Read the book: «Муха в янтаре»

Глава 1. Незванный гость

Лес пах сыростью. Это был не тот запах, что приходит с дождём и уходит с последней каплей. Нет. Это был запах постоянный и вечный. Он был тут всегда и будет потом. Запах мокрой земли, прелых листьев, старого дерева, которое давно перестало быть живым, но ещё не сдалось. Ясарида привыкла к нему. Как привыкла к боли в ноге — она всегда здесь, всегда ноет, но ты уже не замечаешь. И удивляешься каждый раз, когда ощущаешь заново и удивляешься, как мог не замечать до этого.

Вечер опускался медленно и лениво. Словно тоже устал к каждодневной рутине.

Она сидела за столом. Перед ней лежали руны — маленькие, гладкие, холодные на ощупь. Артефакт не работал. Третий час она сидела над ним как ментор. Она знала, в чём дело. Знала, какой символ нужно заменить. Но она не ускоряла этот процесс, а руки не тянулись. Руки хотели тепла, а чай давно остыл.

Она откинулась на спинку стула. Деревянная нога стояла в углу, прислонённая к стене. Толку от нее, если в хижине два шага пройти и ты уже в другом ее конце. Ну или в ее случае два прыжка на одной ноге. Культя ныла. Как обычно — к перемене погоды. Всегда. Ясарида давно перестала обращать на это внимание. Погода не волновала ее. Даже если погода будет меняться каждый час, а с небес на землю обрушатся кары древних богов — ей будет все равно. Как и на многое другое. Все это превратилось в рутину, в тугую, вязкую и липкую, как смола.

— Ну и дракон с тобой, — сказала она артефакту.

Артефакт не ответил. В целом, если бы он ответил, она бы и не удивилась. Все-таки столько лет в одиночестве, столько раз говорила с неодушевленными предметами… И хоть раз бы ответили, приличия ради.

Она хмыкнула. Все-таки разговаривать с неодушевлёнными предметами — первый признак того, что ты слишком долго живёшь один. Она знала это. И ей было плевать. Проще сходить с ума в одиночку.

Она встала. Подошла к печи. Налила себе чаю. Отхлебнула и поморщилась — чай остыл настолько, что уже покрылся противной пленкой. Ну и ладно. Не выливать же добро.

За окном стемнело окончательно. В птичьем загоне затихли куры, а на смену им пришел звук сверчков в траве и кваканье лягушек с болота неподалеку.

Лес шумел. Не громко. Не тревожно. Просто шумел, дыханием старости во сне. Где-то далеко ухнула сова. Ясарида прислушалась. Все тихо и спокойно. Никаких тревожных звуков или пугающей тишины. Все стабильно.

Она села обратно за стол и подняла медальон у себя на шее за цепочку. Открыла. Маленькая фотография, пропитанная большой трагедией насквозь. Девочка. С её глазами и улыбкой, которые навсегда останутся лишь напоминанием в медальоне. Только этот кусок железа остался на память, как маленький портал в прошлое.

Опустив веки, Ясарида захлопнула медальон.

— Не сегодня, — сказала она вслух.

Сегодня она просто хочет дожить до утра. Без слёз и воспоминаний. Просто дожить. Чтобы этот день сурка сменил следующий. Чтобы наступил очередной цикл ее бессмысленной жизни.

Она уже собиралась задуть свечу на столе и убрать неразговорчивый артефакт в стол, когда в дверь постучали.

Стук был слабый. Почти неуверенный, словно поскреблось уличное животное, просящее войти. Но в этой тишине он прозвучал как удар грома. Ясарида замерла, а рука сама потянулась к посоху, стоявшему у стены. Она не ждала гостей. Она никого не звала. Она жила в лесу, вдали от дорог, вдали от людей. Сюда не забредали случайные путники. Сюда вообще никто не забредал. Специально захочешь прийти — не дойдешь.

Стук повторился. Тише. Словно тот, кто стоял за дверью, терял надежду и уверенность. Ясарида поднялась, опираясь на посох, и доковыляла до двери. Прислушалась. По ту сторону лишь тишина и мелкое дыхание. Частое и сбивчивое. А еще запах. Запах ржавчины, присыпанной сахарной пудрой. Этот запах она не перепутает никогда в жизни. Запах крови.

Исходя из всего, стоило насторожиться, но она открыла дверь. На пороге стояла девушка. Невысокая. Худая. Плечи дрожат. На голове — капюшон, низко надвинутый на лицо. Но даже в темноте Ясарида разглядела: на месте ушей — окровавленные ошмётки. Свежие. Ещё кровоточат.

Девушка смотрела на неё. Голубыми глазами. Широко раскрытыми. В них не было страха. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что Ясарида не сразу поняла. Она не просила. Не умоляла. Просто стояла и ждала.

Ясарида молчала. Смотрела пристально в глаза, пытаясь понять мотивы. Потом сказала:

— Ну, прямо красавица. Ты либо ошиблась дверью, как сейчас, либо тебя кто-то знатно потрепал.

Девушка покачнулась. Ясарида едва успела её подхватить. Культя отозвалась болью на неосторожное и резкое движение. Девчонка была неудобной ношей, тяжелой. Но веса для здорового телосложения было явно недостаточно.

— Ну и тяжесть, — пробормотала она, затаскивая гостью в дом. — Ты вообще ела когда-нибудь? Или так, одним святым духом едины будем?

Девушка не ответила, ее глаза закрылись. Ясарида положила её на кровать. Ту самую, где сама спала. Ну конечно. Где ещё класть бессознательную девчонку с тяжелыми ранами? На полу, что ли? Мысль на минуту показалась ведьме достаточно привлекательной, но она от нее быстро отмахнулась. Постель было жалко, свою не молодую спину тоже, но и бесчеловечной быть она не умела никогда.

Она осмотрела раны. Аккуратно, быстро и привычно. Руки не забыли, как это — обрабатывать то, что осталось от человека. Или не человека… Это зверолюд. Откуда она здесь? До границы Далликара, конечно, недалеко, но не настолько, чтобы случайно забрести сюда.

Судя по всему она зверолюд кролик, но уши отрезаны. Не оторваны и не погрызены. Разрез слишком ровный, словно ее обездвижили и отрезали, либо она сама это сделала. Осознанно. Не в бою и не случайно. Ровные края. Она знала, что делала.

— Зачем? — спросила Ясарида вслух. Себя, а не гостью.

Ясарида обработала раны, зашила, отрезала лишнее и сделала перевязку. Села рядом. Посмотрела на неё. Худая, молодая. Лет двадцать пять, может, тридцать — совсем подросток. Ей бы впору учиться, а не по лесам бегать с такими ранами. Состояние плачевное, но жить будет. Если проследить за восстановлением и откормить как следует.

Она снова посмотрела на ошмётки. Потом на посох. Потом на медальон. Потом на девушку. Словно только сейчас до нее начало доходить, что произошло. Только сегодня днем она думала, что, возможно, стоит вернуться в мир, но смысла в этом было мало. И тут — насмешка судьбы, не иначе — раненый зверолюд на пороге

— Ты кто? — спросила она тихо. — И какого дракона... почему именно я?

Девушка не ответила. Она спала крепким сном. А вот Ясарида не смогла уснуть, так и встретила рассвет на кресле рядом с кроватью. Сидела у кровати. Смотрела на гостью. Чай давно остыл. Второй раз поставила. Третий. Чай не шел в горло. Просто держала кружку в руках, пытаясь согреть руки хоть как-то и отвлечься от метаний.

Девушка пошевелилась. Открыла глаза. Голубые. Мутные. Но уже осмысленные.

— Где я? — прошептала она.

— У меня, — ответила Ясарида. — Кто ты?

Девушка молчала. Не уперто, а просто молчала, словно пытаясь понять, какой ответ от нее требуется. Что безопасно говорить, а что нет.

— Уши, — сказала Ясарида. — Сама?

— Сама.

— Зачем?

— Чтобы выжить.

Ясарида отставила кружку и взяла со стола повязку. Старую и зачарованную. Она сделала его давно, для себя. Но не пригодился. Теперь пригодится. Она повязала кусок кожи на голову девушки. Аккуратно. Поверх ошмётков. Ткань слабо засветилась. Потом погасла.

— Эту повязку никто, кроме тебя, не снимет, — сказала Ясарида. — Будешь носить — сойдёшь за ведьму. Никто не догадается.

Девушка посмотрела на неё. В глазах — вопрос. И что-то ещё. Что-то, что Ясарида видела раньше. В зеркале.

— Почему? — спросила девушка.

Ясарида отвернулась. Подошла к окну. Посмотрела на лес. Темно, тихо и спокойно.

— Потому что я знаю, что такое — быть не той, кем тебя видят, — сказала она. — И потому что ты пришла ко мне. Не к кому-то другому. Ко мне. Значит, у тебя были причины.

— У меня не было причин, — сказала девушка. — Я просто шла. Куда глаза глядят.

Ясарида усмехнулась. Горько. Без веселья.

— Ну да. Куда глаза глядят. Именно к отшельнице в лесу. Не будь твое состояние столь плачевно, я бы подумала, что ты шпионка империи.

Девушка не ответила, но закрыла глаза. Стало понятно, что сил осталось только чтобы забрести в мир снов. Ясарида смотрела на неё. Потом на медальон.

— Спи, — сказала она. — Утром поговорим.

Она хотела добавить что-то ещё. Что-то резкое. Но не стала. Просто села обратно на стул. Взяла посох. Положила на колени. И стала ждать утра.

***

Утро пришло серое и дождливое. Ливня не было. Дождь чертил тонкие линии на стекле, взбивал пыль и землю. Ясарида не спала всю ночь. Смотрела на гостью и думала.

Девушка проснулась, села и поморщилась. Потрогала повязку на голове. Потом посмотрела на Ясариду.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Ясарида, — ответила Ясарида. — А ты?

Девушка молчала. Долго. Потом сказала:

— Лербия. Лербия Хассарри, — она сказала это с такой интонацией, словно это не что-то знакомое с детства, а вызубренное непосильным трудом. Все понятно.

— Врёшь, — сказала Ясарида. — Но пусть будет так.

Лербия не стала спорить, оправдаться у нее явно бы не вышло. Просто кивнула, никак не комментируя.

— Есть будешь? — спросила Ясарида.

Не дождавшись ответа, Ясарида встала. Ответ и не требовался — даже откажись, девчонку бы накормили насильно. Доковыляла до печи. Начала готовить кашу. Обычную и без затей. Она не умела готовить. Никогда не было нужды учиться. Даже в военных походах было на кого положиться. Но есть что-то надо, а одними ягодами больную, худую девочку не прокормить.

— Ты здесь надолго? — спросила она, помешивая кашу.

— Не знаю, — ответила Лербия. — Я нигде не надолго.

— Это я вижу, — смешок вышел горьким.

— Ты не спросишь, что случилось? — спросила Лербия.

— Нет, — сказала Ясарида. — Захочешь — расскажешь. Не захочешь — не надо. Мне-то что.

Лербия посмотрела на неё. Внимательно. Словно пыталась понять. Ясарида не любила, когда на неё так смотрели. Она отвернулась.

— Ты не похожа на ведьму, — сказала Лербия.

— Я и не ведьма, — ответила Ясарида. — Я отшельница. Ведьма — это так, для удобства.

— Для какого удобства?

— Для того, чтобы люди не задавали вопросов. Если ты ведьма — тебя боятся. Если ты отшельница — тебя жалеют. Я предпочитаю, чтобы боялись.

Лербия усмехнулась. Первый раз. Слабо. Но всё же.

— А ты не боишься меня? — спросила она.

— А должна?

— Я все-таки зверолюд.

— Я вижу.

— И?

— И что? — Ясарида резко развернулась и метнула взгляд в сторону собеседницы. — Ты думаешь, я буду тебя убивать? Из-за ушей?

Лербия молчала.

— Я видела вещи пострашнее, — сказала Ясарида. — И людей, и нелюдей. Ты не первая, кто пришёл ко мне с кровью. И не последняя, наверное.

Она поставила перед Лербией тарелку с кашей. Она вышла скользкая с комочками, почти серого цвета. Потом повернулась и всучила деревянную ложку, сев напротив.

— Ешь, — сказала она. — Потом будем думать.

— О чём думать? — в этот раз усмехнулась Лербия. — Как лучше меня сдать властям?

— О том, что с тобой делать в принципе, — нетерпеливо вздохнула ведьма. — А сдать властям не получится — мы в чертовой глуши у дракона за пазухой.

— Спасибо, — сказала она тихо, хотя было видно, что каша ее явно не порадовала. Так что благодарность явно за что-то другое. Ясарида отмахнулась.

— Не благодари. Я ещё не решила, помогать тебе или нет. Может заколдую, отведу до первого поста стражников, да сошлют тебя обратно, как беглянку, — встав и подойдя к окну, она следила за дорожками воды на стекле. Словно обдумывая и принимая решение.

— Можно вернуться в академию. Я давно там не была, но если пойдёшь со мной — будешь в безопасности. Если нет — уйдёшь утром. Сама.

— Я пойду, — в голосе ощущалась надежда. Надежда утопающего на соломинку.

— Тогда доедай и собирайся. Выходим завтра. Как раз успеешь отдохнуть, да и я поспать может смогу, — ведьма кивнула на кровать, намекая, что до этого она была занята, на что Лербия сделала вид, что смутилась, но настоящей вины не ощущала.

Ведьма взяла посох, начала собирать вещи. Деревянная нога все это время стояла в углу, но завтра придётся её надеть. Но это не самое неприятное. Больший страх у нее вызывал сам факт, что ей придется вернуться в мир.

— Муха в янтаре, — пробормотала она себе под нос. — Ничего не меняется.

Она обернулась. Посмотрела на Лербию. Девушка ела кашу. Медленно. Словно не верила, что ей дали еду. Ну или даже с голоду такую кашу сложно есть с аппетитом. Даже сахар не предложишь — только противнее станет.

Ясарида вздохнула. Потом сказала:

— И да. Добро пожаловать в мою жизнь. Она скучная, но тебя хотя бы не съедят… — она отвернулась, продолжив складывать какую-то одежду в мешок, и пробубнила себе под нос, — надеюсь.

Лербия подняла на неё глаза и улыбнулась одними уголками губ. Наверняка не расслышала последнюю фразу.

Ясарида скрыла улыбку за волосами. Она не хотела улыбаться, не хотела привязываться, но было поздно — она уже привязалась. Немного. Самую малость.

Глава 2. Своими руками

Сон был милосерден: он не спрашивал, не требовал и просто забирал в темноту, в тепло, в ничто. Лербию затянуло в него, как в болото, без всплеска и без сопротивления. Она не помнила, что ей снилось — наверное, ничего, наверное, просто тьма, и это было хорошо. Тьма не спрашивала, почему у неё нет ушей, и не спрашивала, почему она жива, а сестра — нет.

А потом сон кончился.

Она проснулась от боли — не резкой, а тягучей, как будто кто-то медленно проворачивал в голове раскалённый гвоздь. Она лежала на чём-то мягком. Не на земле и не на камне. На кровати. Это было непривычно, потому что она давно не спала на кровати: она спала на земле, в корнях, в ямах, под мостами — там, где никто не искал. Может, она все еще спит? Возможно, болото сна не было таким безопасным, как ей казалось в начале.

Открыв глаза, она увидела потолок — деревянный, тёмный, с трещинами. Пахло травами, сухими и горькими, и ещё чем-то: чаем? Нет, чем-то другим. Чем-то живым. Дымом, деревом и сырой землей. Словно от уставшего существа.

Она попыталась сесть, но голова закружилась, и она замерла, пережидая. Потом всё-таки села — медленно, словно боясь потерять часть тела — и поморщилась. Потрогала голову и нащупала повязку: кусок кожи, тёплый и чужой. Она провела по нему пальцами, осторожно, как будто он мог укусить.

Не укусил.

Она осмотрелась. Комната была маленькой: стол, печь, стул, посох у стены. На стуле сидела женщина — седая, кудрявая, с карими усталыми глазами. Она смотрела на Лербию и молчала.

— Где я? — прошептала Лербия.

— У меня, — ответила женщина. — Кто ты?

Лербия молчала. Долго. Слишком долго. Она не знала, что говорить. Она не знала, кто эта женщина. Она не знала, где она. Она не знала, сколько прошло времени. Она знала только одно: она жива. И это уже было странно.

— Лербия, — сказала она наконец. — Лербия Хассарри.

Звук вышел кривым, как будто она примеряла соединение букв или оно было не её. Женщина услышала — Лербия видела, что услышала, — но не сказала ничего. Только хмыкнула.

— Врёшь, — сказала она. — Но пусть будет так.

***

Женщину звали Ясарида. Она сказала это потом, когда встала и доковыляла до печи, чтобы начать готовить кашу. Лербия смотрела на неё и изучала, как зверь изучает новую клетку: не доверяет, но принюхивается. Седые волосы придавали ей возраста, однако было заметно, что ей не так уж и много лет. Она вовсе не старая, она просто женщина, которая уже похоронила себя заживо.

У Ясариды не было одной ноги. Лербия заметила это сразу. Деревянная палка, которая, видимо, заменяла ей ногу, стояла в углу, прислонённая к стене, а сама Ясарида передвигалась без неё — прыжками, ловко и привычно, как будто всю жизнь так. Как будто нога была роскошью, а не необходимостью.

Лербия знала, что такое — терять часть себя. Она сделала это сама. Добровольно. Своими руками.

Она вспомнила. Не хотела, но вспомнила.

***

Нож был тупой.

Это первое, что она помнила. Не страх и не боль — тупость ножа. Она нашла его в кузнице, в ящике, куда складывали всё, что уже не годилось для работы: сломанные подковы, кривые гвозди, треснувшие рукояти. Нож лежал сверху, брошенный кем-то в спешке. Лезвие сточилось почти до основания, на нём не осталось ни блеска, ни остроты. Им впору было ковыряться в земле, а не резать. Но другого у неё не было. Другой она бы не украла — побоялась бы, что хватятся. А этот никто не хватится. Этот уже выбросили.

Она спрятала его за пазуху и выскользнула из кузницы, пока кузнец отвлёкся на покупателя. Сердце стучало где-то в горле, но руки не дрожали. Руки уже тогда были спокойны. Как будто знали, что делать.

Она шла в лес долго. Дальше, чем обычно. Она не знала этих мест — ни троп, ни полян, ни ручьёв. Всё было чужим: деревья, запахи, даже птицы кричали иначе. Она шла, пока не перестала слышать голоса, пока город не превратился в далёкий шум, а потом и он стих. Тогда она нашла место у ручья. Тихая заводь, окружённая ивами, — ветки свисали до самой воды, скрывая от чужих глаз. Здесь её никто не увидел бы. Ни охотник, ни грибник, ни случайный путник. Здесь можно было сделать то, за чем она пришла.

Она села на пень. Долго сидела, смотрела на нож. Потом на своё отражение в воде — мутное, дрожащее от течения. Чужое лицо. Чужой взгляд. Она запоминала себя с ушами в последний раз. Мягкие, тёплые и живые, они подрагивали от ветра.

Она вспомнила маму. Как та гладила её по голове — осторожно, кончиками пальцев, будто боялась спугнуть. Вспомнила сестру. Как та повязывала на уши ленты — алые, чтобы было видно издалека. Как ветер щекотал их летом, а зимой они мёрзли, и она прятала их под шапку, а сестра смеялась и говорила: «Вот вырастешь, и они у тебя будут как у меня. Большие и красивые!»

Она не хотела, чтобы они были как у сестры. Она хотела, чтобы они были свои. Но свои — это опасно. Свои — это смерть. Своих видно.

Она взяла нож и провела кончиком пальца по лезвию. Оно даже не поцарапало — тупое, сточенное, жалкое. Ну и ладно. Сойдёт.

Она начала резать.

Это было долго. Тупой нож не резал, а рвал, мучил, тянул. Кожа поддавалась не сразу, а будто нехотя, с усилием, с хрустом. Она стиснула зубы и не кричала — не могла. Если крикнет, придут. Если придут, всё зря. Она держала ухо одной рукой, а другой водила ножом — короткими, рваными движениями, как будто пилила. Боль была не такой, как она думала. Не острая, не вспышкой. Тягучая, горячая, растекающаяся по всей голове. Как будто кто-то лил ей в череп кипяток, медленно, по капле.

Первое ухо упало на землю. Мокрое, тёмное, окровавленное. Оно больше не было её. Оно стало просто куском мяса. Она смотрела на него и не чувствовала ничего — только тошноту, подступившую к горлу. Её вырвало — желчью, потому что есть ей было нечего. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и взялась за второе.

Со вторым было страшнее. Первое она резала в панике, почти не понимая, что делает, — руки действовали сами. А теперь она знала, что будет. Знала, как это — резать по живому. Знала, как хрустит хрящ и как тянется кожа. Знала, что больно будет ещё сильнее. И всё равно подняла нож.

Потому что одно ухо — это заметно. Одно ухо — это вопрос. А два — это уже человек без ушей. Это уже кто-то другой. Тот, кого не ищут.

Второе заняло больше времени. Кровь заливала глаза, стекала по щекам, капала с подбородка на колени. Она зажимала первую рану рукой, но кровь шла сквозь пальцы — тёплая, густая, липкая. Она думала: «Это не я. Это не моя кровь. Это кровь кролика. Кролик умрёт. А я — выживу.»

Потом был хвост. С хвостом было легче: он не болел так, он просто был. Пушистый, белый, но словно чужой. Она никогда его не любила — он мешал сидеть, путался в одежде, цеплялся за ветки. Сестра говорила, что хвост — это гордость. Что по хвосту видно породу, видно род. Что нельзя его прятать. А она прятала. Под юбками, под длинными рубахами, под плащами. Всю жизнь прятала. И вот теперь можно было не прятать. Теперь можно было отрезать.

Она срезала кожу одним движением — быстро, как будто отрубила себе память. Крови было мало, хвост оказался почти неживым. Она отбросила его в кусты, и он остался там — белый комок на тёмной земле.

Она сидела на пне и смотрела, как кровь капает в ручей. Красные нити расходились по воде, растворялись, исчезали. Уходили куда-то вниз по течению. Она думала: «Вот и я. Так же. Растворюсь. Исчезну. Стану никем. Меня не найдут.»

Она не помнила, сколько просидела так. Может, час. Может, больше. Боль притупилась, стала далёкой, глухой. Холод пробрался под одежду, и её начало трясти. Она поняла, что если останется здесь — умрёт. Просто замёрзнет и умрёт, и всё это было зря. И она встала.

Она не помнила, как шла через лес. Ноги двигались сами, несли её куда-то. Она держалась за стволы, чтобы не упасть, оставляла на коре кровавые отпечатки. Ветки хлестали по лицу, по ранам, по истерзанной голове — она не чувствовала. Помнила только темноту, запах крови и голос в голове: «Ты справишься. Ты должна. Ради сестры. Ради всех.»

Она вышла к хижине случайно. Просто увидела свет между деревьями — тёплый, жёлтый, живой. И пошла на него, как мотылёк на пламя. Не думая, не выбирая. Просто потому что больше было некуда.

Она не помнила, как стучала в дверь. Помнила только, как упала. Как женщина подхватила её — сильная, несмотря на одну ногу. Как сказала что-то — что-то про святого духа, что-то про еду. Голос был низкий, хриплый, ворчливый. Такой, что хотелось огрызнуться. Но сил не было.

А потом была темнота.

***

— Есть будешь? — спросила Ясарида.

Лербия вздрогнула и вынырнула из прошлого, как из проруби зимой. Посмотрела на женщину. Та стояла у печи, помешивала кашу, спиной к ней.

— Буду, — сказала Лербия.

Она не хотела есть. Желудок сжался в комок. Но отказ — это слабость, а слабость — это смерть. Она давно усвоила это. Тем более, что еды в ее организме действительно давно не было, как и прихожан в храмах усопших богов.

Ясарида поставила перед ней тарелку. Каша была серая, с комочками, пахла чем-то кислым. Лербия посмотрела на неё, потом на Ясариду. Та села напротив, скрестила руки на груди и стала ждать.

— Ты не похожа на ведьму, — сказала Лербия.

— Я и не ведьма, — ответила Ясарида. — Я отшельница. Ведьма — это так, для удобства.

— Для какого удобства?

— Для того, чтобы люди не задавали вопросов. Если ты ведьма — тебя боятся. Если ты отшельница — тебя жалеют. Я предпочитаю, чтобы боялись.

Лербия усмехнулась. Первый раз. Слабо, но всё же.

— А ты не боишься меня? — спросила она.

— А должна?

— Я всё-таки зверолюд.

— Я вижу.

— И?

— И что? — Лербия дернулась от испуга и выронила ложку из рук. — Ты думаешь, я буду тебя убивать? Из-за ушей?

— Я видела вещи пострашнее, — сказала она. — И людей, и нелюдей. Ты не первая, кто пришёл ко мне с кровью. И не последняя, наверное.

— Многие думают, — сказала она шепотом. — Многие убивают. Просто так. За то, что родилась не той, — Ясарида не услышала этой реплики и никак не отреагировала, но сил и решимости повторить эти слова громче у нее не было.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на дождь. Долго. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Мне нужно вернуться в академию. Я давно там не была. Если пойдёшь со мной — придумаем что-нибудь. Если нет — уйдёшь утром. Сама.

Сердце стучало громко, подойди чуть ближе — и любой услышит. Она не знала, можно ли доверять, не знала, что будет дальше, не знала, не ловушка ли это. Но она знала другое: она знала, что одна не выживет. Она уже пыталась быть одна, но из этого ничего не вышло. Она знала, что у неё нет выбора. Она знала, что надо идти.

— Я пойду, — сказала она.

Голос дрогнул — слабо, почти незаметно, — но Ясарида услышала и кивнула. Не обернулась.

— Тогда доедай. И собирайся. Выходим завтра.

***

Ночью Лербия не спала.

Она думала о сестре.

Её звали Айла. Старшая. Сильная и смелая. Та, что учила её держать нож, та, что смеялась громче всех, та, что умерла в пустоши от твари — и от чужой безответственности.

Лербия помнила её лицо не полностью, отрывками, словно кусочки пазла, которые никак не складываются воедино. Улыбку — широкую, с ямочкой на левой щеке. Голос — низкий, с хрипотцой, будто она всегда чуть простужена. Руки — тёплые, большие, они гладили её по голове, когда она боялась грозы, и подталкивали в спину, когда она боялась что-то начать.

Айла учила её всему. Как разводить огонь в дождь, как находить съедобные корни, как прятаться в траве так, чтобы даже тварь не учуяла. Как держать нож — не для боя, а для работы, потому что в Далликаре нож был нужнее, чем меч.

— Смотри, — говорила она, вкладывая рукоять в маленькую ладонь Лербии и обхватывая её пальцы своими. — Не зажимай. Держи мягко. Нож — это не палка, его нельзя сжимать в кулак, иначе рука устанет через минуту. И режь не на себя, а от себя. Всегда от себя. Поняла?

Лербия кивала, хотя не всегда понимала. Ей было тогда лет семь, может, восемь. Она хотела не резать, а играть. Она хотела, чтобы сестра просто была рядом, смеялась, заплетала ей ленты в волосы. Но Айла была упряма: она считала, что младшая должна уметь выживать. Не потому что что-то случится — а потому что оно всегда случается, рано или поздно.

— Запомни, — говорила она, завязывая алую ленту на её ухе. — Ты — кролик. Мы — кролики. Нас много, и нас никто не считает за разумных. Значит, мы должны быть умнее, быстрее и тише. Поняла?

Лербия кивала и запоминала. Айла гладила её по голове и уходила — помогать родителям, носить воду, чинить крышу, ходить с отцом на охоту. Она всегда куда-то уходила, и Лербия всегда ждала, когда она вернётся. И она возвращалась. Всегда. До того дня.

Той осенью в Далликаре было неспокойно. Твари шли чаще, чем обычно, и наместник требовал, чтобы зверолюды выходили на границу — «для защиты». На самом деле их выставляли как живой щит: пусть твари съедят сначала их, а потом уже доберутся до настоящих солдат. Айла ходила на границу каждый месяц. Лербия оставалась дома с матерью и ждала.

Она помнила тот день, когда Айла вернулась с границы раньше срока. Уставшая, злая, с рассечённой бровью. Она вошла в дом, села на лавку и долго молчала. Потом сказала:

— Они отправили нас вглубь. Не на границу. Вглубь.

Мать охнула. Отец сжал кулаки. Лербия не поняла тогда, что это значит. Теперь понимала. Их отправили не защищать — их отправили умирать. Потому что наместнику нужно было проверить, как ведут себя твари вглубь пустоши, а зверолюдов для этого хватало.

Айла не должна была соглашаться. Но она согласилась — за деньги. За деньги, которые могли вылечить мать. За деньги, которые могли отправить Лербию в школу, в настоящую, где учат грамоте и счёту. Она согласилась, потому что была старшей. Потому что всегда была старшей.

Лербия узнала об этом только потом.

***

Она помнила пустошь. Не всю, отрывками. Серое небо, низкое, будто давит на голову. Мёртвая земля под ногами, сухая и потрескавшаяся, как старая кожа. Воздух, который пах чем-то гнилым, но не смертью — чем-то хуже. И тишина. Оглушительная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось слишком громким.

Она упросила Айлу взять её с собой. Упросила, потому что хотела быть как сестра. Упросила, потому что не хотела оставаться дома и ждать. Айла не хотела. Долго не хотела. Но Лербия была упряма, и в конце концов сестра сдалась.

— Только держись рядом, — сказала она. — И если что — беги. Слышишь? Беги и не оглядывайся.

Лербия пообещала. Она тогда не понимала, что значит «если что».

Тварь пришла ночью. Не одна — их было несколько. Они вышли из темноты, из-за холмов, из-за границы, которую никто не охранял. Они двигались не быстро, но и не медленно. Они двигались как хозяева. Как будто это была их земля, а не наша.

Отряд Айлы — восемь зверолюдов, измождённых, плохо вооружённых, — принял бой. Лербия видела, как падают. Как кричат. Как замолкают. Она стояла позади, у камня, как велела сестра. Она видела, как Айла рубит тварь, как отскакивает, как уворачивается. Она видела, как другая тварь подходит сзади.

Она хотела крикнуть. Не смогла. Горло сжалось, голос пропал. Она только смотрела — и не могла двинуться.

Тварь ударила Айлу. Сестра упала. Лербия наконец закричала — но было поздно. Айла повернула голову. Нашла её взглядом. И улыбнулась. Слабо, через кровь, через боль. Улыбнулась так, будто хотела сказать: «Всё хорошо. Беги.»

Лербия не помнила, как бежала. Помнила только лес, темноту, ветки, хлеставшие по лицу, и запах. Запах твари. Гниль. Не смерть. Что-то хуже.

Она оглянулась один раз. Только один. И запомнила глаза сестры — спокойные, полные чего-то, что она тогда не поняла. Теперь понимала. Раскаяние. Айла извинялась. За то, что не уберегла. За то, что взяла её с собой. За то, что умирает.

***

Лербия ненавидела себя. За то, что выжила. За то, что бросила её. За то, что не была там, рядом, когда сестра умирала. За то, что даже не смогла закричать вовремя.

Она ненавидела себя за то, что была трусихой. За то, что пряталась за камень, пока другие умирали. За то, что не вышла, не помогла, не умерла вместе с ними.

Она знала: это она во всём виновата. Это она упросила взять её. Это она отвлекла Айлу. Это она не крикнула раньше. Это она — та, кто выжил, хотя не должна была.

Она не могла спать. Каждую ночь она видела Айлу — то смеющуюся, то умирающую. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Каждую ночь она лежала в темноте и смотрела в потолок, пока не начинало светать.

Она не могла простить себя. Она и не пыталась. Но она поклялась. Себе. Ей. Всем.

Она сидела на земле, у костра, в первую ночь после того, как ушла из Далликара. Небо было чёрным, звёзды — холодными. Она смотрела в огонь и говорила тихо, почти шёпотом, но так, чтобы слышали:

— Я найду ту тварь и убью. Клянусь тебе, Айла. Я не забуду и не прощу. Ни её, ни себя.

Она не знала, слышит ли её сестра. Не знала, есть ли там, куда уходят души, место для клятв. Но ей было всё равно. Она говорила не для сестры. Она говорила для себя.

Она должна была найти тварь. Она должна была убить её. Она должна была отомстить. И всех, кто был виноват, — тоже. Всех, кто отправлял зверолюдов на смерть. Всех, кто считал их живым щитом. Всех, кто смеялся, глядя, как они умирают.

Она поклялась. И она не собиралась отступать.

***

Она думала о том, что было после.

Она ушла из Далликара нелегально, через границу. Её ловили — дважды. Один раз стража Карагиума, второй — охотники за головами. Она сидела в тюрьме, в маленькой и тёмной, с крысами. Её били — не сильно, так, для порядка, чтобы знала своё место.