Read the book: «Тоска по нерассказанной истории»

Name: Тоска по нерассказанной истории
Author: Минсу Кан
ISBN: 978-5-04-247085-1

Font::

Эту книгу я посвящаю матери в благодарность за то, что дала мне
литературу 문학,
доброту 자애
и любовь 사랑

Хроника Великого цикла

Протогосударство Дитя Дракона
Царство Осенней птицы
Период Лет и Зим
Верховная династия
Достойная династия – Непорочное царство(?)
Непорочная династия
Период Семи династий
Лучезарная династия
Безмятежная династия Великого цикла
Период Трех династий
Небесная династия Великого цикла
Мирный союз независимых царств

Пролог

Сказитель знал, что обречен.

Его трясло от ужаса, пока он сидел, согнувшись в углу узкой камеры среди тесно сбившихся людей – таких же перепуганных, грязных и изможденных голодом, как и он сам. Это была одна из бесчисленных камер в огромном подземном лабиринте, заполненном спертым воздухом и едва мерцающим светом редких масляных ламп. Шесть дней назад, когда сказителя и многих других привели сюда, он испытал смятение – и даже не от самой камеры, а от того, что она вообще существовала. Три долгих года он ходил по этой земле, не ведая о темной бездне, зиявшей у него под ногами. Теперь-то стало ясно: еще до того, как началась великая стройка славного нового града, под землей уже была устроена адская темница. Ее построили заранее – задолго до прибытия его и всех тех остальных, кого теперь заточили в каменной пасти. Каждое утро солдаты вытаскивали из камер кого-то и уводили в неизвестность, откуда никто не возвращался. Пленников не кормили, изредка давая лишь глоток воды, чтобы не скончались раньше времени. Очевидно, что держать их долго не собирались. Сказителя непрерывно мучил вопрос: что стало с теми, кто вырыл эти подземные тюрьмы? Но одна только мысль об их участи вновь бросала его в дрожь.

Когда эта история только начиналась, сказителю казалось, что провидение преподнесло ему большой подарок. Он родился в семье кузнеца, и никто не сомневался в том, что он продолжит дело отца. Но с самого детства все заметили удивительный талант мальчика: он умел сочинять истории. Сначала он развлекал сказками домашних и знакомых на семейных посиделках. Его дядя, уличный торговец, был так поражен способностями племянника, что попросил разрешения взять юнца с собой на рынок. Мальчик очаровал народ, бойко рассказывая истории – одна лучше другой! Монеты лились на него дождем – и к концу последней сказки набралось достаточно, чтобы прокормить семью десять дней. Дядя продолжил водить племянника на рынок, и обучение кузнечному делу пришлось прервать.

Юный сказитель рос, а с ним росла и его слава по всей провинции. Все отмечали его поразительный талант на ходу придумывать новые истории. Дай ему тему, героя или первую строку, а он тебе уже историю целиком рассказывает! «Прекрасная дева идет через лес и вдруг слышит рык тигра», – предложил кто-то. Сказитель лишь на секунду задумывался, и вот уже готов рассказ о деве, которая спасает пойманного в ловушку тигра. Сказ мог длиться часами, удивляя простой народ чудесными выдумками о дружбе девушки и дикого зверя.

А еще он был известен тем, как мастерски ему удавалось рассказывать всем известные истории на новый лад. Образования, разумеется, у мальчика не было, и великих трудов прошлого – «Сборник давних событий» за авторством Зерцала сказаний, «Древние шептания» Пустого сосуда и «Шестьдесят светлых снов за шестьдесят темных ночей» Бурной реки – читать сказителю не довелось, представление о них он имел от других слагателей. Но в его пересказе старые истории играли по-новому – он щедро добавлял чудные подробности, иногда еще и непотребные! Такие истории слушали, краснея от стыда, даже ученые люди, наслаждаясь вольными трактовками классических сюжетов. Боги, цари и герои у него говорили и вели себя как простые смертные – сквернословили и дурачились. Его приглашали выступать в домах зажиточных землевладельцев, ученых мужей и даже чиновников, которые щедро платили за его труды. Однако выступлений на рынках, в забегаловках он не бросил, не представляя жизни без таких же, как он сам, простых людей. Когда же пришла пора жениться, его избранницей стала прекрасная портниха, покоренная его историями о любви. К этому времени он уже мог позволить себе хороший дом и скромный надел земли.

И только супруга родила ему близнецов, сказителя посетила удача, казавшаяся поначалу еще одним невероятным подарком судьбы. Слух о его талантах каким‐то образом достиг ушей самого императора! Владыка Поднебесной направил к сказителю чиновника с предложением поступить на службу и обещаниями щедрой награды. Сказитель со всей семьей простерся ниц во дворе дома перед столичным вельможей, чей халат украшал золотой императорский дракон. Посланец объяснил: суть императорского наказа – государственная тайна, и работа при дворе потребует многолетней разлуки с родными. Посланник так и не пояснил, что требовалось от него, но сказитель не смел отказаться от чести, которая сулила богатство, превосходящее его самые смелые мечты.

После слезного прощания с родителями, женой и сыновьями сказитель явился в управу. Там его ждали экипаж, запряженный шестью лошадьми, и военный конвой. Внутри экипажа уже сидело пять человек, и по мере долгого пути на север к ним присоединялись все новые и новые попутчики. Беседуя с ними, сказитель узнал, что все они мастера разного толка: зодчий, гончар, поэт, каллиграф и многие другие умельцы. Месяц провели они в пути, останавливаясь ночью на постоялых дворах, где солдаты запрещали им общаться с местными. Путников тайно провожали в покои после полуночи, а перед рассветом снова запирали в экипаже.

Когда они наконец-то прибыли к месту назначения, всех охватило изумление: перед ними раскинулся строящийся на пустом месте город, возникший словно из ниоткуда. Величественные здания причудливых форм, роскошные сады и широкие мощеные улицы простирались до горизонта. Тысячи рабочих, ремесленников и художников трудились под надзором архитекторов и служителей. Чиновник, отвечавший за новоприбывших, проводил сказителя в жилище – уютную комнату в новом чистом доме на окраине. Лишь тогда ему наконец раскрыли суть работы: каждое утро он должен был являться в управление, где писцам предстояло записывать его истории. Ему дозволялось рассказывать все, что он мог придумать, с одним строгим предписанием: это должны были быть истории, которые никто прежде не слышал. Чиновник предостерег, что отступление от нехитрых правил грозит суровым наказанием вплоть до порки и изгнания без гроша. Но если он хорошо справится с задачей, то сможет вернуться домой баснословно богатым.

Три года сказитель усердно трудился: десять дней подряд сочинял, два отдыхал. Монотонность распорядка – канцелярия, писцы, бесконечные истории – ничуть не тяготила его. Бытовые хлопоты взяли на себя служанки, они стирали одежду и убирали комнату, а в обеденном зале всегда были готовы богатые яства. Он мог целиком отдаться любимому делу – рассказыванию историй. Каждую секунду свободного времени – во время прогулок по строящемуся городу, бесед с новыми друзьями за кубками вина или отдыха на циновках – он думал лишь о следующей истории, которую хотел рассказать, и о следующей за ней. Горячо тосковал он по милой жене, прелестным детям и довольным родителям, но все это казалось великим благословением – ведь он проводил время, занимаясь любимым делом, и так он смог бы обеспечить семье безбедное будущее.

Три года нескончаемых историй – и вот строительство великого города почти завершено. Все пришли в ликование, когда узнали, что вскоре сам император приедет осмотреть творение и наградить подданных за большие труды. Возбуждение нарастало, и строители с особым рвением стремились доделать все оставшиеся работы, а сказитель вложил все силы в последние истории. Особо доволен он был сказаниями о двух богах и двух богинях, живущих на вершинах горы под названием Четыре зеленые матери близ столицы. Их дружба, обернувшаяся враждой, обрушила на мир великие беды. Заключив рассказ, сказитель понял: это лучшая из придуманных им историй. Сердце распирало от гордости.

В день приезда императора все участники великой стройки собрались на окраине в ожидании. Но вместо кортежа со свитой Владыки Поднебесной на горизонте появилась большая армия. Стройные ряды солдат приближались к ним, словно шли на поле боя. Грозные воины в доспехах с копьями наперевес окружили толпу, а всадники поскакали в город, проверяя, не спрятался ли кто. Убедившись, что все в сборе, военные загнали пленников в огромные подземные катакомбы – никто и не подозревал, что под ногами таился такой лабиринт, – и заперли всех в камерах. Наутро солдаты вывели первую группу пленников. Обратно никто из них уже не вернулся.

Прижавшись спиной к ледяной стене камеры, сказитель обхватил руками согнутые ноги и опустил голову на колени. Он разрыдался от мыслей о том, что где-то далеко жена и родители с тревогой ждут его скорого возвращения. Когда-то он мечтал вернуться в родные края обласканным милостью Владыки Поднебесной. Теперь же все – его истории, его имя – должно было кануть в безвестность. Но за что? Никто из тысяч трясущихся от страха заключенных не мог ответить на этот вопрос. Ему хотелось лишь одного: обнять жену, прижать к груди сыновей, в последний раз поклониться в ноги старикам-родителям. Успеют ли они получить обещанные сокровища? Или их ждет та же участь?

«Почему? – думал он, всхлипывая и глотая слезы. – Почему император обрек нас на погибель? Мы лишь служили ему верой и правдой! Так почему же мы оказались тут?»

Волна перешептываний заключенных вокруг заставила его поднять голову. По коридору между камерами прошли трое солдат. Их появление среди ночи напугало всех – обычно стражники приходили на рассвете. Они остановились у решетки. Офицер указал на сказителя пальцем.

– Эй ты! Сказочник. Собирайся – пойдешь с нами.

Сказитель замер, окаменев от страха, пока солдаты, звякая ключами, открывали камеру. Остальные узники в ужасе шарахнулись к стенам, освобождая путь. Не дав сказителю опомниться, солдаты грубо подхватили его под руки и вытолкали в коридор. Он покорно брел за ними сквозь подземный лабиринт, вверх по ступеням, в ледяную ночь. Сознание помутнело, разум будто пытался сбежать от всепоглощающего ужаса. Он даже не осознал, что его втолкнули в крохотную камеру, где ничего не было, кроме ведра с водой, маленького полотенца, комплекта чистой одежды и миски рисовой каши.

– Пожри. Умойся. Переоденься, – бросил офицер, щелкнув замком.

Ошеломленный сказитель на мгновение застыл, но голод взял верх, и он бросился к еде. Он проглотил теплую липкую массу, не различая вкуса, и вылизал миску дочиста. Не задумываясь, он сбросил грязную одежду, окатился ледяной водой, вытерся. Чистая рубаха, прилипшая к влажной коже, и тепло в животе пробудили в нем робкую надежду: «Может, это еще не конец?»

Дверь отворилась, и офицер жестом велел ему выйти. Они прошли по улицам нового города – широким и зловеще пустынным в предрассветной мгле. Долго шли, пока в центре не показался дворец, охраняемый солдатами в полных боевых доспехах с блестящими алебардами. Часовые у главных ворот отдали честь офицеру и пропустили их во внутренний двор и главное здание. В конце длинного коридора еще одна пара стражей раздвинула двери, за которыми был огромный зал, залитый светом множества масляных ламп. А в середине – стол, ломящийся от яств: говядина, свинина, жареный фазан, рыба, овощи, грибы и пельмени – чего тут только не было. От одного запаха у сказителя потекли слюнки – жидкая каша лишь раздразнила аппетит. Через секунду он заметил человека, сидящего по другую сторону стола: тучного мужчину в сверкающих алых тканях, который подливал себе вина в чашу.

– Твою мать… – вырвалось у сказителя, прежде чем офицер пинком повалил его на колени.

– Так ты и есть тот самый сказитель, – сказал император, Владыка Поднебесной. – Скучно мне. Давай попробуй развлечь меня своими историями.

– Твою же мать… – прошептал сказитель, чувствуя, как гаснет последний проблеск надежды. Ужас снова сдавил сердце ледяной рукой.

••••

– Когда цивилизация описывает себя, – обратился историк к переполненной студентами аудитории, – она всегда начинает с мифов о богах, чудовищах и героях. По мере того как цивилизация развивается, фокус внимания постепенно смещается на истории о деяниях их великих предков. И чем ближе к современности, тем больше внимание смещается к обычным людям и к тому, что они думают и чувствуют. Подобная эволюция – от мифов через исторические хроники к сюжетам из частной жизни – прослеживается во всех культурах. Но было бы ошибкой жестко разделять эти три нарратива. Да, новый этап, новая модель повествования постепенно вытесняет прежние, но не заменяет их полностью. Прислушайтесь к тому, как люди обсуждают мировые новости – там порой звучит отголосок сакрального. Незримые боги все еще будто правят миром. Даже сейчас историки могут случайно обронить фразу «дух времени» – это абстракция, которую мы, ученые, порой одушевляем, рассуждая о некоей живой силе, стоящей над миром. Боги и чудовища ушли в тень, но не исчезли – они преобразились в идеи и желания. Какую мысль я бы хотел до вас донести сегодня? Мифы, истории о великих предках и сюжеты из частной жизни это не изолированные категории, не следующие друг за другом фазы, а грани единого спектра, которые позволяют ходу истории идти непрерывным потоком. На следующей лекции мы разберем один из наиболее ярких примеров этого явления: сравним миф об основании Царства Осенней птицы с историческими записями из «Подлинных хроник минувшего», написанных историком под именем Зерцало сказаний. На сегодня все.

Аудитория ожила. Студенты захлопали ноутбуками, зашуршали тетрадями, спеша на выход. Несколько человек подошли к кафедре с вопросами. Историк отвечал обстоятельно, оценив любопытство тех, кто хотел узнать что-то за пределами учебного плана. Лишь спустя полчаса он выбрался из лекционного зала и направился в соседний корпус, где располагался его кабинет.

Из двери ему навстречу выскочила коллега – молодая преподавательница, принятая на должность всего три года назад.

– Опаздываете? – усмехнулся он, наблюдая, как она торопливо запирает дверь.

– Ужасно. – Она улыбнулась, поправляя сумку на плече. – Скорее бы уже вечер, с нетерпением жду встречи!

– Отлично. Только предупредите вашего молодого человека: моя жена затеяла кулинарный перформанс. Готовит что-то замысловатое.

– Обязательно! – кивнула она, исчезая за поворотом.

Она окончила бакалавриат в их университете, затем уехала за границу в магистратуру и вернулась преподавать в альма-матер. Несмотря на разницу в поколениях, они с историком сразу нашли общий язык, и он стал ее научным руководителем. Он был светилом отечественной истории, его открытия перевернули представления о прошлом; она же только начинала путь в современных областях: гендерных исследованиях и материальной культуре. Их дружба сложилась будто сама собой. Он ценил в ней блестящий ум, энергичность и доброжелательность, а она восхищалась его опытом. После нескольких визитов к нему домой даже его жена прониклась к девушке симпатией. Последние дни измотали историка – бесконечные совещания, выпускники с написанными в последнюю минуту дипломами, – и он с нетерпением ждал тихого вечера в кругу самых близких.

Закончив срочные дела, он поспешил домой помочь жене с готовкой. Завтра ее ждала тяжелая трехдневная поездка. Нужно было оценить последствия наводнения на северо-востоке страны, чтобы ее благотворительная организация могла эффективнее распределить помощь. Историк предложил заказать что-то из ресторана или приготовить самому, но она упорствовала: хотела попробовать новый рецепт.

Ужин прошел шумно: общительная жена и оживленная коллега вели беседу, а он вставлял реплики между делом. Парень коллеги молчал, но внимательно слушал. Проводив гостей, историк настоял, что сам справится с уборкой, чтобы жена отдохнула перед дорогой. Она поблагодарила его поцелуем и удалилась в ванную.

– Она прекрасна, правда? – спросила жена, укладываясь спать.

– Безусловно, – ответил историк. – Глоток свежего воздуха у нас на факультете, забитом старыми педантами вроде меня.

– О, тебя рано в старики записывать! – Она улыбнулась, поправляя одеяло. – Да и если ты старик, то я старуха.

– Этого я точно не говорил. – Он ответил улыбкой в тон.

– Умна, обаятельна… – Продолжила жена, задумчиво глядя в потолок. – Не будь она так помешана на академической карьере, я бы переманила ее к себе на работу.

– Наша потеря стала бы вашей находкой.

– А какая она красотка… но…

– Что «но»?

– Пустяки. Так, просто подумала, что… Да не стоит…

– Ну?

– Не стоит так говорить, но… что она нашла в этом парне?

Историк фыркнул. Обычный айтишник из крупной компании, кажется, добряк, но если уж описывать его одним словом, то «никаким» – ни поругать, ни похвалить. Рядом с настолько яркой девушкой он казался случайным прохожим.

– Кто разберет, почему люди сходятся? – пожал он плечами.

– Пожалуй.

– Кстати, многие, наверное, то же самое говорят и о нас.

– О нас? С чего вдруг?

– Ну, знаешь…

– Чушь! Наверняка все говорят: «О, ну ничего себе, она живет с таким харизматичным профессором!»

– Не думаю, что у кого-то язык повернется назвать меня харизматичным, когда рядом со мной ты.

– Ой, всё! Я больше не готова это слушать, давай-ка лучше поцелуй меня.

Ей предстоял тяжелый день, а ему – утренняя лекция, и они планировали отправиться спать пораньше. Но поцелуй разжег искру, переросшую в неторопливую, нежную близость, оставившую обоих в сладкой истоме. После они еще долго целовались, перебирали пальцами волосы, гладили щеки друг друга, пока глаза сами собой не начали слипаться, и они уснули с легкими улыбками на губах.

Историк никогда не пользовался будильником: внутренние часы будили его минута в минуту. На цыпочках, стараясь не потревожить жену, он осторожно выбрался из постели и направился в душ. Одевшись в гардеробной, он задержался на пороге, глядя, как она спит. Волна нежности сдавила горло. Он вспомнил, как она ворвалась в его жизнь, когда он уже смирился с одиночеством, как она изменила его жизнь, наполняя ее светом. Рука сама потянулась разбудить ее и сказать: «Как же я тебя люблю». Запомнить ее улыбку перед разлукой. Но он сдержался: ей нужны были силы.

Позже он глубоко пожалеет об этом – это был последний раз, когда он видел ее живой.

Глава первая
Миф I

Мифы существуют в рамках ритуала, который дает исчерпывающее объяснение мира – каков он есть и был. Это цепь радикально неизменных жестов. Вымысел же служит познанию, он меняется, подстраиваясь под запросы смысла. Мифы охраняют порядок, вымысел сеет перемены. Миф требует слепой веры, вымысел – согласия с оговорками.
Фрэнк Кермоуд, «Смысл конца»

О ЧЕТЫРЕХ ЗЕЛЕНЫХ МАТЕРЯХ

За три дня до приезда императора в новый город сказитель сидел, скрестив ноги, на толстом коврике в просторном зале, отделанном панелями из светлой полированной древесины. Перед сказителем стоял маленький восьмиугольный столик с бирюзовыми чайником и чашкой. Трое писцов в синих мантиях низших чиновников сидели напротив него у собственных столиков, каждый со стопкой бумаги, чернильным камнем и кисточкой. Длинное узкое окно за спиной сказителя пропускало косой столб утреннего света.

Сказитель некоторое время сидел неподвижно с закрытыми глазами, изгоняя из сознания все повседневные заботы и желания, чтобы свободно текла мысль повествования. Когда он наконец открыл глаза, писцы взяли в руки кисти, готовые записывать каждое его слово.

••••

Величественная гора, известная как Четыре зеленые матери, возвышалась над бескрайней равниной четырьмя огромными вершинами и была покрыта светящейся зеленой и желтой листвой. Это была плодородная земля с чистой водой и мягким климатом, здесь мирно сосуществовало множество животных и птиц. Человек еще не потревожил этот тихий край.

На четырех вершинах обосновались два бога и две богини. Жили они дружно и частенько собирались в одном из четырех домов, чтобы насладиться едой, вином и компанией друг друга – это было главным удовольствием в их безмятежной и непринужденной жизни. На одной из таких встреч, в доме бога Красной горы, они расположились на террасе у крутого обрыва, с которого открывался великолепный вид на безграничную долину. В тот прекрасный весенний день они расслабленно возлежали на циновках, попивая вино и обмениваясь замечаниями, то глубокими, то смешными. Их спутники – огненный медведь, осенняя птица, сияющий тигр и олень-дракон – лениво валялись в саду, подремывая в нежных лучах солнца.

Богиня Зеленой горы долго смотрела на облака, плывущие мимо вершины, и вдруг заговорила:

– Посмотрите на них! Они похожи на стадо овец. Как беззаботно плывут облака по небу. Как это красиво! – Богиня подняла чашу и осушила ее до дна.

Бог Красной горы налил ей еще вина, прежде чем тоже посмотреть на облака.

– Действительно, прекрасное зрелище, дорогая подруга, – сказал он. – Но разве ты не видишь, что это не облака движутся? Они неподвижно висят в небе, как лотосы на спокойной воде. Это мир вокруг них движется, придавая облакам лишь видимость движения.

Он взял чашу и тоже осушил ее одним глотком.

Богиня Желтой горы подлила ему вина, прежде чем высказать свою мысль.

– Ах, уважаемые друзья, вынуждена не согласиться с вами. Ни облака, ни мир не движутся, ведь они лишь плоды нашего воображения. И как можно говорить, что такие несущественные вещи что-то делают? Движется наш разум. – И она тоже осушила чашу.

– О чем вы все болтаете? – сказал бог Синей горы. – Прекратите нести чушь и пейте. Думаете, что сказанули что-то великомудрое, а прислушаешься – ну будто шептуна ртом пустили, ослы вы пьянущие!

Все расхохотались так громко, что разбудили своих спутников. Животные приоткрыли глаза, раздраженно зыркнули на шумных богов и снова задремали.

– Кстати, о вине, – сказал бог Синей горы, – похоже, наш друг не слишком о нас озаботился – припасов, как вижу, не хватит. – Он потряс над чашей сосудом с вином, но оттуда вытекло всего несколько капель.

– Какое непростительное упущение с моей стороны! – воскликнул бог Красной горы. – Я был уверен, что запаса хватит на весь день! Забыл, с кем пью – с жадными до пирушек винолюбами. Но не беспокойтесь. У меня есть хороший друг, хозяин Небесного сада. Он выращивает благословенные плоды для великих обитателей Небесного царства и делает из них вино, вкуснее которого нет во всей Поднебесной. Мы с ним как братья. Уверен, он не откажет.

Бог Красной горы вскочил на ноги, кинулся в сад и растолкал спящего огненного медведя. Взобравшись ему на спину, бог крикнул – и зверь вспыхнул огнем. Из-под его лопаток вырвались два пылающих крыла. И вот уже медведь взмыл в небо.

Огненный зверь и божественный всадник мчались по небесам, преодолевая сотни ли в одно мгновение и оставляя за собой только огненный след. Лишь подлетая к огромной туче, на которой раскинулся великий сад, они немного замедлились. Сад был полон деревьев с яркими плодами самых разных цветов. У самого края облака их уже поджидал друг бога Красной горы – хозяин Небесного сада. Друзья горячо поприветствовали друг друга, после чего бог Красной горы поведал о своей беде. Хозяин сада расхохотался и заверил, что будет рад угостить его лучшим вином. Он велел слугам принести кувшин, а сам принялся восторженно делиться новостями с давним приятелем.

Вскоре слуги притащили огромный сосуд, доверху наполненный вином. Бог Красной горы крепко-накрепко привязал его к спине огненного медведя, поблагодарил друга и пообещал взамен привезти ему душистые чайные листья с Четырех зеленых матерей. Затем он взобрался на спину зверя, и тот взмыл в небо, унося хозяина ввысь.

Когда они были уже на полпути домой, бог Красной горы заметил, что кто-то мчится за ними по небу на стремительном облаке. Он прищурился, пытаясь разглядеть преследователя, и изумлению его не было предела: его нагоняло голое небесное дитя.

– Дядюшка! Дядюшка! – закричал мальчик. – Я летел в Небесное царство и вдруг почуял чудесный аромат, доносящийся из кувшина! Уверен, это вино из волшебных плодов!

– И что с того? – раздраженно отозвался бог Красной горы. Ему не понравилось, что этот нахал осмелился звать его «дядюшкой», а не по чину.

– Дядюшка, я весь день на облаке мчался и так проголодался… Пожалуйста, налей хотя бы одну чашечку вина!

– Что? Да ты же ребенок! С каких это пор дитенку вино наливают? Ступай, попроси у кого-нибудь молока!

– Может, я и мал, – гордо фыркнул мальчишка, – но я же небесное дитя! Летаю на облаках, могу голыми руками вырвать гору из земли и перепить кого угодно. Спорим, я и тебя перепью, дядюшка! Будешь валяться после в грязи с разбитым носом как пьяный дурачок! Представляешь, как смешно будет? – Он расхохотался.

– Да как ты смеешь, нахал! Проваливай отсюда! Это вино – для моих друзей.

– Но у тебя же его так много, дядюшка! Посмотри на размер этого кувшина. Ну разве тебе жалко одну чашечку?

– Я сказал: убирайся! Что за гадкий мальчишка!

– Гадкий?! Мальчишка?! – взвизгнул младенец. – Не только не дал вина, так еще и оскорбляешь меня! Ну держись, мерзкий старый скупец! Безвольный хрен свиньи! Грязная ослиная задница! Заплатишь ты за свою жадность – и дорого!

Небесное дитя обрушило на него еще несколько проклятий в том же роде и в бешенстве умчалось прочь.

– Ужасный младенец! – воскликнул бог Красной горы. – Этого мальца не помешало бы высечь как следует – хотя бы прутом по икрам!

Он добрался до горы Четырех зеленых матерей и быстро забыл о встрече, увлекшись пиром. Вино оказалось изумительным, праздник веселым, и день пролетел в беззаботном ликовании.

А тем временем Небесное дитя все еще кипело от злости и мучилось от жажды. Вскоре его осенила мысль: если проследить за огненным следом, что оставил за собой медведь, можно, пожалуй, найти источник того самого вина. Он вскочил на облако и полетел, пока не добрался до Небесного сада. Заметив на деревьях спелые и сочные плоды, мальчик незаметно проник внутрь, стараясь тихо прокрасться мимо сторожевых духов. Наконец он наткнулся на раскидистое дерево, чьи ветви ломились от налитых соком персиков. Не теряя времени, юнец сорвал пять плодов и стремглав выскочил из сада. Вновь взобравшись на облако, он улетел далеко-далеко, прежде чем остановиться и насладиться добычей. Фрукты оказались настолько вкусными и сочными, что утолили не только жажду, но и голод. Съев три персика, дитя решило оставить два плода себе про запас. Мальчик уже собирался вновь пуститься в путь, как вдруг перед ним из ниоткуда возник огромный светящийся дракон и заговорил:

– Небесное дитя, Небесное дитя, – проговорил дракон, – я летел к Южному морю, как вдруг уловил дивный персиковый аромат. Уж не из Небесного сада ли у тебя плоды?

– Ну и что? – настороженно ответил младенец. – Тебе-то какое дело?

– Небесное дитя, я весь день скитаюсь по небу и ужасно проголодался. Поделись со мной хотя бы одним или двумя персиками.

Младенец хотел было отказать, но вспомнил, как обидно ему было, когда бог Красной горы не дал даже капли вина. Как закипел он тогда от злости и жажды! «Не хочу быть таким же, как этот жадный старый горный пень, – подумал он. – Небеса велели всем существам быть добрыми друг к другу, и, когда они забывают об этом, мир погружается в раздор».

– Я собирался приберечь эти персики на потом, – сказал мальчик дракону, – но ты сейчас голоден, а я сыт и доволен. Бери, они теперь твои.

Он бросил дракону оставшиеся фрукты, и тот проглотил их целиком за один раз.

– Благодарю тебя, Небесное дитя, это было восхитительно, – сказал дракон. – Ты поистине щедр. Хочешь прокатиться у меня на спине? Полетаем, повеселимся!

– Еще бы! – воскликнул младенец и ловко вскочил на спину дракону.

Дракон летал, кувыркался и переворачивался в воздухе, а Небесное дитя визжало от восторга и смеялось во весь голос. В какой-то момент, в разгар головокружительных пируэтов, дракон громогласно испустил газы, и из-под его хвоста вырвалось пурпурное облако с алыми молниями. Раздался громогласный пук! Оба разразились хохотом. Затем дракон издал сокрушительную отрыжку, и из пасти вылетела персиковая косточка. Это повеселило их еще больше. С того дня они стали лучшими друзьями и пустились в удивительные странствия как по небесам, так и по земле. Все их похождения, если бы кто-то собрал их в одну книгу, наверняка сложились бы в увесистый том. Особенно веселой считается история о том, как герои попали в лес, где жило целое войско злобных чудовищ. По ночам монстры выходили из убежищ и наводили ужас на жителей окрестных деревень. Есть дивный рассказ о том, как дракон и младенец развязали с ними войну, но мы оставим его на другой раз.

А между тем косточка, которую выплюнул дракон, летела, летела и приземлилась прямо в сад у дома бога Красной горы, а потом сама собой зарылась в землю. Ни один из четырех богов не заметил этого: все они крепко спали, впав в винную дрему. Сон их был так глубок, что никто не может сказать точно – спали они день, месяц, год или целую сотню лет. Если бы они и правда проспали сто лет, то, проснувшись, обнаружили бы в саду не прежних зверей-спутников, а их потомков – так сменяли друг друга твари из поколения в поколение, охраняя покой хозяев. Но боги бессмертны, а их чувство времени настолько отлично от человеческого, что вряд ли бы они и заметили разницу.

Первым от невыносимого желания справить нужду пробудился бог Синей горы. Все еще сонный и слегка ошарашенный сновидением, в котором он котом бродил среди кип книг в кабинете скорбящего историка, дух с трудом поднялся на ноги и побрел к уборной. Но, не пройдя и полпути, он с ужасом понял, что не успеет добежать. Не желая позориться перед друзьями, он свернул в сторону, в заросли бамбука, и там облегченно помочился с наслаждением, которое обычно никто не ценит. Подняв глаза к небу, бог заметил нечто странное.

Над горой, в сумерках быстро темнеющего неба висело зловещее облако – густое, пурпурное, с алыми молниями внутри. Бог Синей горы, конечно же, не мог знать, что это были проделки дракона.

– Недобрый знак, – озабоченно пробормотал бог. – Надеюсь, не предвестие раздора меж нами.

Закончив, он встряхнул мужское достоинство, убрал его и уже собирался вернуться к остальным с чувством глубочайшего удовлетворения, как вдруг заметил еще одну странность. Среди высоких бамбуковых стволов росло маленькое деревце, на котором висел один-единственный огромный персик. Бог Синей горы подошел поближе и прикоснулся к нему, завороженный безупречной формой и томящим обещанием вкуса. В этот миг он не желал ничего сильнее, чем сорвать плод и проглотить его целиком.

Он уже хотел сорвать персик, но не ведал, что вскоре после него, по той же самой причине, проснулся и бог Красной горы. Правда, мочевой пузырь у того был не так переполнен, как у друга, так что он без спешки прошел к уборной, спокойно справил нужду и, уже возвращаясь обратно, заметил в небе пурпурное облако с красными молниями. Оно заставило его остановиться.

– Недобрый знак, – пробормотал он. – Надеюсь, не предвестие раздора меж нами.

Он уже собирался продолжить путь, как заметил среди бамбука бога Синей горы. Любопытство взяло верх, и бог Красной горы направился в сад.

– Досточтимый друг! – окликнул он. – Что ты там делаешь в зарослях?

Бог Синей горы вздрогнул и обернулся с виноватым видом. Бог Красной горы нахмурился, поведение друга показалось ему подозрительным. Он заметил рядом с ним деревце с единственной веткой и огромным налитым персиком.

– Что это? – спросил он, приближаясь.

– Это мое, – поспешно ответил бог Синей горы. – Я нашел – значит, принадлежит мне.

– Что ты несешь? – бросил бог Красной горы, уставившись на плод, такой спелый, такой соблазнительный, что он тут же и сам попал под его чары.

– Говорю тебе – мое! – настаивал бог Синей горы.

– Ишь ты как! Это ведь мой сад. Ты не можешь просто ткнуть пальцем на что-то и сказать «это теперь мое»! Это моя земля!

– Почему не могу? Ты бы никогда его не нашел! Если бы ты не пришел, я бы уже давно его съел. А узнал ты о персике только потому, что тебе вечно надо везде совать нос.

– Ах вот как! Мне, значит, нельзя сунуть нос в собственный сад? Ты серьезно? Отойди от дерева, я хочу получше рассмотреть плод.

– Нет! Я сказал: «Мое»!

– Глупости!

И начался спор, голоса становились все громче, с каждой фразой накал все рос и рос.

Крики разбудили богиню Зеленой горы. Первое, что она увидела, открыв глаза, – зависшее над вершиной пурпурное облако с красными молниями.

– Недобрый знак, – пробормотала она. – Надеюсь, не предвестие раздора меж нами.

Тем временем боги Красной и Синей горы продолжали пререкаться так яростно, что о сне не могло быть и речи. Богиня поднялась и пошла посмотреть, что происходит. Подслушав спор, она быстро поняла, из-за чего шум, и, заглянув в заросли, тоже увидела персик. Едва она заметила плод, тот тут же околдовал и ее. Она тоже захотела его попробовать. Правда, никаких оснований требовать его себе у нее не было. И все же…

– Ради нашей дружбы и гармонии… – сказала она, прерывая горячий спор.

Оба бога вздрогнули от неожиданности, увидев перед собой подругу.

– …мы должны поделить плод между собой. Посмотрите, какой он большой – вполне хватит на всех.

Боги Красной и Синей горы нахмурились и недовольно переглянулись.

– А с чего ты вообще решила, что тебе положена доля? – буркнул бог Синей горы. – Это ведь не ты нашла этот персик.

– И это не твой сад, – добавил бог Красной горы, – а мой. Все, что тут растет, принадлежит мне.

С этими словами все трое завелись пуще прежнего по поводу персика.

Бог Красной горы в пылу ярости вышагивал по зарослям, размахивая руками, – и вдруг наступил прямо в лужу, оставленную богом Синей горы.

– Ах, чтоб тебя! – взвыл бог Красной горы, отдергивая ногу. – Грязное животное! Еще и сад мой осквернил, как какой-нибудь зверь! Отвратительно!

– Не ори на меня! Сам вляпался, неуклюжий боров!

– Поцелуй меня в задницу!

– В твою жирную прыщавую обезьянью задницу? Ни за что!

Не желая стоять в моче, все трое вышли из бамбуковой рощи, продолжая ругаться.

Тем временем проснулась богиня Желтой горы. Увидев пурпурное облако с красными молниями над вершиной, она прищурилась и пробормотала:

– Недобрый знак, надеюсь, не предвестие раздора меж нами.

Так как остальные трое были неподалеку, богиня Желтой горы отлично слышала их перебранку. Узнав, из-за чего именно разгорелся столь шумный спор, она испытала неудержимое любопытство. Осторожно, чтобы ее не заметили, богиня обошла сад, проскользнула в бамбуковую рощу и увидела тот самый персик. Он оказался столь соблазнительным, что она не смогла устоять. Богиня сорвала плод, спрятала его в широкий рукав одеяния и незаметно вернулась.

– Ох, невозможно уснуть, когда вы трое кудахчете, как взбесившиеся куры, – сказала она, спускаясь вниз с террасы, будто только что проснулась. – Да уж, достойное завершение дня – все испорчено вашей мелочностью. Вам должно быть стыдно – ведете себя как жадные дети. Я ухожу домой.

Она позвала своего спутника – оленя-дракона. Тот подбежал и склонил голову, чтобы госпожа могла взобраться. Удобно устроившись на его спине, богиня Желтой горы дала знак – и зверь встряхнул серебряными рогами и золотыми чешуйками на шее. Затем одним мощным прыжком перемахнул через стены дома бога Красной горы и, продолжая грациозно скакать по воздуху, унес хозяйку домой.

Не успели они далеко улететь, а богиня уже не выдержала. Достав персик из рукава, она принялась есть. Это было лучшее, что она когда-либо пробовала. Сочный, сладкий, совершенный персик. Она проглотила плод в несколько больших укусов и выплюнула косточку, выдохнув с глубоким удовлетворением.

Тем временем оставшиеся боги, пристыженные словами подруги, нехотя согласились поделить персик между собой на три части. Но, подойдя к дереву, они обнаружили, что плод исчез.

Мгновение они стояли в оцепенении, а затем бог Красной горы и бог Синей горы обрушились с обвинениями на богиню Зеленой горы: дескать, она воспользовалась моментом, пока они спорили, и утащила персик. Богиня вспыхнула от ярости – обвинения задели ее до глубины души не в последнюю очередь потому, что втайне именно так она и хотела поступить. Осыпав обоих богов проклятиями за клевету, она гордо удалилась к своей спутнице – осенней птице, села ей на спину и взмыла в небо.

Двое богов, переполненные обидой из-за утраченного персика, который каждый считал по праву своим, обнаружили, что им больше нечего было сказать друг другу. Бог Синей горы вскочил на своего спутника – сияющего тигра – и умчался прочь. Когда он скрылся за горизонтом, бог Красной горы проклял и этот день, и вероломных друзей. Он вернулся в дом и попытался помедитировать, но не смог – гнев продолжал кипеть в нем, не давая очистить разум. Тогда он решил выйти на прогулку вместе со своим спутником – огненным медведем.

К вечеру, когда солнце уже клонилось за дальний край неба, бог Красной горы возвращался домой и вдруг заметил на земле персиковую косточку. Она лежала по пути к вершине, где жила богиня Желтой горы, и он тут же понял, кто съел плод. Ярость снова охватила бога Красной горы. Он громко проклинал богиню Желтой горы за обман, бога Синей горы за то, что тот с самого начала не дал ему съесть плод в его собственном саду, богиню Зеленой горы за то, что та пыталась урвать себе кусок, не имея на то ни малейшего права.

Он поклялся, что больше никогда не будет иметь дела с такими лживыми друзьями. И в этот самый час бог Синей горы и богиня Зеленой горы пришли к точно такому же решению. Да и богиня Желтой горы вознамерилась держаться от остальных подальше – из страха, что ее тайна откроется и друзья узнают, кто на самом деле съел персик.

Четверо прежних друзей с гор Четырех зеленых матерей отдалились друг от друга. Каждый затаил обиду на других.

Так был нарушен прежний мир на вершинах – на смену гармонии пришла вражда.

Глава вторая
Жизнь I

Тоска по нерассказанной истории

Влюбленные лежали рядом, обнаженные тела соприкасались, а руки и ноги переплетались..

– Чем заканчивается эта история? – сонно спросила она.

– Я не знаю, – ответил он. – Не уверен, что у нее вообще существует конец. Не уверен, что у нее может быть конец.

– Печально это все.

– Почему?

– Все незавершенные истории повергают меня в тоску.

Он задумался над ее словами:

– Хм… тоска по незавершенным историям…

– Возможно, только поэтому я и продолжаю работать, – сказала она. – А может, и все мы. Мы всего лишь пытаемся уйти от грустных мыслей.

– Ты снова думаешь о женщинах из Лучезарной династии, чьи истории так и не были рассказаны?

– Ах, спасибо, что напомнил, – с показной язвительностью ответила она, – у меня же рукопись до сих пор не готова. А по-хорошему, я сейчас ею и должна заниматься.

Они рассмеялись.

Она дорабатывала докторскую диссертацию, чтобы издать ее в виде более удобоваримой книги. Темой ее исследования была история женщин в эпоху Лучезарной династии. Затея была весьма дерзкой, учитывая, что период славился особенно жестким патриархальным укладом: женщинам было запрещено участвовать в общественной жизни, им был закрыт доступ к образованию, а во многом и к самовыражению. Из-за скудости документальных свидетельств даже о жизни женщин высшего сословия значительная часть ее книги строилась на нетрадиционных источниках, позволяющих воссоздать образы тех, кого вытеснили на историческую периферию. Глава, над которой она работала в данный момент, была посвящена историям того времени о призраках. Такие сюжеты зачастую представляли собой жалобы женщин, погибших при столь несправедливых обстоятельствах, что их души превращались в неупокоенных духов. Она доказала, что внимательное прочтение этих историй может дать представление о тех унижениях и страданиях, которые терпели женщины. На защиту им рассчитывать не приходилось – и им оставалось лишь прибегать к сверхъестественным средствам, чтобы выразить скорбь и гнев и, хотя бы частично, добиться справедливости.

– Но должен же быть способ закончить твое повествование, – сказала она.

– Историческая наука пока не может мне помочь, – ответил он. – В архивах слишком мало сведений, не осталось ни текста, который можно было бы проанализировать, ни материальных следов, которые можно было бы изучить. Ничего. Этот сюжет начинается очень просто, потом распускается во всей своей сложной красоте… а затем просто прерывается, превращается в ничто.

Она выдержала паузу.

– Если через историю ничего не получается сделать, – сказала она, – то, может быть, стоит сменить подход?

– Что ты имеешь в виду?

– Я почему-то вспомнила о работах Саидии Хартман.

– И что там?

– Она изучала трансатлантическую работорговлю, потому что хотела написать историю от лица рабов. И она тоже столкнулась с огромным перекосом в источниках: подавляющее большинство свидетельств написаны от лица работорговцев и рабовладельцев, а от самих рабов – почти ничего. Хартман заключает, что в условиях такого неравенства следование классической методологии исторической науки делает исследователя соучастником в замалчивании и подавлении голосов угнетенных. И именно в такой ситуации, утверждает она, стоит применять инструмент, который она называет «критическая фабуляция» или, чтобы было понятнее, «критическое вымысливание». Под этим она понимает использование личных размышлений и воображения историка для того, чтобы попытаться передать, что чувствовали те, кому не дали права говорить – чтобы поведать историю от их имени.

– Но как применить «критическое вымысливание» в моем случае? Я ведь не описываю страдания реальных людей. У меня лишь обрывки мифов без концовок.

Она ненадолго задумалась.

– Хартман все же подходила к материалу как историк. Историк, который вынужден прибегать к воображению, чтобы рассказать полную историю своих героев. А ты работаешь с мифами. А что, если… что, если попробовать идти с противоположной стороны?

– В смысле?

– Начать с художественного вымысла, а затем использовать исторические материалы, чтобы рассказать ту историю, которую иначе нельзя было бы поведать? Или, по крайней мере, заполнить пробелы – там, где, как ты сам сказал, все прерывается.

– Разве это не историческая беллетристика?

– Нет, – сказала она и вдруг резко села, взбудораженная своими же мыслями. – Потому что в исторической беллетристике автор старается воссоздать прошлое для читателя через эффект подражания.

Он придвинулся ближе, пока она продолжала:

– А я говорю о гибридном тексте – наполовину художественном, наполовину историческом тексте, который намеренно подчеркивает разрыв между этими двумя формами, тогда как историческая беллетристика обычно пытается его скрыть. Точно так же, как Хартман стремилась выйти за рамки традиционного исторического письма, ты мог бы выйти за рамки традиционного литературного письма. Нарушить банальное правило «показывай, а не рассказывай» – и давать пояснения к рассказу от лица историка, когда это нужно. Вместо «критического вымысливания» можно было бы назвать это… «повествовательной историей». И с ее помощью ты смог бы дать сюжетам завершение, не бросая нас в подвешенном состоянии только потому, что академическая наука требует соблюдать правила.

– Ты сейчас говоришь о совершенно новом жанре, – заметил он.

– Возможно.

Историк задумался.

– Не знаю, смогу ли я создать что-то полностью новое без опоры на источники, – сказал он. – Мой внутренний академически правильный историк будет этому сопротивляться. Звучит как что-то очень странное, если честно.

– Но разве это будет сложнее, чем то, что ты уже делаешь как прилежный историк? Ты и так разбираешь сомнительные факты, имеешь дело с противоречивыми свидетельствами, подделками. Читаешь между строк. Восполняешь пробелы.

– Возможно, не сложнее, – ответил он, – но здесь проблемы иного рода. Не уверен, хватит ли у меня воображения на такое. К тому же мне даже нравится строго придерживаться академических канонов.

Они снова засмеялись.

– Заканчиваем акт самоуничижения, – сказала она. – Я уверена, что ты способен на всё.

Он посмотрел на ее лицо, так близко, почти касаясь его, и залюбовался тем, как оно светилось в полосах отраженного солнечного света, пробивавшегося сквозь щели в жалюзи. Он поцеловал ее в губы и прижал к себе еще крепче, впитывая тепло ее тела и ее нежность.

Они еще немного полежали, но потом почти одновременно начали подниматься – как будто заранее условились, что пора. Оделись молча, по очереди сходили в ванную, чтобы привести себя в порядок. Когда все было готово, они направились к выходу.

У дверей их уже ждал пушистый кот с серо-голубой шерстью. Женщина опустилась на одно колено и почесала его за ушами и по щекам. Кот довольно замурлыкал.

– Прощай, Сияющий тигр, – сказала она с ноткой сожаления.

Они покинули его дом, обошли квартал и дошли до кафе за углом, где всегда заказывали одни и те же напитки. Сели в тихом углу у большого окна, откуда открывался вид на перекресток с редким движением – в то утро улица была почти пуста. Они молчали, попивая кофе, слушая игравшую в заведении музыку: печальное адажио из симфонии «Избирательное сродство» Адриана Леверкюна заполняло собой все пространство. С каждым глотком тепло недавней близости уходило, сменяясь холодком в душе.

– Я… я больше так не могу, – произнесла она тихо, не отрывая взгляда от окна. – Мой парень… он возвращается завтра. И я не хочу… – Она осеклась и опустила голову.

Он почувствовал, как в груди кольнуло. Он ждал этих слов последние дни – может быть, с самого начала их близости. Но по-настоящему его ранило другое: то, как слабо он чувствовал боль. Быстрый укол – и вновь притупленная пустота, его постоянное состояние. Он все еще ощущал к ней глубокую привязанность – и потому попытался сделать все, чтобы ей было как можно легче.

– Я понимаю, – сказал он мягко. – И… не переживай.

– Но… ты точно будешь в порядке? – спросила она, глядя на него с тревогой.

– Все будет хорошо.

Его ответ прозвучал так формально и неубедительно, что у нее на глазах выступили слезы.

– О нет… – прошептала она, быстро отворачиваясь и протирая глаза.

– Да не переживай ты, правда, все нормально, – попытался он ее успокоить. – Я понимаю, как это звучит, но я обещаю: со мной все будет в порядке. К тому же… это не твоя обязанность – заботиться обо мне. У тебя есть своя жизнь. Я буду очень скучать по тебе, но… я все понимаю. И я… благодарен.

Она откинулась на спинку стула и снова уставилась в окно.

Они долго молчали.

– Я… думаю, мне пора, – наконец сказала она.

– Я могу подвезти тебя…

– Нет, спасибо. Я поеду на метро. Я… я пойду, ладно?

– Ладно.

Он уже начал подниматься, чтобы обнять ее на прощанье, но она отвернулась, вставая из-за столика.

– Береги себя, – сказала она и поспешно вышла из кафе.

Он внимательно наблюдал, как она быстро направилась к пешеходному переходу, где уже собралось с полдюжины человек. Мир будто застыл в ожидании. Потом загорелся зеленый свет, и она вместе с остальными перешла улицу. Он следил за ее ярко-желтым пальто, пока она не дошла до входа в метро и не скрылась в его недрах.

Когда она исчезла из поля зрения, он откинулся на спинку стула и ощутил абсолютную пустоту. «Чучело человека – вот что я, – подумал он, – казалось бы, развалился и собрал себя заново, только вот внутри теперь пусто, осталась только оболочка прежнего меня». Он горько усмехнулся этой мысли и сделал глоток из чашки.

С момента гибели жены прошло чуть больше полугода. Она возвращалась из поездки, и вертолет, в котором она летела, потерпел крушение. Парализующее чувство пустоты в момент получения известия о ее смерти так и не отпустило его. Он ясно осознал: ему суждено оставаться в этом состоянии – отстраненности от мира и от собственных чувств – до конца дней. Он знал, что близким было бы проще, если бы он просто разрыдался, сломался от горя. Это показалось бы им более «живым», чем постоянная отчужденность и рассеянность. Но он не чувствовал ни малейшего желания меняться ради чужого спокойствия – и не мог заставить себя испытывать то, чего в нем больше не было.

Он подумал о молодой коллеге, которая только что ушла, вспоминая, как неожиданно завязались их отношения. Она была по природе доброй и щедрой, пользовалась любовью у студентов – за искреннюю вовлеченность и готовность поддержать в любой момент. Не раз она выходила за рамки обязанностей, чтобы помочь тем, кто оказался в трудной ситуации, – и не просто проявляя внимание, а находя реальные решения их проблем как внутри университета, так и за его пределами.

Когда погибла его жена, она, как и следовало ожидать, провела много времени рядом, заботясь о нем. Ему было искренне приятно ее участие, но он не мог не гадать – не связано ли это с какой-то похожей трагедией, которую она пережила раньше. Позже, когда они уже подружились, он узнал: в средней школе она потеряла любимого старшего брата – он погиб в результате несчастного случая. Так что она знала, что такое утрата и какую опустошающую силу она может иметь для тех, кто остается с ней жить.

Он почти ничего не помнил с похорон жены – все прошло в каком-то тумане. Но почему-то ясно запомнилось, как кто-то из коллег тогда плакал – открыто, не сдерживая себя, почти теряя над собой контроль. Тогда как он сам не смог пролить ни одной слезы.

В последующие дни он понял, что не в силах оставаться в доме, где все напоминало о ней. Он обратился к шурину, владельцу агентства недвижимости, с просьбой продать дом. Тот отнесся с пониманием и устроил все максимально быстро. Благодаря этому историк смог переехать в небольшую квартиру, откуда можно было пешком дойти до университета.

Только когда он уже подписал договор аренды, его осенило: а зачем, собственно, он выбрал место рядом с кампусом, если ему предоставлен академический отпуск – и он даже не знал, вернется ли вообще к преподаванию? Финансово он был полностью обеспечен – не только за счет профессиональных успехов, но и благодаря огромному наследству от жены. Он понимал, что изоляция не лучший способ справиться с горем, но мысль о возвращении к людям, к лекциям, к студентам вызывала такое отвращение, что он не мог даже представить себе это в обозримом будущем.

Когда юная коллега начала навещать его в новой квартире, он понял, что она единственная, с кем он может находиться рядом. Она обеспечивала ему необходимый минимум общения, в основном говоря о пустяках: о работе, делах в университете, новостях с кафедры. Ему все это было уже безразлично, но он был благодарен за то, что она не задавала вопросов о его чувствах и не пыталась изменить его поведение. Со временем она стала заходить все чаще, объясняя это тем, что ей нужно немного отдохнуть от диссертации и проветрить голову, а парень уехал в долгую командировку. Хорошо было и то, что Сияющий тигр – кот жены, который обычно был нелюдим и чужих сторонился, – к ней почему-то сразу проникся симпатией и с удовольствием подбегал за почесываниями. Больно было видеть, как кот скучает по хозяйке: он бродил по квартире, будто ища ее, а потом долго смотрел на хозяина полным тоскливого упрека взглядом. Присутствие коллеги, казалось, хоть немного облегчало страдания Сияющего тигра.

Однажды – как будто смерти жены ему было мало – он неудачно подвернул ногу, спускаясь по лестнице. Передвигаться стало трудно, и квартира быстро пришла в запущение – он и в здоровом состоянии не слишком заботился о быте, а теперь тем более. Когда коллега пришла навестить его, то осмотрелась и с порога заявила, что пора прибраться. Он возразил с жаром, но она не обратила на это никакого внимания, а сразу достала из шкафа пылесос и все чистящие средства, которые у него имелись, и принялась за дело. Ему стало неловко: во‐первых, из-за того, что он не может помочь, во‐вторых, из-за самой необходимости в такой помощи. Он ретировался в кабинет, решив хотя бы не мешать. Сел за письменный стол, попытался сосредоточиться на работе, – но вскоре застыл, бездумно уставившись в окно. Вдалеке над серым городским ландшафтом величественно поднимались вершины Четырех зеленых матерей. Под лучами дневного солнца зеленая и желтая листва на склонах переливалась, и горы казались и сказочными драгоценностями и живыми гигантами. Его взгляд оставался пустым: он смотрел на это великолепие, не чувствуя ничего: ни мыслей в голове, ни отклика в сердце.

Он все еще смотрел в окно, когда она вошла, чтобы сказать, что закончила уборку и собирается домой. Он поблагодарил ее и попрощался, затем снова погрузился в бездумное созерцание. Прошло какое-то время – он был уверен, что она уже ушла, – но когда он повернулся, то с удивлением увидел ее в дверях: она стояла и смотрела на него. Следующим сюрпризом стало то, что она подошла и села к нему на колени. Обняв его за плечи, она прижалась к нему головой и крепко обняла. Он долго не мог расслабиться, но в конце концов сдался – с уставшей, изможденной покорностью. Он по-прежнему не мог выпустить наружу свое горе, но обнял ее крепко, как будто от этого зависела его жизнь, так утопающий вцепляется в спасательный круг. Они молчали, сливаясь в тишине объятий. Потом посмотрели друг другу в глаза. Прошло еще немного времени – и они поцеловались. Они просидели так еще пару минут, привыкая друг к другу, изучая друг друга, пока не решились отправиться в спальню и заняться любовью. Он почти ничего не запомнил – было ли это нежно или торопливо, неловко или красиво. Но он точно запомнил чувство огромного облегчения после. Это было как краткий побег из-под гнета траура, мгновение, в котором он снова почувствовал себя хоть немного живым.

Она оделась и ушла в такой спешке, почти в панике, что он решил: все, что между ними произошло, она восприняла как ужасную, постыдную ошибку – и больше никогда не вернется.

Три дня спустя, когда его нога почти перестала болеть, коллега вдруг явилась к нему с едой навынос. Они беседовали так, будто ничего особенного не случилось, и он решил, что, вероятно, это было разовое недоразумение, о котором оба предпочли бы не говорить.

После ужина они вместе мыли посуду и разговорились о последних новостях, касающихся экологической обстановки в районе протекающей через город реки Божественной птицы. Он рассказывал о чем‐то увиденном во время поездки по реке, как вдруг в голову ударило воспоминание с жене. Она сидела, глядя на сияющую в глубоком послеполуденном свете реку. Солнце падало так, что изумрудное платье отражало свет и окутывало ее фигуру мягким зеленым свечением. Он смотрел на нее, завороженный. Она обернулась, заметила его взгляд – и одарила его такой ослепительно теплой улыбкой, что у него перехватило дыхание. Он запомнил этот момент чистого совершенства – мгновение настолько сильное и светлое, что оно навсегда осталось с ним.

Поглощенный внезапно нахлынувшим воспоминанием, он оборвался на полуслове и застыл, стоя у раковины. Вода продолжала литься, стекая по тарелке в его руке. Он так и стоял, не двигаясь, пока она не подошла, не забрала тарелку, не положила ее в мойку и не закрыла кран. Затем она молча обняла его. Как и в прошлый раз, они просто постояли, прижавшись друг к другу, поцеловались и пошли в спальню.

Если бы он был в нормальном состоянии, возможно, его бы захлестнули мысли: он стал бы мучительно размышлять о том, что все это значит, насколько это правильно, каковы могут быть последствия – особенно для нее. Но даже их связь ощущалась им как нечто далекое, происходящее не с ним, а где-то в стороне, будто он сидел один в темном зале и смотрел фильм про себя. Не то чтобы он не волновался за происходящее, не испытывал чувств к ней – но все казалось каким-то нереальным, словно из сна.

Что же до нее самой, когда она позже размышляла о своем поступке, ей вдруг вспомнился повторяющийся сон, который мучил ее годами после смерти брата. Во сне она прыгала в темную водную пучину – густую, почти маслянистую – туда, где утонул брат. Она изо всех сил пыталась вытащить его, но он был слишком тяжелым, а вода ледяной. Она просыпалась в ужасе, захлебываясь от слез.

И теперь ей казалось очевидным: видя, как историк постепенно проваливается в молчаливую пучину горя, она чувствовала ту же неодолимую потребность – удержать его, вытащить обратно в мир, заставить остаться здесь. Сделать то, чего ей так и не удавалось сделать во сне для брата.

Затем они долго лежали в постели, прижавшись друг к другу, все разговаривали и разговаривали. Иногда к ним присоединялся Сияющий тигр: он царапал дверь, его впускали, и он усаживался у кровати, наблюдал за ними. Сначала они тщательно избегали любых тем, связанных с новыми отношениями, беседы оставались в рамках привычного: научные вопросы, академические дискуссии, такие, какие можно было бы услышать в его кабинете, если бы дверь была приоткрыта. Но при этом они лежали нагие, в объятиях друг друга, то и дело ласково касаясь друг друга – мимолетно, рассеянно. Для него это был своего рода рай – хрупкий, эфемерный, но все же рай. И он знал: этот кусочек рая существует посреди огромной, ледяной, безжизненной пустыни внутри него.

Однажды вечером они сидели на диване в гостиной и смотрели фильм – очередную нашумевшую фантастическую сагу, которая быстро утомила бесконечными сражениями между добрыми и злыми силами. Он решил спросить, не скучно ли ей, но вместо этого застыл, глядя на ее лицо. Его вдруг охватило глубокое чувство благодарности за ее присутствие.

– Так мило с твоей стороны – быть здесь со мной, – сказал он. – Ты очень добрая.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Но затем отвела взгляд, и ее лицо вдруг помрачнело.

– Это… это не совсем так.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не такая уж добрая, – сказала она отстраненно. – Не по-настоящему.

– Почему ты так говоришь? – удивился он. – После всего, что ты сделала для меня, для студентов…

– Я скорее стараюсь быть… полезной, полезной людям. Но, может быть, я делаю это, лишь чтобы скрыть… то, насколько бессердечная я на самом деле.

– Бессердечная? О чем ты? – Он нахмурился, потянулся за пультом, выключил раздражающий его фильм.

Она замолчала, задумалась.

– Все любили моего старшего брата, – сказала она. – Родители, родственники, учителя, одноклассники. Он был умным, красивым, по-настоящему добрым. Получал грамоты за успехи в учебе, выигрывал соревнования по бегу и плаванию. Защищал одноклассников от хулиганов. Вот таким он был. Я тоже его обожала. Он был замечательным братом: всегда находил для меня время, играл со мной, никогда не кричал на меня. Я помню, что порой приставала к нему, вела себя как навязчивая сестренка, а он ни разу не вспылил, не прикрикнул. Когда он погиб в горах, все страшно горевали. Особенно потому, что… были обстоятельства, которые могли указывать на то, что это было самоубийство.

– Правда? Что случилось?

– Я… не хочу об этом говорить.

– Хорошо, – мягко сказал он, уважая ее сдержанность.

– На него возлагали огромные ожидания, – продолжила она. – В первую очередь родители, но и все вокруг тоже. В тот год он готовился к вступительным экзаменам, и все были уверены, что он сдаст их блестяще. После его смерти некоторые близкие друзья рассказали мне, что он испытывал сильный стресс, был подавлен – из-за всего напряжения, из-за того, как много связывали с ним и с его будущим. Но дома он этого не показывал. Он не мог говорить об этом с родителями, они люди старой закалки, из провинции, не умеют говорить о чувствах. И он должен был оставаться сильным – быть для меня защитником, старшим братом. Почти каждый день он спрашивал, как у меня дела, и всегда выслушивал, даже если я несла какую‐то чушь. И только после его смерти я поняла, о чем ни разу не спросила: как он сам? Ни разу. Я задумалась: а спрашивал ли его об этом кто-нибудь вообще? Все, наверное, думали, что он же умный, популярный, у него все всегда получалось, значит, и переживать нечего. Может, он и покончил с собой просто потому, что никто не спросил, как он себя чувствует. Может быть, если бы я просто догадалась спросить…

Она замолчала, чтобы прийти в себя.

– Впрочем, – сказала она тише, – я не знаю, покончил ли он с собой. Это не доказано. И я очень надеюсь, что он не наложил на себя руки.

Она вновь замолчала, погрузившись в мысли.

– Как я уже говорила, – продолжила она после паузы, – мои родители – очень консервативные люди. Они родом из той же маленькой деревни, где жили их предки, мелкие крестьяне, выращивали гаолян, разводили свиней. Они были первыми в своих семьях, кто получил нормальное образование и переехал в город, нашел офисную работу. Но внутри они так и остались простыми деревенскими людьми. И, если честно, они совершенно не понимали, как справиться с горем от потери любимого сына. После его смерти они стали… злыми. Просто злыми людьми. Отец начал пить, часто ввязывался в драки в забегаловках. Мама постоянно срывалась, кричала, придиралась ко всему подряд. Я тоже нелегко это переживала, но старалась, как могла, облегчить обстановку дома. Взяла на себя все дела и поручения, которыми раньше занимался брат. Старалась быть веселой, улыбаться, держать все под контролем. Это было ужасно тяжело – особенно рядом с людьми, которые все время на взводе. И как-то раз мама начала кричать на меня из-за того, что я не так постирала белье. И я сорвалась. Накричала в ответ. А она просто взорвалась. Потом… – Она замолчала.

– Что потом? – тихо спросил он.

– Я не помню, что именно она сказала. Не дословно, конечно. Думаю, я просто вытеснила это из памяти – было слишком больно. Но суть была в том, что умереть должна была я, а не мой брат.

– Ох… – Он не знал, что сказать.

– Я… я не могла поверить в то, что услышала. Просто стояла в оцепенении. Потом пошла к себе в комнату и разрыдалась. Сильнее, чем когда-либо раньше. Даже на похоронах я так не плакала. Кажется, я слышала, как мама встала за дверью, но она так и не зашла. Даже не постучала. После этого я просто перестала пытаться. Почти перестала общаться с родителями. Я не стала бунтующей, взбесившейся дочкой, как могло бы быть. Наоборот – я меньше встречалась с друзьями, больше училась. Все свободное время тратила на дополнительные задания и книги. Делала домашние дела, садилась за стол вместе с родителями, но почти не разговаривала с ними. Решила: раз им плевать, я буду вести себя как квартирантка. Так все и продолжалось до конца школы. Потом я сдала вступительные экзамены и поступила в Национальный университет Дитя Дракона – по стипендии. Это было то, чего ждали от моего брата. Я даже не сказала родителям. Они узнали от директора школы: он позвонил домой, чтобы поздравить. В тот же вечер, когда я сидела у себя и занималась, отец зашел и сел на край кровати. Он стал меньше пить за последний год, но остался довольно злобным человеком. Спросил, правда ли, что меня приняли в Дитя Дракона по стипендии. Я ответила: «Да». Он задал еще несколько вопросов: когда учеба начинается, что мне нужно и так далее. Я отвечала коротко. А потом он просто сидел, будто собирался с силами. Я знала, как ему тяжело – он от природы замкнутый, и говорить о чувствах для него всегда сложно. Но после паузы он наконец выдавил из себя: «Мама рассказала мне, что она сказала тебе тогда… после смерти брата. Она не это имела в виду». И тут же вышел из комнаты.

Это может прозвучать странно, но я пришла в ярость. Хотелось кричать, бить кулаками в стены, уйти из дома и никогда больше не возвращаться. Меня по-настоящему взбесило, что мама не нашла в себе сил сказать это мне в лицо, ей понадобилось, чтобы это за нее сделал отец. За трусость я возненавидела ее еще сильнее. То, что сказал отец, конечно, вовсе не было извинением, мне снова показали, где мое место. Да, я понимала: отец пытался сказать, что я молодец, что он гордится мной… но так и не смог произнести эти слова. И все это только напомнило мне: после смерти брата они перестали уделять мне внимание, хотя мне было так же больно, как и им. Я ведь тоже была их ребенком, они должны были меня поддержать. Вместо этого я заботилась о них, пока они тонули в собственных злости и горе, забыв обо мне. Но… больше всего меня по-настоящему злит… и до сих пор…

Она замолчала, чтобы успокоиться.

– То, что сказал отец… это неправда. Мама действительно имела в виду то, что сказала. Если бы он был до конца честен, он бы признал: такое не стоило произносить вслух. Но правда в том, что… если бы им дали выбор, кого из детей потерять… даже вопроса бы не стояло. Они бы без колебаний пожертвовали дочерью ради любимого сына. И зная это… я просто не могу…

Она снова выдержала паузу, чтобы сдержать волнение.

– В общем, – продолжила она спустя некоторое время, – в первую же неделю учебы в университете я познакомилась с тремя девушками из провинции. Они собирались снимать двухкомнатную квартирку. Четвертая, с которой они должны были жить, по какой-то причине отчислилась, и они были в отчаянии – срочно искали соседку. Не особо раздумывая, я предложила свою кандидатуру. Устроилась на работу в университетскую библиотеку, чтобы платить свою долю за жилье, и съехала от родителей, ничего им толком не рассказав. Я видела, что они были удивлены и расстроены, но не настолько, чтобы попытаться меня удержать. Весь бакалавриат я прожила с этими девушками, и мы до сих пор близкие подруги. А на последнем курсе я получила грант на учебу за границей в магистратуре. Пока была за рубежом, звонила родителям пару раз в год – на Новый год по лунному календарю, на дни рождения. Они тоже поздравляли меня. Но разговаривать нам было не о чем. Мы всегда завершали разговор словами о том, что международные звонки слишком дорогие. После возвращения я навещала их, но всегда уезжала сразу после обеда. Я знаю… если бы я была лучше… Лучше как человек, лучше как дочь, то я бы, наверное, посочувствовала тому, через что им пришлось пройти. С их воспитанием, с их опытом – они просто не знали, как жить после смерти сына. Но я до сих пор злюсь на маму за то, что она сказала. И чувствую глубокую обиду за их равнодушие. Я не могу им это простить. Я понимаю, что тем самым наказываю их – лишаю их отношений с единственным оставшимся ребенком. Но все равно считаю, что они не заслуживают того, чтобы я была частью их жизни. И даже не уверена, что они этого хотят. Когда я стараюсь помочь другим, возможно, это лишь способ убедить себя, что я не такая уж ужасная. Может, я даже перегибаю. Но внутри я все равно знаю: я нехорошая.

Она повернулась к нему:

– Как я могу быть хорошей, если я отрезала себя от родителей? Когда я познакомилась со своим парнем и мы пошли на первое свидание, мне сразу понравилось, что его жизнь совершенно не похожа на мою. В его прошлом не было ни намека на смерть. Его родители, бабушка с дедушкой, младший брат, старшие сестры – все живы, все здоровы. И все они спокойные, доброжелательные, уравновешенные люди, которые хорошо относятся друг к другу. И он всегда по-доброму относится ко мне. Рядом с ним легко, спокойно.

Она замолчала, опустив взгляд. Он взял ее за руку и мягко сжал.

– Мне так жаль, что тебе пришлось все это пережить, – сказал он. – Но ничто из этого не делает тебя плохим человеком. То, что сказала твоя мать, – это была рана, нанесенная в самый страшный момент твоей жизни. И она у тебя до сих пор не зажила. И то, что на это нужно время, и то, что тебе пришлось отдалиться от родителей, чтобы залечить ее, – это нормально. Ты хороший человек. И я безмерно благодарен за то, что ты есть в моей жизни.

Они поглядели друг другу в глаза, затем поцеловались и обнялись. Какое-то время они сидели в молчании.

– О чем ты думаешь? – спросила она, заметив его глубокую сосредоточенность.

– Прости, но… я не помню, как ты училась у нас в университете.

Она коротко рассмеялась.

– Это нормально, – заверила она. – Я тогда почти не бывала на кафедре, потому что училась на подготовительном отделении для поступления на юрфак. Мне понадобилось два года, чтобы понять: я ненавижу юриспруденцию и совершенно не хочу быть юристом. Но я ходила на два твоих больших лекционных курса. Именно тогда поняла, что история – мое истинное призвание. Только там было человек сорок или пятьдесят, а все работы проверяли ассистенты, так что неудивительно, что ты меня не запомнил.

– А ты не думала прийти ко мне, когда решила поступать в магистратуру по истории?

– Думала… – Она усмехнулась, предвкушая признание. – Но я слишком тебя боялась. Серьезно, ты же тот самый великий ученый, который доказал, что целый период нашей истории – подделка! А твои лекции… они были потрясающие. Я всегда шла на них с восторгом, даже на те, что начинались утром. Была одна вещь, которую ты тогда сказал… Она мне особенно запомнилась. Я часто думала об этом потом. Ты говорил, что, когда цивилизация рассказывает о себе, она начинает с мифов – о богах и чудовищах. Потом, по мере развития, приходит к истории – рассказывает о великих личностях и их великих делах. А в современную эпоху ее все больше начинают интересовать судьбы обычных людей, их мысли, их чувства. Ты назвал это движением от мифа через историю к жизни. На летних каникулах перед последним курсом я прочитала все твои книги и все статьи, которые только смогла найти. Просто знай: именно твои лекции и тексты сделали меня историком.

– Уверен, ты бы все равно пришла в науку, – сказал он. – Но признаю: мне очень приятно это слышать. И ты станешь отличным историком. Я ни капли в этом не сомневаюсь.

– Спасибо.

Они улыбнулись друг другу.

– То, как… – начал он, но запнулся, лицо стало озабоченным.

– Что такое? – спросила она.

– То, как я… справляюсь со всем этим, – произнес он неуверенно, – тебе это не напоминает… как твои родители переживали смерть брата?

– О нет, – быстро сказала она. – Совсем нет. Правда. Ты не злишься. Ты ведь никогда не злился, как они. Если бы ты стал злым, агрессивным, мне, наверное, было бы не по себе. Но ты не такой. Ты мягкий человек. Поэтому… все в порядке. Ну, в смысле, то, как ты это проживаешь – для меня это нормально.

– Хорошо.

– Ты говоришь так, будто не очень в это веришь. Хочешь рассказать об этом?

– Нет, – быстро ответил он. – Не особо.

– Ладно.

Он поцеловал ее в макушку.

В этот момент Сияющий тигр внезапно прыгнул на спинку дивана, а затем сиганул прочь, напугав и рассмешив их одновременно. Кот юркнул в одну из комнат и вдруг жалобно мяукнул. Почему – осталось загадкой.

Глава третья
Миф II

За пределами четырех зеленых матерей

За два дня до прибытия императора в новый город сказитель вновь уселся перед писцами, чтобы продолжить повествование о двух богах и двух богинях, живущих на вершинах Четырех зеленых матерей.

После истории с персиком, что разрушил их дружбу, боги разошлись в разные стороны, охваченные враждой. Каждый из них был вынужден искать новые способы заполнить бесконечные часы вечной жизни.

Богиня Желтой горы стала часто покидать жилище, уносясь на спине оленя-дракона в странствия по миру – к новым землям, рекам и горам, – наслаждаясь красотой неизведанных пейзажей.

Однажды, во время дальних странствий, богиня Желтой горы наткнулась на группу существ, передвигающихся плотной кучкой, словно испуганное стадо. Это были первобытные люди, одетые в шкуры, вооруженные заостренными палками, усталые, подавленные. Ей стали интересны эти дикие создания, и она направила оленя-дракона прямо к ним.

Когда люди увидели божественное существо – женщину в сияющих желтых одеждах, восседающую на покрытом золотыми чешуйками громадном звере с серебряными рогами, – они в ужасе и благоговении пали ниц, не смея поднять глаз на богиню.

– Кто вы такие и что делаете здесь? – спросила богиня Желтой горы.

Вождь – муж с длинной белой бородой – собрался с духом и пополз к богине на четвереньках.

– О великая богиня, мы всего лишь простой и скромный народ, ищущий себе новое пристанище, – проговорил вождь дрожащим голосом. – Мы пришли из мест, что когда-то были плодородны и безопасны, но, по неведомому проклятию, наложенному за неведомое преступление, наши посевы погибли, вода в колодцах протухла, а на деревню напали грабители. Нам не осталось иного выхода, кроме как отправиться на поиски нового края, где можно жить. Мы в пути уже очень долго, но так и не нашли подходящего места в этом огромном мире под Небесами. Мы голодны, мы близки к смерти. О великая богиня, если мы обидели тебя своим присутствием, смилуйся над нами, презренными. Еще одно несчастье – и мы точно погибнем, хотя все, чего мы хотим, – это жить в мире.

– Вы меня ничем не оскорбили. И если вы ищете добрую землю для жизни, я знаю такое место. Там нет людей. Хотите, я покажу вам дорогу?

– О великая богиня, если бы ты сделала это, мы были бы безмерно благодарны! Наша признательность не знала бы границ.

– Хорошо. Следуйте за мной.

Она неторопливо ехала верхом на олене-драконе, ведя обессиленных людей к земле у подножия Четырех зеленых матерей. Там она указала им не только место для поселения – у плодородных полей и чистой реки, полной рыбы, – но и с удовольствием начала учить их новым вещам. Увидев, что они живут в простых шатрах без должной защиты от непогоды, она научила их строить дома из дерева и глины. Земледелие их было примитивным, и она показала, как можно выращивать больше пищи с меньшими усилиями. Она помогла им приручить местных животных. Теперь теплая овечья шерсть шла на одежду и одеяла. Она научила их и вязать, и шить.

За несколько лет народ расцвел: они зажили в удобных домах, у них было вдоволь еды. Сначала богиня Желтой горы регулярно навещала их – делилась знаниями, поправляла ошибки, обучала новым умениям. Но вскоре стало ясно: это были стойкие и смышленые люди, которые прекрасно справлялись и сами. Это радовало и наполняло ее гордостью. Проходили поколения, и она наблюдала, как народ становится все крепче, богаче и многочисленнее. Деревня росла с каждым десятилетием, превращаясь в цветущее поселение.

Со временем в эту землю стали прибывать новые люди. Многие шли сюда, ведомые слухами о крае изобилия. Жители деревни принимали новоприбывших с радостью и, не забывая уроки доброжелательности богини Желтой горы, передавали им все, чему она их научила. Постепенно появилась еще одна деревня, затем другая, еще одна, пока вся земля у подножия Четырех зеленых матерей не заполнилась людьми. Они возделывали поля, ловили рыбу, охотились, строили дома и растили детей.

Между ними почти не было конфликтов: полей, зверья и места хватало всем. А еще их объединяла общая любовь к богине Желтой горы, которую они почитали как свою покровительницу, забыв прежних духов, что не дали им ни помощи, ни надежды.

Из уважения они не осмеливались изображать лик богини, но создавали статуи ее спутника – оленя-дракона с серебряными рогами и золотыми чешуйками. Через него они воздавали почести покровительнице.

Каждый месяц в определенный день, посвященный богине Желтой горы, люди прекращали всякую работу, пели, танцевали перед статуями и приносили дары, чтобы выразить благодарность и любовь к небесной заступнице. Со временем они даже стали называть себя народом Оленя-дракона.

Все это приносило богине Желтой горы неисчерпаемую радость.

Как-то бог Красной горы медитировал над обрывом, когда его покой нарушил странный шум. Он посмотрел вниз – и с удивлением увидел множество людей, собравшихся на равнине: они водили хороводы и пели.

С тех пор как он перестал общаться с другими горными божествами, большую часть времени бог Красной горы проводил в небесных сферах – в обществе знакомых вроде хозяина Небесного сада. Он регулярно бывал в Небесном царстве, где гостил у важных особ. Из-за частых и долгих отлучек он совершенно не замечал, что происходит внизу, у подножия гор – в частности, того, что в эти края стали переселяться многие люди.

Теперь же, наблюдая бурную жизнь на равнине, он решил выяснить, в чем дело. Сначала он хотел спуститься верхом на спутнике – огненном медведе, – но вовремя понял, что зверь только напугает людей. Поэтому бог Красной горы надел соломенный плащ и бамбуковую шляпу, приняв облик скромного странника, и неспешно направился вниз, где незаметно смешался с ликующей толпой.

Все, на что бы он ни взглянул, казалось ему интересным: большие деревни, шумные пиршества для всех, чтобы каждый мог наесться вдоволь, мелодичные песни над равниной и изящные танцы. Он был так увлечен этим живым и шумным миром, что даже подумывал: а не осчастливить ли этих людей каким-нибудь даром или благословением?

Но тут его взгляд упал на большую каменную статую оленя-дракона. Он остановился. Перед изваянием крестьяне складывали подношения: еду, ткани, плоды, украшения. И тут все стало ясно. Он понял, что процветанию люди были обязаны богине Желтой горы. Той самой, что когда-то украла персик, который по праву принадлежал ему.

Прошли сотни лет с того происшествия, но стоило ему лишь увидеть статую – и ярость вспыхнула вновь. Он решил отомстить. Разрушить все, что построили эти люди под покровительством богини. Уничтожить народ, которым она так гордилась.

Сначала он хотел призвать огненного медведя и велеть ему сжечь дотла все деревни, сотворить из этого края настоящий ад. Но затем ему пришла в голову другая мысль: сделать все исподволь, чтобы никто не догадался, кто виновник, сделать все так, как и богиня Желтой горы, когда она коварно и без шума украла у него персик. Да, решил он, эти люди падут, но от рук других людей.

Он покинул деревню и вернулся домой. Там он оседлал огненного медведя и взмыл в небо. Он полетел на встречу с хозяином Небесного сада. Тот выслушал его внимательно, а затем ответил серьезным тоном:

– Ты для меня как брат. Я сделаю для тебя все, что в моих силах. Но прошу, подумай еще раз о том, что ты задумал. К чему столько ярости из-за такой мелочи, да еще и спустя столько лет? Почему бы не отпустить все это и не помириться? Вы ведь были так близки. Боюсь, что то, что ты собираешься сделать, принесет страдания невинным – и ранит тебя самого.

– Мы были близки только потому, что я не знал, какие они на самом деле: лживые, эгоистичные, жадные, – отрезал бог Красной горы. – Когда я понял, кто они на самом деле, я больше не захотел иметь с ними ничего общего. Может, ты прав, мой друг, и за мое желание мести придется заплатить – и расплата будет нелегкой. Но сейчас я хочу довести дело до конца. Я хочу, чтобы они поплатились за все.

Поняв, что не сможет отговорить товарища от задуманного, хозяин Небесного сада тяжело вздохнул, смирившись с неизбежным. Он ушел в дом и вскоре вернулся с маленьким флаконом.

– Это самое крепкое вино, что я когда-либо делал, – сказал он богу Красной горы. – Думаю, именно это тебе и нужно.

Бог Красной горы взял бутылочку, поблагодарил друга, оседлал огненного медведя и вернулся к себе. Там он стал следить за домом богини Желтой горы, выжидая, пока та покинет его. Когда она улетела, он поспешил к ее колодцу и вылил вино в воду. Затем он взмыл в небо и исчез.

Тем вечером богиня Желтой горы вернулась домой довольная. Она только что понаблюдала за праздничным обрядом в свою честь. Набрав воды из колодца, она заварила чай и с наслаждением пила его, любуясь светом полной луны. Но едва богиня допила напиток, как почувствовала страшную усталость. Тело стало тяжелым, веки налились свинцом. Она прилегла – и мгновенно провалилась в глубокий, беспамятный сон.

Тем временем бог Красной горы летел много дней, пока не наткнулся на скопление людей – свирепых кочевых мародеров, промышлявших грабежами и налетами на деревни. На огненном медведе он опустился перед ними во всем своем величии, и люди, охваченные ужасом, пали ниц.

– Я давно наблюдаю за вами, – солгал бог Красной горы. – И, восхищенный вашей силой, ловкостью и отвагой, решил стать вашим покровителем. Мое предназначение – сделать из вас великий и могущественный народ. А чтобы стать великими и могущественными, вы должны первым делом оставить кочевую жизнь. Вам нужно осесть на земле, где вы сможете заложить город, который и станет первым камнем на дороге к славе и могуществу. И я знаю подходящую землю. Сейчас там живут люди, но они слабы и ничтожны – они рождены, чтобы стать вашими рабами. Я приведу вас на эту землю. Вы победите их и покорите. Их больше, чем вас, и, чтобы одолеть их, вам понадобится сильное оружие. Гораздо сильнее ваших копий и луков. Я научу вас, что надо сделать.

Так же как богиня Желтой горы обучила свой народ земледелию, строительству и ткачеству, бог Красной горы обучил кочевников добывать руду и ковать из нее мечи, топоры и доспехи. Он наставлял их в воинском искусстве и стратегии, заставляя день за днем оттачивать боевые приемы, пока они не научились сражаться как единое целое.

Когда армия была готова, бог Красной горы оседлал огненного медведя и повел их к земле у подножия Четырех зеленых матерей. Чтобы их не заметил народ богини Желтой горы, днем воины отдыхали, а с наступлением темноты шли маршем. Они взяли грозное оружие, облачились в доспехи и двинулись вперед под алыми знаменами с изображением огненного медведя.

Наказ бога Красной горы был краток:

– Убейте тех, кто сопротивляется. Покорите тех, кто сдается.

Прошла уже, наверное, целая вечность, и богиня Желтой горы внезапно пробудилась от глубокого сна и сразу почувствовала: что-то не так. С беспокойством она позвала оленя-дракона, и тот, постаревший и подавленный, пришел к ней. Ее сердце сжалось от тревоги, но она взобралась на его спину и спустилась с горы. И тогда она увидела страшную картину.

Прежде разбросанные среди плодородных полей деревни исчезли. На их месте теперь возвышался огромный укрепленный город с каменными постройками и запутанными улицами. Даже издали богиня Желтой горы разглядела, что он был густо населен: десятки тысяч людей толпились внутри стен. По улицам строем шагали отряды вооруженных солдат, повсюду сновали строившие новые здания работники.

Едва оправившись от потрясения, богиня приняла облик стрекозы и спустилась вниз, чтобы разобраться, что же все-таки произошло. Из разговоров людей она узнала ужасную правду: с тех пор как она уснула, прошло более шестидесяти лет. За это время пришло воинственное племя варваров, которое истребило народ Оленя-дракона и поработило уцелевших. Захватчики сожгли деревни, а выживших заставили возводить новый город: сначала – стены, затем – дворец для правителей, потом – грандиозный храм их богу.

Народ богини Желтой горы превратился в батраков и каторжников, день и ночь трудившихся под плетьми и мечами. Тела казненных за сопротивление висели на стенах как напоминание всем непокорным. Но и этого новым хозяевам оказалось мало. Богиня видела, как отряды воинов отправлялись в другие земли, чтобы захватывать новых людей – кого в рабство, а кого в войска. И хотя большинство обитателей города жило в нищете и страхе, население продолжало расти, как и армия завоевателей.

Богиня влетела в храм города и в главном зале увидела гигантскую каменную статую медведя, из тела которого вырывались языки пламени. Вереницы людей стояли на коленях перед идолом, возлагая на алтарь пищу, дары и монеты. Богиня мгновенно поняла, кто стоит за всем этим. Догадка лишь подтвердилась, когда она услышала, как новоявленные жители долины называли себя народом Огненного медведя.

Когда богиня увидела страдания тех, кого она когда-то оберегала и обучала, ее охватили скорбь и ярость. Сердце забилось еще быстрее, когда она обнаружила тайную сходку людей, собравшихся в доме для поклонения образу оленя-дракона. Культ богини Желтой горы был под строгим запретом, нарушение эдиктов каралось смертью. Священник объяснял собравшимся, что, хотя богиня до сих пор не ответила на мольбы о спасении, однажды она вернется, освободит их от рабства, прогонит угнетателей и восстановит гармонию, что царила до возникновения народа Огненного медведя.

Богиня Желтой горы больше всего на свете хотела позвать оленя-дракона, разнести все – дворец, храм, стены города – и вырезать каждого из варваров. Но она понимала: стоит ей напасть – и бог Красной горы обязательно придет сразиться с ней. И пока они будут вести битву, армия захватчиков устроит резню среди народа Оленя-дракона.

Нет, сказала она себе. Если я хочу по-настоящему отомстить и спасти свой народ, мне нужна другая тактика.

Мне нужны союзники.

Она вернулась домой, приняла истинный облик и отправилась к богу Синей горы и богине Зеленой горы. Те по-прежнему не разговаривали друг с другом: бог Синей горы был убежден, что богиня Зеленой горы украла персик за его спиной, а она злилась на него за ложные наветы. Но к богине Желтой горы они не испытывали злобы, так как не знали, что именно она и была виновницей давней ссоры. Богиня Желтой горы навестила их по отдельности и поведала обо всем, что произошло у подножия Четырех зеленых матерей. С горькими слезами она рассказала о страданиях своего народа, и ее рассказ привел божеств в ярость. Они и без того ненавидели бога Красной горы, а теперь были готовы объединиться, чтобы покарать его за жестокость и высокомерие.

Вернувшись домой, богиня Желтой горы приняла судьбоносное решение: чтобы разрушить власть бога Красной горы и созданную им цивилизацию, не раскрывая при этом своего участия, она собиралась отказаться от статуса горного божества и переродиться человеком среди своего народа. Человеком, но с необычайными способностями. Со слезами на глазах она простилась с оленем-драконом и отпустила его на свободу. Она пожелала искупить вину, разделив судьбу тех, кого не уберегла.

После прощания с хозяйкой олень-дракон отправился странствовать по миру. Он встречал удивительных существ, с одними заводил дружбу, с другими враждовал. Его приключений хватило бы на три тома, а то и на четыре. Однажды он встретил ученого мага, который превратил оленя-дракона в прекрасную женщину, и они зажили как муж и жена. Не хочу еще сильнее запутывать вас, но в итоге новоявленная особа попросила вернуть себе прежний облик, чтобы продолжить странствия. Перед расставанием она оставила ученому дитя – будущего великого героя, чьи подвиги достойны еще по меньшей мере шести томов.

Но сейчас не время для этих историй.

Итак, богиня Желтой горы вернулась в город в облике стрекозы, где нашла недавно забеременевшую рабыню. Ребенок в ее чреве еще не обрел душу. Богиня вошла в живот женщины, чтобы вселиться в тело ее будущего дитя.

The free sample has ended.