Read the book: «Путь I. Тень Ашина»
Глава 1 Дань
Осень на Иртыше пахла речной тиной, дымом кизяка и палой листвой. Тальники на берегах пожелтели, тополя в пойме стояли рыжие, будто облитые старой медью. Вода потемнела и текла медленно, тяжело — будто тоже готовилась к зиме.Стойбище рода Йенгли стояло на высоком левом берегу, там, где Иртыш делает крутую петлю и подмывает глинистый обрыв. Десять шатров, на утреннем ветру тряслись войлочные покрытия, а дым из верхних отверстий ложился низко, стелился по траве, не поднимаясь в небо. Лошади стояли в ковыле ниже по склону, и их тёплый пар смешивался с речным туманом.Еркин сидел на корточках у костра и точил нож. Делал это каждое утро, хотя нож уже был остёр. Мать говорила, что это от нервов. Он не спорил. Ему просто нравился камень под пальцами — тупой ровный звук, с которым кромка выходит на свет. Ему шёл семнадцатый год. Худой, жилистый, с широкими скулами и узкими глазами, которые казались темнее, чем были на самом деле, потому что он всегда щурился. Отец говорил: «Ты похож на бабку. Она тоже вечно щурилась и всем была недовольна».— Бросай нож, — сказала мать, проходя мимо с деревянным ведром. — Отец приехал.Еркин поднял голову. С реки донёсся стук копыт. Две лошади поднимались по склону — тяжело, устало, как едут лошади после долгого пути. Первую под уздцы вёл Тоган, старший брат. Он был на четыре года старше Еркина, шире в плечах, с тяжёлой челюстью и ровным взглядом, который не менялся ни от радости, ни от беды. Вторую лошадь вели под уздцы двое сопровождающих.На второй лошади сидел отец.Кадыр, буйрук рода Йенгли, слез с седла медленно, держась за луку. Ему было пятьдесят с небольшим, но в это утро он выглядел старше. Лицо серое от пыли и бессонницы, под глазами тёмные мешки, губы обветрены до трещин. Не ранен — Еркин сразу бы заметил. Что-то другое.Отец прошёл мимо костра, не взглянув на сыновей. У входа в большой шатёр остановился, повернулся и сказал негромко:— Тоган, Еркин. Зайдите.Они вошли. Тоган подал отцу пиалу с кумысом. Кадыр выпил двумя глотками и сел на кошму, вытянув ноги. Мать хотела последовать, но он остановил её движением ладони. Она осталась снаружи, у входа, и Еркин слышал, как она стоит, не шевелясь.— Наместник требует дань вдвое, — сказал Кадыр, глядя в войлок стены. — С этого года. И пастбища на восточном берегу — от Хоргоса до Чёрного Иртыша — он отдаёт басмылам.Тишина. Тоган опустил голову, будто считал что-то в уме. Еркин не шевельнулся.— Вдвое, — повторил Кадыр. — Тридцать коней, восемьдесят овец, сто мер зерна. Мы это не поднимем. Не с этого берега.— Сколько у нас? — спросил Тоган, не поднимая головы.— Кони — сорок три головы. Овцы — сто двадцать. Зерно — то, что выменяли у кимаков. Если отдать дань, останется тринадцать коней и сорок овец. На зиму.Еркин сжал рукоять ножа. В шатёр он вошёл с ним и не заметил как.— А пастбища? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но в горле стоял ком.— Восточный берег — басмылам. Нам остаётся этот берег и горные яловые, до снега. Если зима будет тяжёлой, мы потеряем скот.— И что? Просто отдать? — Еркин не смотрел на отца. Он смотрел на нож.— Иначе — спалит стойбище. Он так и сказал. Не каган, нет. Наместник. Мелкий чиновник в шёлковом халате, который не знает, с какой стороны садятся на коня. Может, потому что за ним стоят гарнизоны в Семи Камнях.Еркин поднял глаза.— А мы зачем?Кадыр посмотрел на него. Долго, тяжело, как смотрят на то, что нельзя изменить. Потом отвёл взгляд.— Затем, что нас триста душ. Двести женщин, стариков и детей. И сто мужчин, из которых сорок — мальчишки, которые только взяли лук, а тридцать — старики. А в Семи Камнях стоит триста воинов с копьями и бронёй. Считай.Еркин считал. Он умел считать, отец научил раньше, чем стрелять. Триста против ста. А если снять мальчишек и стариков — тридцать против трёхсот. И басмылы с восточного берега, которые получат пастбища и станут ближе. И канглы с запада, которые услышат, что ограки слабеют, и придут — сначала со сватовством, потом с мечами.— И ещё, — Кадыр говорил тихо, будто стесняясь собственных слов, — наместник хочет, чтобы я привёз Тогана к нему. На службу. «Десять лет, — сказал он, — и дань уменьшат до прежней».Тоган поднял голову.— Десять лет.— Десять лет в гарнизоне. Ты будешь командовать отрядом из своих. Твои люди — десяток парней из рода. Остальные — тюрки.Тоган молчал. Потом медленно кивнул, как кивают, когда нет другого ответа.— Нет, — сказал Еркин.Кадыр не повернулся.— Я не спрашиваю.— Я знаю. Но я говорю — нет. Тоган не поедет к ним на службу. Мы не отдадим пастбища. Мы не дадим вдвое. Мы...— Еркин. — Кадыр сказал это так, как говорят с лошадью, вставшей на краю обрыва. Спокойно. Твёрдо. Без надежды. — Ты молодой. Ты сильный. Ты умеешь резать ножом и стрелять. Ты не умеешь считать мёртвых. Я умею. Я считал, когда наместник сжёг род Улуг-Тумат. Триста человек. Все. От старика до ребёнка в колыбели. Их шатры стояли там, где теперь растёт крапива. Ты не помнишь Улуг-Тумат. Потому что от него ничего не осталось.Еркин замолчал. Не потому что согласился — потому что не нашёл слов, которые были бы сильнее. Внутри у него было что-то тяжёлое, горячее, как уголь, который не раздувают, но и не гасят. Оно было всегда, сколько он себя помнил. Отец называл это «волчий нрав». Мать — «дурацкая гордость».— Десять лет, — повторил Тоган. Он смотрел на отца. — Я поеду.Еркин повернулся к брату.— Тоган...— Я поеду. Десять лет. Это не вся жизнь. Я вернусь.Он сказал это тем же голосом, каким говорил «отец приехал». Ровно. Без бравады. Как человек, который взял камень и понесёт его, потому что кто-то должен нести.Кадыр закрыл глаза. Не от усталости — от чего-то другого. Может, от облегчения. Может, от стыда. Еркин не понял. Он встал, вышел из шатра и пошёл вниз, к реке.Иртыш тек. Тяжёлый, тёмный, медленный. На том берегу, далеко, темнела полоса басмыльских кочевий. Завтра они получат восточные пастбища. Послезавтра — подойдут ближе. Через год — ещё ближе. Еркин знал это, как знал, что зима идёт за осенью.Мать подошла и встала рядом. Ничего не сказала. Просто стояла, и её рука легла ему на плечо — лёгкая, тёплая, шершавая от работы.— Я не отдам Тогана, — сказал Еркин в реку.— Ты не решаешь, — ответила мать. — Пока не решаешь.Он не ответил. Нож в его руке был остёр. Камень остался у костра. А Иртыш тек — медленно, тяжело, как течёт всё, чему никто не мешает.
Глава 2 Соседи
На третий день после возвращения Кадыра в стойбище пришёл кимак.Еркин увидел его первым — с холма, куда каждое утро поднимался смотреть на восточный берег. Всадник ехал не торопясь, ведя в поводу трёх навьюченных лошадей. Одет в потёртый халат поверх овчинного тулупа, на голове войлочный колпак, подтянутый шнурком под подбородком. Не воин — но и не простой торговец. Сидел в седле так, как сидят люди, которые родились в нём, но давно разучились скакать галопом.— Кимак, — сказал Еркин Тогану, спустившись к стойбищу. — С товаром.Тоган стоял у загона и проверял путы на жеребце. Головы не поднял.— Скажи отцу.Кадыр принял кимака в большом шатре. Еркин не вошёл — но сидел у костра рядом, и войлок не держал слов.Кимака звали Сатук. Торговал он всем: зерно, ткани, железные ножи, соль, сухие яблоки из пойменных садов. Раз в год, поздней осенью, приходил на Иртыш — менял товар на коней. Огракские кони ценились у кимаков: некрупные, но выносливые, с крепкими копытами, которые не сбиваешь на камнях.— Зерно дам двадцать мер, — говорил Сатук. Голос у него был низкий, хрипловатый, с лёгким присвистом на шипящих — акцент человека, для которого тюркский не родной. — Ткани — три отреза. Ножи — пять штук. Соль — полмешка. За восемь коней.— Двенадцать, — ответил Кадыр.— Десять. И сухие яблоки. Два мешка. Дети любят.— Десять коней, двадцать мер зерна, пять ножей. И яблоки.— Восемнадцать мер зерна. Я не миссир с гор, у меня тоже зима впереди.— Двадцать.— Хорошо. Двадцать. — Сатук засмеялся, коротко и сухо. — Ты каждый год так. Я каждый год уступаю. Однажды я приду, и у тебя не будет коней, и мы поговорим о чём-нибудь другом.— У меня всегда есть кони.— Это правда. — Сатук помолчал. Потом сказал тише: — Кадыр, я слышал про дань. Мне рассказал старший сын, когда был у нас на постое. Он не хвастался. Просто говорил.— И что?— И то, что басмылы получат восточный берег. Я знаю. Мы тоже слышали. Наш буйрук считает, что басмылы полезут дальше — на юг, к нам. И что наместник в Семи Камнях не будет их останавливать. Зачем? Они дань платят исправно. Мы — нет.— Вы не платите?— Мы платим. Но не дань. Мы платим за дорогу. Кимакский буйрук платит наместнику за то, что караваны ходят через наши земли. Другие деньги. Другой разговор. — Сатук снова помолчал. — Знаешь, в чём разница между нами и вами, Кадыр? Мы построили стены. Деревянные, невысокие — но стены. И сады. И печи для обжига. Мы не бежим зимой. Мы сидим. А вы — вы всё ещё на коне. На коне хорошо воевать. Плохо — зимовать.Еркин слушал. Сатук говорил не как враг и не как друг. Как человек, который видел больше и думал дальше. Еркин не знал, злиться ему или соглашаться.Торг закончился. Кадыр отдал десятерых коней и получил зерно, ткани, ножи, соль и яблоки. Сатук остался на ночь — кимаки не ездили в темноте, говорили, что ночью на степных тропах просыпается старое зло, которое не видит днём.Вечером у костра Сатук рассказывал. Не Еркину — Кадыру и старикам. Но Еркин сидел рядом, и ему не сказали уйти.— Я был в Суябе, — говорил Сатук, протягивая руки к огню. — Город. Настоящий город. Глиняные стены, базар, мечети — там мусульмане, слышали? Люди молятся одному богу, а не небу. И пишут не на камне, а на бумаге. И бумага не забывает, в отличие от камня. — Он усмехнулся. — А я был ещё дальше. Был в Кашгаре. Там — снег на горах в июле, и мулы ходят по узким тропам над пропастью, и внизу — река белая от пены. Люди там носят шёлк и едят рис. И торгуют. Все торгуют. Женщины на базаре — наравне с мужчинами.— Ты хвастаешься, Сатук, — сказал один из стариков.— Я рассказываю. Хвастаться — это когда врёшь. Я не вру. Я видел. — Он повернулся к Еркину. — Ты, парень. Сколько ты видел?Еркин не ответил.— Иртыш. Степь. Горы. — Сатук кивнул. — Хорошее место. Но маленькое. Если ты не видел ничего, кроме того, что видишь отсюда, — ты не знаешь, где ты.Еркин хотел ответить резко. Но посмотрел на Сатука — старого, усталого, с морщинами глубже, чем овраги на склоне, — и промолчал. Что-то в словах кимака было верным, и это злило сильнее, чем ложь.Ночью, когда стойбище затихло, Еркин лежал у костра и смотрел на небо. Звёзды были крупные, низкие — осенние. Мать говорила, что осенью они ближе, потому что небо холодает и сжимается. Он не верил, но любил представлять.Тоган подошёл и сел рядом. Молча. Потом сказал:— Я уезжаю через неделю.Еркин повернулся.— Отец сказал — через десять дней. Чтобы успеть до снегопадов. Дорога до Семи Камней — четыре дня. Возьму Тонга и Кая. Наместник обещал десяток наших в отряд.— Ты серьёзно.— Я всегда серьёзен. Ты это знаешь.Еркин знал. В этом была беда. Тоган не шутил, не блефовал, не играл. Если он сказал «я поеду» — он поедет. Если сказал «десять лет» — отсчитает десять лет. Он был надёжный, как ось в телеге. И так же не гнулся.— Я приеду к тебе, — сказал Еркин.— Не надо. — Тоган сказал это мягко, но твёрдо. — Ты останешься с отцом. Ты нужен ему здесь. Когда я уеду, он останется один. Старикам нельзя быть одним.— Он не один. Он...— Он один. Мать — это мать. А ты — его правая рука. Ты этого ещё не знаешь. Но он знает.Еркин не ответил. Огонь трещал. Где-то за стойбищем, в темноте, фыркнула лошадь. Тоган положил руку ему на плечо — тяжёлую, сухую — и встал.— Спи. Завтра много работы. Надо готовить коней к зиме. И тех десятерых, что отдали Сатуку, надо заменить.Он ушёл в шатёр. Еркин остался. Огонь догорал. На востоке, за Иртышем, темнели пастбища, которые завтра отдадут басмылам. На западе, за грядой холмов, жили канглы. На юге — горы. На севере — тайга, где зимой собаке холодно.А посередине — десять шатров рода Йенгли. Триста душ. И один Еркин, который не мог ничего решить, но уже знал, что однажды решит.
Глава 3 Весть с Востока
Тоган уехал на седьмой день. Утро было серое, с мелким колючим снегом, который не лёг, а висел в воздухе, как пыль. Кадыр стоял у шатра и смотрел, как трое всадников спускаются по склону к тропе, ведущей на восток. Не махал рукой. Не кричал вслед. Просто стоял, пока они не скрылись за поворотом реки.Еркин тоже не махал. Он стоял чуть позади отца и смотрел на то же место — изгиб тропы, где последний раз мелькнула спина Тогана, тёмная на фоне рыжей травы. Потом ушёл.Зима пришла тяжёлая. Снег лёг в конце октября — раньше, чем помнили старики. Кони били копытами наст, выкапывая сухую траву, и худели на глазах. Овец перевели в пойменные леса, где ещё держался подлесок. Трёх коров зарезали в ноябре — не от голода, от страха перед голодом. Мать молчала и разделывала туши, как молилась.Кадыр не сидел без дела. Каждый день он уходил — то к соседнему роду ограков, то к азам, которые кочевали южнее, у предгорий. Возвращался молчаливый, но Еркин замечал: иногда отец выглядел легче, иногда — тяжелее. Он не спрашивал. Разговоры у Кадыра были как реки — текли сами, когда хотели.В декабре пришёл гонец.Не кимакский торговец и не басмыл. Тюрок — настоящий тюркский всадник, в лёгкой кольчуге под кафтаном, с луком и саблей, на поджаром гнедом коне. Он ехал с востока — от Орхона, от ставки кагана. Еркин увидел его с холма и сбежал вниз, выставив копьё. Гонец остановил коня, поднял правую руку — мир, не враг — и сказал:— К буйруку. Весть от наместника.Кадыр вышел. Гонец слез с коня, поклонился коротко — не низко, но и не высоко, как кланяются равному, которому не подчиняются, — и передал берестяной свёрток с печатью. Печать была красная, сасанидская — старая, украденная где-то ещё дедом наместника.Кадыр вскрыл свёрток, прочитал. Орхонская руница — Еркин знал буквы, отец научил, но читать связно он не умел. Кадыр мог. Читал медленно, шевеля губами, как люди, для которых письмо — не привычка, а труд.Потом свернул свёрток и убрал за пояс.— Что? — спросил Еркин.— Капаган-каган умер.Еркин знал это имя. Все знали. Капаган — каган, который бил китайцев, бил киданей, бил всех, кто вставал на пути. Его боялись от Жёлтой реки до Алтая. При нём дань платили исправно. При нём степь молчала.— Как?— Сыновей своих перебил, и племянники взяли власть. Бильге и Кюль-тегин. — Кадыр помолчал. — И ещё. Огузы восстали. Кюль-тегин пошёл на них и разбил. Жёстко.— Огузы? — Еркин нахмурился. — Какие огузы?— Те, что на востоке. За Хангаем. Отказались платить дань и подняли знамя. Кюль-тегин пришёл, порезал их, угнал скот, сжёг шатры. — Кадыр посмотрел на восток, туда, куда ушёл гонец. — Когда меняются каганы, степь дрожит.— Наместник что хочет?— Воинов. Десять всадников. На весну. Для похода на огузов. Остатков.Еркин ощутил тот самый уголь внутри — тяжёлый, горячий. Огузы поднялись против тюрков — и их порезали. Его род, ограков, тоже когда-то поднялся — и их не порезали только потому, что Кадыр вовремя согнул шею. Теперь тюрки хотят, чтобы ограки помогли добить тех, кто посмел поднять голову.— Мы пошлём? — спросил Еркин. Он уже знал ответ, но хотел услышать.— Пошлём. — Кадыр сказал это тем же голосом, каким сказал «дань вдвое». Твёрдо, без выбора. — Не можем не послать. Но пошлём не лучших. Пошлём тех, кого не жалко.— Кого — не жалко?— Стариков не дам. Мальчишек не дам. Пошлём тех, кто между. Молодых, неженатых, без детей. Если не вернутся — род не осиротеет.Еркин смотрел на отца. Кадыр стоял спиной к нему, лицом к востоку, и профиль его — тяжёлый, обветренный, с глубокой складкой от носа до уголка рта — казался высеченным из того же глинистого обрыва, на котором стояло стойбище.— Отец, — сказал Еркин. — А если мы не пошлём?— Придёт отряд. Из Семи Камней. Не спросит — заберёт. И заберёт не десять. Заберёт тридцать. И пастбищ не вернёт. И дань не снизит. — Кадыр повернулся. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я чувствую то же. Но я буйрук. А буйрук не имеет права чувствовать. Он имеет право считать.На следующий день Кадыр дал гонцу свежего коня и еды, и тот уехал. Очаг догорал. Снег шёл. Еркин стоял на холме и смотрел на восток — туда, где за Хангаем, далеко, гремели копыта Кюль-тегина, горели шатры огузов, и люди бежали через степь, спасаясь от волчьего знамени.Он не знал ещё, что через год эти беглецы придут на Иртыш. Что среди них будет старая знахарка, которая расскажет ему другую сторону орхонских надписей. Что он услышит слова «Ашина называют нас предателями, но мы просто хотели жить без них» — и что-то внутри него перевернётся навсегда.Но это — потом. А сейчас шёл снег, и Иртыш стягивало льдом, и мир за рекой темнел и молчал.
Глава 4 Свадьба
Весна пришла поздно. Снег таял медленно, нехотя, будто степь не хотела его отпускать. Иртыш вскрылся в середине марта — с грохотом, с треском, будто кто-то ломал костяные пластины. Льдины шли вниз по течению, скрежеща на мелях, вода поднималась, и тальники по берегам стояли по колено в мутной жёлтой воде.Десять всадников ушли на восток в начале апреля. Кадыр выбрал, как обещал, — молодых, неженатых, без детей. Тонга и Кая в десятку не попали: они уехали в гарнизон ещё с Тоганом, осенью.Через неделю после отъезда десятки пришёл гонец от рода Бугра — соседнего рода ограков, который кочевал южнее, у предгорий. Гонец привёл запасную лошадь и берестяную грамоту с печатью буйрука Бугра — старика по имени Кучук, которого Кадыр уважал и терпел одновременно.Грамота была короткой: сын Кучука, парень по имени Алтын, женится на дочери азского старейшины. Свадьба — в конце апреля, на горном лугу у Синих Камней, где азы держали летние пастбища. Кучук звал Кадыра с сыном. «Приезжай, — писал он руницей, буквы корявые, но разборчивые, — дело не только свадьба. Поговорить надо».Кадыр прочитал, свернул и сказал:— Поедешь со мной.Еркин не ожидал. Обычно Кадыр брал Тогана, а после его отъезда ездил один. Взять младшего сына — знак. Не Еркину, а Кучуку: вот, мол, мой новый наследник, смотри.Дорога до Синих Камней — два дня верхом. Ехали по весенней степи, уже подсохшей, но ещё рыжей, не зеленевшей. Ковыль стоял прошлогодний, жёсткий, и кони шли неохотно, переступая через кочки. Кадыр молчал первые полдня. Потом, когда остановились на ночёвку у ручья и ждали, пока закипит вода, сказал:— Кучук хитрый. Он женит сына на азке не от хорошей жизни. Азы слабеют. Он хочет их дочерей, пастбища и воинов — одним обрядом.— А мы?— А мы смотрим. Если Кучук приберёт азов, он станет сильнее нас. Это плохо. Но если азы уйдут к басмылам, будет хуже. Тогда Кучук — наш щит с юга. — Кадыр подбросил веток в огонь. — Поэтому едем. И поэтому ты молчишь. Слушаешь. Запоминаешь. Ничего не говоришь, пока я не спрошу.— Я понял.— Ты не понял. Ты думаешь, что понял. Это разные вещи. Но поехали.Синие Камни — две скалы, серо-голубые, поросшие лишайником, — стояли посреди горного луга, как два старика, присевших отдохнуть. Под скалами уже стояли шатры — десятка два, может больше. Шатры азские: пониже огракских, из более грубого войлока, с крашеными полосами по подолу — рыжими и белыми. Между ними бродили кони, овцы и дети, и дым от костров поднимался в прозрачное небо прямыми столбами, без ветра.Кучук встретил их у края лагеря. Невысокий, сухой, с белой бородой, подстриженной ровно, как китайцы стригут свои шёлковые кисти. Глаза маленькие, быстрые. Он обнял Кадыра — по-настоящему, не для вида — и оглядел Еркина.— Это который? Младший?— Младший, — ответил Кадыр.— Похож на тебя. Такой же упрямый рот. — Кучук засмеялся. — Пойдём, пойдём. Жаркое стынет, а кумыс тёплый — не кумыс.Свадьба была на следующий день. Еркин видел свадебные обряды и раньше — в своём роду, на других стойбищах. Но азская свадьба отличалась. Невесту выводили из шатра не под кобыз, как у ограков, а под бубен — глухой, мерный, бьющий в живот, в позвоночник. На ней было платье не белое, а тёмно-красное, и волосы заплетены в сорок кос — по одной на каждый год предков, объяснил кто-то из азских стариков, видя, что Еркин смотрит.Жених — Алтын, сын Кучука — стоял у скалы с луком в руке. Не парадным — боевым. Когда невеста подошла, он натянул тетиву и пустил стрелу вверх, в небо. Стрела ушла высоко, исчезла в синеве и упала далеко за шатрами. Азские женщины заголосили — не плач, а крик, резкий и странный, от которого у Еркина мурашки пошли по рукам.— Зачем стрела? — тихо спросил он у отца.— Обычай. Стрела — жизнь. Куда упадёт — туда и пойдут. Если близко — к старому роду. Если далеко — к новому.Стрела упала далеко. Еркин не видел, но старики кивали, удовлетворённо.Пир начался к вечеру. Баран, зарезанный на рассвете, варился в трёх котлах. Кумыс стоял в кожаных мешках, его мешали длинными мутовками, и пена поднималась белая и густая. Мужчины сидели по кругу, женщины подавали мясо и разливали кумыс, и дети бегали между шатрами, хватая куски с деревянных блюд.Еркин сидел рядом с отцом, чуть позади. Кадыр — напротив Кучука. Между ними — азский старейшина, маленький, морщинистый, с руками, которые тряслись, когда он держал пиалу. Старейшину звали Дукмар, и он почти не говорил по-тюркски — только отдельные слова, понятные по интонации, а не по смыслу. Кучук переводил — не потому что не понимал, а потому что хотел контролировать разговор.— Дукмар говорит, — Кучук наклонился к Кадыру, — азы рады союзу. Его дочь в нашем роду — наш род его род. Пастбища у Синих Камней — общие. Зимовья в долине — общие. Если басмылы придут с востока — встречаем вместе.— А если тюрки придут с севера? — спросил Кадыр.Кучук перевёл. Дукмар ответил длинно, шевеля тонкими губами и подняв брови, будто удивляясь собственным словам.— Он говорит: тюрки заняты на востоке. Огузы не успокоились. Кюль-тегин бьёт их третий месяц, но они не сдаются. Пока тюрки заняты — юг тихий.— Третий месяц? — Кадыр не удивился, но Еркин услышал, как отец чуть изменил тон. Не вопрос — проверка. — Я слышал — разбили за один поход.— Разбили. Но не всех. Остатки ушли в горы. Кюль-тегин гоняет их по ущельям. Они не могут бежать — он закрыл перевалы на восток. Но не может добить — они знают горы лучше. — Кучук отхлебнул кумыса и вытер губы тыльной стороной ладони. — Кадыр, я тебе скажу так, как скажу только тебе. Наместник в Семи Камнях получил приказ — собирать дань не только скотом, но и людьми. Рабы. Для ставок на Орхоне. Не сейчас — осенью.Еркин замер с пиалой у рта. Кадыр не дрогнул.— Сколько?— С каждого рода — по пять девок. Молодых, здоровых. Не старше двадцати. — Кучук смотрел на Кадыра, не мигая. — У меня три дочери. Младшей — четырнадцать. Сколько у тебя — не знаю. Но вместе у наших родов — четырнадцать девок моложе двадцати. Пять отдаём. Девять остаются. Вопрос — кого.— Откуда ты знаешь?— Наместник сказал моему племяннику, который служит у него писарем. Не официально. Но осенью будет официально. — Кучук допил кумыс. — Я не прошу ответа сейчас. Я прошу — думай. К осени надо решить.Пир продолжался. Кто-то пел — хриплым, надорванным голосом, песню без слов, только мелодию, тягучую, как осенний Иртыш. Бубен бил. Женщины танцевали — не танцем, а покачиванием, медленным, как колосья на ветру. Еркин смотрел и не видел. Пять девок. Рабыни для ставки кагана. Осень.Дорога домой прошла молча. Кадыр думал — Еркин видел по его лицу, по тому, как он держал повод, по тому, как не оглядывался. Еркин тоже думал, но иначе. Кадыр считал — кого отдать, как выторговать, как уцелеть. Еркин считал другое — сколько можно отдавать, прежде чем отдавать станет тем же, что умереть.На второй день, когда Синие Камни остались за спиной и впереди показался знакомый изгиб Иртыша, Еркин спросил:— Отец. Пять девок. А пять воинов — нельзя?Кадыр не обернулся.— Пять воинов им не нужны. У них свои воины. Им нужны девки. — Он помолчал. — Это не война, Еркин. Это дань. Дань бывает разной.— Если дань — людьми, это не дань. Это рабство.— Это дань. — Кадыр сказал это так, что Еркин понял: спорить бесполезно. Не потому что отец не хочет спорить, а потому что он уже спорил с собой — и проиграл.
