храмов в таких условиях было ничуть не лучше и не разумнее, чем умирающему от жажды человеку вместо воды посоветовать «молиться и поститься»…
Дорогие мои! А не оглянуться ли нам сейчас вокруг себя? Разве не похожую ситуацию наблюдаем мы с вами в нашем собственном обществе?
Увы, и среди нас немало таких, кто считает, что учение и знания не нужны, что все духовные и материальные проблемы сами собой разрешатся от постройки новых храмов и часовен, пения молебнов и от «молитвенных стояний». А ведь и о нашем народе можно сейчас сказать теми же самыми словами, которые некогда обращал преподобный Косма к православным грекам: мы одичали в своей безграмотности, уподобились диким зверям, не знаем и не понимаем своей веры, вместо подлинно христианской жизни и непрестанной работы над собственной душой сводим свою «православность» к набору внешних обрядов и чисто формального, без умного и сердечного обращения к Богу, присутствия на церковных службах… А ведь наша с вами ситуация вовсе не такая трудная, как была в те годы в Греции… Нам с вами никто не мешает ни исповедовать свою веру, ни изучать ее, над нами не тяготеет иго иноверцев… Пока не тяготеет… Но если мы не образумимся, если не начнем учиться жить по-христиански, если из народа Божия превратимся в «племя», бездумно ходящее в храм только за Крещенской водой и освященными вербами, – то рано или поздно с нами произойдет то же самое, что некогда произошло с позабывшей Христа великой православной империей ромеев, а еще раньше – с царством Израиля. Придут другие – иноверцы ли или просто атеисты – и овладеют и местом нашим и народом (Ни. 11,48).
Кстати, сам преподобный Косма именно так понимал трагедию Ромейской империи, преданной в руки турок. В XVIII веке среди греков было немало таких, кто видел в этом крушении великой империи «происки масонов», мнил свой народ несправедливо обиженным, мечтал о восстановлении империи и возвращении в Константинополь православного царя, возлагая на это все свои надежды, – вместо того чтобы возлагать их на Господа. Святой же Косма отвечал подобным мечтателям-монархистам, что Ромейская империя пала не из-за чьих-то происков, а из-за собственных грехов, из-за того, что народ ее, возгордившись, забыл Бога и начал жить безбожно, по-язычески. И потому Бог забрал у греков предмет их гордости – империю, – дабы вразумить их и не дать окончательно погубить свои души.
Вновь обратимся к живой речи преподобного Космы: «У тебя есть ребенок, и он мерзнет. Что ты сделаешь? Положишь перед ним несколько угольков, чтобы он согрелся. Но ребенок еще совсем неразумный малыш, он тянется ручками, чтобы схватить угли. А ты что делаешь? Чтобы твой ребенок не обжегся, движимый своей любовью, ты заберешь угли и скажешь: лучше пусть мое дитя замерзнет, чем сгорит. Потому что если замерзнет – еще сможет согреться, если сгорит – его уже не вылечить. Так поступил и Господь: видя, что нам грозит опасность попасть в ад, движимый Своей великой любовью, Он забрал у нас это ложное царство, чтобы взамен подарить Царство истинное. Христос был распят не для того, чтобы даровать нам тщетное, временное царство, но Царство Небесное и вечное».
Вообще, в своих проповедях преподобный Косма постоянно подчеркивал, что самое главное в жизни христианина – это Христос. Ничто не может сравниться с Ним по важности: ни семья, ни родина, ни собственная жизнь. «Тело наше пусть сгорит, пусть изжарят его; все земные вещи пусть заберут у нас (нет им места в будущем, отдайте их, они не ваши) – берегите и заботьтесь только о душе и Христе – лишь это вам необходимо, никто не сможет отнять их у вас против вашей воли. Храните их и не потеряйте!»
Нет, преподобному вовсе не чужд был патриотизм, то есть любовь к родной стране и соплеменникам; сохранились сведения, что он даже участвовал в организации тайных обществ, готовивших почву для освобождения Греции от османского ига. Но в то же время вопросы национальные и политические для него были неизмеримо ничтожны в сравнении с вопросами духовными; а родство веры было превыше родства по крови. «Христиане, здесь у нас нет родины, – учил свою паству преподобный Косма. – Бог потому и создал нас ходящими головой к небу и вложил ум в голову, чтобы мы всегда стремились на нашу истинную родину – Царствие Небесное. Здесь, на этой земле, даже если мы станем царями, мы не найдем покоя. Этот мир – постоялый двор. Ведь, путешествуя, вы останавливаетесь в гостинице всего на один вечер, а затем стремитесь скорей добраться к себе домой. Помните, что здесь ни у кого нет отечества. Отечество наше – Царствие Небесное».
Османская система миллетов, когда этническая принадлежность подданных определялась их вероисповеданием (и наоборот), способствовала росту национализма. Греки, сербы и другие православные народы, жившие под властью османов, начинали считать, что Православная вера принадлежит им по праву крови, а если в Православие обращался какой-нибудь иноплеменник – например, еврей или цыган, – относились к нему с пренебрежением, как к второсортному чужаку, не принимали его в свою общину. С еще большим презрением относились к иноверцам, не находя ничего зазорного в том, чтобы обмануть кого-нибудь из них и вообще повести себя с ними непорядочно. Разумеется, преподобный Косма в своих проповедях неоднократно выступал против такого позорного поведения, недостойного имени христианина.
«– Все люди происходят от одного отца и матери, поэтому мы все братья, и только вера нас может разделять. Есть ли среди вас цыгане?.. Ты от кого происходишь, сын мой? Отвечай.
– От Адама и Евы, святый отче.
– И тебя эти молодцы, греки, принимают, как своего брата?
– Нет, они только насмехаются надо мной.
– Слушай, чадо мое: ты, цыган, если крещен во имя Святой Троицы и соблюдаешь заповеди Божии, попадешь в Рай и унаследуешь вечную радость, а я, грек, если не буду достойным, попаду в ад и буду там вечно гореть. Старайся спастись и не обращай внимания на то, что тебе говорят люди».
«Братья, если вы обидели христиан, турок, иудеев или франков – верните полученное неправдой, оно проклято и не может принести никакой пользы».
Увы, увы, братья и сестры, и снова в этих словах равноапостольного Космы, произнесенных в XVIII веке перед греками, мы находим немало обличающего для нас сегодняшних… Разве и в нашем с вами обществе мало таких, кто воспринимает Православие как синоним «русскости»? Разве нет таких среди нас, кто видит в Православной вере лишь средство укрепления «национального духа», «национальной культуры» и с недоумением, а то и с откровенной враждой и презрением смотрит на приходящих в православные храмы иноплеменников, забывая о том, что быть православным христианином означает не «быть русским», а быть верным учеником Христа, заповедавшего нам любовь к ближнему своему?..
Именно эту любовь – подлинно христианскую любовь к Богу и людям – неустанно проповедовал народу преподобный Косма. В конечном итоге именно она была главной целью всех его проповедей, всех его призывов учиться и изучать свою веру. Именно этой любви, без которой, по слову апостола, «все – ничто» (ср. 1 Кор. 13, 2), хотел он научить паству.
«У Всеблагого и Многомилостивого Бога, братья мои, есть много разных имен: Он именуется и Светом, и Жизнью, и Воскресением. Но главное имя нашего
Бога – любовь (1 Ин. 4, 8). Если мы хотим прожить эту жизнь достойно, наследовать Царство Небесное и называть Бога нашего Отцом, нам следует иметь две любви: любовь к Богу и любовь к нашим братьям. Естественно для человека иметь эти две любви, противоестественно – не иметь. Как ласточке необходимо два крыла, чтобы воспарить в небеса, так и нам необходимо иметь эти две любви, ибо без них нам невозможно спастись».
«Если хотите спастись, ничего другого не ищите в этом мире, кроме любви».
«Каждый христианин, будь то мужчина или женщина, должен заботиться не только о своем спасении, но должен еще заботиться и о своих братьях. А тот, кто печется только о себе и совсем не заботится о ближних, не наследует Царствия Божия».
«Господь, зная, что не у всех есть возможность выучиться наукам, оставил нам завет, которого достаточно, чтобы хорошо прожить здесь, на этой земле, а после наследовать рай. Что это за завет? “Не делай другому того, что ты не любишь. А сотвори ему то, что сделал бы и для самого себя”. Что значат эти слова? “То, что ты ненавидишь, – говорит Господь, – и не хочешь испытать от других, сам не делай никому”. А теперь подумай, чего ты хочешь? Хочешь, чтобы тебя обокрали, оклеветали, убили или сотворили тебе другое зло? Конечно же, нет. И сам тогда не поступай так со своими братьями, и спасешься. Хочешь, чтобы другие тебя кормили, поили, стирали твою одежду, творили тебе добро, прощали твои ошибки и говорили о тебе только хорошее? Тогда и сам так с ними поступай – и спасешься».
И преподобный Косма не только проповедовал любовь на словах – всей своей жизнью он являл пример деятельной христианской любви. Ведь что такое любовь, дорогие мои? Это не эмоциональное переживание, как думают многие; это, по слову известного православного философа Семена Франка, «бытие одного для другого». Иными словами, любить – значит желать блага другому человеку, и не только желать, но делать для этого все, что в твоих силах.
Равноапостольный Косма поступал именно так. Он, истинный монах, оставил «возлюбленную пустыню», Святую Гору Афон, и вышел в неспокойный, суетный, полный опасностей мир ради блага своих братьев и сестер во Христе. Тяжело ли ему было? Конечно, тяжело. И оттого, что он не мог вести полноценную монашескую жизнь, и от непонимания паствы, которое ему постоянно приходилось преодолевать… Но преподобный, по великой своей любви, готов был пожертвовать всем, что у него было, ради ближних своих.
«Вы можете сказать: “А ты ведь монах, что ты тогда делаешь в миру?” Я, братья, неправильно поступаю. Но так как народ наш стал безграмотным, я решил: “Пусть Христос потеряет лишь меня, но получит остальных”. Может быть, по милосердию Божию и вашим молитвам и я спасусь».
«Что является моим вознаграждением? Чтобы вы собирались по пятьдесять человек и беседовали об этих священных истинах, о которых я вам рассказал, запечатлевали их в ваших сердцах, чтобы они вели вас в жизнь вечную».
Какая искренняя, горячая любовь к Богу и людям звучит в восклицании преподобного Космы, дошедшем до нас в одной из записей и достойном стать своего рода эпиграфом ко всей его святой жизни: «Ах, если бы, братья мои, я был бы в силах взойти на небо, чтобы воззвать великим гласом и возвестить всему миру, что один Христос наш есть Сын и Слово Божие, и Бог Истинный, и Источник всей Жизни!»
Мы уже говорили о том, что преподобный Косма почитается Православной Церковью как преподобномученик. И он действительно претерпел мученическую кончину: его проповеди и просветительские труды остановили массовую исламизацию, начавшуюся в Северной Греции, и турецкие власти тайком умертвили опасного проповедника, повесив его на дереве. Есть мнение, что поспособствовали этому и иудейские торговцы, которым святой Косма сильно убавил их прибыль, проповедуя христианам, что нельзя заниматься тоговлей по воскресным дням, но предоставляя для этого субботу. Но по сути, мученический подвиг его начался гораздо раньше. Ведь «мученик» по-гречески именуется «мартир», то есть «свидетель», «свидетельствующий»; а разве преподобный Косма не свидетельствовал неустанно о Христе в течение всей своей жизни? Единовременно пожертвовать жизнью хотя и великий подвиг, но велико и отдавать эту жизнь каждый день по частям в течение многих и многих лет на благо ближнего своего; а преподобный Косма поступал именно так. Потому-то и плодом его жизни явилась не только личная святость, но и возрождение и спасение целого народа.
Будем же и мы, дорогие отцы, братья и сестры, подражать равноапостольному Косме Этолийскому в его деятельной христианской любви к Богу и людям, в его мужестве и уповании на Господа; будем следовать его заветам, усердно изучая свою веру, учась жить по-христиански и взращивая в сердце добродетели!
Будем просить на этом нелегком, но благодатном пути помощи Господа и молитв самого преподобного Космы, восклицая:
«Радуйся, апостолов подражателю, Церкве учителю и светильниче; радуйся, благочестия Божественный насадителю и сопричастниче мучеников, Космо равноангельный».
Богу же нашему, воздвизающему нам во спасение святых Своих, подобает всякая слава, честь и поклонение – Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно и во веки веков.
Аминь.
Слово на Собор Нижегородских святых (первое воскресенье после 26 августа / 8 сентября)
Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их.
Евр. 13, 7
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Дорогие во Христе отцы, братья и сестры!
Сегодня мы празднуем Собор Нижегородских святых, в который входят святители Симон Печерский († 1226), Алексий Московский († 1378), Дионисий Суздальский († 1385), Симеон Смоленский († 1699), Иларион Суздальский († 1707), Гавриил Рязанский († 1862); преподобные Евфимий Суздальский († 1404/1405), Макарий Желтоводский († 1444), Варнава Ветлужский († 1445), Иоасаф Печерский († 1567), Александра Дивеевская († 1789), Назарий Валаамский († 1809), Марфа Дивеевская († 1829), Елена Дивеевская († 1832), Серафим Саровский († 1833), Варнава Гефсиманский († 1906), Матрона Дивеевская; благоверные князья Георгий (Юрий) Всеволодович Владимирский († 1238), Александр Невский († 1263), Андрей Константинович Нижегородский († 1365), Феодора Нижегородская († 1378); праведный Алексий Бортсурманский († 1848); блаженные Пелагия († 1884), Параскева († 1915) и Мария Дивеевские († 1931); мученики Макарий Вяземский († 1918), Михаил Воскресенский († 1918), Стефан Немков († 1918), Иоанн Флеров († 1918), Алексий Нейдгардт († 1918), Алексий Порфирьев († 1918), Лаврентий Балахнинский († 1918), Дария Суворовская († 1919), Евдокия Суворовская († 1919), Мария Суворовская († 1919), Петр Воронежский († 1929), Николай Восторгов († 1930), Иаков Гортинский († 1937), Анна Ежова († 1937), Александр Никольский († 1937), Василий Ежов († 1937), Николай Хвощев († 1937), Петр Лебединский († 1937), Стефан Митюшкин († 1937), Евгений Горьковский († 1937), Александр Беляков († 1937), Андрей Бенедиктов († 1937), Валент (Валентин) Никольский († 1937), Иоанн Лазарев († 1937), Иоанн Никольский († 1937), Петр Сахаровский († 1937), Елисавета Самовская († 1937), Александр Ильинский († 1937), Александр Крылов († 1937), Александр Курмышский († 1937), Алексий Молчанов († 1937), Вениамин Владимирский († 1937), Елисавета Сидорова († 1937), Иоанн Мошков († 1937), Михаил Адамонтов († 1937), Михаил Гусев († 1937), Николай Троицкий († 1937), Николай Филиппов († 1937), Павел Борисоглебский († 1937), Павлин Старополев († 1937), Порфирий Колосовский († 1937), Евгений Яковлев († 1937), Анисия Масланова († 1937), Василий Завгородний († 1937), Иаков Гусев († 1937), Иоанн Быстров († 1938), Марфа († 1941) и Пелагия Дивеевские († 1944). Большинство из них давно уже были прославлены и почитаемы Церковью, но общий праздник Собору Нижегородских святых был установлен относительно недавно – в 2008 году. И это было сделано не случайно – ведь в житиях всех этих святых мы находим все возможные примеры христианской святости – добрых пастырей и праведных мирян, добродетельных монахов и не менее добродетельных людей семейных, православных христиан, живших обычной жизнью, и мучеников за имя Христово.
Немалую и во многом определяющую роль в формировании духовного облика и всей жизни любой христианской общины играют ее пастыри. Не зря говорит Господь через пророка Захарию: Порази пастыря, и рассеются овцы (Зах. 13,7), повторяя эту же мысль в Новом Завете (Мф. 2,31). Этим Господним словам вторит святитель Феофан Затворник, прямо утверждая, что «святые делаются святыми через пастырей». И действительно, в истории Церкви найдется немало примеров, когда достойные и праведные пастыри посылались нечестивому народу (для его исправления), но очень нелегко (да и возможно ли?) отыскать примеры противоположные: когда благочестие народа расцветало бы под руководством пастыря недостойного.
Потому-то так важно для бытия Церкви поставлять в священнослужители людей, способных по своим духовным и иным качествам стать добрыми пастырями. Потому-то Православная Церковь выставляет к будущим пастырям столь многочисленные и достаточно жесткие требования – требования, которые иные современные православные (мнящие себя, вероятно, очень «прогрессивными») желают смягчить или даже полностью отменить, забывая о том, что каноны о священстве есть не что иное, как обыкновенные правила безопасности, и, как любые подобные правила (производственные ли, дорожные ли), написаны не чернилами, а человеческой кровью и горьким опытом. Разве можно доверить скальпель хирургу-неучу? А ведь пастыри также суть врачи, оперирующие не земные тленные тела, но нечто неизмеримо более важное: саму человеческую жизнь, человеческую бессмертную душу… Одно неосторожное, небрежное, неумелое действие – и чья-то душа будет жестоко искалечена, а то и вовсе погибнет… А потому не само ли собой разумеется, что дело врача душ человеческих следует доверять человеку не раньше, чем он пройдет строжайшие испытания на пригодность к этому поприщу? Причем этот строгий испытующий голос должен раздаваться не только извне, со стороны церковного общества, но и прежде всего изнутри, звучать гласом совести в душе самого человека, желающего стать пастырем.
Замечательные примеры христианского, мудрого отношения к собственному жизненному призванию находим мы в творениях святых отцов Церкви, с достоинством несших нелегкий подвиг священнического и епископского служения.
Так, святитель Иоанн Златоуст пишет, что пастырем может стать далеко не каждый, но лишь тот, кто «много превосходит всех и столько превышает прочих душевной добродетелью, сколько Саул превосходил весь народ еврейский высотою тела (см. 1 Цар. 10, 23), или еще гораздо более… Пастырю надобно иметь много благоразумия и много очей, чтобы со всех сторон наблюдать состояние души». Этот же великий учитель Церкви говорит, что принимать священнический сан, не будучи достойным столь высокого служения, недопустимо.
Следует привести и другие мудрые и убедительные в своей прямоте слова Златоуста: «Учитель имеет нужду в благодати Божией и мире. Если он без них будет управлять народом, то все распадется и погибнет за отсутствием у него кормила. Хотя бы он и был опытным в управлении, но если не будет иметь этого кормила – благодати и мира от Бога, то потопит корабль и плывущих».
«Наше врачебное искусство, – пишет о пастырском деле святитель Григорий Богослов, – гораздо труднее, а следовательно, и предпочтительнее искусства лечения тела, но оно еще труднее и потому, что последнее мало заглядывает вглубь, более же занимается внешним. Напротив, наше врачевание и попечение полностью относится к сокровенному сердца человека (см. 1 Пет. 3, 4), и наша брань – с врагом, воюющим и противоборствующим внутри нас, который оружием против нас употребляет нас же самих (что всего ужаснее) и предает нас греховной смерти. А для борьбы нам нужны: великая совершенная вера, в большей мере Божие содействие, но не в малой мере, как я убежден, и наша собственная ревность, выражаемая словом и проявляемая делом».
Преподобный Исидор Пелусиот выражается о недостойных кандидатах на священство крайне сурово: «Весьма смешно брать на себя власть над другими тому, кто не в состоянии властвовать над собой. Кто не только не подчинил себе своих неистовствующих страстей, но и дал им свободу делать все, что хотят и могут, тот воистину будет смешон, покушаясь исправить других… Как ты, непотребный, освящаешь других? Как ты, нечистый, очищаешь? Как ты, раболепный, приуготовляешь сынов Божиих? Тебе самому нужно очиститься и потом очищать; не святотатствовать и тогда уже стать священником. Перестань губить не только свою душу, но и многие другие, за которые умер Христос!»
Древним отцам вторит подвижник Нового времени – святитель Димитрий Ростовский: «Признак доброго пастыря тот, что он ходит перед овцами, а не позади овец, как говорит Христос в Евангелии: И когда выведет своих овец, идет перед ними (Ин. 10,4). Что же означает, что пастырь должен ходить впереди овец? Что он обязан быть первым во всех добродетелях, а не отставать от всех, что он должен служить примером для овец, а не овцы для него. Каждому из пастырей апостол завещает: будь образцом для верных в слове, в житии, в любви, в духе, в вере, в чистоте (1 Тим. 4,12)».
Как это непохоже на нынешнее состояние умов, когда в пастырстве зачастую видят не служение, а своего рода статус, «продвинутый уровень посвящения» и не только не испытывают самих себя, дерзая претендовать на священный сан, но даже, напротив, скрывают свои грехи, очевидно препятствующие рукоположению… Я уж не говорю о том, что сан весьма часто принимают не ради того, чтобы служить Богу и ближним, а ради карьеры, заработка, личного тщеславия…
И потому так ценны для нас примеры истинных пастырей – таких как, например, святитель Суздальский Дионисий (1300–1385), чей подвиг начался на берегах великой русской реки Волги, в окрестностях Нижнего Новгорода.
Современники описывают святителя как «мужа кроткого, рассудительного, знающего Священное Писание, учительного, славного постничеством и исполненного любви ко всем». Иными словами, это был действительно достойный кандидат в православные пастыри. Вот только стремился ли сам Дионисий поскорее возложить на себя священный сан? Отнюдь! Он начал свой путь простым монахом, выкопав над Волгой небольшую пещерную келью, и долгие годы подвизался там в полной безвестности, пока вокруг него не собрались ученики, жаждавшие научиться у опытного уже подвижника монашеской жизни. Только тогда Дионисий принял священство – и не потому, что считал себя достойным сего, но исключительно потому, что сан ему был необходим для окормления братии основанной им пустыни, ныне известной как Нижегородский Вознесенский Печерский монастырь. Да и епископского сана он, даже будучи всеми уважаемым настоятелем монастыря, отнюдь не искал: епископскую хиротонию он принял лишь в 1374 году, в достаточно почтенном возрасте, смиренно подчиняясь воле священноначалия и народа.
О чем же заботился святитель Дионисий в годы своего епископского служения, а до того – в бытность свою настоятелем монастыря, лично знакомым и даже дружным со многими епископами и митрополитами всея Руси, пользующимся большим почетом и уважением со стороны нижегородских князей? Все житие этого удивительного пастыря свидетельствует о том, что главной его заботой было благо паствы – и благо прежде всего духовное. Под руководством игумена
Дионисия в основанной им пустыни процвело немало славных подвижников, также впоследствии прославивших родной край и всю Православную Церковь своей добродетельной жизнью и трудами во имя Христово; так, например, учениками Дионисия были преподобные Евфимий Суздальский (1316–1404) и Макарий Желтоводский (1349–1444). Из обители выходили миссионеры, которые с благословения своего наставника самоотверженно несли свет веры Христовой в дальние края: известно, например, что в 1352 году настоятель Печерского монастыря посылал двенадцать человек из числа братии на проповедь «в верхние грады и страны, ид еже Бог кого благословит». Принимал подвижник живое участие и в судьбах своего народа, в те годы готовившегося сбросить вековое иго монгольской Орды: своими проповедями и мудрыми советами он вдохновлял народ и князей на эту борьбу, а в 1377 году благословил инока Лаврентия составить знаменитую летопись – изложение истории Руси вплоть до начала XIV века, основной целью которого, по-видимому, было вызвать в памяти русских людей их славное прошлое, а также и трагические события последнего времени, чтобы укрепить их в решимости бороться за свободу своей земли.
Весьма мудрое и поучительное отношение к священному сану и пастырству мы встречаем и у одного из предшественников святителя Дионисия на Суздальской кафедре – святителя Симона Суздальского и Владимирского († 1226). Святитель Симон начинал свои подвиги в Киеве, в знаменитой Киево-Печерской Лавре, и был весьма дружен с одним из ее насельников – иноком Поликарпом, приходившимся ему кровным родственником. Впоследствии Симон переселился во Владимир, а Поликарп остался в Киеве, но друзья продолжали переписываться и поддерживать тесную духовную связь.
Оба друга и родственника были усердными и искренними подвижниками, но были между ними и различия. Так, Симон совершенно не стремился к высоким чинам и вообще почестям; когда же Владимирский князь Георгий Всеволодович все же уговорил его занять епископскую кафедру Владимира, недавно осиротевшую и нуждавшуюся в мудром руководстве, Симон согласился на это лишь из уважения к князю и любви к православной пастве Владимира, желавшей именно его видеть своим архипастырем. Кафедрой он управлял с не меньшим усердием, чем ранее подвизался в монастыре; но в то же время с искренней горечью писал о себе, вспоминая любезную его сердцу жизнь простого инока в Киевской обители: «Всю эту славу и честь сейчас же за ничто посчитал бы, лишь бы колом торчать за воротами или валяться сором, попираемым людьми, в Печерском монастыре или быть одним из убогих, просящих милостыню у ворот честной той лавры».
Не таким был родственник Симона, Поликарп. Несмотря на прочие духовные достоинства, его обуревала страсть честолюбия. Движимый этой страстью, не раз пытался он добиться игуменской должности в своей обители, а не достигнув в этом успеха, порывался покинуть монастырь и найти другую обитель, где его сделали бы игуменом. Конечно, святитель Симон не мог не знать об этом недостатке своего друга и не раз обращался к нему с увещеванием. Когда же различные князья начали обращаться к нему, уважаемому всеми святителю, с предложениями «устроить» его родственника Поликарпа на ту или иную епископскую кафедру, святитель, ко всеобщему удивлению, не только не поддержал эти княжеские намерения, но даже принялся убеждать и князей, и самого Поликарпа отказаться от подобных замыслов.
Для святителя превыше всего стояло духовное благо паствы и самих ее пастырей, а не родственные чувства – те самые, которые писатель Александр Грибоедов с такой иронией выразил в известной реплике одного из героев «Горя от ума»: «Как станешь представлять к крестишку ли, к местечку, / Ну как не порадеть родному человечку?»… Святитель понимал, что честолюбивая страсть Поликарпа не только воспрепятствует ему стать подлинно добрым пастырем, но и нанесет непоправимый вред его душе, если епископская власть окажется в его руках. Поэтому в Киев из Владимира уходили к Поликарпу пламенные послания, полные слов прямых, резких и даже суровых, но – в то же время – полных любви и искренней заботы о друге. Одно из таких посланий сохранилось в Киево-Печерском патерике; оно и поныне звучит весьма поучительно, ведь страсть честолюбия и сейчас живет в душах многих, в том числе – увы! – и пастырей Церкви…
«Убедился я, – пишет святитель Симон Поликарпу, – что ты санолюбец и славы ищешь от людей, а не от Бога. Или не веруешь ты, окаянный, написанному: “Никто сам собой не приемлет чести, но призываемый Богом”. Если же ты апостолу не веруешь, то и Христу не поверишь. Зачем ищешь ты сана от людей, а не от Бога, поставленным от Бога повиноваться не хочешь и думаешь о себе так высоко? Таковые в первые времена свержены были с небес. “Разве я, – говоришь ты, – недостоин такого сана, что не могу принять его, или хуже я эконома этого или его брата, который тоже начальствует?”… Все это дьявольские начинания, скудоумные твои измышления. Если же и сам ты получишь какую-нибудь почесть и займешь высокое место, не забывай смиренномудрия, и тогда, если случится тебе лишиться этого места, ты снова пойдешь по смиренному пути своему и не впадешь в различные скорби… А ты, брат, не епископства ли захотел? Доброе дело! Но послушай, что апостол Павел говорит Тимофею, и, прочитавши, ты поймешь, исполняешь ли ты сколько-нибудь то, что следует епископу. Да если бы ты был достоин такого сана, я не отпустил бы тебя от себя, но своими руками поставил бы сопрестольником себе в обе епископии – во Владимир и в Суздаль, – как и князь Георгий хотел; но я воспрепятствовал ему в этом, видя твое малодушие. И если ты ослушаешься меня, захочешь власти, сделаешься епископом или игуменом, – проклятие, а не благословение будет на тебе! И после того не войдешь ты в святое и честное место, в котором постригся. Как сосуд непотребный, будешь ты извержен вон и после много плакать будешь, но безуспешно. Не в том совершенство, брат, чтобы славили нас все, но чтобы правильно вести житие свое и чистым себя соблюсти».
К счастью, Поликарп прислушался к советам своего друга и родственника и начал бороться с собственным честолюбием. Борьба эта принесла плоды: Поликарп, как и Симон, достиг больших духовных высот и впоследствии был прославлен Православной Церковью в лике преподобных. Так мудрое отношение святителя Симона к священному сану и пастырству не только спасло человеческую душу, но и привело ее к святости.
Разумеется, под руководством столь мудрых пастырей не могло не расцветать на Нижегородской земле и благочестие народа. Примером тому являются светские вожди этого народа – Нижегородские князья, прославленные в лике святых. Так, уже основатель Нижнего Новгорода, князь Георгий Всеволодович (1188–1238), тот самый, что некогда призвал святителя Симона на Владимирскую кафедру, был правителем весьма достойным. Только однажды в жизни он принял участие в междоусобной борьбе князей, – правда, не ради себя, а лишь выступая на стороне одного из соперников. То есть главным для него была не борьба за власть, а всемерное укрепление и оборона своего края от многочисленных врагов. Защищая свой народ, князь не жалел собственной жизни, не раз рисковал и собой, и жизнью своих сыновей и в конце концов сложил голову в бою, в неравной битве с монгольскими войсками на реке Сити. В памяти народной он навсегда остался героем и защитником.
А один из преемников князя Георгия, Нижегородский князь Андрей Константинович (1320–1365), и подавно был человеком праведным. Он унаследовал княжеский стол в 1354 году; междоусобная борьба за власть между русскими князьями к тому времени не только не ослабла, но в чем-то даже стала еще непримиримей. Князья воевали друг с другом, интриговали, пытались наперебой заручиться поддержкой Орды и оговорить противников перед монгольским ханом… На этом неприглядном фоне особенно удивительно выглядит жизнь князя Андрея, который не только не принимал участия в подобных братоубийственных и попросту подлых предприятиях, но даже когда сам золотоордынский хан предложил ему ярлык на великое княжение – добровольно отказался от него в пользу своего младшего брата Димитрия, дабы не вызвать новых сражений и интриг. Неслыханный для тех времен поступок! Но князя Андрея недаром называли современники «кротким, и тихим, и смиренным, и многодобродетельным».
Под стать князю Андрею была и его супруга, княгиня Анастасия Иоанновна, ныне известная как преподобная Феодора Нижегородская (1331–1378). Это была женщина великой любви и великого смирения; оставшись вдовой в двадцать четыре года, она не пожелала вступить в новый брак, но решила оставаться верной покойному мужу и после четырех лет вдовства, надлежащим образом завершив все мирские дела, постриглась в монашество в Нижегородском Зачатьевском монастыре. Постригал княгиню будущий святитель Дионисий. Когда же, после многих лет усердного подвижничества в обители, княгиня-инокиня скончалась, тело ее похоронили рядом с могилой ее горячо любимого мужа.
Подобный же пример подлинно христианской супружеской любви и верности находим мы в Нижнем Новгороде и несколькими столетиями позже – в XVIII веке. Молодая нижегородская дворянка Агафия Семеновна Белокопытова вышла замуж за такого же, как и сама, дворянина, но спустя всего несколько лет после свадьбы овдовела. Конечно, богатая, молодая и знатная вдова могла бы легко выйти замуж повторно, но Агафия, как и княгиня Анастасия за несколько веков до нее, решила оставаться верной мужу даже после его кончины. Ведь она была искренней христианкой и верила, что, по слову святителя Иоанна Златоуста, любящие и верные супруги вновь воссоединятся друг с другом на небесах, чтобы уже никогда не расставаться. Отпустив на волю всех своих крепостных крестьян и раздав все свое немалое имущество бедным, Агафия приняла монашеский постриг (впоследствии также схиму, с именем Александра) и долгие годы подвизалась в селе Дивеево, под руководством опытных старцев расположенной неподалеку Саровской пустыни. Преподобная Александра, некогда богатая и знатная дама, не гнушалась никакой тяжелой и грязной работой, ходила за скотиной, стирала белье, помогала местным крестьянам. Постепенно вокруг старицы начали собираться другие инокини, желавшие поучиться у нее монашеской жизни; так возникла знаменитая ныне Дивеевская обитель.
Неправда ли, как не похож этот подвиг святых нижегородских жен на те отношения в семьях – даже семьях христианских, – которые мы так часто наблюдаем в наше время? Увы, дорогие мои, в нашем с вами обществе, несмотря на полную свободу самим выбирать, когда и с кем вступать в брак, семья все чаще воспринимается как своего рода бизнес-проект, где супруги – не супруги, а лишь партнеры, выгодно пользующиеся друг другом: муж нужен жене исключительно для финансирования ее собственной жизни и жизни их детей, а жена мужу – для плотских утех, ведения хозяйства и «семейного статуса». Конечно, ни о какой душевной и духовной близости, а тем более о любви здесь речь не идет, и подобным людям, вероятнее всего, покажется непонятным поведение праведниц – княгини Анастасии-Феодоры и Агафии-Александры…
Но разве такое отношение к христианскому браку встречаем мы в Священном Писании и творениях святых отцов?
Сам Господь говорит нам в Евангелии: Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть (Мф. 19, 5–6). На этих словах основывается и святитель Иоанн Златоуст, говоря: «Жена и муж – не два человека, а один человек». А апостол Павел в пятой главе Послания к Ефесянам прямо уподобляет христианский брак союзу Христа и Церкви. Что может быть выше подобного сравнения? И что общего между ним – и «общепринятым» (а на самом деле – языческим) прагматичным и эгоистичным подходом к браку?
Преподобные Феодора и Александра, без сомнения, хорошо знали приведенные выше святые слова – ведь они были искренними христианками и усердно изучали Священное Писание. Но что самое главное – святые жены не только знали эти слова, но и исполняли их на деле. А потому плодом их жизни стала святость; более того, преподобная Александра оставила после себя и другое прекрасное наследие – знаменитую Дивеевскую обитель.
Эту любовь, эту верность Христу и Его Церкви православные нижегородцы пронесли сквозь века, сквозь всю непростую историю и своего родного края, и всей страны в целом. Свидетельство тому – сонм новомучеников, просиявших в Нижегородской епархии в страшные годы безбожных гонений. Жития их по большей части кратки и сухи – жил или служил там-то, был арестован, не отрекся от веры и отказался подписать обвинения против других, был расстрелян или умер в лагере, – но за этими скупыми строками стоят реальные человеческие жизни, проведенные в стремлении ко Христу, в непрестанном преображении своих душ, – жизни, незаметные внешнему глазу, но оттого не менее реальные… Жизни, которые увенчались подвигом веры и любви…
Дорогие во Христе отцы, братья и сестры! Жизнь и деяния святых – это не что-то далекое, отвлеченное, доступное лишь избранным. Ведь, как мы только что видели на примере святых угодников Нижегородской земли, христианской святости можно достичь самыми различными путями. Не у всех упомянутых здесь святых этот путь был простым и прямым – но искреннее стремление каждого из них жить по-христиански в конце концов «выпрямило» все ошибки и отступления, если они и были, и привело этих людей к их главной цели – в Царствие Небесное.
Будем же стремиться туда и мы, пусть оступаясь, падая и вставая, но стремиться – и тогда жизнь наша, несомненно, также увенчается благим итогом – вечным спасением, вечной жизнью.
Будем просить на этом нелегком, но благодатном пути помощи Божией и заступничества Собора Нижегородских святых, восклицая:
Святые земли Нижегородской, молите Бога о нас!
Аминь.
Слово в день обретения мощей преподобного Иова Почаевского (28 августа / 10 сентября)
Воссиял еси, яко заря, не от востока, но от запада Российскаго восходящая…
Акафист преподобному Иову
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Возлюбленные о Господе братья и сестры!
Преблагая Владычица Богородица, Царица Небесная, таинственно избирает места Своего явления на нашей грешной земле. Так однажды явилась Матерь Божия в западных пределах Русской земли – предстала не среди многолюдья, не взорам праздной толпы, а на уединенной горе Почаевской, где видели Ее стоящей в огненном столпе только два подвизавшихся там инока да пастух, пасший поблизости овец. Там, где явилась Пресвятая Дева, в скале навсегда остался след Ее стопы. Этот чудесный отпечаток начал источать целительную воду, никогда не умаляющуюся и не переливающуюся через край.
Миновали столетия, но память о посещении Царицы Небесной хранилась в том краю, и в пещерах горы Почаевской селились монахи-отшельники. В середине XVI века Матерь Божия вновь явила Свой Покров над Почаевом. Возвращавшийся после поездки по Руси в Константинополь греческий митрополит Никифор побывал у местной благочестивой помещицы Анны Гойской и даровал ей в благословение образ Госпожи Богородицы. Икона оказалась чудотворной: временами ее окружало сияние. Поклонившись дивному образу, исцелился от хромоты брат Гойской, затем пред чудесной иконой начали обретать здравие и другие больные. Благочестивая помещица не решилась хранить драгоценную святыню в собственном доме: на ее пожертвования был расширен монастырь на Почаевской горе, построен храм в честь Успения Пресвятой Богородицы и в нем помещена чудотворная икона, с той поры названная Почаевской. В эту обитель, отмеченную присутствием Владычицы Богородицы, Господь вскоре послал великого угодника Своего, духоносного игумена Иова (1551–1651).
Преподобный Иов носил фамилию Железо, и в этом был словно бы символ твердой веры, которая отличала его с детства. «Радуйся, в мире Железом реченный, несокрушимую крепость и силу немощным душою и телом Свыше приносяй», – воспевается ему в церковном акафисте. Десятилетним ребенком покинул он родительский дом и ушел в монастырь. Юный послушник не только ревностно выполнял все, что ему поручали, но и стремился с любовью угождать всем в обители, даже «самому из наименьших монастырских работников». Всего два года понадобилось игумену и старцам обители, чтобы оценить горящий в его душе огонь боголюбия: и вот уже отрок был облачен в иноческий образ. Преподобный Иов закалялся в подвигах благочестия, возрастал в разуме и знании Божественных истин. В тридцать лет он принял великую схиму, стал «мертв для мирской злобы». Это был светильник, «сияющий как Ангел посреди братии», – и слава о его святости разнеслась далеко за пределы его Угорницкого монастыря, за пределы его родной Галичины, по всей Юго-Западной Руси. Знаменитые вельможи стали обращаться к нему за духовным советом. Так, узнал о преподобном Иове и прославленный ревнитель Православия князь Константин Острожский (1460–1530). Восхитившись личностью святого подвижника, князь Константин «выпросил его» у Угорницкого игумена для опекаемого им крупного Дубенского Крестовоздвиженского монастыря. Вскоре преподобный Иов был избран игуменом Дубенской обители – так он оказался в одном из средоточий борьбы за Святое Православие, которую вел под папистским игом народ Юго-Западной Руси.
В XIII веке, воспользовавшись бедою обескровленной ордынским нашествием Русской земли, Польско-литовское государство прибрало к рукам Киевскую, Белую и Червонную Русь. Для западных хищников это было весьма выгодное приобретение: огромная территория с плодороднейшими земельными угодьями, с трудолюбивыми земледельцами, которых можно было превратить в крепостных холопов. Юго-Западная Русь стала щитом, ограждающим Польшу и Литву от постоянных набегов Крымского ханства и турецких вторжений. Южнорусское казачество проливало кровь в сражениях с ханскими полчищами, и это в Южной Руси крымские работорговцы десятками тысяч захватывали пленных – детей, женщин, мужчин, наводнявших затем восточные базары невольниками в таких количествах, что некоторые удивлялись: «Неужели в той стране, откуда их привозят, еще остались люди?» Но польско-литовским хозяевам недостаточно было платы богатствами, потом и кровью, какую они взимали с русских владений, – хищные латиняне посягали на самую душу народа, стремясь поработить ее «земному богу» – римскому папе.
В те времена в Юго-Западной Руси еще и слыхом не слыхивали о национальных наименованиях «украинцы», «белорусы», «галичане», весь народ называл себя русским (или «руським»), и вера была одна – святая Православная вера, завещанная равноапостольным князем Владимиром Киевским († 1015). Принимая власть над Русскими землями, польские короли и литовские великие князья давали страшные клятвы: мол, исповедание Православия будет совершенно свободно, православные монастыри, храмы, духовенство будут окружены всяческими заботами и льготами. Вскоре же эти клятвы были попраны и поруганы, а «льготы и заботы» обернулись жестокими гонениями. Польско-литовские паны на местах руководствовались циничным правилом тогдашней Европы: чья власть – того и вера – и не желали терпеть «схизматов» (как презрительно именовали православных) среди своих холопов, издеваясь над ними и их верой всячески. В масштабах государства существовал запрет на строительство новых и ремонт имеющихся православных храмов (политика, нацеленная на медленное удушение Церкви, подобная проводившейся уже в XX веке большевистскими режимами Хрущева и Брежнева). Однако среди душителей Православия попадались и «торопливые». В Белой Руси фанатичные паписты устроили геноцид: упорствующих в Православии «смердов» вешали и топили в реках тысячами. Возмущенный народ, отстаивая свою веру, отвечал восстаниями, которые ставили под угрозу панскую власть. Латинские «миссионеры» временно отступали; на сеймах и сеймиках вновь оговаривались «льготы» православным, правительство давало новые клятвы – чтобы в удобный момент клятвы эти опять нарушить.
Наиболее дальновидные «миссионеры» понимали, что только насилием обратить в латинство народ Юго-Западной Руси невозможно. Защитницей Православия выступала южнорусская знать: среди нее были люди сильные, воинственные, владеющие городами и селами; князей Острожских, например, побаивался сам польский король. Подобных аристократов можно было только соблазнить, совратить или подкупить. Самым тонким и «изящным» в методике, применявшейся иезуитами, был соблазн образования. Молодых южнорусских вельмож заманивали в блестящие иезуитские училища, где вместе с разнообразными знаниями в их разум по капле вливали яд латинских мудрований и презрение ко всему русскому как к варварству. Желающие могли продолжать образование в европейских университетах (разумеется, католических) и там, естественно, еще более утверждались в симпатиях к папизму. К соблазну образования присовокуплялись и иные искушения: только став римо-католиком, южнорусский дворянин мог приобрести влияние при роскошном королевском дворе, стать равным пышным польским панам, жениться на какой-нибудь обольстительной польской панне. Методика совращения нередко имела успех, и южнорусский вельможа превращался в окатоличенного, ополяченного шляхтича, заражаясь психологией предательства. Часто именно такие отступники делались злейшими врагами отеческой веры и родного народа.
Такую же тактику применили совратители к южнорусским пастырям, духовным вождям народа. Польско-Литовская конфедерация не желала, чтобы ее русские подданные находились в церковной зависимости от «иностранного» Московского государства. Но последствия оказались отнюдь не только политическими. Константинополь был далеко, и местные (папистские) власти получили возможность существенно влиять на церковную жизнь православных. Жаждущие богословских знаний православные священники были вынуждены учиться в тех же иезуитских училищах и католических университетах, где, подчас нечувствительно для самих себя, заражались латинским неправомыслием. Особые надежды иезуиты возлагали на разложение православного епископата: они намечали и с помощью польских магнатов проталкивали на православные кафедры людей малодушных, корыстолюбивых, нравственно нечистоплотных. Эта коварная политика давала свои плоды. Иерархи Восточных Патриархатов и афонские иноки, посещавшие этот край, отмечали, что уже мало кто из южнорусского духовенства заслуживает доверия, настолько в нем пали нравы и распространены латинские заблуждения.
На защиту родной веры в Южной Руси поднялся сам церковный народ. Остававшееся ревностным духовенство, иноки и миряне объединялись. С середины XV века в различных городах организуются православные братства: Луцкое, Виленское, Львовское,
Могилевское, Брестское, Киевское, Минское и многие другие. Братства приобретают статус патриарших ставропигий, то есть подчиняются непосредственно Константинополю и не зависят от произвола местных властей. Лукавым иезуитским училищам противопоставляются братские православные школы, воспитанники которых способны изобличить латинские искажения Христова учения. При братствах учреждаются типографии, издающие творения отцов Православной Церкви и полемические произведения, направленные против папистской клеветы на Православие. Таких книг нужно много: латиняне изымают братские издания везде, где находят, иезуиты в Вильне ежегодно устраивают публичные сожжения – аутодафе православных книг. Но план иезуитов: совратить верхи Юго-Западной Руси в латинство, а простонародье сделать невежественной и бессмысленной чернью, которой все равно во что верить, – этот коварный план был сорван просветительской деятельностью православных братств.
Положение православных осложнилось после того, как в 1569 году на Люблинском сейме сравнительно терпимая Литва была окончательно подчинена фанатичной Польше. Тогда же католические прелаты впервые открыто выдвинули ядовитую идею: «Все подданные королевства должны заключить унию (объединиться) с Римом». Единодержавным правителем государства стал Сигизмунд III (1556–1632). По словам историка, «от колыбели воспитанник иезуитов, он был ревностным слугою их до гроба и всегда покорным орудием в руках папизма». При королевском дворе и в кулуарах ордена иезуитов вызревал заговор, целью которого было полное истребление Православия в польских владениях.
Еще при царе Иоанне Грозном (1530–1584) в Москве побывал папский агент, иезуит Антонио Поссевино (1534–1611). Римский дипломат силился внедрить в Московском государстве Флорентийскую унию 1438–1439 годов – давно провалившуюся попытку Рима подмять под себя Вселенскую Церковь. В Москве домогательства Поссевино были с негодованием отвергнуты, однако на обратном пути он побывал в Юго-Западной Руси и привез папе идею: в польских владениях, где у Православия нет государственной поддержки, уния может иметь успех. Рим собирался сделать поблажку славянским «варварам»: позволить им служить мессы на их родном языке, лишь бы они подчинились «земному богу» – папе – и приняли все догматические извращения латинства. Ставка, как и во времена Флорентийской унии, должна была делаться на архиереев-предателей.
В эти-то годы, когда над Православием сгущались тучи зловещих интриг, преподобный Иов воспринял игуменство в Дубенской обители. Примером собственных подвигов, кроткими наставлениями он привел всю братию к истинно богоугодному житию. Знаток и ревнитель святой Православной веры, мудрыми указаниями преподобный Иов исправлял мировоззрение тех иноков, которые хоть в малости поддавались латинским влияниям. По свидетельству летописи, при нем Дубенский монастырь мог считаться образцом для всех прочих православных обителей. Остров Дубенский, на котором располагалась обитель, стал поистине островом благодати.
Преподобный Иов стал опорой в благих деяниях защитника Церкви – князя Константина Острожского. Советом и делом помогал святой Дубенский игумен Острожскому училищу – лучшему из православных училищ того времени, называвшемуся даже академией. По благословению преподобного Иова князь Константин совершил великое дело – издал Библию на славянском языке: знаменитую Острожскую Библию (основой для издания послужила Библия святителя Новгородского Геннадия (1410–1505), распространенная в Московском государстве). Теперь для народа Юго-Западной Руси слово Божие не оставалось за семью печатями латинской Вульгаты: русские люди могли читать Священное Писание на своем родном языке. «Радуйся, яко ревнуя по Православию, во обитель Дубенской писанием книг Божественных против унии, тогда первее явившейся, богомудренно упражнялся еси. Радуйся, яко сего ради и братию свою на подвиг распространения православных книг богомужно подвизал еси. Радуйся, яко благословению твоему и внушению, еже от Духа Святаго, последуя, Острожский князь первопечатную словенскую Библию во утешение верных тиснению предаде», – воспевает Церковь преподобному Иову.
Подле духоносного игумена отдыхал душою от тяжких трудов князь Константин Острожский. С наступлением Великого поста князь Константин направлялся на Дубенский остров, сбрасывал с себя роскошный наряд и облекался в подрясник послушника, поселялся в одной из иноческих келлий, все великопостное время проводил в молитвах, благочестивых размышлениях и душеспасительных беседах со святым Иовом.
Мирно и честно, словом истины и праведностью собственной жизни боролись преподобный Иов и подобные ему ревнители Православия за родную веру. У их врагов было иное оружие – ложь и подлог, измена и насилие.
В 1569 году Патриарх Константинопольский Иеремия II (1536–1595) посетил находящуюся в его ведении митрополию Юго-Западной Руси и обнаружил там чудовищные нестроения. Первосвятитель изверг с кафедры и из священного сана митрополита Киевского Онисифора († 1ок. 1594), оказавшегося двоеженцем. Патриарх повелел предать церковному суду епископа Луцкого Кирилла (Терлецкого; 1540–1607), «который вел жизнь разгульную, по примеру римских прелатов, и уличался в различных преступлениях». Новоизбранному митрополиту Михаилу (Рагозе) для разбора творящихся в его митрополии бесчинств было поручено срочно созвать Собор южнорусского духовенства, на котором Патриарх Иеремия намеревался председательствовать.
Однако епископ Кирилл (Терлецкий) был не из тех, кто легко смиряется с заслуженным наказанием и падением. По натуре это был не церковный деятель, а светский интриган и циник, имевший к тому же крепкие связи при королевском дворе и в иезуитских кругах. Кирилл развил бешеную деятельность, чтобы не допустить созыва Собора, который должен был лишить его выгод, связанных со званием церковного иерарха. Митрополита Михаила, казавшегося добрым, благостным старцем, а на деле – малодушного и теплохладного в вере, Кирилл запугал. Патриаршие грамоты, торопившие с созывом Собора, перехватывались или выкрадывались тем же Кириллом. Дело затягивалось; Патриарх Иеремия, так и не дождавшись южнорусского Собора, отбыл в Валахию.
Одержав эту коварную победу, Кирилл тем не менее понимал, что его положение в Православной иерархии висит на волоске: не только русские архипастыри, но и Восточные Патриархи уже знали ему цену. И этот волк в епископской мантии стал активно работать над осуществлением сулившего ему немалые выгоды плана – унии с Римом. В этом паписты-заговорщики подобрали ему подходящего сотрудника: воспитанник Латинской академии в Кракове, затем пробывший двадцать лет в протестантизме, сенатор Ипатий Поцей (1541–1612) по рекомендации иезуитов и по приказу короля-католика был срочно поставлен во «православные» епископы Владимиро-Волынские. Поцей настолько «ревновал» об унии, что послал ее непримиримому противнику, епископу Гедеону (Балабану; 1530–1607), отравленное письмо, но отравился не епископ Гедеон, а первым вскрывший униатское послание его брат Григорий.
В 1590 году собрался наконец Собор, на котором духовенство Юго-Западной Руси решило ходатайствовать перед королем о возвращении Православию всех прав и привилегий, в сохранении которых клялись своим русским подданным его предшественники на престоле. Для этого ходатайства были подготовлены б л анкеты – чистые листы бумаги, снабженные печатями всех бывших на Соборе архиереев, куда должен был быть внесен текст обращения к королю. Но бланкеты выкрали Терлецкий с Поцеем и вместо прошения о правах Православия написали на них послание папе римскому, в котором якобы от имени всего южнорусского епископата выразили желание подчиниться «Святейшему Римскому Престолу». С этой фальшивкой аферисты отправились к папе Клименту VIII (1536–1605), целовали ему туфлю и были приняты с несказанной милостью и лаской. Папа не замедлил написать королю Сигизмунду III: мол, уния уже состоялась. Король, в свою очередь, приказал митрополиту Михаилу (Рагозе) созвать Собор для официального засвидетельствования «перехода» православной митрополии в папскую юрисдикцию.
В это время в Кракове проходил сейм, и известие об этой афере вызвало гневное негодование православных земских депутатов. Князь Константин Острожский потребовал суда над Терлецким и Поцеем, которые «ездили в чужую землю и предались чужой власти». Но Сигизмунд III и слышать ничего не хотел о незаконности аферы с унией. Митрополит Михаил не посмел ослушаться монаршего приказа и объявил о созыве Собора.
В октябре 1596 года в городе Бресте состоялись одновременно два разных собрания. Первое – униатское «разбойничье соборище», где присутствовали Терлецкий с Поцеем и еще три архиерея-изменника, которых они посулами и угрозами склонили к унии. Остальные делегаты этого «православного собрания» были странные: папский легат, большая группа иезуитов из Вильно, несколько монахов других католических орденов и обвешанные оружием королевские сановники. Митрополит Михаил сначала заявил, что категорически не приемлет унию, но очень быстро изменил свое мнение: методы убеждения, примененные к малодушному старцу, были явно небогословские. «Соборище» провозгласило «анафемы» на оставшихся верными Православию епископов, на цитадель русской веры Киево-Печерскую Лавру, на всех, кто не приемлет унии, то есть на весь народ Божий в Юго-Западной Руси. Гнусные подробности преступной комедии, ставшей известной под названием Брестской унии, будут впоследствии описаны в книге «Перестрога» свидетелем, пожелавшим скрыть свое имя из страха расправы от папистов. В те же самые дни в том же самом Бресте заседал законный Православный Собор: законный потому, что председательствовал на нем экзарх Константинопольского Патриарха великий протосинкелл Никифор – Киевская же митрополия была в то время лишь частью Константинопольского Патриархата и без соизволения Царьграда не имела никакого права заключать какие-то «унии», какие-то соглашения с иноверцами.
В деяниях Собора участвовали и экзарх Александрийского Патриарха Кирилл Лукарис, митрополит Словенский Лука, епископы Гедеон (Балабан) и Михаил (Копыстенский), множество архимандритов и протоиереев, представители знатнейших русских родов, делегаты православных братств. Собор отлучил от Церкви и изверг из сана впавших в униатство архиереев. В полном соответствии с законами церковными и государственными Собор просил короля свести с кафедр низложенных за вероотступничество епископов и дозволить избрание на их место православных архипастырей. Но по приказу фанатика Сигизмунда III закон был провозглашен беззаконием, а беззаконие – законом. Король не желал ничего знать, кроме долгожданного торжества унии, которым виделись ему решения разбойничьего Брестского соборища. Сигизмунд объявил: теперь в Польском королевстве никакого Православия нет и быть не может, все права и привилегии передаются новоявленной униатской Церкви – католикам восточного обряда. Православные храмы и монастыри со всем своим имуществом отдавались на расхищение, а весь православный народ – на разгром «восточным» папистам. И началось!
Криком кричит официальный документ, составленный православными депутатами сейма 1599 года: «Отягощения и насилия умножаются более и более, особенно со стороны духовенства и светских лиц римского исповедания. Ни в одном углу целого государства ни один из нас, православных, какого бы звания ни были, не бывает в безопасности. Наши церкви, монастыри, соборы большей частью уже захвачены, разорены, опустошены, причем с грабежом и мучительством, с убийствами и кровопролитием, с неслыханными ругательствами над живыми и мертвыми. Духовные лица наши за твердость в исповедании терпят разные преследования: на них нападают в собственных домах их, грабят, позорят, ссылают, лишают собственности. Священники наши не могут крестить младенцев, исповедовать умирающих, отпевать мертвых, тела православных христиан вывозят, как падаль, в поле. Всех, кто не изменил вере отцов, удаляют от чинов гражданских; благочестие есть опала; закон не блюдет нас. Вопием – не слушают!»
А вот свидетельство историка: «Дикий фанатизм Сигизмунда и иезуитов не уступал в свирепости языческим гонителям христианства. В Малороссию введены были войска, и начались преследования вооруженной рукою. Пролилась кровь. Польские солдаты с обнаженными саблями принуждали в храмах народ преклонять колено и ударять себя в грудь по обычаю римскому и читать Символ Веры о Святом Духе неправославно. Храмы насилием отнимали и объявляли униатскими. Духовенство латинское переезжало от храма в храм в повозках, в которые впрягали до двадцати и более человек вместо скотов. Те храмы, которых прихожан никаким насилием не могли вынудить к унии, отданы в аренду жидам; ключи храма и колокольни перешли в жидовскую корчму».
Развязав войну против собственных православных подданных, Сигизмунд III вынашивал еще более грандиозные планы «во славу Рима». В Польше был выпестован «претендент на Российский престол» самозванец Отрепьев: среди клятв, данных этим авантюристом в обмен на польскую помощь в захвате царского венца, было обещание ввести унию в Московском государстве. А когда Москва, которую самозванец огласил латинским пением, возмутилась и казнила Отрепьева, походом на Северную Русь двинулся сам хищный Сигизмунд, несомненно намереваясь огнем и мечом насадить там латинство.
В Юго-Западной Руси еще оставалось немало православных общин и монастырей, среди жестоких гонений, ценой мучений и жертв мужественно хранивших свои святыни. Так, двадцать лет, подобно несокрушимой крепости, обуреваемой волнами папистской злобы, стоял в благочестии Дубенский Крестовоздвиженский монастырь во главе с преподобным игуменом Иовом (Железо). Защитой монастырю служило имя по-прежнему влиятельного князя Константина Острожского. Но вот эта опора рухнула. Недостойный наследник великого рода, князь Януш Острожский изменил отеческой вере, перешел в латинство. Давление на Дубенский монастырь сделалось нестерпимым, а имя преподобного Иова вызывало у гонителей особую ярость. Смиренный подвижник «увидел, что нельзя ему оставаться в том крае без вреда себе и другим, и удалился».
Преподобный Иов пришел в удел Божией Матери, в тихую обитель Почаевскую, желая вступить в ряды братии простым иноком. Но почаевские монахи, узрев в нем сияние Божественной благодати, со слезами умоляли преподобного Иова принять над ними начальство. Жизнеописатель его, инок Досифей, видит в его поставлении на игуменство в Почаеве волю Самой Царицы Небесной: «Тако бо поистине сицевого стража, зело подвижна и искусна изволи имети Пресвятая Дева Богородица в Своей Небеси подобящейся обители».
Мудро и кротко управлял монастырем святой Иов. К Почаевской обители как к источнику духовных сил со всей Волыни потянулась русская знать и простолюдины, сберегшие в сердцах отеческую веру. Кроме первой благотворительницы, Анны Гойской, появились и другие щедрые жертвователи на нужды монастыря. Попечением помещиков Феодора и Евы Домашевских на самой вершине Почаевской горы был воздвигнут величественный храм Пресвятой Троицы, заключивший в себе величайшую святыню монастыря – нерукотворную святую цельбоносную стопу Божией Матери. Сюда же по благословению преподобного игумена была перенесена из малого Успенского храма чудотворная Почаевская икона Богородицы.
Господь венчал труды угодника Своего расцветом возглавляемого им монастыря. Когда преподобный Иов пришел на Почаевскую гору, там подвизалось всего восемь иноков. Всего через семь лет обитель именуется «обширной и многолюдной». С помощью Анны Гойской при монастыре была устроена типография, и преподобный Иов продолжил уже знакомое ему дело – издание книг для широкого православного просвещения народа. Среди изданий Почаевской типографии – «Зерцало богословия» Кирилла Транквиллиона, первый в Юго-Западной Руси курс догматического богословия, содержащий опровержение латинских и униатских искажений Христовой веры.
Тем временем православная Киевская митрополия медленно восстанавливала свою иерархию и общины после папистско-униатского разгрома. Не оправдался расчет папистов на то, что Православие Юго-Западной Руси угаснет после кончины трех последних своих архиереев – епископов Гедеона (Балабана), Михаила (Копыстенского) и Иеремии (Тиссаровского). По поручению Константинопольской Церкви Патриарх Иерусалимский Феофан поставил митрополита в Киев и десять епископов на сиротствующие православные кафедры Юго-Западной Руси. Сигизмунд III тотчас отдал приказ об аресте всех новопоставленных архиереев как якобы «турецких шпионов», а папа римский прислал королю письмо с призывом к расправе над «русскими лжеепископами, возбуждающими мятежи». Православные архипастыри были вынуждены укрываться в тайных местах, только митрополит Иов (Борецкий) открыто жил в Киеве под защитой казачьего войска. Но даже в таких условиях архипастыри Юго-Западной Руси находили возможность осуществлять управление церковными делами, даже созывать Соборы. Так, в 1628 году в Киеве состоялся Собор, рассматривавший книгу архиепископа Мелетия (Смотрицкого) «Защищение путешествию по восточным землям». Архиепископ Мелетий, попутешествовав по Европе, был очарован западной культурой и латинским красноречием: в своей книге он не только восхвалял унию, но и допускал нападки на святую Православную веру. Отцы Киевского Собора, среди которых был и преподобный Иов Почаевский, единодушно осудили эти писания. Убежденный их доводами, архиепископ Мелетий принес покаяние. Собор принял решение, дабы впредь без совета с собратьями пастырями никто из духовенства не дерзал издавать сочинений богословского содержания.
Поездка на Киевский Собор 1628 года – единственный известный случай отлучки преподобного Иова из Почаевской обители. Он не только управлял монастырем, но и обустраивал и украшал его собственными руками. Святой Иов насаждал сады, сам прививал и окапывал плодовые деревья, чистил садовые дорожки, а для орошения вырыл два больших пруда (сажалки) и устроил на них плотины.
Монашеские подвиги преподобного Иова были поразительны. Кельей ему служила каменная пещера с таким узким входом, что в нее едва мог ползком протиснуться человек. Там подвижник уединялся для молитвы и богомыслия, по нескольку дней, а иногда и неделями не вкушая ни пищи, ни воды. От долгих стояний на молитве ноги его покрывались страшными язвами, так что тело отпадало от костей. (Следы этих язв можно видеть и поныне на нетленных мощах преподобного Иова.) Во время таких молитвенных бдений ученик преподобного видел, как его пещера озарялась таинственным светом.
В обращении с людьми святой игумен был всегда кроток и ровен. С уст его не сходило ни единого праздного слова; непрестанно творил он молитву Иисусову: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго». Удивительно было его милосердие. Однажды ночью, обходя монастырские угодья, преподобный Иов застал человека, ворующего пшеницу.
Угодник Божий сам помог вору нагрузить на плечи мешки с украденным, лишь заметив при этом, что человеку нужно помнить о Страшном Суде Господнем, где придется отвечать за каждый поступок.
Преподобный Иов одинаково милосердствовал гонимым и страждущим разных вер и политических убеждений. Когда гетман Богдан Хмельницкий (1596–1657) поднял восстание за освобождение Киевской Руси от польско-литовского гнета, в Почаевской обители находили убежище беглецы и раненые из обоих противоборствующих станов.
Мирская злоба не обходила стороной тихий Почаевский монастырь. В 1607 году на обитель напали крымские татары, разграбили монастырское имущество, а одному из монахов отсекли голову. Утратив брата, иноки были утешены зрелищем великого чуда: убиенный поднялся, взял в руки свою отрубленную голову, вошел в храм и положил ее перед чудотворной Почаевской иконой Божией Матери. То был знак, что душа убитого инока спасена, причислена к лику мучеников.
Но несравненно хуже, чем набег разбойничьей орды, оказалась для Почаевского монастыря ненависть иноверца. После кончины благочестивой Анны Гойской принадлежавшее ей поместье унаследовал ее внук Фирлей, исповедовавший даже не латинство, а новомодный в то время протестантизм. Первым делом Фирлей отобрал у монастыря угодья, которые на вечные времена даровала обители его бабушка. При этом он запретил инокам брать воду из окрестных источников: пусть, мол, умирают от жажды. Помолившись Богу, преподобный Иов стал рыть колодец на самой горе Почаевской, среди скал, в сухой каменистой земле – и вода пошла (и поныне этот колодец поит огромную Почаевскую лавру).
Ненавистник Фирлей не остановился перед насилием над беззащитной православной братией. Он послал слуг разграбить храмы монастыря: послушные наемники принесли ему и священнические облачения, и церковные сосуды, и саму чудотворную Почаевскую икону Матери Божией. В такой беде преподобный Иов стал молиться о заступничестве Самой Царице Небесной. Молитвы праведного были услышаны. Гнев Божий поразил семью святотатца. Однажды Фирлей устроил пирушку, за которой вздумал поиздеваться над православными святынями. Он нарядил свою жену в иерейские ризы, дал ей в руку святой потир и велел в таком виде плясать пред Почаевским образом Владычицы Богородицы. Эта глумливая пляска перешла в беснование. Несчастная женщина оставалась безумной, ей не могли помочь никакие врачи, пока Фирлей не догадался вернуть в обитель чудотворную икону Царицы Небесной вместе с другими священными предметами. Впоследствии надменный протестант был вынужден примириться с Почаевским монастырем и вернуть ему часть похищенных владений.
В тяжкие времена преподобный Иов Почаевский вершил подвиг своего земного жития, возносился душою к Богу, вел за собою к вечному спасению иноческую братию, просвещал народ словом истины. Долго пришлось прожить ему в этом многоскорбном мире, более ста лет подвизался он, возвышая свою душу на поучение и благо другим, пока Господь не соблаговолил наконец призвать праведника в Царство Свое. Он был очевидцем свирепых гонений на Святую Церковь, видел коварство и измены, но видел в родном народе и стойкость, и мужество, и готовность умереть за Христово Православие. Еще при жизни святого Иова начались события, приведшие к объединению православного народа Московской, Киевской и Белой Руси: уже собирал гетман Богдан Хмельницкий войска, чтобы сокрушить клятвопреступную польскую власть, насиловавшую православную душу народа.
Господь за семь дней возвестил избраннику Своему, что призывает его к Себе. В день своей кончины преподобный Иов сам совершил Божественную литургию, отдал прощальное целование братии и мирно отошел в Горняя.
Тело преподобного Иова было погребено в пещере под первым Успенским храмом обители. Над его гробницей стал часто появляться таинственный свет. Через семь лет после кончины преподобный Иов трижды явился в сонных видениях митрополиту Киевскому Дионисию (Балабану), повелевая открыть его честные мощи. Митрополит не посмел ослушаться небесного веления. Тело преподобного Иова было обретено нетленным, будто только что положенным во гроб, и источало благоухание. Святые мощи праведника были положены в раку и поставлены в Троицком монастырском храме для поклонения.
Любвеобильный святой Иов и с небесных высот продолжал благотворить людям. Первым, кто сподобился его чудесного благодеяния, был Досифей, его ученик и преемник на игуменстве в Почаеве. Досифей был тяжело болен, лежал в расслаблении и ждал смерти. В это время обитель посетила ее давняя благотворительница Ева Домашевская. Среди ночи она услышала доносящееся из храма необычайное пение и послала свою служанку узнать, что там происходит.
Девушка вернулась страшно испуганной и рассказала, что увидела там преподобного Иова, молящегося вместе с какими-то двумя сверкающими юношами. Святой Иов подал ей шелковый платок, смоченный миром, сказав: «Не бойся, девица, но поди и позови ко мне игумена обители». Платок отнесли лежащему на смертном одре Досифею: он отерся этим платком – и болезни как не бывало. Исцеленный поспешил в храм, но небесное видение уже прекратилось. Досифей припал к раке своего святого наставника, благодаря за исцеление, и в тот же день совершил уже сам Божественную литургию: «к общему изумлению и ужасу всех, уже не чаявших видеть его в живых».
С той поры от святых мощей преподобного Иова «дивные исцеления потекли, яко река многоводная». Известно, что Вселюбящий Бог изливает Свои благодеяния на добрых и злых, как солнце льет свет на все земное. Так и подражатель беспристрастной любви Господней, небесный чудотворец Иов посылал исцеления не только православным русским людям, но всем просящим – русским и молдаванам, сербам и чехам, литвинам, полякам и немцам, православным, униатам и латинянам. «Яко светоч многосветлый, на высоте стояй, светоподательне сияеши всем концем земли, отче наш Иове: сего ради и восток тя ублажает, и север величает, и юг восхваляет, и запад по премногу прославляет», – воспевает дивному чудотворцу Православная Церковь.
Во время войны с Турцией, в 1675 году, полки турок и крымских татар подступили к Почаеву. Сил для обороны не было, единственная надежда была на помощь небесную. Иноки со слезами молились перед чудотворным образом Пречистой Девы, начали петь
Ей Акафист – и, когда запели «Взбранной Воеводе победительная…», над монастырем явилось чудесное видение. Блистающая ярче солнца, окруженная Ангелами, Царица Небесная держала над Почаевом Свой Омофор, перед Нею на облаках стоял в молитвенном коленопреклонении преподобный Иов. Турки, думая, что видят призрак, начали стрелять в Матерь Божию, но стрелы возвращались на землю, поражая самих стрелявших. Обезумевшие турецкие воины начали поражать друг друга, а затем все войско в панике отступило, оставив множество раненых и сдающихся в плен. Впоследствии многие из плененных тогда турок и крымских татар приняли христианство, а некоторые из них стали иноками Почаевской обители.
Вскоре после кончины преподобного Иова началось воссоединение древних областей православной Руси: сначала с Московской Русью слилась Левобережная Украина, затем вся Русь Киевская и Русь Белая. Долее других под иноверной властью находился Западный край, родные места преподобного Иова, где находилась и обитель Почаевская. В этом краю православным все труднее становилось удерживать свои святыни. В 1721 году униаты захватили Почаевский монастырь. Раку с мощами преподобного Иова загородили решеткой и хотели совсем их сокрыть, но начались чудеса: то грозные – когда у хулителей святого Иова отнимался язык, то благодатные – когда влиятельные униаты являлись в монастырь свидетельствовать об исцелениях, полученных после явления им преподобного Иова. Дошло до того, что все униатские монахи уверовали в святость православного подвижника, беспрепятственно допускали к его мощам паломников и даже сами тайком ставили перед его ракой свечи и служили ему молебны.
Убежденность в небесном величии преподобного Иова распространилась настолько широко, что униаты Волыни и Галиции послали к папе послание, в котором заявили, что этот угодник Божий должен быть прославлен и Римской Церковью. Не сомневаясь, что это произойдет, униаты уже начали на свой лад составлять акафист святому Иову. По этому поводу жизнеописатель замечает: «Латино-униаты задумали просить у папы разрешения на признание преподобного Иова святым своей латино-униатской церкви. Черта в высшей степени замечательная и поучительная, в особенности для современных латинствующих обитателей Западного края России и Галиции. Теперь достаточно для них обратиться к жизни преподобного Иова, чтобы в одной этой жизни сознать все превосходство Православия, дарующего своей Церкви таких угодников, которым сами латино-униаты не могли отказать в признании их святости и досточтимости, до того, что в пользу этой святости находили необходимым ходатайствовать у самого папы римского».
Папа ответил просителям-униатам резким отказом, назвав их безумцами: римский понтифик не желал прославления преподобного Иова, «веры Православный против лжемудрований Запада непреоборимаго защитника и поборника, богопреданных уставов Церкви и преданий отеческих вернаго блюстителя и строгого взыскателя». (Рим предпочел канонизировать не милосердного угодника Божия, целителя страждущих преподобного Иова, а западнорусского религиозного деятеля совсем иного рода – изувера Иосафата Кунцевича (1580–1623), сжигавшего православные храмы и монастыри, подвергавшего православных зверским пыткам, приказывавшего бросать тела почивших православных на мусорные свалки. Такова бывает «святость» латинская.)
Волынь, на земле которой располагалась Почаевская обитель, перешла в состав России еще в имперские времена. Из всех древнерусских областей самая плачевная участь выпала Галичине (Галиции), краю, где родился преподобный Иов. Из рук папистской Польши Галиция перешла под власть не менее фанатичной, но более изощренной Австрии. В Галиции иезуитам удался план, сорвавшийся в Киевской Руси: галичане были лишены православных архиереев, что обрекало православные общины на медленное угасание, ибо некому было рукополагать новых священников. Управление краем, науки, искусства и организация ремесел в Галиции стали прерогативой иноплеменников, а из коренного населения – «руських, русинов – остались только хлоп да поп»: неграмотные крестьяне и униатские прелаты. При такой политике латинянам удалось глубоко укоренить унию в сознании народа, заставить галичан забыть, что их предки были православными, так что униатство в Галиции невозможно было отменить одним сталинским декретом – отсюда и всплеск униатских настроений в этом крае в конце XX века, после развала СССР. Здесь поляки и австрийцы посеяли и выпестовали ядовитую идею украинского национализма, вбивающую клин вражды между испокон веков родными Киевской и Московской Русью.
В конце XIX века один из жизнеописателей преподобного Иова, протоиерей А. Хойнацкий, говорил: «И теперь, почивая нетленными своими мощами на скалистых высях горы Почаевской, в нескольких верстах от границы галицкой, с высот почаевских видимой даже простому, невооруженному глазу, угодник Божий Иов стоит, так сказать, на страже между Русскою Православною Церковью и отторженными от древнего благочестия чадами его родины, Галицкой Руси, страждущими под гнетом унии и католицизма. И без сомнения, в пренебесных молитвах своих он и доныне молит Господа об изменении печальной участи своих родичей и возвращении их в лоно Православия. Дабы с возрождением по вере они снова могли сделаться настоящими сынами единой нераздельной Руси Православной, по отношению к которой лавра Почаевская для всех заграничных русинов искони служит путеводною звездой».
Более ста лет длилось униатское пленение Почаевской обители, но наконец в 1831 году Православная Церковь вернула свою святыню. На Почаевской горе, где некогда подвизалось в пещерах всего несколько иноков, воздвиглась величественная лавра с благолепными храмами, среди которых есть и храм во имя преподобного Иова, который явился в этой обители, «яко древо насажденное при источнице цельбоносныя воды от стопы Божия Матере, да вси жаждущие от него питие жизни почерпают».
Дорогие во Христе братья, сестры!
В XX веке Русская Православная Церковь просияла великим страданием, предстала пред всем миром как доблестная мученица за веру Христову. Мы прославляем тех, кто не убоялся расстрелов, пыток и каторги от большевистских палачей, среди истязаний и в самой смерти остался верен Христу Спасителю. Мы молимся новомученикам и исповедникам Российским, и они молятся за нас с высот Небесного Царствия.
Но как бы ярка и трагична ни была Новейшая история, мы не должны забывать уроков Промысла Божия, данных нам в веках минувших. Мы не должны забывать, что страдания XX века были не первыми мучениями русского народа Божия за Святое Православие. Нам нельзя забывать о подвиге страстотерпцев и исповедников Юго-Западной Руси, во имя Господне отвергших унию с отступническим Римом: гетмана Наливайко, за верность Православию заживо зажаренного в «медном быке»; казаков, заманенных в ловушку лживыми клятвами, запытанных и сожженных; белорусских православных крестьян, которых забивали в утыканные гвоздями бочки и топили в реках; православных «холопов», которых польские паны-паписты десятками вешали у ворот своих усадеб для острастки остальным; православных иноков, на которых, как на диких зверей, по всем дорогам и проселкам польского государства охотились солдаты Сигизмунда III, убивая каждого, кого удалось настигнуть… Таких были тысячи, их имен нет в святцах, но живы у Бога в вечноблаженном Царствии Его святые страстотерпцы, просиявшие в Юго-Западной Руси, охранившие чистоту Православия от посягательств папизма. И этот пресветлый сонм наших небесных братьев и сестер тоже молится за нас и предостерегает нас от коварных и фальшивых друзей, снова пытающихся вовлечь православный народ в лукавые сети унии.
Христос Господь предупреждал о появлении волков в овечьей шкуре, о лжепастырях, прелазящих инуде, то есть действующих не словом истины, а коварством и насилием. Священное Писание учит узнавать дерево по плодам, а людей – по делам (ср. Мф. 7, 16). В XX веке большевики не скрывали своей богоборческой сущности, выступали как открытые враги Христа. Но польские паписты и иезуиты XVI–XVII веков истязали православный русский народ, имея на устах сладкие слова о христианской любви и милосердии. Нужно богословское образование, чтобы точно определить духовную сущность римо-католицизма, квалифицировать его канонически – как раскол, догматически – как ересь. Но никаких особых знаний не нужно, чтобы понять, что латинские фанатики, палачи Юго-Западной Руси, служили не Богу любви – Христу, а самозваному властолюбивому «земному богу» – римскому папе, которого они почитали наместником Христа на земле и главой Церкви.
Рим очень не любит, когда вспоминают о его былых преступлениях: инквизиция, преступники на папском престоле, польский фанатизм – это, мол, все было давно, теперь мы совсем другие. Но увы! И Новейшая история ясно показывает, в какого свирепого хищника мгновенно превращается сладкоречивый Рим, как только получает волю и власть. Православной России трудно забыть, как Рим приветствовал торжество палаческого большевистского режима и готовился заключить с большевиками «конкордат», как в католической прессе перепечатывались статьи главы «воинствующих безбожников» Емельяна Ярославского-Губельмана с грязными глумлениями над Православной Церковью. Паписты рассчитывали, что богоборческий большевистский режим «расчистит для них миссионерскую территорию России» и они смогут наконец согнуть доселе стойкий в Православии русский народ. А при распаде СССР в конце 80-х – начале 90-х прошлого века так же, как на «миссионерскую территорию», ринулись латиняне на Украину и в Белоруссию, и началось возрождение униатства, начались насилия, избиения священников и прихожан, захваты храмов. Теперь же, когда выяснилось, что большевики не сумели создать в России духовного вакуума и Русская Православная Церковь еще сильна, латиняне опять начали говорить медовые речи, призывать к «христианскому миролюбию и единению», но трудно им верить.
Православие – это не национально-русская, а вселенская Христова вера. И Русская Православная Церковь не единственная Поместная Церковь-мученица XX столетия. Во время Второй мировой войны при подстрекательстве Рима хорватские усташи-католики начали геноцид православного сербского народа. Латинские прелаты руководили массовыми казнями, «благословляли» палачей. Сулили «отпущение грехов» за голову каждого убитого православного серба. В конце XX века истязания сербского народа Божия возобновились. Была развязана наглая агрессия, бомбами и снарядами хищный Запад силился навязать суверенной Югославии свою волю, прикрываясь фразами о правах национальных меньшинств. На бомбах, убивающих мирных сербов, натовские католики делали издевательские, кощунственные надписи: «С Пасхой Христовой». И думается, что тогдашнее насилие над православной Сербией – это генеральная репетиция того, что Запад хотел бы сделать с православной Русью.
Память о злодеяниях папизма нужна православным людям не для того, чтобы питать какие-то мстительные чувства, ненавидеть римо-католиков. Ненависть, какой бы праведной она ни казалась, – это злое, бесовское чувство. Мне отмщение, Аз воздам (Рим. 12,19), – говорит Господь Всемогущий и Правосудный. Для нас высоким примером является преподобный Иов Почаевский, который в собственном житии «терпел от латиноуниатов озлобления многая», однако и униатам, и латинянам подавал чудесные исцеления. Так и мы должны относиться к римо-католикам с христианской любовью и состраданием, как к заблудшим, – однако также быть с ними и весьма осторожными, помня о коварстве и агрессивности их руководства.
Сугубую же осторожность нужно соблюдать духовным вождям народа, православным архипастырям, когда приходится им порой вести переговоры с римо-католиками. Упаси Бог кого-нибудь из нас в подобном общении увлечься медоточивыми речами собеседников и поступиться хотя бы йотою Святого Православия Христова, без которого нет спасения. И да не попустит Бог Милосердный, чтобы явились среди нас изменники, подобные черной памяти терлецким и поцеям, ради выгод мирских отступившим от святой веры, обрекшим свои души аду и причинившим неисчислимые бедствия преданной ими пастве.
Каждому же верному Христову надобно пуще зеницы ока беречь всем сердцем и всем разумением дарованное народу нашему Святое Православие, ибо только в этом залог вечного спасения бессмертных душ наших. Как от огня адского, нужно нам бежать от учений чуждых, латинских и сектантских искажений христианства, как бы сладостны и прельстительны они ни казались, ибо, вкусив такого сладкого яда, мы можем погубить свои души навеки.
Ныне мы переживаем смутные и горькие времена. Усилиями мировой закулисы Россия в 90-х годах прошлого века оказалась отброшена в эпоху ордынского владычества. Умножились духовные соблазны, упали нравы, в разруху и нищету погрузились города и селения. Божией милостью и по молитвам восстанавливающейся Русской Церкви Россия вновь стала укрепляться в своем могуществе. Но враги не дремлют. Вновь было разорвано государственное единство народа Московской, Киевской и Белой Руси. Миллионы русских людей при распаде СССР внезапно оказались как бы за пределами исторической родины. Но врагам этого оказалось мало: они решили разорвать духовное единство наших народов. Отсюда «майдан» 2013/2014 года с его антирусскими лозунгами, захваты православных храмов на Украине раскольниками-филаретовцами и униатами, преследования, война на Донбассе, вмешательство Константинопольской Церкви в дела Русской Православной Церкви на Украине и попытки узаконить украинских раскольников. Все это звенья одной цепи. Но Господня земля и что наполняет ее (Пс. 23, 1). В любое время, в любом краю православный христианин может и должен хранить верность Господу своему, возвышаться душою, украшаться добродетелями и христианской любовью и тем спасти свою душу, войти в радость Отца Небесного и насладиться вечным счастьем в Его Царстве. Да поможет нам в этом своим предстательством друг Божий, преподобный и богоносный отец наш Иов Почаевский, к которому ныне взываем: «Якоже твердо и неизменно потрудился еси в вере Христа Бога нашего, и сию до конца в себе и во всех присных твоих целу и невредиму сохранивый от всяких приражений вражиих и ересей тлетворных. Сице и нас в Православии и единомыслии укрепи, отгоняющи молитвами всякую тьму неверия и неправомыслия от сердец и помышлений наших… не остави нас, сирых и беспомощных, тебе молящихся избавляющи от всякия скорби, гнева и нужды: да тако твоею помощию и ходатайством спасаемы, в веце сем и по скончании живота нашего сподобимся купно с тобою славити и воспевати всечестное имя Отца и Сына и Святого Духа».
Аминь.
Слово на Собор преподобных отцов Киево-Печерсцих, в Дальних пещерах преподобного Феодосии почивающих (28 августа / 10 сентября)
Мысленное солнце и светлую луну, первоначальных Печерских, со всем собором преподобных днесь почтим, тии бо, Церковную твердь озаряюще, просвещают во тьме страстей бедствующих, и подают от Христа Бога молитвами своими помощь во всех скорбех, и душам нашим просят избавления.
Тропарь Собору преподобных отцов Киево-Печерских, в Дальних пещерах почивающих
Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Дорогие во Христе отцы, братья и сестры!
Сегодня мы празднуем Собор преподобных отцов Киево-Печерских, в Дальних пещерах почивающих.
Эти святые просияли своими подвигами во имя Христово в старинной и славной православной обители – Киево-Печерской Лавре. Честные мощи их ныне покоятся в Дальних пещерах обители, ископанных еще одним из ее основателей – преподобным Феодосием. Это святители Иларион († 1066) и Филарет († 1857) Киевские, Феофил Новгородский († ок. 1482); преподобные Феодосий († 1074), Амфилохий († 1122), Тимофей († 132), Пимен († 1141), Исидор († XII–XIII), Аммон (Аммоний) († XIII), Анатолий († XIII), Афанасий († XIII), Мардарий († XIII), Панкратий († XIII), Пафнутий († XIII), Пиор († XIII), Сисой († XIII), Софроний († XIII), Феодор († XIII), Досифей († 1218), Акиндин († 1235), Памва († 1241), Лукиан († 1243), Агафон († XIII–XIV), Захария († XIII–XIV), Кассиан († XIII–XIV), Лаврентий († XIII–XIV), Лонгин († XIII–XIV), Макарий († XIII–XIV), Мартирий († XIII–XIV), Моисей († XIII–XIV), Павел († XIII–XIV), Силуан († XIII–XIV), Арсений († XIV), Ахила († XIV), Вениамин († XIV), Геронтий († XIV), Григорий († XIV), Даниил († XIV), Евлогий († XIV), Евфимий († XIV), Зинон († XIV), Иосиф († XIV), Ипатий († XIV), Леонтий († XIV), Меркурий († XIV), Мартирий († XIV), Нестор († XIV), Паисий († XIV), Руф († XIV), Тит († XIV), Дионисий († XV), Игнатий († 1435) и Феодор († ок. 1483) Печерские. Невозможно рассказать обо всем этом множестве угодников Божиих в одном кратком слове; попробуем же упомянуть хотя бы о некоторых, ибо жизнь каждого из этих замечательных подвижников благочестия представляет собой замечательный пример самоотречения ради Христа.
Святитель Иларион в бытность свою священником нес свое служение при храме княжеского села Берестова, где находился дворец великого князя и где любил жить благоверный Ярослав Мудрый. Илари-он известен был тогда как «муж благий и книжный, еще же и постник». Выкопав в Днепровской горе небольшую пещеру, он уединенно подвизался здесь в посте и молитвах, совершая служение в Берестовском храме и удаляясь от шума житейского в свою пещеру для молитв и богомыслия. Когда в 1409 году умер митрополит Киевский Феопемпт, великий князь Ярослав решил возвести благочестивого и просвещенного священника Илариона на кафедру митрополита всея Руси. Иларион был поставлен в митрополита в Киеве Собором Русских архипастырей в отличие от всех предыдущих митрополитов, отправлявшихся для рукоположения в Константинополь. Впрочем, посвященный по древнему правилу Иларион испросил и получил утверждение в митрополичьем достоинстве от Патриарха Константинопольского.
Ко времени правления митрополита Илариона относятся многие блистательные события истории Русской Церкви. В его время, говорит летопись, «вера христианская нача плодитися», то есть приносить плоды в сознании и жизни народа. В его время началось духовное просвещение, выросло число церковных школ; в его же время расцветало искреннее благочестие. К его времени относится окончательное оформление славянского богослужения. Святитель Иларион хорошо понимал и чувствовал нужды своей паствы, и живая любовь его к родной стране проявлялась во всех его действиях.
Этот незабвенный учитель веры и благочестия оставил нам важное письменное наследие. Его поучение «Слово о законе и благодати», похвала «кагану
Владимиру» (описание заслуг и добродетелей святого равноапостольного князя Владимира, просветителя Руси, оканчивающееся молитвою за Русь), исповедание веры и наставление о жизни – замечательные памятники благочестия, светлого ума и глубокого знания веры, живого красноречия и искренней любви святителя к Богу и людям.
В «Исповедании веры» блаженный Иларион поясняет читателям догматы Православной веры. Пространнее, чем другие, излагает он догматы о Святой Троице и о Воплощении Сына Божия, говорит о Воскресении и будущем Суде, о почитании икон и святых. «Так верую и не постыжусь, – говорит он в заключение, – исповедаю пред народами и за исповедание готов положить и душу».
Краткое, но весьма назидательное «Слово» святого митрополита Илариона стоит привести здесь целиком.
«Молю вас, братья и сестры, позаботьтесь о вечной светлой жизни, которую Господь, по Своей милости, дает нам даром; а от удовольствий сей временной жизни будем удаляться как от ядовитых змей; не прикасайтесь к ним. Господь приготовил нам жизнь на небе и зовет нас. А мы, угождая телу своему сладкими яствами, питием, сном, похотями, привычками преступными, живя расслабленно, отказываемся от Небесного Царства и от Призывающего нас к нему. Он уготовал брак Сыну Своему, то есть Небесное Царство, и послал слуг Своих звать (Мф. 22, 2), то есть послал пророков, Апостолов, мучеников. А мы отказываемся и говорим: жену поях, не могу идти, и еще: волы купих, иду искусить их, и еще: село купих, иду соглядатъ его (Лк. 14, 18–20) – и другими делами сей жизни отказываемся от жизни вечной. Не слышим ли, что Господь говорит: не заботьтесь о утре, что есть или пить или во что одеться. Смотрите на птиц небесных, как они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницу; смотрите на полевые цветки, как растут они, а не трудятся (Мф. 6,34,25–26)? Слыша это, братия, воспрянем как от сна и пойдем по узкому пути, который ведет в Небесное Царство. Отдадим тело свое на труды, на пост, на молитву, на воздержание, на поклоны. Царство Небесное с нуждами берется, и принуждающие себя берут его (см. Мф. 11,12). Почему же мы не жалеем себя, когда леностью своею лишаем себя жизни вечной? Понудим себя, братия, на краткое это время. Хотя бы и гореть нам во огне; но и это было бы только до смерти. Зачем же мы угождаем этому глиняному телу? Если бы знали вы небесную жизнь, вы сказали бы – пусть горим мы во огне, только бы там царствовать с Господом в великой славе, вечно. Но я не зову гореть. Нет, но потрудимся, иссушим тела свои. Господь сказал: аще зерно тиенично пад на землю не умрет, то едино пребудет (Ин. 12,24). Ясно сказал тем, что если не умрет телесная похоть, то не может принести плодов духовных. Не любящий души своей “в веке сем в той жизни обрящет ее” (Ин. 12, 25). Слыша это, станем подвизаться. Скажете ли: мы немощны? Но ты только начни, сделай начало подвигу по силе своей, сколько можешь, и Бог, видя твой подвиг, подаст тебе помощь как делателю добра. Не станем же откладывать подвига. Долга ли жизнь наша! Лет пятьдесят или шестьдесят, а уже много сто. Много ли же нам трудиться? А между тем там, на небе, будем царствовать. Если же здесь станем сладко кормиться и пить и исполнять похоти плоти неудержимо, там вечно будем мучиться. Итак, позаботимся. Нас зовет Сам Христос, не человек, а Царь царей и Господь всех. Преклоним ум наш к Нему, будем жить богомудренно, в посте и молитве, в труде и пении, плача о грехах своих, всегда имея пред очами Господа и День Судный. Не будем ослабевать против того, как начали. Господь сказал: в чем застану, в том и сужу. Примем к сердцу это слово, не ослабеть бы нам к смерти. Не знаем мы, когда придет час смертный, похитить душу неготовую, осудить ее на вечный огонь. Если смерть застанет нас в раскаянии, то, избавясь всего горького, получим обещанные блага».
В празднуемый сегодня Собор святых также входит Новгородский архиепископ святитель Феофил, для которого архиерейский сан был причиной многих скорбей. 15 ноября 1470 года московский монах Феофил был избран и наречен на архиерейскую кафедру Великого Новгорода. Вскоре после этого в славившемся своей независимостью городе начались сильные волнения против великого князя всея Руси Иоанна III (1440–1505). Напрасно нареченный архиепископ уговаривал смутьянов одуматься – Новгород, по требованию людей своекорыстных, вступил в переговоры с великим князем Литовским. Феофил хотел удалиться в монастырь, но его удержали и заставили принять участие в этом договоре; будущий святитель добился включения в договор пунктов о том, чтобы Православная вера оставалась неприкосновенной в Новгородских владениях; о посвящении местного архиепископа в договоре было сказано, что он будет посвящаться там, где угодно Новгороду. Таким образом, Феофил не желал расторгать связи с Московским митрополитом. Митрополит же Московский Филипп не раз присылал письменные увещания Новгороду, требуя разорвать связь с Литвой.
Наконец, Новгород решился на войну с великим князем всея Руси, и эта война окончилась в пользу князя. Святой Феофил заставил новгородцев просить милости у Московского князя и заключить с ним договор. В декабре того же года Феофил был посвящен в архиепископа в Москве и выпросил у великого князя Иоанна свободу тридцати новгородцам, захваченным в плен.
Тем временем взаимоотношения между Новгородом и княжившим в Москве великим князем все усложнялись. Новгородцы не хотели поступиться ни одним из своих древних установлений, хотя далеко не все они были совместимы с современной им жизнью; великий же князь Иоанн требовал от Новгорода отказа вообще от всех своих прежних прав. Святитель Феофил много употребил трудов на то, чтобы как великий князь смягчил свои суровые требования, так и Новгород не держался слишком упорно за свои отжившие права; не раз являлся он к Иоанну с просьбами за Новгород. Тот сделал кое-какие уступки, но не важные. Тогда Новгород отважился снова вступить в сношения с Литвой, и Феофил, в качестве архиепископа Новгородского, оказался помимо воли вовлечен в это дело. В 1478 году великий князь Иоанн вошел в Новгород с войсками; Новгородская кафедра была ограблена; Феофила заставили письменно отказаться от управления епархией, и около трех лет он жил в Чудовом монастыре, сперва в заключении, потом – тяжело больной. На пещерной доске, закрывавшей мощи святителя в Киевской Лавре, о его кончине было написано: «Когда Феофил лежал больной в Чудовом монастыре, явился ему Новгородский епископ Нифонт, почивающий в Ближних пещерах, и напомнил ему обещание его поклониться Печерским преподобным. Он отправился в Киев и уже приближался к Днепру, как болезнь его усилилась, и он получил откровение, что хотя не достигнет он живым до пещер, но тело его упокоится в них, и это исполнилось».
Преподобный Досифей Киево-Печерский первый принес в Россию со Святой Горы Афон «Чин пения дванадесяти псалмов» и написал знаменитые ответы на предложенные ему вопросы о жизни Афонских иноков, сыгравшие немалую роль в формировании русской монашеской традиции. «Послушники, – говорит в этих ответах преподобный, – живут на Афоне по воле и благословению старца. А братия, живущие отдельно по своим кельям, держат во всю жизнь такое правило: всякий день прочитывают половину Псалтири и совершают по 600 молитв: “Господи Иисусе Христе…” Если кто хочет прибавить, это в его воле. Сверх того полагают от 300 до 500 поклонов. Но и всякий час, сидя, ходя, лежа и занимаясь рукоделием, непрестанно с воздыханием сердечным говорят: “Господи Иисусе Христе…” Не умеющие грамоте совершают 7000 молитв Иисусовых, кроме поклонов и Церковного правила. А более немощным – более легкое правило. Престарелым более предписывается совершать молитву Иисусову и внимание умное, а поклоны по силе. Святогорцы весьма любят молчание для Бога и бегают мятежа и бесед мирских. Скажите Бога ради и прочим братьям, кто будет спрашивать: тогда как святые отцы на Руси имеют обыкновение прочитывать всю Псалтирь в Великий пост и другие посты, святогорцы живут не так: они одно держат правило во всю жизнь. Там каждому брату надобно иметь в келье иконостас или крест и перед ним выполнять правило. Не умеющий читать должен служить рукоделием, послушанием по службе, с отсечением своей воли».
Преподобный Лукиан Киево-Печерский нес в Лавре священническое служение, «в священстве и иночестве благочестно пожив» и претерпел мученическую смерть при нашествии Батыя в 1239 году.
Подобно святому Лукиану, принял муки за веру и преподобный Памва. Согласно старинным рукописям, Памва, «на послушании монастырском пойманный от поган, много от них пострада, не хотячи Христа отврещися, молвил им, иж ваши боги прокляти суть, а я верую во Христа истинного Бога, Который сотворил небо и землю; Той и мене избавит от рук ваших. Ангели визволили (освободили) его от уз и здравого в келье посадили». По всей вероятности, это произошло в 1240 году, когда иноки, затворившись в пещерах от врагов, вынуждены были послать Памву за пищей. Как ни велика была опасность, смиренный Памва принял на себя это дело из послушания и любви к братьям, но был схвачен татарами, которые подвергли его мукам. Освобожденный чудесно от смерти, он почил в затворе в 1241 году.
Преподобный Игнатий с 1435 года был архимандритом Лавры. «За святое житие, – говорит о нем древняя рукопись, – получил он от Бога дар чудес, молитвою своею исцелял многих недужных; кому давали просфору, освященную в служении его, получал тот исцеление».
Преподобный Макарий, еще будучи ребенком, тяжело заболел и был обещан родителями Богу, если выздоровеет. По выздоровлении он отдан был на воспитание Печерским отцам. Обученный в монастыре всему доброму, Макарий удостоился монашества и диаконского сана; в этом звании еще усерднее служил он Богу постом и молитвой и сподобился дара чудес.
«Мартирий диакон, – согласно древней рукописи, – за великую чистоту и постнические подвиги удостоен был диаконства и дара чудес. За кого молился он, стоя на амвоне, испрашивал тому нужное, или здравие, или благую мысль; бесам был страшен и издали и прогонял их молитвою; после долгих подвигов и трудов переселился к Богу, Которому служил».
Преподобный Агафон «за постническую жизнь сподобился такого дара, что на какого больного возлагал руку, получал тот исцеление; он имел и дар пророчества, знал о времени своей смерти».
Пищей преподобному Григорию, великому постнику, всю жизнь служила одна лишь сырая трава; он давал эту траву приходившим к нему больным, и они исцелялись.
Преподобный Ипатий Целебник служил братии во времена болезни. Молитвенник и постник, он получил от Бога дар, подобный дару преподобного Агафона: прикосновением руки своей он исцелял больных.
Преподобный Моисей Чудотворец, желая представить тело свое чистым Богу, старался умерщвлять его разными способами: носил на голом теле тяжелые железные крест и пояс. За такие подвиги и труды он удостоился дара чудес.
Преподобный Пафнутий Затворник, став иноком, беспрестанно плакал, думая о том, что придет час, когда «душа с телом разлучатися будет». Где станут Ангелы? Кому душа достанется? И какое решение
Христос учинит? Куда душа отправится – в небо ли, в пекло ли? В таковом плаче пребывал он до самой кончины, а при отходе от тела видел хоры Ангелов, которые пришли за его душой и проводили ее в небо.
Преподобный Вениамин в прошлом был богатым и успешным купцом. Однажды, молясь за богослужением в храме, он услышал слова псалма Давидова: Погубиши вся глаголющая лжу (Пс. 5, 7). Купец задумался: если Господь погубит всех говорящих ложь, то что же будет с ним самим – ведь ему, ведя торговые дела, не раз случалось хитрить и обманывать? Когда же священник начал читать Евангелие и купец услышал обращение Христа к богатому юноше: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною (Мф. 19,21), решение его окончательно созрело. Вениамин роздал все свое имение нищим, принял постриг и усердно служил Господу в посте и молитве до самой кончины.
Преподобный Иосиф Многоболезненный, еще будучи мирянином и много лет хворая, дал обет служить в Печерском монастыре до смерти, если Господь поднимет его. После выздоровления он действительно поступил в монастырь, где усердно трудился до смерти, смиренно служа братии и угождая Богу постом и молитвой. Насколько важна была для его жизни молитва (и насколько важна она для каждого из нас), свидетельствует то, что правая рука почившего преподобного Иосифа так и осталась сложенной в крестное знамение навсегда…
Преподобный Аммоний Странник, по свидетельствам летописи, «за благословением игумена ходил до Святой Горы и до Иерусалима, кланяючись местам святым и ревнуючи житию святых великих отцев, а вернувшись, так жил свято, что в старости многие брали его за образец жития иноческого».
Преподобный Мардарий, с тех пор как стал иноком, не только старался хранить пост, молитву и послушание, но приучил себя к полному нестяжанию, так что ничего не хотел держать в келье своей, кроме одежды, которую носил.
Преподобные Паисий и Меркурий жили в братской любви и просили Господа, чтобы нигде не разлучал Он их. Господь дал им по молитве их: на земле жили они в одной келье, и по смерти положены вместе, и на небе блаженствуют вместе у Христа Господа, – замечательный пример того, что, по слову апостола, любовь никогда не перестает (1 Кор. 13, 8).
О преподобном Арсении древнее житие говорит, что «его никогда не видали праздным, а всегда то молился он, то выполнял послушание монастырское; пищи не принимал никогда прежде захождения солнца».
Преподобный Лонгин исполнял послушание вратаря. Он имел такой дар от Господа, что знал мысли людей, с какими кто входил в монастырь и с какими выходил; кого видел с дурными мыслями, напоминал тому, чтобы отстал от злой мысли своей, грозя ему гневом Божиим.
Преподобный Нестор (не Летописец) Некнижный был человек неученый и рода самого простого. Но недостаток образования не помешал ему стать верным учеником Христовым; оставив мир и хлопоты мирские, так горячо служил он Господу, что, слушая благочестивые поучения, никогда не дремал, молясь, не думал ни о чем другом, кроме как о Боге и о молитве. День от дня стараясь очищать свою душу, он удостоился лицезреть во время молитвы Ангелов и Самого Христа и заранее знал день своей кончины.
Преподобный Павел Послушливый, приняв на себя иноческий образ в Печерском монастыре, безропотно выполнял послушание, какое ни назначал ему настоятель, и никогда не был праздным. Даже во время, свободное от послушания, он отправлялся на монастырскую мельницу работать на жерновах, изнуряя тело свое.
Почивают в пещерах и нетленные мощи преподобных Феодора и Тита, бывшего воина и бывшего князя. Преподобный Тит, искалеченный на войне, пришел в монастырь; здесь плакал он о грехах своих до самой смерти. Перед кончиной дано было ему знать, что Господь простил грехи его.
Князь Феодор Васильевич Острожский, по летописям, усердно строил и украшал храмы православные на Волыни. Искренний христианин и ревностный сын истинной Церкви, князь Феодор был мужественным защитником православных от агрессии соседей – римо-католиков. Когда король Польский и великий князь Литовский Ягелло (Ягайло), отступник от Православия, стал попирать права православных, князь Феодор, по словам одного польского историка, «самый храбрый из всех князей Литвы и России и самый опытный в военном деле», несколько раз разбивал литвинов и едва не уничтожил всю армию Ягайлы. Победы его вынудили Ягайлу оградить законом свободу вероисповедания, уравнять русское дворянство с польским и оставить без исполнения замыслы, враждебные Православию. Когда Ягайло изменил к лучшему свое отношение к Православию, тогда и князь Феодор примирился с Польшей и в 1435 году был осыпан королевскими милостями. Но мирская слава не манила благочестивого князя; он удалился в Печерскую обитель и сменил княжеское одеяние на иноческое вретище. Древняя Печерская летопись говорит о нем: «Оставиши прелесть мира сего и княжескую славу, взяв на себя святое иночество, крепко подвизался он для спасения своего до самой смерти». Бывший князь, который привык к независимой, полной событий жизни правителя и воина, в монастыре отличался «смиренным послушанием и безмолвным житием»…
До сих пор мы говорили только о подвижниках седой старины; но в Дальних пещерах Киево-Печерской Лавры почивают мощи и куда более близкого к нам по времени святого – святителя Филарета (Амфитеатрова; 1779–1857), митрополита Киевского и Галицкого. Приняв монашество в возрасте девятнадцати лет и посвятив свою жизнь самоотверженному служению Церкви, этот замечательный пастырь служил и в Сибири, и в средней полосе России, и в Казани, и в Киеве… И везде он был для своей паствы не просто главой, но любящим, заботливым отцом. Эта любовь и забота распространялись на всех людей без исключения, независимо от сословия, национальности и даже вероисповедания; не случайно одно лишь общение со святителем привело ко Христу тысячи язычников, мусульман и иудеев. Ведь святитель не просто говорил правильные слова о Христовой любви, но подтверждал их всей своей жизнью, на деле являя окружающим его образ Христов. Знавшие святителя называли его «не человеком, а ангелом во плоти».
Кроме того, святитель Филарет отличался удивительным смирением и совершенным нестяжанием.
Даже занимая высокий пост митрополита Киевского, он зачастую не имел ни копейки, так как все свое жалованье употреблял на помощь нуждающимся. Дом святителя всегда был открыт для всех, кому нужен был его совет или помощь, будь это даже самый последний нищий; совершенно не смущался пастырь принимать убогих просителей даже тогда, когда в гостях у него находились знатные лица, – для него не существовало никаких сословных и имущественных различий. Киевляне называли святителя не иначе, как «новым Филаретом Милостивым». Вероятно, поэтому Господь судил, чтобы мощи его почивали вместе с мощами древних подвижников, ибо в жизни своей он уподобился им.
Дорогие во Христе отцы, братья и сестры! Многому можем мы научиться у Киевских подвижников: и упорному труду, и терпеливому преодолению трудностей, и смирению, и самоотверженной готовности пожертвовать всем ради Господа и ближних… Но главное – искренней, горячей вере в Бога, упованию на Него, любви к Нему и стремлению всегда и во всем следовать Его заповедям. Без этих веры, упования и любви все перечисленное выше не имело бы никакого смысла – да и попросту было бы невозможно. Будем же стараться уподобиться во всем этом преподобным отцам Киево-Печерским, испрашивая в этом нелегком деле помощи Божией и молитвенного предстательства самих святых подвижников Киево-Печерской Лавры, воспевая:
«Избраннии от всех родов угодницы Божии, святии преподобнии Печерстии, на сих горах добродетельми просиявший, вас земля не потаила есть, но Небо отверзеся вам и райское селение. Темже мы похвальный песни Богу, прославльшему вас, в памяти вашей приносим; вы же, яко имущии дерзновение, ваш собор почитающих от всех бед молитвами вашими заступайте, яко заступницы наши и к Богу ходатаи», ибо Ему подобает всякая слава во веки веков.
Аминь.
Слово в день перенесение мощей благоверного великого кнезе Александра Невского и обретение мощей благоверного ннезе Даниила /Московского (30 августа / 12 сентября)
Сила государя – в верности Богу.
Святитель Московский Филарет
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Дорогие во Христе братья и сестры!
Победоносный воин и тихий миротворец, вождь Русской земли и правитель захолустного удела – какими разными кажутся эти два светоча, память которых мы празднуем в один день. По крови отец и сын, благоверные князья Александр (1221–1263) и Даниил (1261–1303) имели несхожие судьбы, и различно отзывалось эхо их деяний. Когда скончался Невский герой, рыдала вся осиротевшая Русь, а потом – в сиянии чудес и в боевых кличах русского воинств – гремело его имя над Куликовым полем в 1380 году. Когда в 1303 году опочил смиренный хранитель Москвы, его могила вскоре заросла травой, разрушился основанный им монастырь, и лишь таинственными явлениями напомнил он о себе неблагодарным потомкам. Но вместе благоверные Александр и Даниил предстоят у Престола Всевышнего в молитве за родной народ, а в истории оба они предстают величайшими благодетелями Православной Руси.
Что общего видим мы в житиях святых Александра и Даниила? Это были князья-молитвенники, высокие в личных добродетелях, милосердные к обездоленным, горевшие любовью к Всевышнему и народу Божию. Поэтому Господь благословил их служение земному отечеству, даровал им истинную государственную мудрость, прославил их устами Церкви и возвеличил в Небесном Царстве.
В страшные для Руси времена подвизались благоверные князья Александр и Даниил. Двести лет длился на Русской земле каинов грех братоубийства: друг против друга ковали крамолу князья-родствен-ники, и в их междоусобицах сражались, убивали друг друга родные по духу и крови русские православные люди. Так густо было демонское марево властолюбий и честолюбий, что порой даже святые благоверные правители оказывались в противоборствующих станах, бились друг с другом насмерть. И переполнилась чаша долготерпения Божия: на многогрешную Русь обрушилась мощь Орды, хан Бату (Батый) с несметными полчищами опустошил Русскую землю, а на уцелевшие остатки народа легла тяжесть иноземного гнета. По летописным сказаниям: «Рассеялись князья наши по чуждым племенам или мученически кончали жизнь в плену ордынском. Бесчадствовали матери российские, рыдая о своих чадах, как некогда Рахиль, не хотевшая утешиться, “яко не суть”, родня и жены княжеские склоняли выи свои игу работному в плену, с водоносами обходя источники, как рабыни, облеченные в разодранные рубища вместо багряных одежд; девы, обрученные Небесному Жениху, терпели поругание; мужи разлучались с женами и чада с родителями, священников закалывали при жертвенниках, где они приносили Бескровную Жертву, и кровью их обагрялся помост церковный, вся земля Российская дымилась, ибо варвары проливали кровь как воду, как снопы в день жатвы, повержены были телеса избиенных; для многих не было погребающих: одни лишь хищные птицы и звери витали над ними, повсюду слышались стоны и плач на распутьях, доколе ужасом не онемела вся земля Русская в безмолвном ожидании, когда минует кара Божия! Все это было за грехи наши, за крамолы и убийства, ибо державные наши неправедно состязались друг с другом ради отеческого наследия, брат наводил на брата полки иноплеменных, и от избытка беззаконий умножились казни, каких ранее не видело и не слыхало Отечество наше!»
Самым страшным для православной Руси были даже не ужасы Батыева нашествия и не истребление городов и селений, не раздор и разруха, не порабощение и не тяжесть ордынской дани. Самым страшным было то, что и столь жестокий урок гнева Господня не вразумил многих русских правителей: и под суровой властью Орды князья продолжали братоубийственную грызню за свою жалкую власть и честь. Одним из первых, кто начал прозревать смысл уроков Промысла Божия в судьбах России, явился святой благоверный князь Александр Невский, которого жизнеописатель называет «чистым цветом болезненной земли Русской, возросшим в умилостивление прогневанного Господа и в утешение остатку людей на земле родной».
В боголюбивую чистую душу свою принял святой Александр страдание родного народа. Высоким, очищенным и окрыленным молитвою разумом благоверный князь понял, что необходимо беречь на опустошенной Руси, чтобы родина не погибла вконец. А беречь нужно было не честь и славу, не остатки «животов» и имуществ, даже не остатки свободы в севернорусских областях, куда не дошел Батый, – хранить надобно было пуще зеницы ока душу русского народа – святую веру Православную. Так Сам Господь наш Иисус Христос учил не бояться убивающих тело, но страшиться тех, кто душу может ввергнуть в геенну (см. Лк. 12, 4–5). Ордынцы убивали, жгли, грабили, давили поборами, но не так страшен был этот враг, как хищный Запад, шедший на Русскую землю не только порабощать, но и «обращать» народ в кривую латинскую ересь. Потому благоверный князь Александр стал стражем западных границ Руси, грозою разномастных папских «крестоносцев» – и в битвах с ними стяжал имя Невского героя.
Святой князь Александр был не языческим героем, чья слава лишь в силе мышц и размахе меча, – он был христианским правителем, печальником о народных судьбах, наделенным от Господа государственной мудростью. Он понимал, что раздробленная и разобщенная Русь не может устоять против Ордынской державы, – значит, на Востоке следовало искать мирных способов уберечь русскую душу – Русскую Церковь – от насилия. Дым мирской славы не заразил гордыней душу святого Александра: он служил родине «как купленный раб», не думая о суетной чести. Западный форпост Руси – Новгород отстаивал благоверный князь Александр от латинских нашествий, а потом неблагодарная новгородская вольница изгоняла своего спасителя, но, когда вновь возникала угроза с Запада, снова спешил незлобивый герой-христианин на зов этих неблагодарных и снова спасал их от врага. За народ Невский герой готов был положить не только честь, но и голову свою. Так по первому зову хана Батыя ехал он в ордынские пределы, зная, что до него там уже были казнены князья-мученики, отказавшиеся поклониться языческим кумирам. Святой Александр готовился принять такую же смерть, ибо верный Христов не может поклониться идолам, а не ехать ему было нельзя, так как непослушание хану грозило новым нашествием Орды на Русскую землю.
Святого князя Александра можно назвать великим политиком и великим дипломатом. Эта политика и эта дипломатия основывались на христианском смирении, христианской мудрости и на любви христианской. Привлеченный светом души русского князя, его побратимом стал сын и наследник Батыя, хан Сартак. Четырежды, при трех разных правителях, ходил святой Александр в Золотую Орду. Русскому князю удалось добиться того, что ханы перестали смотреть на Русь как на объект насилия и грабежа, а признали ее частью своей империи – Русским улусом. Более того, Русь продолжала управляться по русским законам, русские войска могли не участвовать в завоевательных ордынских походах. Таким образом, говоря современным языком, Русь становилась уже чем-то вроде доминиона под протекторатом Орды. Но самое главное было в том, что обеспечивалась неприкосновенность Православной Церкви, храмов, монастырей, духовенства: по ханскому ярлыку (указу) за оскорбление русской веры и русских святынь воинов-ордынцев ждала смертная казнь. (Этот указ впоследствии подтверждали все ханы Золотой Орды вплоть до самозванца Мамая.) В самой Орде была основана православная Сарайская епархия. Впоследствии немало ордынцев приняли веру Христову, подвигами благочестия просиял и прославлен Русской Церковью потомок Чингисхана, преподобный царевич Петр Ордынский († 1290). Следствием христианской дипломатии благоверного Александра стало то, что отношения Орды и Руси все больше приобретали черты союза. Набеги ордынцев на Русскую землю случались и позже, но вызваны они были или мятежами русских, или же, гораздо чаще, сами русские удельные князья-властолюбцы вербовали ордынские войска для борьбы со своими противниками, «наводя иноплеменных» на свою многострадальную родину. От всего «татаро-монгольского ига» оставалась только выплата дани, но «ханский выход» платили и сами ордынцы. Оставалось еще право ханов утверждать кандидатуры верховных правителей Руси, великих князей. Но и этот закон впоследствии стал благотворен для Русской земли: правители Орды способствовали прекращению междоусобиц в Русском улусе и единению Руси под властью великих князей Московских.
Так деяниями богомудрого святого великого князя Александра зло обратилось во благо. Ордынско-русский союз распался только тогда, когда в самой Орде начались смуты, а Русь к тому времени была уже сильным единым государством.
Признав верховенство Золотой Орды властью от Бога, благоверный князь Александр могучей рукой гнул свою родину под эту попущенную от Господа власть. Восстания против Орды в ту пору были безумием, могли привести Русь к тягчайшим бедствиям, к окончательному разгрому. Понимая это, богомудрый правитель подавлял такие мятежи жесточайшими мерами. Святой Александр был милосерд и незлобив, не помнил личных обид и никогда не мстил за них, но зачинщикам антиордынских мятежей, безумным «ура-патриотам», лидерам преждевременного национально-освободительного движения по повелению благоверного князя «вынимали очи» – выкалывали глаза. Собственного сына Василия, замешанного в новгородском мятеже, святой Александр отправил в ссылку. Многие из недальновидных свободолюбцев (среди которых уже были западники, с надеждой на помощь против Орды обращавшиеся к римскому папе, иноверным монархам: мол, «Европа нам поможет») злобились на «непатриотичную» политику благоверного Александра, называли его «татарским угодником». Но нет! Никому не угождал на земле святой князь Александр – и в делах государственных, как и во всем своем житии, был он угодником Божиим. И когда, надорванный нечеловеческими тяготами своего служения, скончался он на обратном пути из Орды на родину, – содрогнулась от плача вся Русь, включая его хулителей. Народ почувствовал себя сиротой, лишившимся защитника. Скорбным эхом от края до края несчастной страны разнеслись слова Предстоятеля Церкви святителя Кирилла: «Чада мои милые, закатилось солнце земли Русской!» И во гробе просиял великий князь знамением святости: точно живой, протянул руку и сам взял у святителя разрешительную грамоту.
«Сан или честь христианина есть иго наложенное, которое должно носить во славу имени Божия», – говорит святитель Тихон Задонский. Телесной мощью, красотой и здоровьем был наделен святой князь Александр, но в несении ига христианского правителя, в постоянном напряжении ума, воли, нервов, сил нравственных и физических надорвался и еще достаточно молодым ушел в лучший мир, пострадав всей своей жизнью за родную Русь и став своей душой молитвенником за нас пред Престолом Всевышнего.
Беззащитным сиротой остался в этом мире младший сын, «последышек» благоверного Александра – Даниил. Старшие братья и родственники, насмехаясь над князем-младенцем, выделили ему в удел ничтожную Москву, в то время больше походившую на деревушку, чем на город. Столь незавиден был этот удел, что никто из сильных и властных соседей не посягнул на достояние малолетнего правителя.
Князь Даниил возрастал не только телом, но и духом, воспитываясь в благочестии, укрепляясь в молитве. Для благоверного Александра на этом последнем ребенке сбылось реченное: «Праведное семя его возлюбил Бог, благоволил ему царствовать в роды и роды». Даниил был святой сын святого отца. Некогда, с малою дружиной ополчаясь на могучее войско шведских «крестоносцев» в 1238 году, благоверный Александр вымолвил: «Не в силе Бог, а в правде». Тою же истиною ознаменованы деяния благоверного князя Даниила, под кроткой рукой которого началось стремительное возвышение малой Москвы.
Как все правители того воинственного века, святой Даниил владел ратным искусством. Однако боголюбивой и человеколюбивой душе Московского князя война была омерзительна, в особенности же брань между братьями, междоусобицы, ведущие к пролитию родной русской крови. Благоверный Даниил не хотел для себя славы воина, не видел для себя унижения в мольбе о прекращении братоубийства – и всюду, где мог, выступал миротворцем: ему удавалось остановить готовые сразиться дружины «мирной дипломатией». По слову жизнеописателя, он «берег свою совесть и старался гасить ссоры любовью». Мысль о мести была чужда кроткой душе благоверного правителя Москвы. Победив и пленив Рязанского князя Константина, покушавшегося на его владения, святой Даниил чествовал пленного родственника как друга и брата, устроил для него пир и отпустил на свободу – без выкупа, без захвата его земель (на что, по тогдашним понятиям, победитель имел «право силы»),
А воином и полководцем святой Даниил был не худшим, может быть, даже лучшим, чем другие. Дотоле Русь была так запугана Батыевым нашествием, что подчас при появлении всего нескольких ордынских воинов бежали целые русские дружины. И вдруг кроткий правитель Москвы наголову разбил «вспомогательное» ордынское войско, которое князья-раздорники привели на собственную родину. Эта тихая победа Руси над могущественнейшей Ордой предзнаменовала и прославленное торжество Куликовской битвы, и освобождение Русской земли.
Но воинский свой талант благоверный Даниил не желал использовать для захвата чужих уделов. Он служил Богу и людям там, где поставил его Господь: мудро и милосердно правил Москвой, благодетельствуя ее жителям. Не завоеваниями, а дарами Всевышнего расширялась и крепла его область – тем, что народ отовсюду тянулся под добрую руку Московского князя; нежданным наследством, по которому к захолустной Москве присоединился сильный и богатый Переяславль. Святого Даниила прозвали богоснабдимым — не его усилиями, а по воле Бога Всещедрого становилось Московское княжество одним из крупнейших на Руси.
Нежданно для себя возглавив столь знатный удел, богоснабдимый князь не перенес столицу в знаменитый Переяславль, а остался верен скромной Москве, с которой уже сроднился. Здесь была утеха благочестивого правителя: созданные им храм и монастырь во имя небесного покровителя его, преподобного Даниила Столпника (410–490). Незадолго до кончины благоверный князь Даниил принял великую схиму и по смирению завещал похоронить себя не в храме, как обычно погребали князей, а на монастырском кладбище.
Тихие деяния святого Даниила Московского, князя-миротворца, подобно лекарственному пластырю, легли на застарелую рану Руси, врачуя грех братоубийственных междоусобиц. С него началось умиротворение Русской земли. Богоснабдимым благоверный Даниил остался и в своих потомках: им выпали труд и слава создателей единой Руси – великих государей Московских.
Тихое имя святого Даниила уже через несколько поколений забылось среди бурных событий русской истории, но по воле Всевышнего сам смиренный князь-небожитель напомнил о себе. Явившись в видении одному из приближенных великого князя Иоанна III (1440–1505) близ места своего погребения, святой хранитель Москвы сказал: «Не бойся меня – я христианин и господин сего места, имя мое – Даниил, князь Московский. Скажи от меня великому князю Иоанну: сам ты утешаешь себя, а меня забыл, но не забыл меня Бог». Затем у гроба святого Даниила начались чудеса: негромкие чудеса исцелений, благодеяний людям от кроткого угодника Господня.
Истинным продолжателем деяний святых правителей Руси явился благоверный князь Иоанн Калита – «чистый цвет от чистого корня», сын святого Даниила Московского, внук святого Александра Невского. В новые времена благоверного Иоанна оклеветали большевистские лжеисторики: будто бы прозвание его, Калита (Кошель), происходило от жадности князя. Но нет! Не для того постоянно носил с собой великий князь Иоанн I кошель-калиту, чтобы копить, а для того, чтобы раздавать нищим, бедным, калекам. Подобно святому Даниилу, его достойный сын был богоснобдимым: дружба с Ордой дала покой Русской земле, Русь богатела, и потому наполнялась казна великого князя. Но богатство свое благоверный Иоанн Калита использовал не на суетные пиры, а на дела милосердия, на храмоздательство, на то, чтобы купить мир и единство всей Русской земле. Подобно святому Даниилу, он был миротворцем, подобно святому герою Невскому, богомудрым политиком и дипломатом. Еще яснее, чем великие его предшественники, Иоанн понимал нужду Русской земли в единстве – и осознавал, что не кончатся гибельные междоусобицы, пока не обретет вся Русь единой самодержавной власти. Всеми способами – родственными союзами, покупкой земель, а при необходимости и принуждением – расширял благоверный Иоанн пределы Московского княжества и стал первым государем, власть которого объединила раздробленное Отечество. Древнерусские источники свидетельствуют о почитании великого князя Иоанна Калиты как святого: впоследствии среди исторических потрясений общецерковное почитание его было утрачено, не восстановлено оно и поныне.
После победы на Куликовом поле в 1380 году тело святого великого князя Александра Невского было обретено нетленным, и «с честию положили его в раке поверх земли в храме Богоматери… в назидание и утешение всей спасенной им некогда земли Русской». В 1652 году, 30 августа, были обретены нетленные мощи святого Даниила, и «сын благоверного Александра, начавший собою знаменитую отрасль Дома Московского, князь Даниил в одежде схимнической нетленно» стал почивать «под сенью созданной им обители в утверждение Первопрестольной столицы». В 1724 году, тем же августовским днем, по повелению императора Петра I честные мощи благоверного Александра были перенесены в Александро-Невскую Лавру новой столицы – Санкт-Петербурга. Перед усыпальницей Невского героя стали совершаться молебны о победах и процветании Российской империи.
«Благо царю и народу, царству и дому, родоначальнику и роду, которые благонадежную будущность упрочивают себе Богом и благочестием», – говорит святитель Московский Филарет, и он же предупреждает: «И самые величайшие умы, увлекаемые страстями, чаще бывают врагами народов, нежели благодетелями».
Увы! Далеко не все правители Руси бескорыстно и смиренно несли свою власть, как иго Христово во славу Божию. Никакая государственная мудрость правителя не принесет блага его стране, если душа его отравлена грехом. Земной политический талант ничтожен, если не освящен благочестием, не имеет
Божия благословения. Гениальными политиками и дипломатами были царь Борис Годунов (1552–1605) и царь Василий Шуйский (1552–1613), но до чего довело Россию их правление? До ужасов Великой смуты. А восстанавливаться Русская земля начала под рукою юного и неопытного, но благочестивого царя Михаила Романова (1596–1645).
Боговдохновенным разумом прозревая, откуда исходит главная угроза его Отечеству, благоверный князь Александр призывал: «Крепить оборону на Западе, а друзей искать на Востоке». Этот завет Невского героя был забыт российскими монархами. Не впрок пошли уроки польско-шведской интервенции (1605–1618), а позднее – нашествие Наполеона «с двунадесятью языками» в 1812 году. Со времен Петра I (1672–1725) имперская политика была ориентирована на Запад. (С латинянами и протестантами даже заключались «священные» союзы: полное непонимание того, что исказители веры Христовой могут оказаться худшими врагами Православной России, чем любые язычники.)
Император Петр I привнес в Отечество не только и не столько западную науку, сколько западные соблазны. С Запада была позаимствована придворная «легкость нравов», которая в православных терминах определяется просто – смертные грехи прелюбодеяния и блуда. Последовательница Петра I императрица Екатерина II (1729–1796) отличилась подобными похождениями. Приходится слышать суждения духовных слепцов: мол, нам нет дела до личной жизни правителя, лишь бы разбирался в политике и экономике. Нет! Грехи «верхов» страшнее любых иных разлагают общество и навлекают на народ кару Божию. «Не так удобно ткань принимает в себя невыводимую краску, не так быстро разливается в воздухе какое-нибудь вредное испарение, производящее заразу и называемое заразой, как подчиненные в скорейшем времени принимают в себя пороки начальника, и даже пороки гораздо легче, нежели противное пороку – добродетель», – говорит святитель Григорий Богослов.
Пуще чести и свободы, как зеницу ока берег святой благоверный великий князь Александр Невский родную Церковь, душу народа русского. А Петр I начал своими руками разрушать народную веру: обезглавил Русскую Церковь упразднением Патриаршества, положил начало унижению духовенства и грабежу церковных имуществ. Придавленная имперским гнетом, Матерь-Церковь не могла должным образом защитить народ от чуждых влияний, а с Запада веяли тлетворные ветры иноверия, «вольнодумства-вольтерьянства», прямого безбожия. Российская империя приобретала все новые владения, казалась могущественной, но все более походила на колосс на глиняных ногах, внешне великолепный, но пораженный внутренней смертоносной болезнью.
Благочестивым российским самодержцам XIX века выпало исправлять то, что натворили их предшественники, но и им не удалось преодолеть зловещее наследство: остались и угнетенность Церкви, и развращенность «культурного» слоя общества (аристократии, дворянства и «образованщины»), и западническая политика. А тем временем с Запада вслед за легкостью нравов и вольнодумством хлынула революционная зараза, жертвою которой пали два благоверных монарха-мученика – Александр II Освободитель (1818–1881) и Николай II (1868–1918). С того же Запада была принесена чума марксизма, под сладкой сказкой о «социальной справедливости» таившая сатанинскую сущность – богоборчество. За накоплением греха последовала казнь Божия: крах Дома Романовых и ввержение народа под иго богоборцев-большевиков.
Большевистский режим был воистину страшен, ибо убивал не только тела (мы даже до сих пор не знаем доподлинно, сколько десятков миллионов жизней уничтожено гражданской войной, террором, каторжными лагерями), но и души ввергал в геенну, лишив несколько поколений возможности познать спасительную Христову истину (а эти жертвы еще более неисчислимы).
Возлюбленные о Господе братья и сестры!
«Только союзные с Царствием Божиим царства земные могут быть тверды и истинно благополучны», – говорил святитель Московский Филарет. И не от одних только власть имущих зависит благодатный союз с Небом. Многих при виде бедствий Отечества охватывает уныние, мучает чувство собственного бессилия: мол, маленькие мы люди, ничего не можем поделать, «стену лбом не прошибешь». Но нельзя христианину унывать, и не бывает «маленьких людей» пред Вселюбящим Господом. Надо каждому смиренно подвизаться на тех местах, куда поставил нас Бог, нужно очищать свои души от греховной скверны, чтобы сильна стала наша молитва за бедствующую родину. Всемогущий Небесный Отец слышит прошения верных – и как тонкие струйки воды сливаются в могучие потоки, так молитвы благочестивых людей могут стать всесильными, омыть грехи земной отчизны, вынести на вершины власти благоверных правителей. И надобно еще помнить, что в величайшем нашем Отечестве – вечно счастливой небесной Руси – молятся за нас лучшие сыновья и дочери нашего народа: благоверные князья, премудрые святители, преподобные отцы, добропобедные мученики, подвижники благочестия.
Ныне, чествуя память святых князей Александра и Даниила, будем же веровать и надеяться, что еще не оскудела земля Русская духовным величием, что способен еще народ наш рождать богомудрых подвижников, что наступит еще пора покаяния и возрождения народного. В чаянии этих светлых времен воззовем же к Всевышнему словами святого праведного Иоанна Кронштадтского:
«Господи, умиротвори Россию ради Церкве Твоея, ради нищих людей Твоих прекрати мятежи и нестроения, даруй властем мудрость и мужество, поели им многия советники благочестивый, мудрыя и мужественный, юношество направи на истинный путь, воинство сотвори верным и мужественным, земледельцы и ремесленники удовли, священство соделай ревностным к долгу своему, искорени пиянство, прелюбодейство, воровство, грабительство, убийство, непотребства, молодыя – старшим, подчиненный – начальникам, люди российские – законом правым, вся повсюду служащия покори началу всех начал – Истине» Христа – Сына Божия, Коему подобает всякая слава, честь и поклонение со Безначальным Его Отцом и Всесвятым и Благим и Животворящим Духом всегда, ныне и присно и во веки веков.
Аминь.
Слово на Собор Саратовских святых (воскресенье, ближайшее к 31 августа / 13 сентября)
Днесь да празднует земля Саратовская и да красуется песненными добротами, яко ныне прииде день всекраснаго торжества, память общая святых, произшедших от нея: святителей честных и дивных праведников, мучеников добропобедных и преподобных отцев…
Тропарь Собору Саратовских святых
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Дорогие во Христе отцы, братья и сестры!
Сегодня мы празднуем Собор Саратовских святых, то есть молитвенно вспоминаем всех святых, просиявших своими подвигами во имя Христово в старинном русском городе Саратове либо так или иначе связанных с ним. Праздник этот был установлен Церковью относительно недавно – в 2011 году, да и сама Саратовская епархия, как отдельная церковно-административная единица, достаточно молода – история ее насчитывает лишь около двухсот лет. Однако, по словам древнего мудреца, царя Соломона, не в долговечности честная старость, и не числом лет измеряется; мудрость есть седина для людей, и беспорочная жизнь – возраст старости (Прем. 4, 8–9). Для христианской праведности имеет значение не протяженность времени, а то, сколько было достигнуто за это время на духовном поприще. Иной человек и к девяноста годам остается на уровне «духовного младенца», а другой – уже в самом юном возрасте сияет подлинной святостью и мудростью. То же самое справедливо и для человеческих сообществ – и замечательный пример тому являет нам Саратовская епархия. Пусть она существует, по меркам истории, совсем еще недолго – но воспитанная ею за это сравнительно краткое время святость являет всему Православному миру замечательные примеры подлинного пребывания со Христом и во Христе, любви к Богу и людям, а также верности избранному христианскому пути, несмотря ни на какие трудности и испытания. Не случайно все святые угодники, включенные в Собор Саратовских святых, – это мученики и священномученики: Гермоген (Долганев), епископ Тобольский († 1918), Герман (Косолапов), епископ Вольский († 1919), пресвитер Михаил Платонов († 1919), Александр Медем († 1931), иеромонах Нифонт Выблов († 1931), пресвитер Косма Петриченко († 1937), пресвитер Дионисий Щеголев († 1937), пресвитер Иоанн Днепровский († 1937), пресвитер Сергий Кудрявцев († 1937), пресвитер Петр Покровский († 1937), пресвитер Николай Амасийский († 1938), пресвитер Иоанн Заседателев († 1942)… Слово «мученик» не что иное, как приблизительный перевод греческого слова «мартис», а само это слово буквально означает «свидетель». Ибо в подвиге мученичества главное вовсе не страдания, которые претерпевают мученики за свою веру (православное христианство никогда не обожествляло страдания и не утверждало, что они ценны сами по себе). Главное в подвиге мученичества – свидетельство о Христе. Ведь если человек готов ради своей веры, во имя своего Господа претерпеть любые мучения, лишь бы не отречься, не быть отлученным от Христа, – значит, в этой вере действительно есть нечто неизмеримо ценное, высокое, истинное, ради чего можно пожертвовать даже собственной земной жизнью. Именно такие мысли рождаются у многих из тех, кто соприкасается с мученичеством-свидетельством, – и именно поэтому мученическая кровь есть семя Церкви, как говорил знаменитый древний церковный писатель Тертуллиан. Ведь, убежденные столь красноречивым свидетельством, многие из этих задумавшихся в конце концов и сами обращаются ко Христу.
Неудивительно также, что во время любых гонений значительную (а подчас и большую) часть мучеников составляют пастыри – епископы и священники. И дело тут не только в том, что на священство как на глав христианских общин гонители обращают внимание прежде всего. Просто кому же, если не пастырям, надлежит в первую очередь свидетельствовать о Христе как собственной пастве, так и «внешним»? Кто же, если не пастырь, в первую очередь выходит жертвовать собой ради спасения паствы? Ведь, по слову Самого Господа, пастырь добрый полагает жизнь свою за овец (Ин. 10, 11). И разве не самая большая радость для истинного пастыря – спасти, привести ко Христу хотя бы одну человеческую душу, пусть даже ценой собственной жизни?
Именно таким добрым христианским пастырем был один из первых по времени Саратовских мучеников, пострадавший за Христа вскоре после Октябрьского переворота, – пресвитер Михаил Платонов, священник Серафимовского храма города Саратова.
Пастырская деятельность отца Михаила началась задолго до революции, и имя его уже давно было известно жителям Саратова и его окрестностей как имя истинного служителя Христова, не жалевшего никаких сил ради помощи ближним. Так, например, отец Михаил был руководителем местного приюта для детей-сирот. К тому моменту, когда он принял на себя это руководство, приют находился в печальном положении; говорили даже, что он вскоре закроется. От предыдущего руководителя не осталось ничего, кроме долгов. Однако отцу Михаилу за краткое время удалось значительно улучшить жизнь детей; помимо заботы об их физическом благополучии, он уделял немало внимания и образованию воспитанников, чтобы в будущем они могли занять достойное место в обществе. Сам отец Михаил преподавал в приюте Закон Божий, причем делал это совершенно бесплатно, хотя школьное преподавание и не входило в его обязанности руководителя.
После Октябрьского переворота, когда по всей стране заполыхала гражданская война и начались гонения на веру, отец Михаил все свои пастырские силы бросил на то, чтобы поддержать в народе веру. Он составлял, печатал в типографии и сам распространял проповеди, в которых призывал народ хранить верность Христу и Его Церкви, жить по-христиански.
При этом отец Михаил хотя и был убежденным противником большевистской идеологии, отнюдь не призывал к вооруженному свержению советской власти и вообще каким бы то ни было выступлениям против нее. Он понимал, что в существующих обстоятельствах в стране нет другой силы, которая могла бы не только захватить, но и удерживать власть, поддерживать в стране относительный порядок. И выступления против большевиков в этих обстоятельствах не привели бы ни к чему, кроме новых братоубийственных столкновений, новой крови…
Бескомпромиссность в вопросах веры и поиск разумных компромиссов в остальном – таково было отношение отца Михаила к властям. Его речь на суде – а безбожники не замедлили привлечь «неудобного» им священника «к ответственности» по ложному обвинению – дает всем нам замечательный пример такого мудрого отношения. Поучиться этому у праведника неплохо бы и нам, сегодняшним… Ведь такое христианское отношение применимо абсолютно к любой светской власти.
«В первые дни после октябрьского переворота я Советскую власть считал… что-то в роде чехарды. Когда она установилась, я считался и считаюсь с ней как с фактом – и считал должным слушаться и повиноваться ей, поскольку она не нарушила моих религиозных убеждений и не требовала, чтобы моя совесть религиозная была подавлена. Так я говорю и сейчас… Целоваться с Советской властью я не думаю, но признаю ее как факт и считаю, что я обязан ей подчиняться и повиноваться. Налагает она на меня налоги – я плачу, вызывает в суд – я иду, приходят с обыском – я не противлюсь, а представляю все для осмотра: я не протестую против этого. Но я протестую, когда нарушаются мои христианские права и обязанности. Если бы, например, Советская власть, вместо Евангелия Христова, ввела новое евангелие, где говорится “несчастные” вместо “блаженны”, – тогда я не соглашусь на это. Пусть меня как ни назовут, что хотят сделают – я этого не послушаюсь. Если же это евангелие как Христово – тогда в ножки поклонюсь… Если вы говорите, что наука и религия есть что-то противоречивое, я говорю – нет. Я религию признаю и верю ей на основании науки и разума».
В предоставленном ему последнем слове мученик так обратился к своим обвинителям:
«Один из обвинителей сказал: “настал час суда”. Вернее, настал час мести. Обвинитель предлагает мстить нам – “этой черной тройке”. Наказание, к которому они нас присуждают, является местью. За что же мне хотят мстить? За то, что я стоял за те религиозно-нравственные основы жизни, которые я печатал в воззваниях и выпусках?.. Предоставляю вам полную свободу в отношении приговора. Но я полагал бы, чтобы суд ваш был бы судом, но не местью. Судите – но не мстите, вот о чем только я прошу вас».
Увы, дорогие мои! Ведь и мы с вами, хотя и называем себя не безбожниками, а православными христианами, так часто руководствуемся в наших поступках и суждениях не разумом и христианской рассудительностью и тем паче не христианской любовью, а обидой и мстительным чувством… Кому же мы уподобляемся в этом? Гонителям святых! И не лучше ли для нас уподобиться в этом отношении самим святым – например, священномученику Михаилу – следовать их заветам, а не примеру безбожников?
В том же последнем слове отец Михаил, уже понимавший, что казни ему не избежать, произнес удивительные по своей силе и глубине слова человека, стоящего перед лицом земной смерти и выбирающего вечную жизнь, – слова подлинного христианина, то есть христианина не по имени только:
«По житейскому рассуждению, я к смерти готов, и если меня страшит смерть, то исключительно потому, что я не чувствую себя подготовленным переселиться туда, куда так великодушно отправляет меня обвинение… Они считают религию предрассудком, а меня считают эксплуататором этой темной, невежественной массы; что мы пользуемся этими предрассудками в своих интересах. Но этого… я держусь всем сердцем и всею душою своею. И это дает мне полную смелость смотреть прямо в глаза, никого не боясь, ничего не страшась».
«Я верю, что небо не пусто, что там есть жизнь, – и я не верю в смерть. Если вы меня убьете – я буду жить» – так сказал своим обвинителям священномученик Михаил. Слова эти как нельзя лучше выражают всю суть и жизни, и кончины христианских праведников – особенно мучеников…
Одновременно с отцом Михаилом Платоновым пострадал за Христа и его архипастырь, епископ Вольский Герман (Косолапов), викарий Саратовской епархии, временно замещавший в то время на Саратовской кафедре отсутствовавшего в Москве на Соборе местного епископа. О том, каким человеком был владыка Герман, лучше всего сказали его духовные чада, миряне города Вольска: «У него была всегда одна дорога – в храм, где он совершал богослужения для верующих и в своих проповедях излагал только чистые истины
Христова учения, призывая всех к миру, любви, осуществлению в жизни правды Божией, смирению, кротости, терпению и прочим христианским добродетелям… и сам епископ Герман представляет образец архиерея кроткого, тихого, глубоко верующего».
Однако этот кроткий и тихий человек не пожелал оставаться в стороне, когда подвергся гонениям священник епархии, временно вверенной его попечению, – отец Михаил Платонов. Хотя, казалось бы, именно временный характер пребывания на Саратовской кафедре давал владыке основания «не вмешиваться». Мол, вернется скоро местный епископ – пусть он и разбирается. Ведь владыка Герман прекрасно понимал, чем может грозить ему заступничество за «священника-агитатора»…
Но христианская и пастырская совесть в нем была сильнее всех соображений личной безопасности. Владыка бесстрашно возвысил свой голос в защиту гонимого священника и призвал к тому же саратовскую паству. За это мужественное выступление он также был арестован, осужден и расстрелян вместе с отцом Михаилом и несколькими другими священниками и мирянами, обвиненными в «контрреволюции». Все они были захоронены в единой братской могиле, и долгие годы спустя православные христиане Саратова продолжали чтить это место как «могилу пяти убиенных», по числу казненных священнослужителей. Самих имен казненных последующие поколения уже не помнили – ведь говорить о подобных вещах в советское время было небезопасно. Однако само почитание памяти мучеников сохранялось; а после падения советского строя и возвращения Церкви ее прав и свобод были вновь установлены и имена тех, кто пострадал здесь за веру Христову. Так прославляет Господь угодников Своих.
Удивительный пример самоотверженного служения Богу и ближним находим мы и в жизнеописании другого саратовского священномученика, пресвитера Космы Петриченко.
Пресвитер Косма до Октябрьского переворота был простым крестьянином, отнюдь не зажиточным, не имевшим даже образования. Ни в какой политике он не участвовал, социальный переворот его жизнь практически не затронул, он продолжал, как и прежде, крестьянствовать, пахать землю. Скорее всего, новые власти так и оставили бы его в покое – ведь он был представителем того самого незажиточного крестьянства, за счастье которого, наряду с рабочим классом, боролись, по их собственным словам, большевики.
Но «дед Кузьма», как называли будущего мученика на малой родине, был еще и глубоко верующим христианином. И пусть у него не было образования – в Христовом учении он понял и всем сердцем принял главное: любовь. Не то сентиментальное, мимолетное чувство, которое нередко обозначают этим словом в светской культуре, – а ту подлинно христианскую любовь, о которой сказал апостол Павел: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает (1 Кор. 13, 4–8).
Начались гонения на Церковь, со всех сторон полились потоки безбожной пропаганды, многие нетвердые в вере люди начались колебаться… Кроме того, многие священники и епископы оказались в тюрьмах и лагерях, а то и казнены; по всей огромной России некому было наставить в вере народ Божий, православные люди были изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря (Мф. 9, 36). Жатвы много, а делателей мало (Мф. 9, 37) – эти слова тогда в полной мере относились к России. Да и сейчас – разве не актуальны они для нашей столь много выстрадавшей страны?
И тогда «дед Кузьма» понял, что Господь призывает делателей на жатву Свою. И уже не мог оставаться в стороне от этого призыва, хотя и прекрасно понимал, какими опасностями и страданиями это ему грозит.
В 1928 году Кузьма Никифорович передал хозяйство дочери, а сам принял священный сан и был поставлен служить в своей родной слободе Рыбушка.
Прихожане очень любили и уважали своего простого, доброго и мудрого пастыря. Особенно любили отца Коему дети, чувствуя в нем, очевидно, его чистую душу; а взрослые шли к нему за советом, наставлением и утешением. Когда в 1935 году власти закрыли храм в Рыбушке, пожилой священник не оставил своей пастырской деятельности. Он собирал прихожан у себя в доме, читал с ними духовную литературу, наставлял в вере, убеждая их твердо держаться Христа. Здесь же, на дому, проводил он и богослужения, крестил младенцев, венчал супружеские пары… Многие, многие христианские души были спасены от впадения в безбожие благодаря этим самоотверженным трудам «деда Кузьмы»…
В 1937 году отец Косма Петриченко был арестован безбожными властями по обвинению в «антисоветской агитации под видом религиозных молебнов в домах колхозников» и вскоре расстрелян. Обвинители спешили с казнью, потому что, несмотря на все свои усилия, не смогли найти во всей округе ни одного реального свидетеля, который произнес бы хоть одно дурное слово об отце Косме…
Простым крестьянином по происхождению был и другой саратовский священномученик, пресвитер Иоанн Заседателев. Родился и воспитывался он в семье раскольников-старообрядцев, но уже во взрослом возрасте, убежденный проповедями местного православного священника, вместе с отцом перешел в каноническую Церковь и впоследствии немало потрудился ради возвращения своих бывших единоверцев в лоно истинной Церкви. Со временем удостоился Иоанн и священного сана.
Сам обретя Православие после долгих раздумий и поисков, отец Иоанн, как никто другой, ценил это духовное сокровище – Христову веру. И когда к власти в России пришли безбожники, продолжал словом и делом проповедовать Христа. Но теперь предметом его пастырских трудов были не одни только старообрядцы; в духовной опасности оказалась вся Россия, и ко всем без исключения людям обращался теперь отец Иоанн с призывом идти за Христом, несмотря ни на что.
В 20-х годах XX века отец Иоанн был активным участником открытых диспутов о религии, которые в те годы организовало Общество воинствующих безбожников: это было для него прекрасной возможностью публично говорить людям о Христе. Когда же подобные диспуты запретили, пастырь начал проповедовать в письменной форме, составляя богословские апологетические трактаты, разъяснявшие основы христианства и опровергавшие различные нападки со стороны безбожной пропаганды.
Впоследствии на суде, когда отца Иоанна обвиняли в «контрреволюционной деятельности», он отверг обвинения в каких бы то ни было действиях против советской власти как таковой, но открыто заявил, что занимался «сочинением богословских трудов… с целью вырвать из среды безбожия неверующих, которые могли бы также бороться за веру во Христа, не давая ей возможности погибнуть».
По отношению к властям отец Иоанн придерживался той же мудрой христианской позиции, что и священномученик Михаил Платонов. Октябрьский же переворот и все, что за ним последовало, он считал не коварными происками неких злобных врагов праведного русского народа (как утверждают некоторые современные «ревнители не по разуму»), а закономерным следствием грехов самого народа, называвшего себя православным и христианским, но на деле давно отступившим от Бога… Одной из своих духовных дочерей отец Иоанн с горечью говорил:
«Верующие перед Богом много нагрешили, поэтому и настало такое время, что послал Бог такую власть, что она не верует в Бога и закрывает церкви. Не дают православным помолиться Богу. Каждая власть дана именно Богом».
На последнем допросе в НКВД отец Иоанн, семидесятичетырехлетний старец, так ответил на обвинения своих неправедных судей: «В течение двадцати лет я изучал ученье Дарвина, изучал материализм… Прочитав всю эту литературу, я еще больше убедился, что все создано Богом, человек создан Богом, в нем есть дух и душа. Я всегда и всюду говорил и говорю: Богу верую, от Бога не отступлю».
Он действительно не отступил от веры до конца, отказавшись даже назвать хотя бы одно имя из огромного числа окормлявшихся у него людей, и вскоре после приговора скончался в лагере…
Несколькими годами ранее священномученика Иоанна пострадал и его помощник и сподвижник в деле проповеди, пресвитер Николай Амасийский. Судьбы обоих священников были схожи: отец Николай, как и отец Иоанн, некогда обратился в Православие из раскола вместе со своим родным отцом. Но если отец Иоанн был воспитан в старообрядчестве, то отец Николай прошел через отречение от веры. Вместе со своим родителем, также Николаем, он уклонился в так называемое обновленчество – раскольническое движение, поддерживаемое большевиками, призывавшее к полному подчинению Церкви «интересам революции». Старший Николай даже стал обновленческим епископом. Однако уже вскоре, убедившись в неправоте обновленчества, отец и сын принесли покаяние и воссоединились с канонической Церковью. Вряд ли можно сомневаться в том, что немалую роль в этом обращении сыграл и пример многочисленных новомучеников, предпочитавших гонения и даже смерть отречению от Христа и Его Церкви. Можно сказать, что священномученик Николай был тем самым живым плодом, выросшим из духовного семени – обильно оросившей Русскую землю крови мучеников. А в конце 30-х годов он, положивший немало трудов на благо утверждения в народе Православной веры, сам стал мучеником… И теперь уже его собственная мученическая кровь, его собственный пример христианского мужества вдохновляли православных христиан Саратова на защиту веры. Эту цепочку духовного преемства невозможно прервать, как бы ни старались враги Церкви Христовой, ибо Сам Господь обещал, что врата ада не одолеют ее (Мф. 16,18).
Дорогие во Христе отцы, братья и сестры! Будем же подражать Саратовским святым в их искренней и деятельной христианской любви к Богу и людям, в их мужестве и стойкости, в неколебимой верности Христу и самоотверженном следовании Его заповедям в любом месте и в любых обстоятельствах. Будем усердно изучать свою веру, и не только изучать, но и жить по ней, несмотря ни на какие трудности. Будем же во всем этом просить помощи Божией, а также и предстательства за нас всего Собора Саратовских святых, взывая к ним молитвенно:
«Избранным от земли нашея, яко великим угодником Христовым, вам, о вси святии Саратовстии, похвальное пение приносим днесь. Вы же, у Престола Господня предстоящий, от всяких нас бед избавите молитвами вашими, да зовем вам: радуйтеся, святии вси Саратовстии, земли нашея небеснии предстателие».
Богу же нашему, умудрившему святых Своих, – Источнику истинной мудрости и любви, подобает всякая слава, честь и поклонение – Троице во едином существе славимой и поклоняемой: Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно и во веки веков.
Аминь.
The free sample has ended.
