Read the book: «Последний бокал осени»

Цикл "Золотая Бухта". Книга первая

Глава 1. «Вторая глава»

Утро в Золотой Бухте пахло солью и мокрой листвой. Элеанор Хейс стояла на пороге книжного «Вторая глава» с кружкой чая, успевшего остыть ровно настолько, чтобы стать идеальным, и смотрела, как просыпается гавань.

Порядок здесь не менялся годами. Первыми подавали голос чайки, потом появлялся Билл Маккензи со своим термосом, а за ним подтягивались остальные.

Сегодня Билл поднял флаг медленнее обычного и остался им недоволен. У флагштока разболталось крепление, и полотнище висело косо, будто тоже не выспалось. Помахать Элеанор он всё же не забыл, и она отсалютовала ему кружкой за двоих. Без этого обмена утро не считалось начавшимся.

«Вторая глава» занимала первый этаж старого дома с эркером. Именно здесь много лет назад Элеанор впервые поцеловалась с Томом: за стеллажом краеведения, между «Историей виноделия» и «Птицами побережья». Три года назад она выкупила дом у старого мистера Абернети вместе с полками, запахом и котом.

Бесплатно прилагался только кот; всё остальное досталось в рассрочку, которую Элеанор выплатила прошлой весной и отметила бутылкой из погреба Маргот. Бутылка была превосходной, чего о рассрочке сказать не получалось. Теперь всё осталось позади, и магазин, его запах и кот принадлежали ей.

Внутри пахло так, как должны пахнуть все книжные мира: бумагой, пылью и чужими жизнями. Элеанор прошла между стеллажами, мысленно здороваясь с книгами — со своими постоянными читателями. Книги, если честно, и были её самыми постоянными посетителями.

На полке местных авторов пылились три поэтических сборника и одна очень смелая кулинарная книга — та пылилась с вызовом. Самой потёртой и любимой оставалась полка детективов. Агата Кристи стояла здесь в трёх изданиях — включая тот самый, с карандашными пометками Тома на полях.

Когда-то её муж Том преподавал историю, а шесть лет назад у него остановилось сердце на их любимой прибрежной тропе. Элеанор достала с полки «Восточный экспресс» и открыла на заложенной странице: на полях его почерком было выведено карандашом — «Эл, убийца врёт читателю! Это нечестно! Обсудим за ужином».

Улыбка вышла сама собой: обсудили они и вправду. За ужинами потом годами говорили о книгах, учениках, Бухте и вине Маргот, а потом совместные ужины кончились. Остались карандашные пометки и кружка с отбитой ручкой, из которой Том пил какао, — теперь Элеанор наливала в неё чай. Кружка не возражала.

На кухне её уже ждали вчерашние булочки собственного изготовления — румяные, с трещинками на боках, внутри ещё хранившие тепло сливочного масла. Элеанор разломила один пополам: корочка негромко хрустнула, мякиш пах ванилью, а кусочек с клубничным джемом Джесс таял во рту так, что хотелось зажмуриться.

Чай она заваривала не спеша, как привыкла по тихим библиотечным утрам: прогреть чайник, дать листу раскрыться, сделать первый глоток — с молоком и лёгкой сладостью.

Элеанор часто думала, что Бухта держится не на уставах и расписаниях, а на мелких привычках: здесь знали, кто как пьёт чай и кто принесёт хлеб больному. Соседство означало замечать: горит ли окно дольше обычного, не стоит ли корзинка у двери слишком долго.

Телефон вполголоса тренькнул: общий чат проснулся раньше хозяев. Кто-то искал пропавшую перчатку, кто-то отдавал лишние лимоны, а Билл Маккензи прислал фотографию флага с подписью «висит косо, виновато, к празднику починю». Элеанор поставила сообщению лайк и вслух сказала «спасибо» — умная колонка на полке тут же приняла вежливость за команду и бодро сообщила прогноз погоды до конца недели.

Пришлось поблагодарить и её, чтобы никому не было обидно. С техникой Элеанор дружила ровно настолько, насколько техника соглашалась считать её вежливой.

— Барнаби, — сказала она в глубину магазина, возвращая томик на полку, — если ты опять спишь на детективах, я внесу тебя в каталог под рубрикой «стихийное бедствие».

Ответом было презрительное молчание, означавшее на кошачьем языке: «Слышу, не одобряю». Полосатый Барнаби, девяти лет от роду и двенадцати фунтов весом, лежал на стопке Агаты Кристи. Он приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова его прикрыл.

Девять лет назад его нашли во время шторма у дверей книжного, тогда ещё принадлежавшего Абернети: крошечный котёнок дрожал от холода. Купив магазин «с котом в придачу», Элеанор ни разу об этом не пожалела. Практически ни разу: когда Барнаби съел закладку из настоящего коллекционного первого издания, предназначенного для витрины, она жалела примерно час, а потом простила.

В свои пятьдесят восемь Элеанор знала: читает каждый. За тридцать лет библиотечной работы она научилась по штампу возврата понимать, что человеку нравится: какие книги он приносит назад снова и снова.

Выбор миссис Пайк был неизменным: романы, где героини старше пятидесяти «и не дуры». Старый Харди трижды перечитывал справочник по узлам. Джош Барретт в четырнадцать лет брал книги про моторы и возвращал их с масляными пятнами. А Дайана Флетчер, тихая партнёрша Виктории Эшфорд по поместью, читала о виноделии и всегда сдавала книги в срок, оставляя между страниц закладку-лепесток.

Утренние дела шли своим чередом. Она стёрла пыль с полок, разобрала часть почты: счета, издательский каталог, открытку от сына Питера из Веллингтона. «Мам, у нас дождь, скучаю, звони», — писал он. На фотографии внук стоял в луже, которая была больше него самого, и выглядел в ней очень довольным.

Затем пришла очередь герани на окне. Герань звали Гертрудой; она была старше Барнаби и обладала ещё более скверным характером.

Телефон зазвонил, когда Элеанор закончила полив. Маргот никогда не предупреждала заранее: лучшим подругам, по её теории, предупреждать друг друга вовсе не обязательно.

— Эл! Ну что, ты видела программу? Фестиваль уже завтра, а я не готова: вино готово, со мной сложнее. Приезжай после обеда пробовать... то есть дегустировать, работать, в общем! И только без Барнаби — после того, что он устроил в прошлый раз, даже не думай его брать. Поняла?

— После обеда, без кота и с блокнотом, — ответила она, улыбаясь. — Всё поняла, включая то, чего ты не сказала. Особенно это.

— Вот и хорошо, тогда отбой: всем работать. Народ пусть ждёт праздника, вино — выдерживается, а мы займёмся подготовкой. У нас тоже есть порядок и протокол, хоть и винодельческий.

— Протокол у тебя, а не порядок, — ответила Элеанор. — Ты просто любишь командовать.

Трубку Элеанор положила, всё ещё улыбаясь: в шестьдесят три Маргот оставалась ураганом — с вином, секатором и твёрдым убеждением, что всему на свете найдётся применение.

С ней можно было спорить и на неё можно было сердиться, но без неё жизнь уже не получалась.

Голос миссис Пайк по традиции опередил дверной колокольчик.

— Элеанор, дорогуша! — Она вплыла в магазин с авоськой и списком. — Мне срочно нужен новый детектив. Чтобы героиня была за пятьдесят и не дура. А убийцу чтобы можно было угадать, не как в прошлый раз: им оказался садовник, которого вообще в книге не было!

— Садовник был на сорок второй странице, с лейкой, — мягко возразила Элеанор, доставая новинку. — Вы просто его не заметили: на то и расчёт, иначе было бы неинтересно. А если хочется проверенного, возьмите мисс Марпл — старую, в исполнении Джоан Хиксон: тихая дама за пятьдесят, сплетничает с соседками, вяжет и попутно переворачивает целую деревню. Умная и отнюдь не дура.

— Лейка — не улика!

Тем не менее миссис Пайк взяла книгу и ещё две «за компанию». Ушла она довольная, пообещав к выходным «разобрать садовника».

Второй чай, рабочий, с молоком и ложечкой мёда с рынка, Элеанор налила себе к полудню. Мёд пах разнотравьем Бухты, а вчерашний коржик на блюдце она макнула в чашку, чтобы стал мягче. Всё твёрдое лучше размачивать, как говаривала одна читательница старшего возраста.

В тетради заказов появилась запись: «Пайк — новый детектив, убийца должен быть честным». Привычка осталась библиотечная: три десятилетия Бухта умещалась для Элеанор в читательских формулярах, и она по сей день невольно заводила их на каждого.

За окнами вовсю готовились к фестивалю. Джесс О’Коннор пронеслась мимо с подносом пирогов — первой, пробной партией для дегустационной комиссии. Запах яблок и корицы добрался даже до книжного.

Мальчишки Уилсон репетировали парад с новенькими яркими вымпелами и, размахивая от души, чуть не снесли вывеску булочной. Булочница их простила: перед праздником детям полагалась особая скидка на разрушения.

У гавани на скамейке устроился с гитарой Шеймус О’Коннор и настраивал её, стараясь играть едва слышно, чтобы никто не подслушивал репетицию. Подслушивали все и дружно делали вид, что не замечают: Шеймус стеснялся выступать уже сорок лет.

Колокольчик над дверью ещё раз подал голос, но сдался на полутоне: дверь снаружи удерживали локтем, коленом и стопкой глянцевых программок.

— Дайана! Давайте сюда, ради всего святого, — отозвалась Элеанор, поспешив на помощь.

Запах утреннего холода и типографской краски Дайана Флетчер внесла вместе с программками; ей было пятьдесят девять, и сегодня, как часто бывало перед праздниками, усталость делала её чуть старше.

Программы с золотой гроздью на обложке перекочевали на прилавок, и Элеанор раскрыла одну: речи, хор, тост — всё ожидаемо, а в разделе «Церемония первого пресса» значилось «Кубок подаёт Дайана Флетчер». Из года в год эта строчка оставалась прежней.

— Мы с Викторией всё проверили, — сказала Дайана, слегка повысив голос на слове «мы»; Элеанор машинально отметила ударение — библиотечная привычка замечать, как люди расставляют акценты. — Порядок церемонии, речи, сам отжим... Завтра открытие, вы ведь придёте?

— Куда я денусь? Кто-то должен записать, как мэр произносит слово «дегустационная».

Засмеялась Дайана устало, но искренне: у неё всегда был вид человека, который спит на час меньше необходимого, а работает на два часа больше. Элеанор без спроса налила ей чаю — в Золотой Бухте это был местный язык заботы — и достала вчерашние пышки собственного изготовления, твёрдостью напоминавшие булыжники с набережной. Дайана взяла одну и даже не поморщилась.

— Это пышка, — призналась Элеанор. — Просто очень тяжёлая.

— Я заметила, зато с чаем пойдёт.

— И как вообще идёт подготовка? — спросила библиотекарь.

— Виктория хочет, чтобы всё было... — Дайана на миг помедлила, подбирая слово. — Безупречно: первый пресс, речь, тост. У нас лучший регион, и завтра все должны это запомнить. Вчера репетировали, так она меня трижды поправила: где стоять, когда подавать кубок, как улыбаться.

— А вы что на это говорите?

Пауза затянулась еле заметно, но Элеанор успела её почувствовать.

— А я подаю кубки, — ответила Дайана; улыбка вышла сразу тёплой и усталой. — Занимаюсь этим тридцать лет, так что получается у меня отлично.

— У вас много чего отлично получается. Ваши вина, между прочим, лучшие в регионе. Это все знают, даже Виктория. Она-то особенно: иначе не держалась бы за вас столько лет.

Помолчав, Дайана разглядывала Элеанор долго и внимательно; в её глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло, как фонарик с садящейся батарейкой.

— Спасибо, что заметили, — тихо сказала она. — Меня ведь обычно не замечают. Я ведь тень поместья, как шутит Виктория. Это она в шутку, конечно.

В глубине магазина чихнул Барнаби — то ли от типографской краски, то ли от пафоса, то ли от слова «тень».

Проводив Дайану, Элеанор осталась у прилавка. «Тень поместья» — хороша шутка для женщины, чьи вина все пьют и хвалят. Долгие годы стоять рядом и подавать кубки, пока замечают другого человека... Элеанор налила вторую кружку чая — задумчивую. Неужели никто до неё не сказал Дайане вслух того, что она сейчас произнесла так легко?

В обычном рабочем блокноте появилась запись: «Д. Ф.: “тень поместья” — шутка В. Вина её. Не замечают». Блокнота для расследования у Элеанор ещё не было, как не было и самого расследования. Зато привычка собирать наблюдения давно существовала.

Дальше пошли незавершённые дела: почта, земля у Гертруды — та недовольно шевельнула листьями — и ответ Питеру: «У нас солнце, скучаю, сама позвоню. Целуй лужу».

Потом Элеанор перетянула бечёвкой коробку для школьной библиотеки из Данидина: школа заказала словари, атласы и «что-нибудь детективное для старших классов», и книги Элеанор уложила корешками в одну сторону, переложив картоном, по-библиотечному аккуратно. Оставалось записать трёхминутный тизер подкаста.

«Одно маленькое убийство за раз» — название придумала Маргот, и Элеанор порой не решалась понять, гордиться им или краснеть. Подкаст слушали двести человек, считай всех.

В прошлом выпуске она двадцать минут рассуждала о том, почему убийца в «Убийстве в Восточном экспрессе» нечестно обошёлся с читателем, вспомнила Тома, и голос её дрогнул. Никто потом не сказал ни слова, а Джесс просто прислала пирог.

Слушатели требовали выпуск с Барнаби, сам Барнаби требовал тунца. Тунец ему доставался по пятницам: Билл приносил из гавани. Бухта кормила кота, и кот это великодушно терпел.

— Сегодня мы говорим о фестивалях, — начала Элеанор, поглядывая на Барнаби. — Почему в детективах всё важное случается на праздниках?

— Потому что каждый собирается в одном месте. Все надевают маски, и у всех эти маски чуть-чуть сползают.

— Завтра открывается фестиваль урожая Золотой Бухты, приходите слушать и наблюдать. И помните: в хорошем детективе убийцей часто оказывается тот, кому вы успели посочувствовать. Это не цинизм, друзья мои, а предупреждение: сочувствуйте, но наблюдайте; любите, но замечайте — как библиотекари, как мы с вами.

В глубине магазина Барнаби открыл оба глаза и коротко прошипел прямо в микрофон.

— Это была общая мысль, не про кого-то конкретно, — строго сказала Элеанор, останавливая запись. — Шипение я вырежу, хотя поклонники и просят его оставить; ладно, уговорили, оставлю. Но тунец всё равно только по пятницам — шантаж не пройдёт.

В ответ Барнаби медленно моргнул.

За окном Билл Маккензи проверял канаты у поднятого флага. Чайки кричали о своём, а над виноградниками висел особенный свет южной осени — низкий, медовый, прощальный. Шёл март, шёл сбор винограда.

Остывший к тому часу чай — теперь уже совершенно идеальный — Элеанор допила, закрыла тетрадь заказов и погладила Гертруду, которая сделала вид, что терпит эту вольность. Пора было переходить к торговле, и первые посетительницы, никогда не дожидавшиеся формального открытия, уже толпились у дверей.

Элеанор радовалась свету, чаю и бухте, вспоминала, как Дайана съела гранитный кекс, не поморщившись, и думала, что Дайане сегодня стоило бы выспаться.

Завтра начинался фестиваль, а сегодня было обыкновенное тёплое утро — из тех, что в детективах задним числом оказываются последними спокойными. Элеанор, правда, этого не знала.

* * *

Глава 2. Дегустационная

В три вещи Маргот Эллингтон верила свято: в хорошую бочку, в дурную погоду как лучшее оправдание доброго вина и в то, что люди говорят правду лишь тогда, когда думают, будто их никто не слушает.

Поэтому дегустационная «Погреба Эллингтон» была лучшим местом для подслушивания во всей Золотой Бухте. Посетители пили вино, расслаблялись и выбалтывали такое, о чём потом жалели до следующего урожая. Маргот стояла за стойкой, поддакивала, подливала и всё запоминала.

В шестьдесят три её принимали за милую старушку с вином, а лучшего прикрытия нельзя было и желать. Элеанор называла это её невидимостью. Маргот фыркала, хотя в глубине души соглашалась — как и со многим другим из того, что говорила подруга. Признаваться вслух она не собиралась: должны же у человека оставаться принципы.

Погреб просыпался раньше бухты: в семь Маргот уже спускалась к бочкам с фонариком, блокнотом и ноющим коленом, которое к фестивалю непременно начинало капризничать, будто тоже готовилось к празднику.

История у колена была давняя — с того сбора, когда хозяйка слетела с лестницы; три года минуло, а колено предсказывало погоду лучше метеослужбы. Сегодня оно обещало перемену погоды.

— Поняла тебя, — сказала она, постучав по нему пальцем. — Посмотрим, что ты угадало нынче.

Седьмая бочка, та самая, нервная, дышала ровно. Маргот приложила ухо к клёпке и послушала. Привычка сохранилась с молодости: смеяться над ней разрешалось, но способ работал.

Она кивнула, сняла пробу фестивального вина, которое завтра должно было пойти на столы, покрутила бокал, понюхала и пригубила. Подержав вино во рту, профессионально и без сожаления выплюнула его в плевательницу. Оно было хорошим и вполне готовым. В журнале появилась дважды подчёркнутая запись: «№ 7 — готова, не трогать, нервная».

Вино пахло поздним летом: спелым абрикосом и липовым мёдом. Первый глоток ложился на язык мягко, с сладостью и долгой сухой ноткой. Маргот подержала его подольше и довольно хмыкнула. К такому вину хорошо бы сыра.

С возрастом резкие углы уходят, а характер остаётся — это Маргот знала по вину. Элеанор понимала её именно так, и за это Маргот прощала подруге даже цементные плюшки.

— Тётя Маргот, улыбнитесь для заставки! — Хлоя уже целилась камерой, а туристы из Окленда поблизости целились смартфонами во всё подряд. — Скажите «сыр»!

— Скажу «не трогай седьмую», — проворчала Маргот, но послушно повернулась правильной стороной.

Туристы снимали даже кран бочки, точно он мог станцевать, а один попросил сфотографироваться «с настоящей винодельней». Маргот подумала, что в две тысячи двадцать шестом году люди сначала снимают вино, потом пьют, а потом спрашивают в комментариях, какое оно было на вкус.

Под дегустационными журналами в ящике стола лежали счета от врача. Маргот достала их, посмотрела и убрала обратно, а затем передумала и засунула глубже, под журнал за 2019 год. Там их никто не найдёт — включая её саму.

Колено и счета не подлежали обсуждению, особенно с Элеанор: та немедленно организовала бы врачей, обследования и режим. Маргот же хотела не режима, а фестиваля. И ещё ей нужно было обрезать розы, которые ждать не собирались.

— Тётя Маргот! Свет у вас — отвал башки! — Хлоя Пак ввалилась в погреб с камерой, штативом и рюкзаком, в котором, судя по грохоту, перевозила остальное имущество. — Можно поснимать бочки для заставки? Мне всего тридцать секунд нужно!

— Снимай, только седьмую не трогай: она нервная.

Рассмеявшись, Хлоя полезла со штативом между рядами. Ей было двадцать девять; у её блога «Вкус Золотой Бухты» насчитывалось десять тысяч подписчиков, а страха перед техникой, людьми и сроками не имелось вовсе.

Маргот примерно поровну завидовала ей и гордилась ею: завидовала молодости, лёгкости, тому, как камера становилась продолжением руки. Гордилась тем, что девочка, три года как приехавшая в Золотую Бухту с одним рюкзаком и идеей, теперь имела собственный блог, имя и характер.

— А правда, что Виктория Эшфорд грозилась подать на вас в суд? — спросила Хлоя, выставляя новый кадр.

— На меня нет, а на тебя да, — ответила подруга, протирая бокал. Это занятие успокаивало и помогало думать, а заодно говорить. — Я слышала, как и каждый. Виктория не умеет угрожать едва слышно: ей нужно, чтобы боялись сразу все.

— Она ещё не отозвала угрозу? Жаль, хотя обзор всё равно выйдет. Вино у неё хорошее, а обращение с людьми дрянь. Я ведь могу так сказать? Это моё мнение как блогера.

— Говори, но уже после фестиваля. Не порти людям праздник. Ему, как вину, надо выстояться, а праздник уже завтра. А пока наблюдай в удовольствие: Пуаро в исполнении Дэвида Сучета тоже начинал с того, что смотрел и слушал. Терпение, девочка, полезно и в виноделии, и в обзорах.

К дегустации Маргот достала из-под стойки тарелку с козьим сыром и виноградом позднего сбора: ягоды лопались во рту сладким соком, а козий сыр был нежным и чуть кисловатым. Хлоя схватила виноградину и зажмурилась от удовольствия, а Маргот налила себе глоток воды, чтобы очистить нёбо, как учила молодых виноделов.

Соседство в Золотой Бухте, думала Маргот, похоже на дегустацию: каждый приносит свой вкус.

— Я терплю, — заверила Хлоя, наводя камеру на кран бочки. — Тётя Маргот, а вы её боитесь? Викторию?

Ответ Маргот дала не сразу: помолчала, взялась за следующий бокал и только потом заговорила с обычной своей прямотой:

— Нет, иногда мне её жалко. Построила империю, а живёт в ней одна. Муж умер, вместо подруг остались подчинённые. Вина отличные, только пить их не с кем. Власть как пробка: снаружи всё цело, зато внутри ничто не дышит. Но жалеть её не значит позволять ей давить всех. Можно человеку сочувствовать и всё равно не отступать. Учись всё это совмещать, пригодится.

Посмотрев на неё внимательно и серьёзно, Хлоя кивнула, забыв о камере. Такие минуты Маргот ценила выше дегустационных медалей: молодые слушали её, а не снимали.

В дверях появился Дэниел Рейес с охапкой поздних роз и хризантем для праздничного украшения дегустационной. Тихий и неизменно вежливый, он держал цветы бережно, как держат что-то хрупкое.

— Поставьте у входа, в высокие вазы, — распорядилась Маргот. — И вот что, Дэниел: ваши туту ещё на месте?

— Вчера пересчитал, все на месте. После той кражи каждый вечер считаю, совет требует отчёт.

Расставляя цветы, Дэниел преображался: движения делались уверенными, а руки двигались точно и бережно. Робкий с людьми, с растениями он был настоящим мастером.

— Отчитываюсь каждый вечер, — добавил он. — Теперь пересчитываю, как молитву читаю.

— И правильно делают, что требуют. Яд и в питомнике остаётся ядом, а молитва в теплице ничуть не хуже любой другой. Считайте дальше: бумага помнит, что люди забывают. Заявление подано, пересчёты ведутся, с вашей стороны всё чисто. Пусть об этом все знают.

Улыбнулся Дэниел — редкой, сдержанной улыбкой.

— Спасибо вам большое, миссис Эллингтон. Мне сейчас важно, что вы верите. Все шепчутся про отраву, про меня, а я ведь выращиваю для совета, для восстановления зарослей. Документы есть, всё есть, но всё равно шепчутся.

— Пусть, значит, пока дышат: ваши документы громче любого шёпота. Держитесь, Дэниел, а цветы по-прежнему прекрасные.

Неделю назад кто-то ночью срезал черенки туту в его питомнике «Папоротник и лепесток». Ядовитое растение Дэниел выращивал по договору с советом для восстановления местных природных зарослей, а срезы были аккуратными, профессиональными — это потом отметил Хеми. Заявление о краже лежало в полиции: дата, номер, входящий штамп. Бухта успела пошептаться и почти позабыть, но Маргот помнила.

Забывала Маргот мало и неохотно: это было и благословением, и проклятием, и причиной, по которой её по сей день приглашали во все дегустационные комиссии региона. В памяти хранились урожаи, дожди, вкусы и лица.

Туту — Coriaria — Маргот знала с девяти лет: отец показал ей на ферме в Отаго красивый куст с тёмными ягодами и предупредил — «Красивый, а убьёт. Не трогай». С той поры прошло больше полувека, но детское знание вдруг стало тревожно важным. Мысль — пока ничего не случилось! — Маргот отогнала: знание могло полежать в памяти, как секатор в ящике, до той поры, когда понадобится.

За дальним столиком туристы из Окленда обсуждали, «какая милая старушка держит этот погребок». Говорили громко, без смущения, словно о предмете мебели.

Маргот с радушной улыбкой подлила им ещё по полбокала, изображая полную глухоту, и услышала продолжение: они подумывали купить землю у гавани под некий «проект». Какой именно, не выяснилось — на подробностях пара перешла на шёпот. Однако землю у гавани успели упомянуть достаточно отчётливо.

Об этом следовало рассказать Линде: мэр должна знать, кто собирается скупать берег, с какой целью и за какую цену. Между дегустационными заметками Маргот мелко записала: «Окленд, пара, земля у гавани, “проект” — Линде». Блокнот завёлся у неё недавно, под влиянием Элеанор. Раньше она всё держала в голове, но с возрастом память стала подводить.

После обеда заглянула Дайана Флетчер — согласовать порядок церемонии первого пресса: кто где стоит, кто подаёт кубок и когда произносят тост. Под мышкой она держала программы, в руках список, за ухом карандаш. Собранная, усталая и напряжённая, она выглядела привычно для кануна фестиваля.

Себя Маргот проверила памятью и не смогла вспомнить, когда в последний раз видела Дайану без дела и без списка, пришедшую просто так. Возможно, такого вообще не бывало: целая жизнь сплошных обязанностей, без поручения эта женщина жить не умела.

— Виктория хочет сама поднять первый кубок, — сказала Дайана, сверяясь с бумагами. — Речь будет перед прессом, тост после. Я, как тридцать лет подряд, подам церемониальный серебряный кубок. Вино позднего сбора, из резервной бочки, всё проверили дважды.

— Тридцать лет, — отозвалась Маргот и неожиданно для самой себя спросила: — Дайана, ты в порядке?

Та замерла на секунду; карандаш за ухом чуть дрогнул. Потом появилась знакомая усталая улыбка.

— Перед фестивалем у нас всегда суета. Я пойду, мне ещё речи печатать: Виктория трижды правила. Где стоять, когда подавать, как улыбаться... Представляешь, Маргот? Мне пятьдесят девять, а я должна улыбаться по инструкции.

— Послушай, Дайана...

— Всё в порядке, всё нормально.

До двери Дайана не дошла — на пороге остановилась и обернулась.

— Маргот, а твоё вино действительно хорошее — лучшее в регионе. Я всегда так думала, только вслух не говорила. Надо было говорить — прости меня.

Ушла Дайана быстро, не оглядываясь. Маргот осталась за стойкой с бокалом, который так и не протёрла. Что это было — извинение, прощание или просто усталость? Она не знала, и это тревожило сильнее, чем хотелось признать.

В окно, на виноградники, Маргот смотрела долго. Тридцать лет Дайана подаёт кубки и стоит тут же, пока награждают Викторию, — цену такой жизни Маргот знала: однажды сама едва её не заплатила, когда Фрэнк решил продать землю застройщикам под коттеджи. «Прогресс», — говорил он. «Предательство», — отвечала она.

Пятнадцать лет назад они развелись. Фрэнку достались земля и новая жена, Маргот — погреб и секатор. Разница между ней и Дайаной заключалась в том, что Маргот вовремя сказала «нет».

Дайана, похоже, ни разу этого слова не произнесла. А теперь по Бухте ползли слухи о продаже, о конгломерате «Southern Vines». Маргот старалась их отгонять, но слухи похожи на дрожжи: бродят сами по себе, не остановишь.

Колено ныло, обещая то ли перемену погоды, то ли беду, но уточнять не желало.

— Молчи, — сказала винодел, постучав по нему. — Без тебя тошно.

Ящик Маргот вновь открыла и заглянула под журнал за 2019 год, хотя прекрасно знала, что счета никуда не делись. От этого взгляда они меньше не стали: прикрыла их журналом, задвинула ящик — отложенные заботы хотя бы оставались вне поля зрения. Элеанор всё равно ничего не узнает, иначе вместо фестиваля придётся заниматься обследованиями. Счета пока потерпят, а розы — нет.

Отцовский секатор с потёртой ручкой и инициалами на лезвии Маргот достала уже в саду, и лезвия защёлкали ровно и уверенно: руки помнили то, чему их научили много лет назад.

«Режь смело, девочка, — говорил отец. — Роза прощает смелость, но не прощает жалости».

Резала Маргот смело, как привыкла жить, и не собиралась осторожничать — ни из-за счетов, ни из-за слухов.

До фестиваля оставался один день — до пресса, до тоста и до кубка, который подаст Дайана. Маргот обрезала последнюю розу и выпрямилась. Колено прострелило болью, она поморщилась и взглянула на бухту: гавань, рынок, книжный за углом. Там Элеанор, наверное, записывает свой подкаст. Всё это было её домом.

— Держитесь, — сказала она то ли розам, то ли бухте, то ли себе. — Завтра фестиваль, а сегодня мы занимаемся розами. Сначала одно, потом другое — понятен порядок?

Розы молчали. Маргот поклонилась им, как равным, и отправилась домой ужинать и спать. Линде про землю у гавани она так и не позвонила.

* * *

Глава 3. Канун

Рынок накануне фестиваля гудел так, что Элеанор слышала его от дверей книжного. Она отправилась за яблоками с корзинкой на руке: собиралась печь изделия, которые упрямо называла булочками. Маргот именовала их «каменными уликами» и отказывалась есть без чая, в котором можно было размочить выпечку.

До порога Барнаби проводил хозяйку, а дальше начиналась территория собак, чаек и прочих непредсказуемых существ, так что кот с достоинством вернулся на детективы. У каждого был свой пост: Элеанор предстоял рынок, ему — Агата Кристи.

Субботний рынок Золотой Бухты приходил в движение, как прилив: регулярно и точно по расписанию. Фермеры привозили ящики овощей, рыбаки — утренний улов, а Билл не торговал, а «следил за порядком»: пил чай и отпускал замечания.

Рядом с цветочными рядами Дэниела продавали сыры и мёд, повсюду лежали тыквы. Здесь, на юге, они скорее служили украшением, но какой фестиваль без тыкв? Джесс варила из них превосходный суп. Готовила она вообще из чего угодно, и весь город этим пользовался: кто хорошо готовит, тот кормит всех, бесплатно или почти.

— Элеанор! Попробуй, только честно! — Джесс О’Коннор махала от своего лотка так, точно они не виделись год, а не накануне. — Это новый рецепт, с секретом!

Лоток ломился от содового хлеба, пирогов, джемов и настоящих булочек — не в пример некоторым. Запах сам сворачивал к нему прохожих, приглашать никого не требовалось.

— Секреты в выпечке — единственные, которые я одобряю, — отозвалась Элеанор, попробовав угощение. — Превосходно выходит, Джесс, совершенно честно.

Пирожок был ещё тёплый: слоёное тесто хрустело, внутри пряталась яблочная начинка с корицей. Следом Джесс сунула ей ломтик содового хлеба с хрустящей корочкой. А поблизости в маленьких баночках светилось варенье, густое и рубиновое, с этикеткой и QR-кодом. Элеанор попробовала ложечку прямо с крышки и почувствовала лето.

Кормила Джесс всех щедро и горячо, как другие люди разговаривают. Забота в Золотой Бухте чаще пахла свежим хлебом, чем звучала вслух. Человек мог промолчать и сделать вид, что всё в порядке, а руки всё равно завернут лишний пирожок «для дома».

— А QR-код куда ведёт? — спросила библиотекарь, разглядывая баночку с джемом.

— На страничку с онлайн-заказами, — гордо ответила Джесс. — Хлоя научила: теперь мои джемы можно заказать, не вставая с дивана, представляешь? Правда, половина улицы всё равно приходит просто поболтать, заказывают глазами через прилавок. Говорят, через экран не пахнет.

— Кстати, помоги мне, библиотечная голова, — Джесс достала из-под прилавка блокнот. — Придумала осенний напиток: печёная кумара, специи, взбитые сливки, сверху карамель. Вкус есть, а названия нет. Всё, что ни пишу, звучит как мыло для рук.

— Ну, скажем, «Кумара по-южному», — предложила Элеанор.

— Хм, звучит это слишком по-менюшному.

— А как тебе «Оранжевый октябрь»?

— Он сольётся с тыквами по цвету.

Взгляд Элеанор скользнул по рубиновым баночкам, яблокам в корзине, серому небу — и слово само вышло наружу:

— Назови «Последний сбор». Осень ведь собирает урожай в последний раз — и напиток твой про то же.

— Может быть, — сказала Джесс, но слово в блокнот всё-таки записала.

Хлеба она взяла два: один можно было начать по дороге, второй предназначался для домашнего чая в обществе Барнаби. Хлеб Барнаби не ел и предпочитал тунец, но традиция есть традиция.

Пока Джесс заворачивала покупки, Элеанор понизила голос. У рынка было сто ушей, а у маленькой Бухты — тысяча.

— Что, Виктория опять не заплатила?

Улыбка Джесс дрогнула, как пламя на сквозняке.

— Полгода, — ответила она, не отрывая взгляда от бумаги. — Полгода кейтеринга за мой счёт. Свадьбы, дни рождения, в прошлом месяце приём для винных критиков... А я всё это время молчу. Это ведь Виктория Эшфорд: скажешь слово, и ты уже не поставщик поместья, а никто. Мне ещё кредит выплачивать, тот самый, ковидный. Помнишь, брали, чтобы не закрыться? Тогда не закрылись, а теперь...

Оборвала себя Джесс и улыбнулась широко, по-ирландски, на все тридцать два зуба.

— Ничего, переживём, надо только улыбаться. Хочешь свежего козьего сыра, кстати? Мармот... то есть Маргот вчера брала, хвалила. Сказала «съедобно», а это у неё высшая похвала, ты же знаешь.

— Знаю, — ответила она и купила сыр.

Дома его было достаточно, но здесь помогали именно так: покупали ненужный сыр. Это был второй местный язык заботы после чая, налитого без спроса.

Отойдя от лотка, Элеанор оглянулась. Джесс уже широко улыбалась следующему покупателю, только руки комкали край передника. Привычный библиотечный взгляд заметил это, и сердце сжалось. Полгода бесплатной работы из страха потерять заказчика. Виктория держала всех не одним вином: её неплатежи становились чужими долгами, а долги — чужой зависимостью.

Мысленно Элеанор сделала запись: «Джесс: шесть месяцев без оплаты. Молчит, боится потерять поместье». Расследования ещё не было, но привычка складывать сведения в систему уже работала.

С камерой по рынку носилась Хлоя, снимая «атмосферу кануна»: тыквы, виноградные гирлянды, Билла с термосом, детей, которые таскали виноград с украшений. Гирлянды редели, зато дети процветали. Отдельного внимания заслуживала Линда Кроуфорд, проверявшая сцену с видом генерала перед высадкой. Рядом лежали счета фестиваля, и она то и дело косилась на них так, словно цифры кусались.

— Итак, люди: сцена, пресса, хор! Хор налево! Нет, это направо, причём моё направо! Сцену выровняйте, гирлянды повесьте выше... Кто их повесил так криво?

Поверх куртки у Линды лежала праздничная мэрская цепь, придававшая ей одновременно торжественный и трогательный вид.

— Я! — неуверенно отозвался кто-то из хора.

Все засмеялись, включая Линду, но она тут же снова нахмурилась. Мэр оставалась мэром даже на празднике.

По рынку прошла Виктория Эшфорд. Перчаток она не снимала даже в погребе, держалась с королевской осанкой и смотрела вокруг так, будто город принадлежал ей по праву рождения. Тишина расходилась от лотка к лотку, как бывает при появлении школьной директрисы или налогового инспектора. Виктория успешно совмещала оба впечатления.

Следом шла Дайана с тремя папками — человек, несущий на себе весь фестиваль и старательно изображающий, что ноша лёгкая.

— ...и речь я проверю лично, — говорила Виктория достаточно громко, чтобы все слышали, кто здесь принимает решения. — Дайана, ещё раз напоминаю: тост объявляю я, а ты подаёшь. Как обычно.

— Обычным порядком, — ровно ответила Дайана тоном выученной годами реплики.

— И ради бога, проверь цифры в приложении. — Виктория остановилась, взглянув на папку у неё в руках. — Я решила не включать пункт про бассейн. Мы вам не благотворительная организация.

У ближайших лотков все замерли. Бассейн, в котором учились плавать целые поколения, совет собирался закрыть; для Бухты это было больное место. Теперь из какого-то приложения исключили пункт о нём — с такой лёгкостью, словно речь шла о лишней запятой.

— «Я решила»? — негромко, почти беззвучно переспросила Дайана.

Услышали её только те, кто стоял ближе всего, включая Элеанор, раскладывавшую яблоки в двух шагах.

— Что? — бросила Виктория, уже двигаясь дальше и не оборачиваясь.

— Ничего. Я всё поняла, ты решила.

Замерев с яблоком в руке, Элеанор отметила про себя: «Я» вместо «мы» — маленькая словесная правка, похожая на первую трещину в дамбе. Дайана стояла с папками и смотрела вслед Виктории; на её лице не отражалось ничего — то ли чувства иссякли за этот день, то ли она просто устала.

Дальше Виктория отправилась проверять и распоряжаться, а Дайана немного постояла, затем тоже пошла по своим делам, ещё раз обычная и незаметная. Только шла чуть медленнее обычного, словно папки весили больше, чем бумага. Элеанор заметила и это, хотя предпочла бы не замечать.

Яблоки были красные, местные, пахли садом. Продавец, старый Джо — не Джош Барретт, а пенсионер, выращивавший яблоки для удовольствия, — добавил в корзину ещё два.

— На сконы, миссис Хейс, конечно. Хотя ваши пышки... ну, вы поняли. Яблоки хорошие, так что им всё простят.

Про выпечку Элеанор знала вся Бухта и по мере сил деликатно молчала; Маргот молчать не умела, за что её, среди прочего, и любили.

— А вот и наша звезда подкаста! — Хлоя возникла с камерой внезапно, как это умеют журналисты. — Скажите что-нибудь умное про канун фестиваля. Желательно зловещее, подписчики такое обожают!

Паузу для убедительности Элеанор выдержала, глядя в объектив.

— В детективах канун праздника — самое честное время. Все уже устали притворяться, но ещё не начали праздновать. Присматривайтесь, потому что завтра всё будет иначе. Запоминайте лица, а ещё лучше руки: они часто честнее лиц и помнят, что лицо научилось скрывать.

— Зловеще звучит, подписчики мгновенно съедят! Миссис Хейс, вы просто гений. Можно я завтра буду снимать всё: церемонию, тост, первый отжим? Для истории и для выпуска?

— Снимай каждую секунду, до последней. История любит, когда её сохраняют, а правда — когда её фиксируют. Кто знает, что потом пригодится.

Ни одна из них не догадывалась, насколько важным окажется этот совет.

К вечеру бухта гудела, как улей. Над площадью висели флажки и ленточки, воздух пах жареным и сладким. Хор репетировал песню про лозу и солнце — мимо нот, зато от души.

Из «Медного чайника» тянуло ванилью, корицей и тёплым хлебом; на прилавке остывали пирожки с яблоком. Элеанор купила один про запас и съела половину по дороге.

Улица уже шепталась в общем чате, кто завтра поможет Джесс с лотком. Умная колонка дома, конечно, промолчала бы — живые соседи никогда. У гавани Билл проверял канаты.

В «Медном чайнике» не осталось свободных мест. Джесс металась между столиками, кормила гостей и улыбалась; руки по-прежнему время от времени комкали передник. Элеанор всё это хорошо видела. От профессиональной привычки замечать людей избавиться не получалось.

У штатива Хлои на рыночной площади тем временем случилась маленькая катастрофа. Ножка соскользнула на булыжнике, камера опасно накренилась, и оказавшийся тут же Дэниел Рейес поймал её одной рукой. В другой он держал хризантемы для завтрашнего украшения и не помял ни одного лепестка. Точность была чуть не ювелирной — руки садовода знали своё дело.

— Ой, — только и сказала Хлоя, замерев.

Камера была её работой, её жизнью, самой дорогой вещью, которую она имела. Только что она чуть не разбилась, а теперь лежала в чужой осторожной руке.

— Держите, — сказал Дэниел, бережно устанавливая её на место. — С ней надо осторожно, она хрупкая.

— Это самая дорогая вещь в моей жизни, — призналась Хлоя.

Голос чуть дрогнул, и Дэниел заметил это: садоводы внимательны ко всему живому.

— Тогда тем более: хотите, покажу, как ставить, чтобы не падала? У меня в теплице вечный ветер, пришлось научиться всё надёжно крепить.

— Хочу, — слишком быстро ответила Хлоя и покраснела.

Потом рассердилась на себя за румянец и покраснела ещё сильнее. Выбраться из этого розового замкнутого круга было непросто. Она посмотрела на Дэниела, затем на камеру, потом вновь на него.

С корзинкой яблок на руке Элеанор наблюдала за ними со стороны. В детективе такая сцена, скорее всего, ничего бы не значила — просто фон, немного жизни между уликами. В самой жизни с пойманной камеры, осторожных рук и редкой улыбки иногда начинается всё.

Подобное она видела и раньше: у неё самой с Томом всё зарождалось больше тридцати лет назад, возле стеллажа краеведения, а у Маргот история с Фрэнком закончилась разводом. Не стоит мерить новое начало чужим концом. Может быть, этим двоим повезёт: в Бухте обычно не мешали любви, особенно тихой, особенно накануне праздника.

Домой Элеанор шла мимо тёмных витрин, под фонарями, слушая последние голоса хора. В корзинке лежали яблоки, ненужный сыр и совершенно необходимый хлеб. Барнаби ждал у двери с видом существа, милостиво разрешающего хозяйке жить в его доме; рядом стояла пустая миска, и намёк был весьма весомым — все двенадцать фунтов.

— Завтра фестиваль, будет шумно и весело, — сообщила Элеанор, насыпая корм. — Ты остаёшься дома, это не обсуждается.

Моргнул Барнаби медленно и многозначительно: возможно, это означало «Посмотрим», возможно — «Давно я не был на фестивале», а может быть, «Корм насыпан, теперь можешь идти».

На Золотую Бухту опустилась тёплая ночь, пахнущая виноградом и дымом. Где-то допевал хор, где-то гремел последний ящик, Билл завершал дела в гавани. Народ засыпал счастливым, ожидая праздника. Завтра Виктория Эшфорд поднимет первый кубок, который ей подаст Дайана Флетчер, как подавала тридцать лет. Завтра прозвучит тост за «прогресс», но об этом Элеанор пока не знала.

* * *

Глава 4. «Первый пресс»

День открытия фестиваля выдался таким, какие в Золотой Бухте называли витринными. Небо синело рекламной синевой, воздух был прозрачным, а на лозах за бухтой тяжело висели тёмные гроздья.

Проснувшись в шесть, за час до будильника, Маргот решила, что это дурной знак: раньше времени она просыпалась только перед сбором урожая или перед бедой. Сбор уже начался, но поспешных выводов она делать не стала.

Что-то ныло внутри — то ли к шторму, то ли к беде. Она села на кровати и прислушалась: сначала к себе, потом к тишине спальни.

— Ладно, я поняла: будем наблюдать.

В ответ внутри довольно щёлкнуло. Ни в чём пока не уверена, но чутьё явно одобрило.

Утренние дела шли по праздничному расписанию. Душ пришлось принять быстро: стоять подолгу она не любила. На завтрак были тост и вчерашний козий сыр от Элеанор.

В погребе седьмая бочка дышала, нервничала и была готова к своему часу. Оставалось последнее дело: позвонить подруге.

— Ты встала? — голос Маргот звучал чересчур бодро, и это само по себе настораживало.

— Уже давно. — Элеанор села за стол, придержав кружку. — Ну как там твоё колено?

— Лучше молчи.

— Поняла, молчу. Тогда удачи — и тебе тоже.

Необычный день начинался совершенно обыкновенно.

Площадь готовили с шести, и Маргот пришла рано, чтобы помочь, посмотреть и просто быть поблизости. Лотки вырастали как грибы: сыры, мёд, яркие хризантемы Дэниела, пироги Джесс, чей запах разносился над всей площадью.

Джош Барретт молча таскал ящики для поместья Эшфорд. Вид у него был злой, словно утро уже успело чем-то обидеть. Поговаривали, Виктория при всех распекла его за опоздание. Но Виктория многих распекала при всех, и это ещё ничего не значило.

— Доброе утро, Джош, — сказала Маргот. — Тяжело?

— Нормально, — буркнул он и потащил ящики дальше.

— Вы бы хоть кофе выпили, Джош, — крикнула вслед Маргот.

— Некогда, — бросил он через плечо.

Маргот отметила, что парень на взводе.

К десяти всё было готово: сцена, гирлянды, длинный дегустационный стол. В центре стоял старый дубовый пресс, украшенный виноградной лозой, а тут же — большой серебряный церемониальный кубок для первого вина нового урожая.

Традиция была простой и красивой: хозяйка поместья произносила тост, отпивала первой, и фестиваль считался открытым.

У своего лотка Маргот расставляла бокалы и наблюдала за Дайаной Флетчер, которая уже в четвёртый раз переставляла кубки на столе, а затем возвращала на прежние места. Церемониальный — в центр, запасные рядом, программки веером. Руки двигались спокойно и точно, зато лицо не выражало ничего.

Цену таким лицам Маргот знала: в годы развода у неё самой бывало такое — внутри всё горит, а снаружи необходимо держать форму.

Хотелось подойти к Дайане, сказать что-нибудь простое и человеческое, однако Линда Кроуфорд уже поднялась на сцену с микрофоном, и удобная минута прошла. Тогда ещё никто не знал, как скоро Маргот пожалеет об упущенной возможности.

— Так, все по местам: сцена, давильня, хор! — Голос Линды заставил притихнуть даже чаек над гаванью. — Хор налево! Открываем восемнадцатый фестиваль урожая Золотой Бухты!

Мэрская цепь лежала поверх куртки, распоряжения звучали уверенно, и праздник начался по расписанию.

— Дети в первый ряд, гирлянды налево! — командовала Линда.

Хор запел про лозу и солнце, привычно промахиваясь мимо нот и столь же привычно беря искренностью. Дети наперебой размахивали яркими гирляндами.

Хлоя Пак с камерой сновала между сценой, толпой и прессом, успевая снимать даже небо.

— Снимай, Хлоя, — бросила ей Маргот. — Из Бухты вышел бы целый сезон Serial, если бы здесь хоть что-нибудь случалось.

— Я и снимаю, — отзвалась Хлоя, не отрываясь от экрана. — Вдруг что-нибудь случится.

— Сначала на пробу, потом за деньги! — кричала Джесс у своего лотка.

Пробовали охотно все, платили кто как. Возле каната, словно почётный караул, стоял Билл Маккензи с термосом и поил чаем замёрзших. Крепление флагштока он дотянул ещё затемно и теперь поглядывал на ровное полотнище с гордостью.

— Ровно висит, видите? — спросил Билл Маргот, заметно гордясь. — Я ещё затемно крепил.

— Пейте, пока горячий, — повторял он каждому, кто подходил к канату.

— Ты с ночи на ногах, Билл, — сказала Маргот.

— С пяти, — поправил он и потёр замёрзшие руки.

— Вы бы чаю попили, Маргот, а не командовали, — посоветовал Билл. — Голос у вас и так командирский.

Желающие выстроились в очередь: утро было прохладным, а днём ещё было тепло.

— Очередь к пирожкам — это у меня, Билл, а не у тебя! — крикнула Джесс от лотка.

Фестивальные столы ломились от угощений: круги сыра с медовой корочкой и тёплый хлеб. Бутылки прошлогоднего резервного стояли у края, тёмные и густые. Туристы со смартфонами снимали всё подряд, а возле Билла разговор шёл сам собой.

— Где здесь ставится геолокация? — спрашивал турист с телефоном в руке. — Чтобы пахло вкуснее.

— Вот это и есть праздник, — сказала Маргот, кивнув на столы. — Все приносят лучшее и ставят на общий стол. Речей не надо.

— И споры откладываем до понедельника, — отозвалась Джесс, подавая ей пирожок.

Золотая Бухта умела праздновать так, словно весь год работала именно ради этого утра.

Затем на сцену поднялась Виктория Эшфорд: перчатки, осанка и отработанная, почти мэрская улыбка были при ней. Речь сначала не отличалась от прежних.

— Лучший регион в стране, — начала Виктория. — Славные традиции. Урожай, который превзошёл все ожидания.

Толпа слушала вежливо и привычно: за восемнадцать лет все выучили, когда ждать тоста и когда аплодировать.

Но в этот раз Виктория сказала то, чего не было ни в одной из предыдущих речей.

— ...и поэтому я с радостью объявляю: поместье Эшфорд вступает в новую эру. Мы договорились о партнёрстве с «Southern Vines Group». Это прогресс, друзья мои. Так выпьем же за прогресс!

После приветственного жеста кубком наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то упал флажок. Смысл дошёл до всех сразу: конгломерат, скупка, конец независимым погребам и привычной жизни. Всё это Виктория назвала красивым словом «прогресс».

— Прогресс, — хмыкнула Джесс. — Пирожки-то, надеюсь, останутся на всех.

— Тише ты, — шепнула Маргот. — Виктория слушает.

Через секунду кто-то вежливо захлопал, подхватили остальные: не хлопать было неловко, тем более Виктория смотрела. Маргот ладоней не подняла — она следила за Дайаной, потому что сейчас та говорила ей больше, чем речь со сцены и шум площади.

На дегустационном столе возле пресса стояли открытые бутылки: в бокалах играло молодое вино, пахнущее вишней и свежим хлебом. Кто-то из гостей уже успел сделать глоток и зажмуриться, кто-то снимал стол на смартфон, чтобы «запомнить вкус». Маргот подумала, что вкус запоминается не камерой, а тем, с кем стоишь рядом.

Возле Виктории Дайана стояла с привычной тёплой, правильной улыбкой; только поднос с церемониальным кубком она сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев. Белые пальцы на серебре бросались в глаза, и Хлоя сделала три кадра подряд. Позже Элеанор будет очень внимательно рассматривать на них руки, поднос и улыбку, но пока всё это заметила лишь Маргот.

— А теперь по традиции, — объявила Виктория. — Первый пресс!

Шаг вперёд Дайана сделала ровный, руки держала твёрдо, лицо оставалось спокойным. В серебре темнело почти чёрное вино позднего сбора — густое и сладкое, такое, в котором не ждёшь горечи. Обеими руками, с лёгким поклоном, она подала кубок Виктории, как делала тридцать лет.

— В знак примирения, Виктория, — еле слышно сказала она.

Микрофон поймал слова, и их услышала вся площадь. Примирения с кем и с чем — тогда никто не спросил: вопросы возникнут потом, а сейчас все смотрели, как одна женщина протягивает кубок, а другая принимает.

Улыбка Виктории впервые за день вышла открытой — тёплой, почти нежной. Сделав один глоток, затем второй, она поставила кубок на стол.

Дальше всё случилось быстро и так негромко, что не сразу стало понятно, что происходит. Виктория покосилась на вино с удивлением и чуть не обидой, словно её подвёл вкус, которому она доверяла.

— Горчит...

Это было её последнее слово. Она осела боком у дубового пресса, среди лозы и вымпелов, неловко и медленно, как кукла с оборванными нитями.

Высоко вскрикнула женщина из хора, и песня оборвалась на полуслове. Джесс выронила поднос; пирожки покатились по брусчатке, дети бросились их собирать, ещё не успев понять происходящее.

— Я же только поднос держала, — беспомощно повторяла Джесс.

— Хлоя, убери камеру! — крикнула Маргот.

— Я не снимаю, — испуганно ответила Хлоя и опустила камеру.

Дайана стояла над женщиной, с которой тридцать лет делила одно дело, и держалась за стол так, как без опоры упала бы сама. Лицо её побелело, взгляд застыл — то ли в пустоте, то ли на кубке, где ещё оставалось тёмное сладкое вино.

Первой поблизости оказалась Маргот: колено прострелило так, что она едва удержалась на ногах, но всё же дошла — кто-то должен был подойти.

Одного взгляда на Викторию хватило, чтобы стало страшно: это не походило на обморок. В неподвижности тела было что-то окончательное, и Маргот, немало повидавшая за жизнь, не могла отогнать эту мысль.

— Все назад! — сказала она голосом, какого сама от себя не ожидала: громким, командирским, каким не разговаривала даже с работниками на сборе. — Не трогайте кубок, ничего здесь не трогайте! Назад, я сказала!

Толпа отступила, подчинившись человеку, который хотя бы знал, что делать.

Маргот встала между людьми и столом, с пустыми руками и больным коленом, и держала оборону так, как защищала бы погреб или собственный дом. Командирский голос, похоже, никуда не делся — в отличие от колена.

— Маргот, ты как? — крикнула Линда со сцены, тревожно.

— Колено, — ответила Маргот. — Остальное пока терпимо.

— Линда, никого к столу не пускайте! — крикнула Маргот.

В кубке оставалось вино, и Маргот готова была поклясться чем угодно, включая свой погреб: под медовой сладостью позднего сбора скрывалась чуждая горькая нота.

Пробовать было нельзя. Она это понимала и к кубку не прикасалась, но запах доходил даже отсюда, и опыт подсказывал то, чему пока не находилось объяснения.

— Мармот... Маргот! — К ней пробилась Джесс, бледная, с дрожащими руками. — Что с ней? Она дышит?

В ответ Маргот медленно покачала головой, и Джесс закрыла лицо ладонями.

Кто-то обнял её, кажется Линда, но Маргот уже не могла разобрать: флажки, хор, лица смешались. После крика наступила тяжёлая тишина, в которой отчётливо слышалось, как из опрокинутого кем-то бокала капает вино, отмеряя время.

Полиция приехала через двадцать минут, долгих, как целая жизнь. Детектив-сержант Хеми Ропата вышел из машины и оглядел площадь: вымпелы, хор, давильня, тело под простынёй. Простыню принёс из своей будки Билл, первым сообразивший её накрыть.

— Негоже ей так лежать, — пробормотал Билл, глядя в сторону.

Вполголоса Хеми произнёс слово, которое не включают в отчёты. Маргот расслышала, оценила и промолчала.

— Сержант, кубок не трогали, я удерживала толпу, — сказала она, подходя. — В вине что-то есть. Под сладостью позднего сбора чувствуется горькая нота. Запишите, пожалуйста: это профессиональное наблюдение. Оно может всё дело изменить.

Внимательно выслушав её, Хеми что-то записал в блокнот.

— Я думала, у нас в Бухте такого не случается, — сказала Маргот.

— В Бухте, миссис Эллингтон, случается всё, что угодно, — хмыкнул Хеми, не поднимая головы.

— Спасибо, миссис Эллингтон, вы поступили толково. Продолжайте... то есть нет, теперь расходитесь по домам. Здесь теперь официальное место происшествия. Вас я вызову официально, как эксперта, поговорить об этом привкусе. Договорились?

— Договорились. — Она помедлила, затем спросила тише: — Сержант, это ведь не обморок?

— Не обморок, — прямо ответил Хеми. — Идите домой, миссис Эллингтон, пожалуйста. Дальше мы всё сделаем сами. Есть порядок и протокол.

Ещё час фестиваль существовал по инерции, уже не будучи праздником. Одни сворачивали лотки, другие стояли и смотрели, кто-то плакал, кто-то звонил. Потом Линда, бледная и собранная, с мэрской цепью поверх куртки, отменила остальную программу.

— Программы не будет, — сказала она тем, кто стоял рядом. — Пожалуйста, расходитесь.

— Хор бы хоть допел, — тихо сказал Билл. — Праздник же был.

Известие пошло по цепочке.

Гирлянды снимали молча, хор разошёлся, так и не допев. Площадь быстро опустела, словно праздник всем померещился. Остались пресс, стол с опечатанным кубком и запах винограда, теперь неотделимый от случившейся беды.

Домой Маргот отправилась пешком, хотя усталость настойчиво советовала такси. Начинался мелкий осенний дождь, а зонта она не взяла.

В голове звучало последнее слово Виктории: «Горчит». Она произнесла его с таким удивлением, словно вино не имело права её подвести. А Дайана потом держалась за край стола белыми пальцами.

Сравнение Маргот отогнала: пока слишком рано, пока есть только кубок, горечь, стол и побелевшие пальцы. Факты следовало собирать по одному, как ягоды, — вино из них получится позже.

Не выходила из головы и улыбка Дайаны во время объявления о продаже. «Прогресс», конгломерат, конец независимым погребам — а значит, конец её собственному делу, всей жизни, которую она здесь выстроила.

Маргот знала эту правильную улыбку. Сама так улыбалась пятнадцать лет назад, когда Фрэнк говорил о застройщиках. Тогда они разошлись: ей остался погреб, ему — земля и деньги. Ей казалось, что выиграла она. Сегодня уверенности у неё поубавилось.

Виктория заплатила жизнью, а Дайана сначала улыбалась, потом держалась за стол и молчала.

Может быть, так улыбается человек, оглушённый горем? Или Маргот просто приписывает знакомому лицу то, чего боится сама?

Она шла под дождём и страшилась додумать мысль до конца. Дайана была подругой — женщиной, которая тридцать лет подавала кубки и приносила домашнее рагу.

Одним подозрением не перечеркнуть всё, что о ней знаешь. Но и отмахнуться от увиденного нельзя.

Нужно разложить наблюдения по полочкам, как любит Элеанор. Расследование уже началось там, на площади, с одного слова «горчит», даже если они ещё не успели это признать.

Маргот знала по бочкам: достаточно трещины, чтобы началась течь. Теперь трещина появилась в самой Бухте, и оставалось только гадать, что она унесёт с собой.

Дома Маргот достала отцовский секатор и долго разглядывала потёртую ручку и инициалы на лезвии. «Режь смело, девочка». Всю жизнь она следовала этому совету, но теперь, возможно, предстояло резать по живому — по дружбе и по Бухте, добираясь до правды. Секатор молчал, не предлагая ни утешения, ни оправданий.

Трубку Элеанор взяла после первого гудка, как ждала у телефона.

— Ты видела? — спросила Маргот, без всяких предисловий.

— Каждый видел. — Голос Элеанор звучал непривычно плоско. — Маргот, Джесс задержали.

— Что? Её как задержали, за что?

— Господи, — выдохнула Маргот и опустилась на ближайшее сиденье. Облегчения не почувствовала: новость оказалась тяжелее усталости.

— Её кейтеринг накрывал стол у пресса. Все видели их ссору из-за счетов, тех самых, неоплаченных за полгода. Хеми задержал её по протоколу и при этом извинялся. Представляешь? Извинялся и при этом задерживал. Теперь Джесс сидит в камере. Наша Джесс, которая печёт содовый хлеб.

— Хеми тебя не обидел?

— Нет. Был вежлив. Это и пугает.

— Я сейчас приеду, только соберу пакет.

— Я уже была у них. Принесла сэндвичи, термос и яблоко. Меня не пустили, только пакет взяли. Хеми велел не мешать следствию, я ответила, что систематизирую. Он не оценил. Маргот, ей нужна помощь. Мы не можем просто сидеть, пока она там одна.

— Систематизировала, значит, — хмыкнула Маргот. — И сэндвичи в придачу.

— Ну а что ещё делать с сэндвичами? Не выбрасывать же, — ответила Элеанор.

За окном стояли виноградники под дождём и гавань в тумане. Бухта, которую Маргот считала безопасной, вдруг стала местом, где убивают на праздниках и сажают подруг в камеры. От этого она не перестала быть их Бухтой. Скорее, ещё сильнее нуждалась в защите.

— Прогресс Виктории всё равно пришёл, Элеанор. Вопрос теперь в том, кто за него заплатит. Завтра утром приходи в погреб, — сказала она. — Будем разбираться, как в книгах, только теперь по всем правилам. Вытащим Джесс, найдём правду, а там посмотрим, как отстоять всех. Всё по порядку, поняла?

— Поняла. И спасибо тебе за всё, Маргот. За то, что ты есть и что мы есть друг у друга. Вдвоём ведь справимся?

— Всегда справлялись, справимся и теперь.

Твёрдо Маргот это произнесла; положив трубку, заметила, что пальцы дрожат.

Маргот разглядывала их с удивлением: сильные, точные руки винодела вдруг стали как чужими.

Тридцать пять лет она делала вино и верила, что время всё исправит. Теперь в это верилось с трудом. Как прошли многие годы Дайаны в ожидании... чего?

Головой Маргот тряхнула: опять она уходила от фактов к догадкам, которых пока боялась даже назвать.

Полбокала своего прошлогоднего резервного Маргот налила не ради удовольствия — скорее чтобы прояснить мысли. Понюхала, покатала вино во рту и на этот раз не выплюнула. Сегодня можно было и выпить.

— Горчит, чёрт побери, — сказала она пустой дегустационной. — И вино, и город. Похоже, правда тоже будет горькой. Но придётся выпить её до дна, иначе нельзя. Мы здесь своих не сдаём — даже ради самой удобной неправды.

Дождь уже шёл вовсю — первый настоящий дождь южной осени. Он стучал по крыше погреба и мыл опустевшую площадь. Фестиваль открыли и закрыли за несколько часов; завтра должно было начаться другое дело.

Допила Маргот вино, поставила бокал и отправилась спать. Впереди были Джесс, вопросы и ранний подъём.

Одно она знала твёрдо: завтра придётся выяснить, почему Дайана так долго держалась за край стола.

* * *

Глава 5. «Задержание»

Участок Золотой Бухты занимал бывшую почту, чьи колонны выглядели чересчур торжественно для трёх камер и одного детектива-сержанта. Когда-то сюда приходили за письмами и марками, теперь — по совсем другим надобностям.

На скамейке у стены, где тридцать лет назад дожидалась посылки для библиотеки, сидела Элеанор Хейс. На коленях она держала пакет для Джесс: сэндвичи с сыром, термос с чаем и яблоко. Элеанор старалась не забывать ничего, даже еду.

Сейчас она чувствовала себя героиней очень плохого романа. А она уже на второй день фестиваля сидела в участке с термосом, ощущая, будто каталог её жизни рассыпали по полу.

По дороге сюда пришлось пройти через площадь, где ещё вчера висели флажки. Элеанор шла без зонта: в спешке оставила дома, собираясь выручать подругу, а не гулять под дождём. Хор разошёлся, пресс стоял под брезентом.

Только жёлтая полицейская лента трепыхалась на ветру, чужая этому месту, словно сдавшийся флаг. Или закладка на странице, которую очень не хочется перечитывать, но придётся.

— Миссис Хейс, вы вновь здесь, — сказал Хеми Ропата, выходя из кабинета.

По виду он не спал сутки, хотя с происшествия ещё не прошло столько времени. Глаза покраснели, плечи опустились, но спину он держал прямо, точно это входило в обязанности детектива-сержанта.

— Здесь, на этой скамейке, я впервые, — уточнила Элеанор с библиотечной точностью. — Вчера дальше передачи пакета дело не пошло. И сегодня я всего лишь сопровождающее лицо пакета для Джесс. Внутри сэндвичи, чай и яблоко — ничего запрещённого, можете проверить.

— В хороших романах подруг за решётку сажают не раньше двухсотой страницы, — добавила она.

— Пакет я передам лично сам. Содержимое приемлемое, а сопровождающее лицо может идти домой.

— Спасибо, сержант. Сопровождающее лицо подождёт на скамейке.

В голосе Хеми мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Как она? — как можно тише спросила Элеанор.

Говорить громче не получалось: ей было страшно всерьёз, и не за себя. За подругу бояться оказалось гораздо тяжелее.

Помолчав, Хеми посмотрел на дверь, за которой находились камеры, и ответил так негромко, что Элеанор пришлось наклониться к нему:

— Напугана, но пока что держится. Спрашивала, кто утром откроет кофейню. Я сказал, что город её не оставит. Это не совсем по процедуре, полиция у нас больше про бумаги, чем про город. Не записывайте, пожалуйста. То есть вы, конечно, вправе... просто поймите по-человечески.

— Вы и поступили по-человечески, — твёрдо сказала библиотекарь, как ставила окончательный штамп в формуляре. — Сержант, могу я узнать основания задержания? Официально, для понимания — пока не для подкаста.

— Основания простые: тот же вечер, тот же стол и та же ссора, — ответил Хеми. — Но вы этого не слышали.

Чай из бумажного стаканчика Хеми отпил не глядя. Стаканчик был ещё тёплый. Джесс принесла его ещё утром, до всего случившегося, и в нём чувствовалась её обычная забота.

Вздохнув, Хеми сел рядом, нарушив положенную дистанцию между полицией и сопровождающими лицами пакетов. Скамейка под ним скрипнула.

— Её кейтеринг стоял у самой давильни. Ссору с Викторией видели сорок человек; я пересчитал показания, миссис Хейс. Полгода неоплаченных счетов дают понятный мотив — деньги. Мне самому неприятно это произносить. Я три года каждое утро пил у неё кофе, понимаете? Каждое утро, а теперь приходится разбираться в таком.

— Они ссорились из-за денег, а не из ненависти. Джесс не убивает за долги, она их прощает. У неё под прилавком лежит книга, где прощённые долги отмечены крестами. Проверьте, пожалуйста. За этими крестами настоящие люди, они подтвердят. Это не только просьба подруги, сержант. Считайте, что я даю показания, пусть и косвенные.

— Проверю, — после паузы пообещал Хеми. — Но вы, пожалуйста, не мешайте следствию. Задаёте людям вопросы, а потом они отвечают мне заученно. Мне нужны их собственные, неподготовленные ответы.

— Я библиотекарь, — с достоинством сказала она, поднимаясь и поправляя пакет. — Я ничего не порчу, а систематизирую. Это разные глаголы, можете проверить по словарю. Ваши свидетели десятилетиями были моими соседями. Здесь и без меня всё испортилось вчера, у пресса. Всего хорошего, сержант. Только чай передайте, пока тёплый. Он остывает, а людям сейчас нельзя оставаться без тепла.

— Сдаюсь, миссис Хейс, — устало сказал Хеми.

Пакет Элеанор оставила, а домой пошла той же дорогой, через площадь. Мокрый пресс под брезентом напоминал тяжёлый тёмный памятник. Жёлтая лента всё ещё билась на ветру, и оттого, что проходила она здесь второй раз за утро, зрелище не становилось привычнее.

У дверей книжного ждал курьер: забрать коробку книг для школьной библиотеки из Данидина, упакованную ещё вчера. Он переминался с ноги на ногу под зонтом.

— Так осторожно, миссис Хейс, я хрустальную вазу не вожу, — сказал он, принимая коробку.

Дорогой думала Элеанор о Джесс в камере, о красных глазах Хеми, о тёплом пакете и о Золотой Бухте, которая ещё вчера казалась безопасной. Вода стекала за шиворот, туфли промокли, настроение тоже. Дождь не утихал. Единственное, чего дождь не мог взять, была решимость — она оказалась водонепроницаемой.

Дома её ждала Маргот с открытой бутылкой. Барнаби, не дожидаясь приглашения, устроился на подоконнике. Он по-хозяйски зевнул. Впервые за все годы знакомства она открыла вино не для дегустации, а просто чтобы налить и выпить вместе. Элеанор даже остановилась в дверях: настолько это было не похоже на подругу.

— Рассказывай всё с начала и по порядку, — сказала подруга. Один бокал у неё уже был налит, второй ждал. — Я записываю.

Блокнот Маргот показала новый и чистый, явно купленный сегодня.

— Заразилась от меня, — заметила Элеанор.

— Заразилась, — согласилась Маргот. — Лечить уже поздно.

О участке, усталом Хеми и его обещании, не предусмотренном процедурой, Элеанор рассказала за столом. Про ссору из-за денег, полгода неоплаченных счетов, стол у пресса и задержание; про книгу с крестами под прилавком, которую нужно проверить.

Маргот слушала, подливала вино и дважды промахнулась мимо собственного бокала — для неё это было признаком крайнего волнения.

— Ты сегодня как старая бочка, Маргот: всё помнишь, но ничего не говоришь, — заметила Элеанор.

— Теперь твоя очередь, — повернулась к подруге Элеанор, когда рассказ закончился, а вино почти подошло к концу. — Что за горькая нота, о которой ты говорила Хеми у пресса? Что именно ты тогда почувствовала?

Ответила Маргот медленно и веско:

— В этом вине позднего сбора горечи быть не должно. Оно сладкое и густое, сладость многое скрывает. Если посторонняя горечь всё равно пробивается, значит, её слишком много. По-моему, в вино что-то добавили. Это не похоже ни на брожение, ни на испорченную пробку. Кто-то сделал это намеренно и заранее.

— Что именно в него добавили?

— Пока не знаю, но узнаю.

Обернулась Маргот к окну — на дождь, мокрую улицу и гавань в тумане.

— Ты опять в окно смотришь, — заметила Элеанор. — Там ничего не растёт, кроме дождя.

— Всю жизнь моё нёбо меня не подводило, в отличие от людей. Люди обманывали регулярно, а нёбо честное, как кот. Ну или как ты, Эл. Наверное, поэтому мы и дружим: две честные женщины в Золотой Бухте, где каждый что-нибудь скрывает. Нелёгкое это занятие, скажу тебе.

— Что будем делать?

— Ждать, думать и принюхиваться. — Маргот тут же подняла бокал. — А сейчас выпьем за Джесс, чтобы её скорее отпустили, и за правду, чтобы нашлась. Хотя правда, как вино, не всегда бывает готова быстро. Что ж, ждать мы умеем. Мы пенсионерки, у нас впервые в жизни есть время. Пора распорядиться им с толком.

В дверь постучали — неуверенно. Элеанор пошла открывать.

На пороге стояла Дайана Флетчер с кастрюлей. Запах заставил Барнаби выйти из укрытия и усесться в коридоре.

— Вы ведь ничего не ели, — сказала Дайана.

Глаза у неё покраснели, а кастрюлю она держала перед собой обеими руками.

— Я готовила и прикинула о вас. Сидите здесь одни, без новостей... Принесла рагу с бататом, ещё горячее. Горячее помогает, знаете? Не лечит, конечно, но всё-таки помогает — долгой практикой проверено.

— Вы очень добры, Дайана. Садитесь, пожалуйста.

Кастрюля дышала теплом: сладкий батат разварился до медовой мягкости, а сверху лежала веточка тимьяна.

Элеанор разлила по кружкам горячий чай. Даже Барнаби потянулся носом к теплу и уселся поближе, делая вид, что просто проходил мимо.

— Спасибо, Дайана, — сказала Элеанор. — У нас здесь не спрашивают «чем помочь». Просто приходят с кастрюлей.

Телефон на полке мигнул: улица гудела, растревоженная и разговорчивая. Соседи писали, что кофейня Джесс завтра откроется вовремя и что кто-то уже вызвался стоять за прилавком.

В меню с утра вписали мелом осенний напиток «Последний сбор». Название выбрала Элеанор, и Джесс обещала ей бесплатную кружку. Хлоя скинула ссылку на свой новый ролик «Канун фестиваля» и просила «поддержать просмотром, а не только пирожком».

Элеанор досмотрела три минуты рынка и тыкв. «Только убийства в здании» рядом с Бухтой отдыхают, подумала она. Умная колонка в углу вдруг ожила и бодро предложила «рецепт рагу из батата за тридцать минут». Все трое, включая кота, вздрогнули.

— Спасибо, у нас уже есть, — шепнула Элеанор колонке, и та вежливо погасла, словно извинилась.

На кухню Дайана прошла с уверенностью человека, привыкшего кормить других, хотя руки заметно дрожали. Разложила еду по тарелкам, поставила перед подругами, а себе не взяла — то ли забыла, то ли не захотела. Опустилась на стул и вдруг заплакала.

Плакала она беззвучно, как привыкла. Никто не решался её утешать привычными словами.

— Мы тридцать лет были рядом, — сказала Дайана сквозь слёзы. — Я сама подавала ей кубок. И в этот раз тоже, сама. Если бы только я знала... Если бы можно было вернуться на день, на час, хотя бы на минуту! Я бы всё отдала за эту минуту. Понимаете, всё.

Элеанор обняла Дайану крепко. Маргот налила полный бокал резервного, и Дайана выпила его залпом, не чувствуя вкуса.

Затем Дайана быстро и сердито вытерла лицо и встала.

— Простите, я пойду: распустилась совсем, непрофессионально. Завтра нужно решать дела поместья, заниматься похоронами. Адвокаты, бумаги, подписи — теперь всё на мне. Тридцать лет была тенью, а теперь за всё отвечаю. Вот ведь ирония, до чего болезненная.

— Вы держались дольше всех, Дайана, — проговорила Маргот. — Этого никто не забудет.

После её ухода подруги долго молчали. Рагу остывало, за окном стучал дождь. Барнаби ел молча.

— Она убита горем, — едва слышно сказала Элеанор.

— Да. — Маргот помедлила и продолжила ещё тише: — Только каким именно, Эл? Она скорбит о потере или мучается виной? А может, она просто боится? Я не знаю, но когда-нибудь спросить придётся. Не сегодня, сегодня слишком рано. Сейчас у нас рагу, а завтра начнём разбираться всерьёз.

Порцию принесённого Дайаной рагу Барнаби доел первым. Потом фыркнул и отправился спать на детективы.

Рагу было вкусным, а горе Дайаны — настоящим. Вопрос Маргот остался в воздухе. Элеанор не ответила, потому что ответа у неё не было.

День вышел незаконченным: начатые разговоры, несостоявшийся праздник, оборванная жизнь.

Ночью она села записывать выпуск подкаста. Прежде так поздно не работала, и голос никогда ещё не дрожал настолько заметно. Перезаписывать она ничего не стала. Слишком ровная речь сейчас была бы просто чтением текста, а её подкаст всегда рассказывал о настоящем.

Говорила Элеанор тихо, чтобы не разбудить дом. Она поправила микрофон и выровняла дыхание. Барнаби, казалось, спал; Маргот ушла к себе, хотя Элеанор подозревала, что та тоже сидит без сна.

— Сегодня наш город перестал быть безопасным. Задержана моя подруга Джесс — та самая, которая кормит всех в долг и смеётся громче остальных. Теперь Джесс сидит в камере. А погибла Виктория Эшфорд, женщина, которую здесь знал каждый. Многие её не любили, но она была частью нашей Бухты, и теперь её нет.

— Я хочу сказать вот что: мы найдём правду. Не потому, что мы детективы. Мы всего лишь библиотекарь и винодел, две пенсионерки. Но город своих не бросает. Даже если сейчас под этим словом скрываются две женщины, один кот и двести слушателей подкаста. Пусть нас немного, этого должно хватить. Нам больше не на кого рассчитывать, кроме друг друга.

Диктофон Элеанор выключила и осталась сидеть в темноте. Оказалось, Барнаби не спал: лежал рядом и слушал. Теперь он в ответ медленно моргнул. Обычно это означало «посмотрим», но сегодня, кажется, означало согласие.

В темноте Элеанор снова слышала Дайану: «Я бы всё отдала за эту минуту». Вернуться бы на минуту назад и понять, что та минута значила.

* * *

Глава 6. «Горькая нота»

Слухи в Золотой Бухте распространялись со скоростью сплетни, помноженной на скуку, — то есть чуть не мгновенно. Чай не успевал остыть, а Барнаби — добраться до миски. К утру после убийства Бухта уже знала всё. Вернее, думала, что знает.

Элеанор непременно указала бы на разницу, но слушать её сейчас никто бы не стал. Людям требовались ответы, и немедленно.

За один поход в булочную Маргот узнала столько, что хлеб можно было считать бесплатным приложением к новостям.

Она шла по привычному маршруту, и всё же это утро было другим — первым после тоста, после слова «горчит», после смерти у пресса. Только хлеб на полках оставался прежним.

Хотя в детективах, кажется, случалось и с хлебом. Маргот решительно оборвала эту мысль. Хоть что-нибудь, решила она, следовало оставить в покое.

Накануне миссис Пайк взяла у Элеанор новинку и читала до утра. Недосып ничуть не мешал ей чувствовать себя знатоком уголовных дел. Увидев Маргот, она понизила голос до шёпота, который прекрасно слышала вся очередь:

— Виктория уволила Джоша Барретта в то самое утро, при всех, у пресса! Поймала на краже: он у неё вино таскал, представляете? Парень и без того был на грани, а тут такое унижение. Уволила — и через час сама… ну, вы понимаете. Совпадение? В детективах совпадений не бывает, мне Элеанор объясняла в подкасте!

— Подкаст у неё про книги, — напомнила Маргот. — Жизнь обычно сложнее: иногда совпадения так и остаются совпадениями, а иногда…

— А иногда — нет! — торжествующе подхватила миссис Пайк. — Вот именно это и запомните. Хлеб вам с собой? Пожалуйста, до свидания! И ещё помните: садовника не было в книге — проверяйте садовников!

Из-за печи высунулся булочник, решивший внести свою лепту. Очередь гудела, как улей. Он тоже зашептал, и слышно было не хуже, чем миссис Пайк:

— А нашу Линду видели с Викторией накануне, у мэрии — как же они ругались! Таких слов не то что напечатать — в протокол внести неловко. Я мимо шёл, совершенно случайно, вы не подумайте. Только и слышал: деньги, бассейн… да, в общем, всё сразу. Но ссора была, это точно.

— Линда и мухи не обидит, — возразила миссис Пайк. — Так и про меня скажете.

Очки протёр аптекарь — по наблюдениям очереди, это предвещало особенно достоверные сведения. По осведомлённости он занимал здесь второе место после библиотекаря — этот титул ему присвоили общим голосованием три года назад. Первое за Элеанор закрепили пожизненно, без конкурса.

С вежливой улыбкой Маргот слушала его и молчала.

— Хлое Пак Виктория грозила судом, — сообщил он. — Письменно, через адвоката, из-за обзора. Девочка написала, что обращение с людьми там дрянное. Написала правду, но вы же знаете Викторию: критики она никому не прощала. А Хлоя стояла у пресса с камерой и всё снимала. Я ничего не утверждаю, только констатирую. Как фармацевт: точно и дозированно.

— Вот уж не скажу, что Хлоя мне не нравилась, — возразила миссис Пайк. — Девочка приличная.

— Приличная и с камерой, — хмыкнул булочник. — Это хуже.

Паузу дождалась соседка с края очереди и выдала самое страшное. О привидениях говорили бы с меньшим удовольствием:

— Дэниел-то, флорист, отраву выращивает! Туту эту. Я сама видела у него в питомнике: ягоды как бусинки, красота жуткая, а съешь — и конец. И черенки у него срезали неделю назад, ночью. Говорят, как раз для… ну, для того самого. А я у него розы покупала! Представляете, розы!

Два хлеба — один домой, второй от нервов — достались Маргот вместе с полным списком подозреваемых. Она вежливо поблагодарила всех и вышла.

Выходило четверо: Джош с кражей и публичным увольнением, Линда с ссорой из-за денег и бассейна, Хлоя с угрозой суда и камерой у пресса, Дэниел с туту и ночной кражей черенков. Оставался и шанс, что в список попал ещё кто-нибудь.

Эта мысль была неприятнее остальных, и Маргот её отгоняла. Начать стоило с перечня, а каталог пусть составит Элеанор, как всегда.

Дорогой домой Маргот думала о сплетнях. Шла она медленно. Улица пахла мокрой листвой. Люди передавали друг другу не столько сведения, сколько тревогу. Маргот не сердилась: за болтовней видела растерянность и желание понять, как жить дальше.

Телефон звенел не умолкая. Звонили даже те, кто раньше не звонил. Она убрала звук и решила вечером рассказать об этом Элеанор: та непременно посмеётся.

Днём, после того как Маргот расставила покупки, срезала за погребом последние осенние розы и уселась раскладывать подозреваемых по полочкам, позвонил Хеми. Не дежурный по его поручению, а он сам. Личный звонок из полиции ничего хорошего не сулил.

— Миссис Эллингтон, — начал Хеми таким официальным тоном, что она невольно выпрямилась. — Вчера у пресса вы говорили про горькую ноту. Мне нужно, чтобы вы повторили это для протокола, как эксперт. Сможете приехать сейчас — я пришлю машину: так будет быстрее. И хотелось бы пока обойтись без лишнего внимания со стороны Бухты. Голос у Хеми был усталый, без обычной официальности.

— Приеду, — ответила винодел, почувствовав, как сильнее стукнуло сердце.

После тридцати пяти лет практики её нёбо наконец получило официальное признание. Жаль только, что повод оказался таким.

— С секатором или без?

Паузу Хеми выдержал подозрительно долгую для человека, который обязан всё проверять быстро.

— Пока без; надеюсь, он нам вообще не понадобится.

Машина приехала через десять минут. Новость, разумеется, опередила её двигатель: автомобиль у погреба нельзя было оставить без внимания.

Маргот почти не сомневалась, что к вечеру её уже «арестуют», к утру она «во всём сознается», а послезавтра об этом забудут ради следующей новости.

В участке её ждали Хеми, приготовленный протокол, опечатанный кубок и эксперт из Данидина, мистер Коул. Последний смотрел на неё с профессиональным снисхождением: провинциальная пенсионерка, претендующая на специальные знания.

— Нюхайте, — предложил он, открывая контейнер неторопливо, давая рассмотреть.

Над контейнером винодел наклонилась, вдохнула и на мгновение закрыла глаза. Помолчав, она заговорила медленно и веско:

— Прошлогоднее вино позднего сбора, с высоким содержанием сахара и полным телом. Под сладостью чувствуется растительная горечь, достаточно сильная, чтобы пробиться сквозь сахар.

— Это не брожение: оно дало бы другой тон, кислый. И не пробка — от неё пахло бы мокрым картоном, а здесь горькая трава. Должно быть ещё онемение на кончике языка, проверьте. По-моему, что-то добавили намеренно и недавно, не больше суток назад; точнее скажет лаборатория.

Смотреть на неё сверху вниз Коул перестал. Несколько секунд он молчал, а потом спросил уже совсем другим тоном:

— Три компонента букета, с закрытыми глазами, безошибочно… Где вы учились?

— На ферме в Отаго, у отца. А потом тридцать пять лет практиковалась. Практика, мистер Коул, пострашнее диплома: диплом можно повесить на стену, а её уже никуда не денешь. Она у тебя внутри.

— Не похоже, что вы по учебнику занимаетесь, — неожиданно мягко сказал Коул.

Для протокола Маргот повторила главное: горечь под сладостью позднего сбора, не связанная ни с брожением, ни с пробкой; вероятная растительная добавка. Она поставила подпись и дату, с удовлетворением отметив, что здесь, по крайней мере, соблюдали все формальности.

— Туту? — негромко спросил Хеми.

Вопрос прозвучал чуть не случайно, но Маргот уже знала: этот детектив-сержант ничего не спрашивал наугад. Он был дотошным и честным.

Замерла она, затем медленно повернулась к нему.

— Откуда вы знаете про туту?

Собственный голос показался ей слишком ровным. Вчера она уже говорила так с Дэниелом, расспрашивая про школу, про проект… Сейчас нельзя было отвлекаться на это воспоминание — нужно было слушать Хеми.

— Дэниел Рейес выращивает его по договору с советом, для восстановления зарослей, — ответил он. — Неделю назад у него ночью срезали черенки. Заявление у меня на столе, с датой и номером. Вчера вы упомянули горькую ноту, сегодня говорите о растительном происхождении примеси. Это может быть туту, миссис Эллингтон?

В наступившей тишине было слышно, как Коул записывает. Потом и его ручка остановилась: оба мужчины ждали ответа.

— Может, — протянула она, осторожно подбирая слова. — Но мало знать, что растение ядовито. Его готовят определённым образом: вываривают, процеживают, подбирают концентрацию по горечи. При ошибке оно либо не подействует, либо добавку сразу заметят. Об этом знают немногие, а умеют ещё меньше.

— Мне отец показывал в Отаго, когда было девять лет. Сказал: «Красивая — и убьёт, не трогай» — и я запомнила это на всю жизнь. Кто ещё здесь это знает, я вам не скажу, потому что не знаю. Туту — возможно; кто готовил — пока неизвестно. Но я тоже хочу выяснить. Вместе с вами или раньше вас, уж как получится.

— Выясним, — сказал Хеми, а затем понизил голос. — Только вы понимаете, что теперь и сами попадаете в список? Вы знаете яд, у вас был доступ к фестивальному вину. При большом желании можно поискать и мотив. Я обязан всё проверить, пожалуйста, без обид.

— Понимаю. Проверяйте, я буду только рада, потому что я этого не делала. Зато кто-то сделал, сержант: этот человек ходит по моей Бухте, по моим улицам. Пил моё вино на дегустациях, улыбался мне, а потом налил горечь в сладкое и подал в серебряном кубке под видом примирения. Найдите его. Или её. Это требование жительницы, налогоплательщицы и пенсионерки с секатором.

Впервые за всё время знакомства Хеми улыбнулся открыто, по-человечески.

— Понял. Будем искать вместе: вы разбираетесь в запахах, я проверяю остальное. И спасибо за честность, миссис Эллингтон. Она ценится даже в протоколах.

— Спасибо, сержант. Только попросите мистера Коула не смотреть на меня как на пенсионерку.

Страшно Маргот стало только по пути домой — впервые за день и не за себя. Свой старый ют она завела лишь с третьего раза — и то под уважительное «ну-ка, милый». Пугало другое: её знания, привычная незаметность, погреб и вся тихая жизнь вдруг оказались рядом со словом «подозреваемая», записанным чёрным по белому.

Из протокола это уже не вычеркнешь. И какая же горькая правда ждала их впереди, если даже начало было таким?

У крыльца книжного ждала Элеанор — с двумя чашками чая и лицом человека, которому уже обо всём доложили.

Выслушав Маргот без единого замечания — подвиг, достойный отдельной записи, — Элеанор спросила о самом главном:

— У тебя есть алиби?

— Я стояла у своего лотка, меня видели человек сто. Больше свидетелей, пожалуй, только у Линды на сцене. Мы с ней чемпионы по алиби, о котором прежде и не думали.

— Вот и хорошо. А желание защищать — это не мотив для убийства, Маргот. Это мотив жить.

— Уайльд, между прочим, считал, что истина редко бывает чистой и никогда не бывает простой, — так что не жди от неё вежливости. У тебя душа винодела: ты выращиваешь, а не уничтожаешь. Давай свой новый блокнот, сейчас всё разложим по полочкам. Пиши: «Маргот — алиби, сто человек. Мотив — жить». Подпись и дату тоже поставим: наш домашний протокол должен быть не хуже официального.

— Ты говоришь как книжка, Эл, — хмыкнула Маргот. — Пиши, библиотекарь.

— По полочкам, — согласилась Маргот и улыбнулась.

— Вот и отлично, — кивнула Элеанор. — Порядок в блокноте — уже половина дела.

Чай Элеанор разлила по толстостенным чашкам: чёрный, с чабрецом. Вторую чашку она налила, не спрашивая. Маргот обхватила чашку ладонями и почувствовала, как напряжение отпускает плечи. Можно было просто сидеть рядом с подругой и верить, что порядок вернётся, пусть и не сразу.

Чай, подруга и эти простые слова — «мотив жить» — вернули ей почву под ногами. Всё-таки библиотекари умели обращаться со словами — так же смело, как она сама с секатором.

В четверг вечером Хеми отпустил Джесс под подписку, до выяснения обстоятельств.

Хронология не сходилась: в нужное время она находилась в кофейне, что подтверждали свидетели, касса и чеки; не совпадали и отпечатки. На кубке обнаружили следы Виктории и ещё чьи-то, пока неопознанные. Хеми ограничился словом «работаем», и Маргот поняла, что ждут лабораторию.

Из участка Джесс вышла помятая, злая и очень голодная. Подруг она обняла так крепко, что у Элеанор затрещали рёбра, а потом объявила на всю улицу, чтобы слышали и полиция, и соседи, и сама судьба:

— Утром открываю кофейню! Кто не придёт, тот не друг. Все поняли? А теперь домой, к плите: я сто лет не ела. Тюремная еда… да какая там еда! Жить хочу, и есть тоже!

— Сначала выспись, — сказала Маргот.

— Выспишься тут, — отмахнулась Джесс. — Я в камере выспалась на год вперёд.

Бухта пришла целиком: очередь тянулась до самого угла, а «долговая книга» пополнялась крестами — в этот день ели все, даже те, кому нечем было заплатить.

Над тарелками вытирали глаза и ещё раз принимались за еду. Джесс плакала над плитой и уверяла, что виноват лук. Никто с ней не спорил, хотя все знали, что к луку это не относится. Пахло чесноком и жареным тестом.

Ночью Маргот стояла у окна и смотрела на тёмные виноградники. За стеклом шёл дождь. Кто-то в её Бухте знал туту так же, как она. Возможно, тоже вырос на ферме и с детства запомнил предупреждение.

Но кто? Дэниел рассказывал о растении, однако рассказ ещё не означал, что он готовил яд. Перед глазами вставали пересчитанные горшки, квитанция, его честный испуганный взгляд. Ей не верилось, что это он.

Сама она знала достаточно, но у неё было алиби и, как сказала Элеанор, мотив жить. Значит, оставался кто-то ещё, незаметный, как она сама.

Кто-то ночью профессионально срезал черенки и не оставил следов — вероятно, работал в перчатках. Если так, он подготовился заранее, задолго до того, как горечь оказалась в вине.

А затем подал серебряный кубок с улыбкой и словами «в знак примирения». С кем предлагалось примириться — с прошлым, с совестью, с тридцатью прожитыми годами?

Тряхнув головой, Маргот оборвала себя: на сегодня хватит. Завтра они снова сядут с Элеанор над блокнотом и будут разбираться вместе. В одиночку такого не выдержать.

Потом был отцовский секатор: Маргот достала его и некоторое время просто держала в руках. Потёртый металл холодил ладонь, под пальцами чувствовались инициалы.

Отец учил: «Режь смело, девочка», — и всю жизнь она так и делала. Теперь же, похоже, предстояло резать по живому: по дружбе, по привычной жизни Бухты, по тому, что она прежде считала правдой. Секатор, надёжный и бессловесный, не мог ни возразить, ни утешить.

— Ничего, разберёмся, — выдохнула она темноте за окном и той, что поселилась внутри. — По полочкам и по косточкам, как Элеанор учит. Как отец учил. Не дождёшься, чтобы мы отступили.

На кубке остались чьи-то следы, которых пока не опознали. Маргот думала о них до утра.

* * *