Read the book: «Хорошая мама vs Плохая мама. Я не злюсь»

Name: Хорошая мама vs Плохая мама. Я не злюсь
Author: Minna Dubin
ISBN: 978-5-389-27557-7

Font::

Minna Dubin

MOM RAGE: The Everyday Crisis of Modern Motherhood

Данное издание опубликовано с согласия Seal Press, импринта Perseus Books LLC, дочерней компанией Hachette Book Group, Inc. USA через Игоря Корженевского из агентства Александра Корженевского (Россия). Все права защищены.

* * *

Для мам, которые продолжают бороться.
Несмотря на гнев.

«Нередко женщины чувствовали себя сумасшедшими, когда правдиво рассказывали о пережитом опыте. Наше будущее зависит от здравомыслия каждой из нас, и мы заинтересованы в том, чтобы описать нашу реальность настолько подробно, насколько это возможно».
Адриенна Ричи.Женщины и честь: заметки о лжи (Women and Honor: Some Notes on Lying)

«Молчание и стыд заразительны, как и смелость, и речь. Даже сейчас, когда женщины начинают говорить о своем опыте, другие женщины выходят, чтобы поддержать их и поделиться своим. Выбивается один кирпич, за ним другой; прорывается плотина, и воды неистово несутся вперед».
Ребекка Солнит.Мать всех вопросов (The Mother of All Questions)

Пролог

Материнский гнев – это злость, которая поистине ослепляет. Я пришла в ужас, когда периодические всплески ярости стали происходить каждый месяц, затем каждую неделю, а потом гнев поселился у меня под кожей, не переставая зудеть ни на секунду. Я пыталась утешить себя: мол, всему виной четыре месяца плохого сна и гормональный сбой после отлучения малыша от груди. Но спустя два года ничего не изменилось. Я все также хлопала дверьми машины, срывалась на мужа посреди супермаркета и старалась занять чем-то руки, чтобы унять злость и не поднять на кого-нибудь руку. В итоге никаких оправданий для неконтролируемой злости у меня не осталось.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер. И тут на помощь мне пришел Google. Несмотря на то что иногда он может выдавать полную чепуху, тут он действительно помог. Набирая в поисковой строке «материнский гнев», я искренне надеялась, что не одна столкнулась с этим состоянием, что я не просто «истеричная стерва» (порой мы слышим эти обидные несправедливые слова о рассерженных женщинах, о женщинах в отчаянии).

И… да здравствует Интернет! В его темных и мрачных закоулках я отыскала эссе Энн Ламотт «Материнский гнев: теория и практика» (Mother Rage: Theory and Practice) от 1998 года. Сидя на диване, я читала его и громко смеялась в перерывах между рыданиями.

«В чужих домах мой ребенок обычно ведет себя как положено. Он не вытворяет всякие фокусы, не капризничает снова и снова до тех пор, пока родители его друзей, стиснув зубы, не попросят прекратить. Но в нашем доме он без конца надо мной издевается. И я буквально выхожу из себя»¹.

В своем эссе Ламотт рассказывала об оторванных кукольных головах и дверях, захлопнутых с такой силой, что фотографии и прочие безделушки падали на пол. Чем дальше я читала, тем больше узнавала себя. Мурашки по коже от прочитанного, но в то же время невероятное облегчение, ведь вот оно – доказательство того, что я вовсе не мама-монстр! Воодушевившись примером Энн Ламотт, я наконец-то выплеснула все, что накопилось, и облекла это в эссе, которое затем отправила в The New York Times. Его опубликовали под заголовком «Гнев: о чем молчат матери» (The Rage Mothers Don’t Talk About).

«Гнев живет во мне, заставляет ладони сжиматься в кулаки. Я хочу сорваться на ком-то. Я – это слезы, ярость и агрессия. Хочется кричать, рвать подушки, швыряться стульями и бить стены. Я хочу увидеть разлетевшиеся вокруг перья, опрокинутую мебель и дыры в гипсокартоновых стенах.
Если я начинаю злиться на трехлетнего сына, мне необходимо без конца повторять себе: “Только не срывайся на нем. Умоляю, не срывайся на нем”. Прикоснись я к нему в таком неадекватном состоянии, то лишь напугаю ребенка и сама сойду с ума от стыда. Я никогда не била своего малыша, но чувствую, что уже буквально на грани. И чтобы не пересечь эту грань, я, продолжая держаться из последних сил, сдергиваю с сына красный супергеройский плащ (застегнутый на липучку), подхватываю его на руки и резко кладу в кроватку. Если еще несколько лет назад, видя, как мать в автобусе шлепнула своего ребенка, я осуждала ее, то теперь только сочувствую. Поверьте, материнский гнев может изменить вас до неузнаваемости».

Сотни матерей со всего мира написали мне в ответ. Все послания сводились к одному: «Мне казалось, что я самая худшая мать в мире. Как же мне было стыдно!»

Стыд не любит быть выставленным на всеобщее обозрение. Но как только мы начинаем о нем говорить, дышать становится легче. Читая письмо за письмом, я ощущала, что мой собственный стыд ослабляет хватку. Наконец-то пришло время задуматься – что с нами происходит в первые годы материнства. Мы же должны быть счастливы, умиротворены со своим ребенком. Что и в какой момент пошло не так? Настал момент разобраться в происхождении материнского гнева.

Что если я и те другие женщины вовсе не «самые плохие матери в мире?» Что если мы все абсолютно нормальные люди, которые просто именно таким образом реагируют на неблагоприятные обстоятельства? Что если бы… материнский гнев воспринимался как распространенный культурный феномен, а не личная проблема каждой женщины?

Все эти вопросы заставили меня более глубоко задуматься о проблеме материнского гнева. На протяжении трех лет я беседовала с мамами со всего мира, мы обсуждали их чувства и эмоции. В основу этого текста были положены различные исследования (в области культуры, медицины и т. д.), а также опыт всех этих женщин и мой собственный. Так что моя книга поможет пролить свет на причины возникновения этого самого гнева и найти способы с ним справиться.

В первых нескольких главах представлены исследования социально-общественного контекста, который подталкивает современных матерей в объятья отчаяния и гнева. Далее речь пойдет о личностных особенностях и о том, что гнев – это не только закономерная реакция на давление, которое испытывают матери, но и проблема, отражающаяся на физическом и психологическом здоровье.

Многие ошибочно представляют материнский гнев как разовую вспышку эмоций, но на самом деле у этого есть предпосылки и последствия. Я назвала этот процесс «циклом материнского гнева». В основной части книги я делюсь стратегиями, позволяющими лучше понять первопричины своей ярости, определить личные триггеры и найти поддержку в лице тех, кто лучше всего понимает, каково приходится мамам в современном мире. В заключительных главах речь пойдет о том, как общество и семьи могут оказывать поддержку и создать благоприятные условия для психологического и физического здоровья матерей.

Я написала эту книгу с целью помочь матерям справиться с их гневом. Я написала ее, чтобы подтолкнуть общество к изменениям. Я написала ее в надежде, что будущее поколение мам навсегда позабудет о таком явлении, как материнский гнев. А если они и столкнутся с чем-то подобным, то хотя бы смогут с кем-то об этом поговорить, не испытывая стыда.

Я опросила многих мам, и большинство из них не захотели использовать свои настоящие имена. И я их прекрасно понимаю. Мне тоже страшно показывать свои негативные эмоции перед другими людьми. Общество создает образ «правильной» и «хорошей» мамочки, и в рамках этого образа нет места материнскому гневу, он считается чем-то неправильным, непростительным. Но каждый раз, когда я открыто рассказываю об этом, другие матери приходят на помощь. Матери, у которых, казалось бы, все в порядке, обращаются ко мне и говорят: «Я тоже! Я тоже это чувствую». Некоторые из этих женщин уже давно успели позабыть о чувстве гнева на своего ребенка, но это вовсе не значит, что они избавились от стыда.

Разговоры о материнском гневе высвобождают это чувство из темного и пугающего подвала, где мы привыкли его хранить. Разговаривать, не замалчивать свои чувства – способ наконец-то заявить о себе.Да, я достойна прощения. Я достойна заботы. Пережитый мною опыт имеет значение. В нашем обществе и культуре люди еще только учатся говорить о своих чувствах и ценить чужой жизненный опыт.

В книге «Мать всех вопросов» (The Mother of All Questions) Ребекка Солнит пишет:

«Освободиться – значит нарушить молчание, рассказать свою историю миру и с чистой душой идти дальше. Свободный человек откровенно говорит о своих эмоциях. Ценный и важный человек живет в обществе, где есть место его истории и чувствам».

Моя книга написана о матерях и для матерей. Здесь рассказаны истории, как женщины отходили от общепринятой идеи, согласно которой цель жизни каждой из них заключается только в заботе о ребенке, как они научились быть матерью, не ставя крест на собственной жизни. Истории о материнском гневе помогут мамам наконец-то принять свои чувства и избавиться от стыда, отдохнуть от позора, одиночества и злобных голосов осуждения. И надеюсь, как только все эти отрицательные эмоции исчезнут, вы наконец-то сможете прийти к счастливому и радостному материнству. Ваш опыт станет оплотом мудрости.

В самом начале исследования я задавалась множеством вопросов о том, что, собственно, есть материнский гнев. Ответы, которые мне удалось найти, теперь представлены в этой книге, которая может стать своего рода новым началом в вопросе материнского гнева.

Кто подвержен материнскому гневу?

Ответ на этот вопрос прост – любая мама. Однако культурные факторы, такие как раса и социальное положение, также имеют значение. Именно об этом я подробно рассказываю в своей книге. Мне удалось опросить пятьдесят матерей из разных слоев общества, которые на собственном опыте узнали, что такое «материнский гнев». Я побеседовала с европейками, канадками карибского происхождения, афроамериканками, латинками, метисками и азиатками (американками и канадками тайваньского происхождения, индианками, камбоджийками, китаянками из Канады, представительницами южноазиатских стран, американками китайского и калмыцко-монгольского происхождения).

В ходе общения с представительницами ислама, христианства, иудаизма, буддизма, индуизма и агностицизма я поняла, что для материнского гнева абсолютно не важно, какую религию исповедует та или иная женщина, верит ли она вообще в концепцию высших сил. Разгневанные матери могут состоять в браке или незарегистрированных отношениях, быть в разводе или попросту одиноки. Ничего не важно для этого сильного и разрушительного чувства!

Опрошенные женщины относятся к разным социальным слоям населения. Одни упорно трудятся, чтобы заработать на жизнь, и ищут бесплатные летние лагеря для детей. Другим доступна такая роскошь, как свое жилье и возможность оплачивать больничные счета из собственного кармана. Большинство опрошенных матерей имеют работу с полной или частичной занятостью. Я побеседовала с очень разными женщинами: с директором неправительственной организации, практиком аюверды², готовящей блинчики доса³ на продажу, преподавательницей йоги, исследовательницей в области здравоохранения, менеджером, отвечающей за разнообразие и инклюзивность, аспирантом и ночной сиделкой. Также среди опрошенных мною были мамы-домохозяйки, у которых есть подработки. Две из них занимаются сетевым маркетингом, а третья продает лак для ногтей.

У некоторых мам дети ходят в школу (государственную или частную), у других находятся на домашнем обучении. Они проживают по всей территории США: от Мунчи в Нью-Джерси до Калабасаса в Калифорнии и Кертистауна на Гаваях. И так как с материнским гневом сталкиваются женщины по всему миру, я опросила мам из Канады, ЮАР, Израиля, Нидерландов, Великобритании, Новой Зеландии, Австралии, Германии и Ирландии.

В книге речь пойдет о матерях биологических, приемных, берущих детей на патронатное воспитание, мачехах, а также тех, кто прошел многолетний курс лечения от бесплодия. У этих женщин от одного до семи детей, среди которых есть как новорожденные, так и взрослые. Некоторые из них ощутили все «прелести» материнского гнева еще во время беременности. Другим же потребовались годы воспитания, а иногда и появление еще одного ребенка, прежде чем их охватил жгучий гнев. С одними мамами общаться было очень легко. Веселые и душевные, они делились своими историями настолько активно, что мои пальцы неустанно порхали по клавиатуре. Другие же отличались замкнутостью и стыдились говорить откровенно о своих чувствах. Многие мамы в принципе впервые беседовали с кем-то на столь животрепещущую тему. Так что без слез не обошлось.

К сожалению, не все истории вошли в книгу. Я привела здесь те, которые смогли бы отразить разнообразный опыт. Имена всех мам и некоторые детали, позволяющие их узнать, изменены.

Слово «мать»

Для меня «мать» – это слово с широким смыслом. Помимо своего основного значения, я использую его как синоним глагола «воспитывать», что в действительности и делает любая мама. Ведь «мама» означает заботу во всех ее проявлениях. И каждый, кто выполняет сложную работу, связанную с воспитанием детей, имеет эмоциональную и духовную связь с этим словом. Иногда я называю кого-то «мамой» еще до того, как ребенок появился на свет. И это тоже делается намеренно. Личности некоторых людей приспосабливаются к режиму материнства еще задолго до того, как их малыш издаст хоть звук. Знаете… и те, чьи дети рождаются мертвыми, также идентифицируют себя как матери. Это горько, но это так. Существует множество способов стать матерью.

Не имеет смысла использовать всеобъемлющий термин «родительский гнев», потому что «отцовский гнев» не соизмерим с тем, что испытывают мамы. (Почему так происходит, я расскажу чуть позже). Повышенные ожидания в отношении матерей затрагивают всех, кто берет на себя роль мамы.

Связан ли материнский гнев
С послеродовой депрессией?

Взаимосвязь между материнским гневом и аффективными расстройствами послеродового периода считается достаточно сложной, в основном за счет того, что исследований феномена материнского гнева как таковых недостаточно. Гнев может рассматриваться как симптом послеродовой депрессии и тревоги. К тому же многие матери испытывают гнев, при этом не имея психологических проблем. Некоторым из опрошенных мною мам после рождения ребенка поставили диагноз «послеродовая депрессия», другим – нет. Были также матери, которые думали, что у них есть послеродовая депрессия, но сам диагноз поставлен не был. Лично у меня послеродовую депрессию так и не выявили. Я столкнулась с материнским гневом в период между девятью месяцами и годом, когда начала отлучать от груди своего первого ребенка. К тому времени никто уже не проверял меня на наличие послеродовой депрессии. Был ли мой гнев связан с нестабильным гормональным фоном? Или же все дело в не диагностированной вовремя послеродовой депрессии? Может ли человек страдать послеродовой депрессией по прошествии трех лет? Что насчет восьми? Двенадцати? Как же это оказывается сложно понять и проанализировать!

Несмотря на то что нет достаточного количества исследований, которые могли бы установить окончательную связь между послеродовой депрессией и материнским гневом, мне бы хотелось избежать патологизации последнего. Лично я рассматриваю материнский гнев как понятную (пусть и не очень приятную) реакцию на реальность.

Можно ли назвать материнский
Гнев жестоким обращением с детьми?

Во время поиска примеров материнского гнева мне на глаза попалась крайне занимательная информация. Например, список двадцати пяти худших матерей в истории. Внимание, спойлер! Все они убили своих детей. По мнению общества, матери в гневе, то есть плохие матери, – это убийцы и те, кто калечит детей (физически ли, морально – все одно). Ведь материнство в первую очередь о самоотверженности, нежности и покорности, гневу здесь нет места.

Хотя явление материнского гнева плохо прослеживается в истории, сам по себе женский гнев существовал всегда. И поскольку большинство женщин в истории были матерями, эти два явления переплетаются между собой. О разгневанных женщинах было не принято говорить. Например, в книге «Колдовство и магия в Европе XVI–XVII веков» (Witchcraft and Magic in Sixteenth- and Seventeenth-Century Europe) исследователи Джеффри Скарре и Джона Кэллоу пишут, что ведьмы, как правило, были «скандалистками и агрессивными женщинами в целом». Казнь сотен тысяч женщин за «колдовство» с XIV по XVII век в Европе, а затем и в Америке, могла быть массовым убийством разгневанных женщин. К 1800-м годам женщин, «подозреваемых в несоответствии своему социальному положению», уже не сжигали на кострах, вместо этого их окрестили невменяемыми.

Хоть в истории, как мы видим, нет места разгневанным женщинам, все же это не оправдывает жестокость по отношению к ним. Я хочу еще раз подчеркнуть: нельзя отождествлять женский гнев с насилием и вредом.

Все что угодно может приобрести негативный окрас, если довести это до крайности: бег, забота, злость. Пусть материнский гнев и не равнозначен жестокому обращению с детьми, он все же может нанести серьезный вред. Многие матери знают об этом не понаслышке. Ярость – естественная реакция на давление, которое испытывает мать, но даже этот факт не освобождает нас от ответственности за выражение гнева. Абьюз причиняет серьезный физический и эмоциональный вред. И давайте договоримся – это не норма.

В своей книге я рассказываю о материнском гневе в контексте полного неодобрения насилия и жестокого обращения.

Важно! Я призываю всех родителей, которых обуревает гнев, обратиться за поддержкой.

Как пандемия влияет на материнский гнев?

Пусть я и писала эту книгу в разгар пандемии, она не посвящена сложностям материнства во время изоляции. Мне доводилось несколько раз напрямую обращаться к теме пандемии, но даже вне ее упоминания тень коронавируса и того, как он отразился на жизни многих матерей, так или иначе незримо присутствовала в каждом разговоре. А как иначе? Не имея возможности ходить на работу во время пандемии, мы с мужем по очереди использовали нашу спальню в качестве офиса. Несколько месяцев я сидела на нашей кровати, скрестив ноги и положив ноутбук на подушку. В конце концов, я уже физически не могла это терпеть, поэтому купила крошечный письменный стол. Я работала в паре метров от закрытой двери, ставшей единственным способом разделять работу (мое профессиональное «я») и личную жизнь (мое бытие в качестве матери) в период ограничений и пандемии. Так что когда я брала интервью у матерей, все мы полностью зависели от потребностей наших детей, совсем позабыв про самих себя.

Пережив пандемию, мамы как никогда нуждаются в том, чтобы прямо и без прикрас высказать свои чувства и мысли. Обычно, думая о материнстве, мы представляем себе первые неуверенные шаги очаровательно лопочущих малышей, их мягкие ручки и маленькие головки, прижимающиеся к нашей груди. Но эти образы отражают лишь одну сторону материнства. Ту, которая заставляет бездетные пары с улыбкой говорить: «Давай заведем ребенка!» К сожалению, мы мало говорим о другой стороне, давшей о себе знать наиболее ярко во время пандемии: изоляция, бесконечная работа, проблемы со здоровьем, бытовое неравенство, финансовые проблемы. Думаю, эта книга может заставить матерей открыто говорить о тяжелых и изнуряющих моментах современного материнства.

Материнский гнев копился годами, десятилетиями, возможно, даже веками. Отсутствие информации об этом феномене не означает, что его не существует или не существовало до пандемии. Просто мы не считали эти эмоции и чувства достаточно важными, чтобы рассказывать о них, боялись говорить о негативных сторонах родительства, потому что не хотели быть плохими матерями, ведь, несмотря ни на что, мы искренне любим наших детей.

Пандемия не превратила современное материнство в источник ярости. Но когда в 2020 году матери лишились поддержки в виде школ и детских садов, это стало последней каплей, переполнившей чашу их терпения. Матери наконец-то были готовы рассказать о своих чувствах, преодолев страх и стыд. В этой книге рассказываются десятки подобных историй.

1
Где живет материнский гнев

Дом, так или иначе, связан с властью. Его задумали, построили, заняли и контролируют люди со своими потребностями и страхами, но имеющие власть.
Кармен Мария Мачадо.
«Дом иллюзий»
(In the Dream House: A Memoir)

Матери по всему миру негодуют.

Мать отстояла час в пробке после напряженного восьмичасового рабочего дня и наконец пришла домой. Вот она стоит в ванной, а ее пятилетняя дочь балуется. Девочка переминается с ноги на ногу, пританцовывает, включает и выключает воду. Делает все что угодно, кроме чистки зубов.

– Хватит дергаться, – раздраженно выдыхает мама. Дочь встает на цыпочки и плюет прямо в раковину. – Ну что ты делаешь?!

Мать берет бумажное полотенце и, вытирая плевок, думает, что ей нужно успеть сделать, когда дочь ляжет спать. Девочка несколько раз намеренно роняет зубную щетку, хихикая над своими выходками. Мама не выдерживает и демонстративно шлепает ладонью по стене.

– Прекращай! – она выхватывает зубную щетку прямо изо рта дочери. – Каждый день одно и то же! А ну-ка открывай рот!

Мать быстро и грубо чистит зубы девочки, но та и не думает успокаиваться.

– Стой спокойно, а то ударишься!

Спустя несколько жалких секунд происходит неизбежное – дочь случайно ударяется головой о раковину. Она хватается за ушибленное место и начинается громко кричать. Мама бросает зубную щетку в раковину, садится на унитаз и закрывает лицо руками. Она знает, что если сорвется, то разнесет весь дом, мало не покажется никому.

Материнский гнев охватывает все тело. Пальцы сводит судорогой, щеки горят, дыхание учащается. Гнев вспыхивает быстро, яростно и неконтролируемо. Он выплескивается посредством ругательств и громких криков, от которых наутро болит горло. Мать машет руками и топает ногами.

– БЫСТРО ПОЧИСТЬ ЗУБЫ!

Как матерям нам следует быть заботливыми, терпеливыми, добрыми и спокойными. Мы стараемся скрывать свой гнев, держать эмоции в себе и не давать им выхода. Шейла, мать двоих детей, трех и семи лет, из Брисбена, Австралия, призналась в электронном письме: «Меня частенько охватывает гнев. Порой так и хочется схватиться за острый нож и хорошенько изрезать им наш матрас на лоскуты». А кому-то иногда хочется покричать где-нибудь, где нас никто не услышит. «Раньше я кричала под водой в общественном бассейне, но, увы, пандемия лишила меня и этой возможности». Впадая в ярость, не причинить никому физического вреда стоит огромных усилий. Джоанна из Португалии призналась мне: «Помню, как схватила свою маленькую дочь и… вцепилась зубами в ее пушистый комбинезон, чтобы не сделать чего похуже».

Чаще всего, когда мама зла, под раздачу попадают дети. Однако иногда гнев может быть направлен на партнеров или домашних животных, общественные порядки и всех, кто нас окружает. Материнский гнев также проявляется в самоповреждении: злоупотреблении психоактивными веществами, порезах, ударах по ногам и лицу, закусывании губ, щек и языка. Одним словом, во всем, что причиняет физическую боль. Матери, которых обуревает гнев, подвергают себя истязаниям, даже не подозревая об этом. Это страшно, но это случается чаще, чем вы можете себе представить.

Причина возникновения боли заключается вовсе не в отказе ребенка чистить зубы или в других аспектах воспитания. Ее причины гораздо глубже! Гнев появляется из-за постоянного стресса и неоправданных ожиданий, связанных с материнством в сочетании с отсутствием поддержки со стороны семьи и общества в целом.

Самое неприятное в причинах, вызывающих материнский гнев, – это то, что мы их не замечаем. И по итогу все, что мы видим, что видят окружающие, – это разгневанная мать. На первый взгляд материнский гнев выглядит как причина и следствие: ребенок уронил кувшин, тот разбился вдребезги, в результате чего мама вышла из себя и закричала. Такое объяснение легко понять: произошло неприятное событие, за которым последовала реакция. Если добавить чуть больше деталей, то станет ясно, что мать неоднократно просила ребенка не играть с кувшином. Возможно, столь хрупкая вещь была дорога ей как память о прабабушке, спасшейся от холокоста. Или же у мамы горели сроки по сдаче работы, а бабушка, которая должна была посидеть с ребенком, не смогла прийти из-за мигрени. Так или иначе, если видеть всю картину целиком, то маме можно только посочувствовать в подобных ситуациях.

Если представить материнский гнев в виде «дома», причинно-следственная связь начинает прослеживаться уже на первом этаже. Скажем, на «кухне», поскольку именно там происходит большая часть повседневной рутины. Дабы полностью понять причины возникновения материнского гнева, нам нужно покинуть «кухню» и спуститься в «подвал», к самому основанию и попытаться разобраться, что же было до. Говоря «до», я имею в виду то, что произошло за час или за день перед тем, как мама накричала на ребенка. Также стоит брать во внимание личные проблемы и тревоги матери, которые обостряются день ото дня. Ежедневные заботы, самоопределение, социальные нормы, власть (или отсутствие власти), травмы из прошлого, современные общественные структуры и установки – все это в совокупности доводит матерей до ручки, вынуждая их сжимать кулаки и срываться на окружающих их людей, чаще всего на тех, кого они любят больше всего на свете.

В «подвале», где все ярче разгорается материнский гнев, мы узнаем, что отсутствие поддержки со стороны партнера уходит корнями в социальное и культурное неравенство между полами. Отмотаем время назад и вспомним мать и ребенка, разбившего кувшин. Возможно, каждое утро мама остается с ребенком совершенно одна, потому что отец рано уходит на работу. Ее муж зарабатывает меньше, но начальник разрешает ей работать из дома по утрам, чтобы та не жертвовала «материнскими обязанностями». Мужу же такой возможности работодатели не предоставили. Да он и не просил, поскольку в его офисе так не принято. Никто из его коллег мужского пола не работает из дома. Если подумать, ее супруг даже не уверен, есть ли у кого-то из них дети. Для матери работать из дома – значит быть рядом с ребенком, если тот заболеет и не сможет пойти в детский сад. Вся ответственность по заботе о малыше в таком случае ложится на ее плечи, несмотря на то что мама тоже работает. Рабочий график матери порой бывает более гибкий, чем у отца, – этот момент кажется незначительным и безобидным на фоне других проблем, но все же он является результатом структурного неравенства. В результате чего вся основная ответственность и забота о ребенке неизменно возлагается именно на мать. В момент, когда муж целует жену на прощание и уходит на работу, а их ребенок бьется в истерике на полу, раздражение внутри матери постепенно нарастает.

Возможно, накануне вечером, перед тем как ребенок разбил кувшин, она попросила мужа повесить полку для ее коллекции повыше, чтобы их подрастающий сын не мог до нее дотянуться. И вполне вероятно, он лишь отмахнулся от просьбы жены, сказав: «Да успокойся, он не достанет». Размышляя над этим, мы понимаем, что в день, когда кувшин оказался разбит, мать злилась вовсе не на сына, а на мужа, ведь тот проигнорировал ее просьбу, посчитав ее переживания необоснованными. В глубине души она злится и на себя, потому что не настояла на своем, не прислушалась к своей интуиции и не убрала кувшин подальше. В «подвале», где скрывается первоисточник материнского гнева, мы видим, как страдают матери из-за пренебрежения их чувствами.

«Подвал» здания материнского гнева от пола до потолка заставлен пыльными коробками, в которых хранятся доказательства и подтверждения всех тех лишений, с которыми вынуждены мириться мамы в зависимости от их идентичности. Например, представим, что та самая мама с разбитым кувшином – темнокожая. В этом случае ситуация принимает иной оборот. Услышав звуки бьющегося стекла и крики, люди могут переполошиться и вызвать полицию. А это уже приведет к тому, что государство сочтет ее «никудышной» матерью. Службы защиты детей забирают малышей у темнокожих матерей в два раза чаще, чем у белых (что касается коренных американок, то там этот показатель и вовсе в три раза больше). Подобная статистика вызывает у людей неподдельный страх и тревогу, оборачивающиеся в конечном итоге психологическими травмами. Каждый день мы подвергаемся социальной и структурной дискриминации в зависимости от наших личных особенностей: лишний вес, происхождение, возраст, инвалидность. Это влияет на то, как мы справляемся с ролью матери, и еще больше распаляет женщин, в душе которых день за днем накапливается гнев.

Структурное неравенство, которое неминуемо вызывает стресс и злость, часто становится причиной финансовых проблем и ухудшения здоровья. Но что касается матерей, то, как правило, принято не копаться излишне глубоко в причинах их негативных эмоций. Все остается в рамках «кухни»: ребенок разбивает кувшин, мама кричит. Подобное описание событий не бросает вызов существующему положению вещей. Оно перекладывает вину на плечи матери. И правда, ну что за мать будет срываться на членах семьи?

Этим вопросом задаются и те, кто осуждает разгневанных матерей, и сами матери, борющиеся со злостью и стыдом за свои эмоции. Многие женщины на самом деле не осознают, что в их так называемом подвале постепенно накапливается необузданный, неуправляемый гнев. Они считают, что всего лишь злятся на своих детей или партнера. Достаточно совладать с гневом, и все наладится. В конечном итоге они винят себя, а общество винит их, потому что обе стороны в моменте видят только вершину айсберга.

Пока весь негатив накапливается на дне, в «подвале», на «кухне» сидит ребенок, который не внял просьбе мамы и устроил беспорядок. Гнев – одна из возможных ответных реакций матери в этот момент. Другие варианты – сожаление, разочарование, беспокойство или даже юмор. Если бы только реакцию на стрессовые ситуации можно было выбирать. Большинство разгневанных матерей не в состоянии выдохнуть и подумать: «Какая реакция будет наиболее здоровой и правильной?» Гнев быстрее разума.

В своем подкасте «Жизнь в Квинстауне» (Queenstown Life) Джейн Гайс, ведущая из Новой Зеландии, ассоциирует гнев с маленьким зверем, живущим внутри нее. Со слов Джейн, когда он появился впервые, она невольно подумала: «Кто это был только что?» После чего ей стало страшно, ведь Джейн не могла понять, откуда взялся этот «маленький зверь» и в какой конкретно момент. Она вспомнила, как однажды вышла из себя в два часа ночи. «Мой ребенок все не хотел засыпать. Тогда я накинулась на мужа со словами: “Я так больше не могу!” Его реакция была естественной: он опешил, так как я была не похожа на себя. Тогда я подумала, что окончательно потеряла контроль над собой и своими эмоциями».

Джейн и ее неспособность контролировать «зверя» внутри себя затрагивают проблему взаимоотношения между гневом и злостью. Гнев – есть более сильная и мощная эмоция, нежели злость. Она в разы громче, интенсивнее и продолжительнее. Однако разница между ними заключается не только в этом. Когда человек испытывает гнев, он полностью теряет над собой контроль. На примере Джейн мы видим, что иногда гнев ощущается так, будто кто-то захватил власть над вашим телом и эмоциями.

Другая мама описала свой гнев следующим образом: «Создается впечатление, будто я смотрю на себя со стороны. Одна часть меня говорит: “Это нехорошо. Я должна остановиться”. А другая распаляется еще больше». Будучи в гневе, люди начинают кричать совершенно неосознанно. Это происходит само собой.

Отсутствие контроля – неотъемлемая составляющая как самого гнева, так и его причин. Сегодня женщинам стоит немалых усилий находить баланс между семьей и собственными интересами и увлечениями.

Ежедневные заботы мамы обычно выглядят примерно так.

Дети играют и дерутся в гостиной.

Суп вот-вот выкипит из кастрюли.

Сантехник стоит на коленях в ванной и чинит единственный в доме унитаз.

Сушилка в деликатном режиме подсушивает пеленки ее восьмимесячного ребенка.

Учительница старшего сына не ответила ни на одно электронное письмо, что заставляет беспокоиться о том, получает ли ее ребенок надлежащее внимание и поддержку.

Оповещение на телефоне напоминает, что сегодня вечером ей нужно отнести лазанью подруге-соседке, которая недавно родила ребенка.

Часы на книжной полке отсчитывают время до того момента, как в комнату войдет супруг и возьмет на себя часть домашних обязанностей, и мама наконец-то сможет уделить пару часов работе.

На долю матерей выпадает слишком много забот.

А если добавить еще парочку к уже имеющимся? Что произойдет с эмоциональным состоянием матери? Она однозначно впадет в ярость. Каждую неделю, каждый день и час матерям приходится совмещать несколько дел разом. Они обязаны посещать родительские собрания, удерживать в голове все, что касается их детей, и, вернувшись домой, слышать от домашних что-то вроде: «Почему ты не спросила учителя о том-то?» А они просто-напросто не знают, почему не смогли удержать в голове все необходимое и задать волнующие вопросы об успеваемости собственного ребенка. В этот самый момент терпение матерей иссякает, ведь их буквально разрывает от гнева, ярости и несправедливости.

Пусть материнский гнев и выглядит как простое «бум», и даже ощущается так же, но на самом деле это долгое, тихое и затяжное «буу-ууу-уум». Прежде чем мама впадает в ярость, раздражение и стресс медленно накапливаются внутри. Это может происходить в течение нескольких часов, дней или даже недель. И скорее всего на фоне этого «невидимого» для других труда, который она ежедневно выполняет, у мамы также уходит уйма сил, чтобы не разгневаться, не дать волю эмоциям. Материнский гнев – куда более сложный эмоциональный механизм, чем гнев в целом.

Большинство опрошенных мною матерей признаются, что у них часто не получается сдержать свой гнев. Как и у меня, в принципе. Они могут прикрикнуть, шумно захлопнуть дверь. Однако, если мать не кричит, это вовсе не значит, что она в порядке. Некоторые женщины, подобно Шерил, привыкли держать негативные эмоции в себе.

Шерил, женщина сорока лет, работает юристом по гражданским правам в городе Роквилл, штат Мэриленд. Как и большинство родителей, она начинает свой день с кучи домашних забот. Семилетний сын Шерил проснулся… А значит, начинаются ежедневные проблемы, уже ставшие привычными. Во-первых, мальчик не хочет одеваться. Во-вторых, наотрез отказывается от завтрака, который готовит ему Шерил. «Он воротит нос от любой еды. Когда я была маленькой, то с большим удовольствием ела бесплатный завтрак и обед в школе. Дома у нас всегда было мало еды».

Но самое сложное – это заставить сына принять лекарства от СДВГ⁴. Шерил и ее муж перепробовали все: подсыпали содержимое капсул в каши и йогурты, добавляли в сладости и т. д. «Но он наотрез отказывается! Мой день постоянно начинается с препирательств».

Шерил рассказала об одной ситуации, произошедшей в разгар пандемии. Ее сын впервые присутствовал на онлайн-уроке и был совершенно растерян, так как не понимал, что от него требуется. Шерил предложила спросить у учителя, но из-за тревожности он не смог заставить себя это сделать. Вместо этого мальчик принялся ломать недавно купленные карандаши. Шерил чувствовала, как закипает от злости. «Мне хотелось схватить его и хорошенько встряхнуть!» – пронеслось в ее голове, но затем она задумалась: «Я боюсь сейчас взять его на руки, потому что если сделаю это, то могу сжать сильнее, чем следует. Как же все вокруг меня бесит!» Шерил вернулась в свой кабинет, позволив сыну сломать все карандаши. «Пусть теперь рисует сломанными. Новые я покупать не стану!»

Сын Шерил сделал то, что в итоге послужило для нее спусковым механизмом. Но если мы копнем глубже, то поймем, что прошлое повлияло на нее куда сильнее. Дело в том, что Шерил росла с отцом, не умеющим контролировать гнев. «Я помню, как однажды он схватил меня за руку и сильно сжал. На мгновение мне показалось, что он ее вот-вот сломает. Конечно, отец этого не сделал, но по его глазам было видно, что в приступе гнева он мог бы сделать мне больно».

Из-за жестокого обращения в семье Шерил нередко замалчивала свои эмоции, так как выражать их было для нее небезопасно. «Будучи подростком, я часто играла в игры на телефоне, в попытке заглушить мысли и успокоиться». Сейчас Шерил продолжает бороться с гневом посредством того, что держит эмоции в себе. Травмы из прошлого – одна из коробок, которые пылятся в ее «подвале» материнского гнева.

Первые звоночки настигли Шерил, когда ее сын был еще новорожденным. «Я почти не спала и без конца злилась на своего мужа (он слишком громко дышал), а ребенок кричал и плакал. Меня охватило чувство беспомощности». Когда сын Шерил подрос, еще до начала приема лекарств от СДВГ, она описывала его как «настоящий ураган», который «носится по дому с самого утра». Шерил чувствовала себя измученной. Сын постоянно бегал и не слушался ее. Выходя из себя, она подчас срывалась, кричала и даже ломала вещи. Но чаще всего Шерил находила другой способ: она уходила в свою спальню, закрывала дверь и притворялась спящей. Или наливала немного вина, а затем включала телевизор. «Раньше я почти не употребляла алкоголь. Но после того как стала мамой, начала пить значительно больше».

Иногда даже оставаться дома для Шерил казалось невыносимо. Однажды она так разозлилась на мужа и сына, что просто уехала, никому ничего не сказав. Катаясь по городу, Шерил размышляла: «Я не справляюсь. Мне нужна помощь. Не хочу постоянно чувствовать эту боль и разочарование». В итоге она купила выпить в винном магазине и каталась по городу, куря сигареты и слушая подкасты. Шерил, конечно же, не употребляла за рулем, но позже, дома, все-таки открыла бутылку ликера.

Побег от проблем – один из способов, который используют матери, когда гнев затмевает их разум. Сначала мы предпочитаем исчезнуть (прячемся в спальне, уходим из дома), а затем отключаем свой разум (включаем телевизор, заедаем или запиваем стресс). Наличие такого культурного феномена, как «время бокальчика вина для мамочек», сегодня снижает вероятность того, что мы заподозрим неладное. Бокал вина вечером ошибочно воспринимают как награду за долгий и тяжелый день, а не способ заглушить свои эмоции. Неважно, считаете ли вы, что мамы заслуживают бокал «Совиньон Блан» или нет, вино – лишь способ отстраниться на время, но никак не решение всех проблем. Алкоголь не поможет найти хороший детский садик и не окажет должную поддержку родителям, дети которых страдают СДВГ.

В американском интернет-издании HuffPost писательница и мать Аманда Монтей пишет, что во время пандемии употребление алкоголя давало матерям передышку от ежедневной рутины. Для многих выпивка – способ уйти от проблем, при этом не покидая пределы дома. Алкоголь позволяет матерям, которые загружены с самого утра до вечера, отвлечься и забыться на некоторое время. И неважно, происходит это в пандемию или нет. Монтей описывает употребление алкоголя как способ «исчезнуть».

Желание исчезнуть – своеобразная реакция в ответ на боль и в то же время способ выплеснуть гнев. Но помимо прогулок в одиночестве и алкоголя матери могут иным способом выплескивать свой гнев, только бы не сорваться на близких. Например, Шерил переедает, грызет ногти до крови и вырывает волосы, не находя другого выхода своим чувствам. «В итоге я вырвала столько волос, что у меня начали появляться залысины. Затем я решила перейти на брови, но поняла, что если продолжу в том же духе, то останусь без бровей».

Не давая эмоциям выход, Шерил занимается самоистязанием. Она думает, что причины такого ее поведения идут из прошлого. Подавленный гнев «передается из поколения в поколение»: она получила его в «наследство» от матери, а та от своей матери и т. д. Я спросила Шерил, почему она считает, что ее бабушка тоже страдала от материнского гнева. «Она же темнокожая женщина! Да еще и мать-одиночка! Когда я смотрю на фотографии бабушки, я вижу столько боли в ее глазах. И понимаю, что чувствую то же самое». Свою мать Шерил описывает как тихую женщину, которая подвергалась домашнему насилию. «Она просто старалась исчезнуть, раствориться на заднем плане. И сейчас я осознаю, что медленно превращаюсь в нее. Да, мне удалось создать более комфортные условия жизни для своей семьи, но все это, идущее через поколения, слишком глубоко проникло в мое сознание».

Шерил борется не только с самим гневом, но и с осознанием того, что действительно его испытывает. Она боится стать плохим примером для своего сына. Шерил хочет разорвать порочный круг гнева в своей семье, в связи с чем решила обратиться к психологу. «На протяжении сорока лет я страдала от посттравматического синдрома. Пришло время разобраться с этим».

Шерил решила обратиться за помощью лишь спустя годы, потому что долгое время считала, что должна ставить интересы своей семьи превыше всего. Она не хотела, чтобы люди избегали ее и осуждали, называя эгоисткой. Но теперь Шерил наконец-то смогла разобраться с психическими проблемами, надлежащее лечение помогло ей почувствовать себя более здоровой и счастливой.

В глубине души Шерил подозревала, что одной из фундаментальных причин ее гнева является низкая самооценка. «Мне нелегко полюбить себя», – признается женщина. Выражение любви к сыну дается ей гораздо легче. «Этот ребенок иногда так меня бесит, но разве он не самая моя большая любовь на свете?» – именно так каждый раз думает Шерил, глядя на собственного сына. «Да, я люблю его! Как бы он меня ни раздражал, это дитя – самое дорогое, что есть у меня на этом свете!» После многочисленных терзаний Шерил наконец озаряет: «Да, так и есть! И если он, такой непослушный и беспокойный, заслуживает любви, то, может быть, и я тоже?!»

Может быть, я тоже заслуживаю любви.

Все мое тело дрожит от осознания этой простой истины. В какой-то момент я и сама столкнулась с проблемами в самооценке, но об этом мы поговорим чуть позже. Нечто похожее на гнев я начала испытывать в первый год жизни моего сына Олли. И по мере того, как он подрастал, мое эмоциональное состояние постепенно ухудшалось.

Однажды мы с Олли шли из детского садика, держась за руки. Мы приближались к пешеходному переходу без светофора и знака «Стоп». Автомобили притормаживали, чтобы пропустить нас. Я чувствовала гордость, замечая, как все вокруг смотрят на моего чудесного послушного мальчика, идущего через дорогу со своей мамой. Олли на тот момент был крепким маленьким малышом с очаровательными светло-каштановыми кудряшками, и его улыбка излучала счастье и радость.

На середине пешеходного перехода я почувствовала, что меня резко дернули за руку. Опустив глаза, я увидела, как Олли, оторвав ноги от земли, повис на моей руке. Выпусти я случайно его ладошку, сын тут же рухнул бы на землю посреди улицы. Глядя на меня, Олли счастливо улыбался.

«Прекрати сейчас же, Олли! Иди нормально!» – в панике вскрикнула я. Но сын и не думал меня слушаться. Какой-то мужчина высунул голову из окна машины, громко крикнув: «Быстрее заставь своего пацана убраться с дороги!» С одной стороны, жутко обидно, что незнакомый человек указывает мне, как воспитывать моего ребенка, но с другой – я понимала, что необходимо как можно скорее увести сына с проезжей части.

Несмотря на то что Олли был тяжеловат, я подняла его на руки и, пройдя несколько метров, опустила сына на тротуар, чтобы машины наконец-то могли проехать. Когда дорога опустела, мы с Олли вернулись туда, откуда начали. Я была крайне возмущена и хотела преподать ему урок.

«Олли, так делать нельзя! Нельзя играть на дороге! Хорошенько подумай над своим поведением. Так, вставай и иди своими ногами». Олли с улыбкой посмотрел на меня, отрицательно покачав головой.

«Отлично! Будешь сидеть здесь до тех пор, пока не встанешь и не пойдешь сам!» – воскликнула я, положив руки на плечи сына. Он плюхнулся на попу. В какой-то момент он потерял равновесие, или же это я слишком сильно надавила на его плечи, но в итоге мой сын плашмя упал на тротуар, ударившись затылком. Я так испугалась, что чуть не вскрикнула. Я бросилась к Олли.

«Ты в порядке?» – спросила я в ужасе, притянув его к себе. Олли смотрел на меня в недоумении. На мгновение я представила, как в его глазах промелькнул вопрос: «Ты в самом деле сделала мне больно, мама? Правда?» Я прижала голову сына к груди.

«Все хорошо. С тобой все хорошо…», – твердила я, укачивая сына на руках. Находясь в безопасности в моих объятьях, Олли разрыдался. Проходящая мимо женщина бросила на нас неодобрительный взгляд. Я мысленно послала ее куда подальше и нежно поцеловала сына в макушку.

В конце концов, Олли действительно не пострадал. Он успокоился, и мы продолжили идти по улице вместе. Без криков, без баловства. Олли прыгал и кружился всю оставшуюся дорогу до дома. Я с облегчением смотрела, как мой малыш веселится, распахнув объятья миру. Несмотря на страх/панику/возмущение/физическую агрессию/вину/стыд, мне удалось обуздать эмоции и не навредить сыну.

На момент, когда произошел этот инцидент, я еще не знала о существовании такого явления, как материнский гнев. И уж точно не спускалась в свой «подвал», чтобы выяснить причины этого состояния. Я застряла на «кухне», один на один с простой причинно-следственной связью: мой ребенок плохо себя ведет – я злюсь. Тогда мне казалось, я просто не умею себя контролировать.

На самом же деле в тот год произошел ряд не самых приятных событий. Во-первых, Олли начал обижать детей в детском саду. Во-вторых, мой супруг Пол работал целыми днями, а я тогда ничего не зарабатывала и изо всех сил старалась стать писателем. Каждый божий день я отвозила Олли в детский сад и забирала его оттуда. В целом, я обожала наши с ним поездки до тех пор, пока сын не начал проявлять физическую агрессию по отношению к другим детям. Я и не заметила, как это произошло, но каждый раз, когда я приезжала к ним в садик, воспитательница загоняла меня в угол, рассказывая об очередной выходке Олли. Как мне следовало поступить в этой ситуации? Извиниться перед родителями ребенка, которого обидел мой сын? Или перед его воспитательницей? Может быть, стоило предложить способ воздействия на Олли, чтобы держать его в узде? Выслушивать жалобы на собственного сына с каждым разом становилось все тяжелее. Я начала бояться приезжать за ним в садик.

Спустя год после этой ситуации воспитательница сказала, что больше не знает, как помочь Олли. Спустя два года ему поставили диагноз «нарушение обработки сенсорной информации» (НОСИ). Спустя три года Олли попытались выгнать из второго по счету детского сада. Спустя четыре года мы узнали, что у него расстройство аутистического спектра. Тогда я еще не знала, что конфликты в детском саду – лишь начало. В течение следующих пяти лет в моей жизни станет гораздо больше стресса, проблем и необузданного гнева. В одиночку я пыталась заставить систему здравоохранения и систему образования предоставить моему сыну необходимую специализированную помощь. При этом я также пыталась научиться быть родителем ребенка, чье поведение не подходило под общепринятые нормы.

Со временем мне стало ненавистно лицо воспитательницы, спешащей ко мне через игровую площадку, чтобы в очередной раз пожаловаться на Олли. Я искренне негодовала, так как на меня ежедневно давили и требовали «решить проблему». Разве этой работой не должны заниматься квалифицированные учителя и воспитатели? Я же просто женщина, родившая этого ребенка, и я к такому была не готова. Как научить Олли контролировать себя и использовать слова вместо кулаков?

В конечном итоге мой словарный запас в общении с сыном свелся до нескольких фраз: «Бить нельзя», «Зубами жуем пищу, а не кусаемся», «Мы обнимаемся, а не деремся». Олли всегда кивал в ответ, но изо дня в день повторялось одно и то же. Почему я не могу ему помочь? Снедаемая страхом, я чувствовала себя бесполезной. Что не так с моим ребенком? За что мне это?!

Когда посреди проезжей части Олли отказался идти дальше, меня охватили тревога и страх. В нашем доме или в детском саду его странное и порой опасное поведение еще как-то поддавалось контролю. Но на диком западе уличных переходов я стала свидетелем того, как Олли, сам того не осознавая, подверг себя опасности. И это привело меня в ужас. Вдобавок ко всему я чувствовала себя так, будто прокатилась на эмоциональных американских горках. Пока водители сидели в машинах, наблюдая за нами через лобовое стекло, мое чувство гордости за сына за секунду сменилось страхом и тревогой за него. Быть матерью – значит всегда быть под прицелом. Мужчина, кричащий на меня из своей машины, и та женщина, бросающая косые взгляды… Да, быть матерью – все равно что быть грушей для битья, так как все кому не лень учат, как надо или как не надо воспитывать детей. Чтобы осуждать матерей, не обязательно самой быть мамой. В мире материнства женоненавистничество маскируется под порицание или едкие шутки. Не принимать это близко к сердцу практически невозможно. Мне порой казалось, что я стою одна в свете прожектора на сцене, десятки глаз направлены на меня, а невидимый голос спрашивает зрителей: «Получится ли у этой матери держать ребенка в узде?»

Но в тот момент я не думала о том, как неодобрительный взгляд со стороны влияет на современных матерей, или о том, как система здравоохранения и система образования не справляются с детьми, имеющими особые потребности. Вместо этого я думала о том, как рассказать Полу о случившемся. Олли остановился посреди улицы, а я набросилась на него? Звучит так себе. Да еще и выглядит как попытка оправдать свое поведение. Да, все могло закончиться плачевно, но я просто была уставшей, лишенной какой-либо поддержки, все вокруг смотрели на меня осуждающе. Конечно, все, что хранится в нашем «подвале» материнского гнева, может в какой-то степени объяснить подобные эмоциональные срывы, но оно никогда не оправдает наши действия.

Описываемая ситуация стала первым звоночком. Вскоре мне предстояло пройти индивидуальную психотерапию, обратиться к семейному психологу, записаться на лайф-коучинг и тренинг по управлению гневом. Мне поставили диагноз, я посещала активные фитнес-тренировки, пробовала антидепрессанты и транквилизаторы. С тех пор как в нашей жизни появился Олли, Полу уже доводилось видеть меня в гневе. Но никогда я не проявляла такую неконтролируемую агрессию к своему маленькому сыну.

Тишина, окружающая материнский гнев, наполнена страхом. В конце тяжелого дня мы лежим в постели, свернувшись калачиком, и рыдаем. Думаем о наших маленьких беззащитных малышах, о том, как они прячутся в наших объятьях, будто в самом безопасном месте на свете. Неужели мы не любим своих детей? Но это ведь неправда! Дело совсем в другом. Однако никому из нас не хватает духу признаться из страха быть неправильно понятыми. Мы боимся делиться негативными впечатлениями о материнстве, ведь для других людей это прозвучит как «я ненавижу быть матерью» или даже «я не люблю своих детей». Поэтому мы прячемся, уходим в себя. Мы никому не говорим о своей боли.

2
«Лучшая работа для женщины»

У меня самый лучший муж… Просто он не умеет предугадывать потребности нашей семьи, как это делаю я. Мне нельзя расслабиться и пустить все на самотек, т. к. у нас есть маленький ребенок. И это раздражает. Я вышла замуж за лучшего мужчину и очень люблю своего супруга. Чувствительного, умного, забавного, красивого, независимого. Но, черт возьми, дисбаланс обязанностей в нашей семье сводит меня с ума!
Дженнифер Ромолини.
Подкаст «Все в порядке»
(Everything Is Fine)

У материнства очень хороший пиар-отдел.

Нам говорят о пользе материнства, постоянно твердят, что дети позаботятся о вас в старости. А затем пугают: «Вы пожалеете, если не заведете детей». Эти слова не лишены истины, но мы должны понимать, что материнство – это не только первые шаги, первые слова, милые фотографии и распевание песенок, но и болезни, очереди в садик, постоянные «Не буду» или «Не хочу». В общем, дорогие будущие мамы, не верьте всем на слово. Часто говорят: «Материнство – лучшая работа, которая может быть у женщины». Это, действительно, одно из лучших событий в жизни женщины, но не самая лучшая в мире РАБОТА. Вам не светит зарплата, медицинское страхование, помощники, отпуск, накопительный пенсионный счет, профессиональное развитие, повышение по карьерной лестнице. Открытка, сделанная вашим ребенком, или его счастливая улыбка – вот ваша зарплата. И вы этому рады. Однако признаюсь честно, материнство – не самая лучшая работа, которая когда-либо у меня была. Но, несмотря на непривлекательность этой «должности», мамы прикованы к ней золотыми наручниками, потому что безумно любят своих детей.

Материнство – это не совсем то, что вы думаете. Когда я говорю «материнство», я не имею в виду людей, рожающих детей или заботящихся о них. Я имею в виду «Материнство» с большой буквы «М», которое подразумевает, что всеобъемлющая жизненная цель любой матери – воспитать добросовестных и правильных людей и быть лишь только мамой.

Посвящать все силы семье и детям раньше считалось совершенно естественно, ну и выбирать было не из чего. Однако жизнь не ограничивается тремя постулатами: «Выйди замуж, роди детей, стань настоящей женщиной!» Если вы всю себя отдаете только семье, то неудивительно, что в какой-то момент вам становится грустно: ранее вы были активным и социальным человеком, а теперь целыми днями намываете пластиковые ланч-боксы или тысячный раз смотрите один и тот же мультик. Может показаться, что в этой меланхолии виноваты исключительно вы сами: мол, заботитесь о себе плохо. Но на самом деле вы просто не справляетесь с баснословным количеством требований к матерям и начинаете в конечном итоге винить себя. Однако у вас может, да и просто должна быть полноценная и интересная жизнь вне материнства! И вы не должны бояться, что не вписываетесь в общепринятый образ матери.

Писательница Адриенна Рич писала о том, что современные женщины, став матерью, берут на себя довольно большой объем работы, когда дело касается быта. Это означает, что «быть матерью» часто ошибочно приравнивается к «быть домохозяйкой». Неповторимо близкие и трепетные отношения между матерью и детьми отодвигаются на второй план. Их заменяет огромный объем работы, который ложится на плечи женщин.

Став матерью, женщины с головой погружаются в заботу о семье и детях: планирование, воспитание, уборка, стирка, глажка, готовка, прием гостей и т. д. Весь этот неоплачиваемый труд по уходу за детьми, заботе о мужьях и всех остальных домашних обязанностях берет на себя женщина, что дает отцам свободу действий. Они могут сконцентрироваться на работе, подниматься по карьерной лестнице, раскрывать свой творческий и профессиональный потенциал,потому что все остальные заботы традиционно держат под контролем матери⁵.

Бесчисленное количество обязанностей не только изматывает мам, но и заставляет их чувствовать неудовлетворенность в профессиональном и творческом плане. В опросе, который проводил Исследовательский центр Пью⁶, женщины более чем в четыре раза чаще, чем мужчины, говорили, что не работают, поскольку этого не хочет их партнер. И даже если женщины работают вне дома, они не могут полностью сосредоточиться на своей карьере, как это делают отцы, так как матери по-прежнему остаются основными родителями, ведь именно на их плечах лежат заботы обо всех членах семьи. Согласно данным Федерального бюро статистики труда США за 2021 год, женщины почти в два раза чаще, чем мужчины, работают неполный рабочий день. При этом 82 % женщин утверждают, что вынуждены поступать так из-за необходимости успевать выполнять домашние обязанности.

Независимо от того, являются ли мамы высокопоставленными юристами, зарабатывающими больше своих мужей, или сидят дома, не имея возможности оплатить дорогостоящие услуги нянь, именно они посреди ночи заказывают в онлайн-магазинах очередную пару обуви для детей, записывают их на дополнительные занятия и подыскивают лучшего эрготерапевта⁷. Вместо того чтобы заниматься изобретениями, писать следующий великий роман или попросту отдохнуть, мы тратим всю энергию на то, чтобы быть хорошими мамами.

Многие матери признавались, что труд между ними и их супругами делится неравномерно. Чем больше делают матери, тем меньше приходится делать их мужьям. Многие женщины, с которыми я беседовала, говорили, что их супруги действительно замечательные мужчины и «самые лучшие отцы», но они признавались, что те в упор не замечают потребностей семьи и их детей в частности. А когда матери указывают на эти вещи и просят мужей помыть грязную сковородку или собрать сумку с подгузниками на прогулку, те делают это «без особого энтузиазма». Это легко объясняется тем, что испокон веков мужчинам прививались сугубо отцовские навыки (зарабатывать деньги, заниматься физическим трудом, стричь газон, чистить водосток, а также заниматься спортом с детьми по выходным), так что папы часто не справляются с повседневной заботой о детях. Получается, что матери ответственны за то, чтобы подстраховывать своих мужей или обучать их родительским навыкам.

Многие многодетные матери воспринимают мужей как еще одного ребенка! Этот феномен часто находил отражение в телевизионных мультсериалах. Современные отцы поколения X⁸ и миллениалов⁹ выросли, имея перед глазами в качестве примеров Гомера Симпсона, Питера Гриффина и Стэна из «Американского папаши». В 2020 году было проведено исследование, согласно которому в сериалах с 1980 по 2017 год телевизионные отцы стали все реже появляться в ключевых моментах, связанных с воспитанием детей. Но если же они там все-таки фигурируют, то эти ситуации показаны в более юмористическом, нежели поучительном ключе. И телевизионные матери вовсе не гневаются на такую несправедливость. Они просто мирятся с неуклюжестью мужей. Прежде чем попросить их как-то помочь по дому, женщины с экранов нежно гладят своих супругов по голове или же попросту делают всю работу за них.

46-летняя Лорен, англо-австралийская театральная художница и мать 12-летнего мальчика, описывает своего мужа, британского турагента, как «немножечко подростка». Она считает это одной из причин своего эмоционального напряжения. «Мы поженились, у нас родился ребенок, и это означало, что я, по сути, должна была обучать своего мужа тому, как быть родителем». Муж Лорен вырос в консервативной британской семье военных, и его отец «с гордостью заявляет, что никогда не менял подгузники». Впрочем, с мужем Лорен оказалось еще не все потеряно, однако ей пришлось учить его эмоциональным, социальным и практическим аспектам воспитания. По мере того как негативные эмоции все больше и больше накапливались в душе Лорен, она все больше и больше разочаровывалась. В какой-то момент она настолько устала, что начала задаваться вполне логичными вопросами: «Почему я вообще должна этим заниматься? Почему я должна тратить свое драгоценное время на то, чтобы обучать взрослого современного мужчину, как быть родителем?» С одной стороны, ты всегда можешь бросить этого неудачника (он отец, пусть сам разбирается с этой ролью), но с другой – когда женщины выходят замуж по любви, бытовые навыки партнера не играют большой роли. Остаться одной с ребенком на руках, потому что муж беспомощен в плане ведения хозяйства, – так себе вариант. С проблемой столкнулся муж, но в затруднительном положении оказалась Лорен. Если жены настроены учить своих мужей родительским обязанностям, то в будущем они облегчат себе жизнь, разделив родительский труд поровну. Но многие женщины склонны делать всю работу за своих партнеров, поскольку это гораздо проще. Так жены, конечно, выигрывают в краткосрочной перспективе, но обязательно проиграют в будущем. Ведь какой стимул для отцов выполнять 50 % родительского труда потом, когда-нибудь, если на ранних стадиях они прилагали минимальные усилия?!

В конце концов, матери изнемогают от усталости и кипят от гнева. И четкого понимания, на кого именно направить эти эмоции, просто нет. С одной стороны, мы сами позволили материнству поглотить свою жизнь целиком и полностью. Мы видим наших обожаемых партнеров, живущих в блаженном неведении о том, сколько преимуществ дает им наша непрерывная забота о доме и детях. Видим наших детей, которые периодически катают нас на эмоциональных качелях, то радуя нас своими пухлыми щечками и очаровательным лепетанием, то расстраивая непослушанием. «Семья и дети – это благословение» – напоминает нам общество. Так как же нам можно выражать свое недовольство? Застряв в порочном круге «лучшей работы для женщины», мы не знаем, куда и на кого направить свой гнев.

В своем предисловии к вышедшему в 2021 году переизданию фундаментальной книги Адриенны Рич «Женщина родилась» (Of Woman Born) Эула Бисс рассказывает о том, как роль любящей матери, чей круг ограничен лишь семьей и бытом, приводит к вспышкам ярости:

«Эмоциональный опыт – одна из самых многогранных возможностей, которые открывает нам материнство. Но все, что мы испытываем к нашим детям – нежность, трепет и восторг, – может смешаться с тем, что мы чувствуем по отношению к институту материнства в целом. Этот же институт совершенно разрознен, у него нет центрального офиса, нет авторитетов, и потому гнев, который мы испытываем по отношению к нему, приходится выплескивать, за неимением другого варианта, на наших детей».

Исторически сложилось, что матери занимались детьми, домом, хозяйством. Эти идеи настолько укоренились в сознании многих людей, что в какой-то момент мы начинаем думать, будто это наши собственные мысли. Например:«Малыш Джон еще слишком мал, чтобы проводить целый день в детском саду. Он должен быть с мамой. Думаю, мне стоит посидеть дома, пока ему не исполнится два года». Все это настолько нормализовано и привычно, что мы не замечаем царящей несправедливости.

Как представители белой расы ничем не превосходят представителей цветной, так и женщины по своей природе не являются более приспособленными к воспитанию детей, нежели мужчины. Однако западная культура убеждает нас в обратном: 51 % американцев считают, что детям лучше с матерями, которые сидят дома и не работают, и только 8 % говорят то же об отцах. Все прекрасно понимают, что понятия и основные доктрины материнства являются социально сконструированными, но мы принимаем их как доминирующий культурный нарратив. Многие из нас могут согласиться с тем, что современная система материнства не вполне удовлетворяет потребности женщин, и все же 83 % родителей, сидящих дома, – это мамы.

Материнство и его культурный замысел изменчивы. Сегодня в США доминирует так называемое интенсивное материнство – термин, введенный Шэрон Хейс в ее книге 1996 года «Культурные противоречия материнства» (The Cultural Contradictions of Motherhood). Она описывает такое материнство как «ориентированное на ребенка, эмоционально поглощающее, трудоемкое и финансово затратное явление». Интенсивное материнство появилось одновременно с интернетом и приобрело новый характер – быть матерью всегда и везде. Именно эта идеология заставляет родителей отслеживать продолжительность сна наших малышей через специальное приложение, нажимать кнопку «Купить сейчас», когда видим новейшую книгу по воспитанию, и проводить каждое субботнее утро на футболе, болея за своего ребенка.

Интенсивное материнство распространено повсеместно, и оно проникает в сознание как мам, так и не мам. Когда женщины пытаются противостоять продиктованным сегодняшним обществом нормам, не записывая своих детей на внеклассные занятия или отказываясь следить за ними каждую секунду, окружающие удивляются. «За тем, как вы воспитываете своих детей, следят все, кому не лень, – пишет Эула Бисс. – Как официально, так и не официально. Это делают не только другие матери, но и обычные люди: бегуны, судьи, случайные прохожие, полицейские, да кто угодно».

Элизабет, преподавательница английского языка, живущая в Сиэтле с супругом и двумя детьми, столкнулась с подобным всеобъемлющим контролем, когда на мгновение ослабила родительский «поводок». Она возвращалась из парка с детьми, когда ее пятилетний сын внезапно побежал вперед. Элизабет за долю секунды мысленно все просчитала: «Мы всего в двух кварталах от дома. Он знает, где мы живем. Это не оживленная улица. Он ведет себя спокойно и не балуется». Почти сразу же на обочине остановилась машина. Мужчина высунулся из окна и спросил, все ли в порядке. Элизабет осознает, что ей как маме довольно трудно принимать свои собственные решения касательно воспитания детей, так как она постоянно находится под прицелом сотен тысяч глаз. «В современном обществе принято ко всему проявлять повышенную бдительность», – говорит Элизабет. Возможно, тот водитель оказался просто «добрым самаритянином», обеспокоенным безопасностью маленького ребенка. Как бы то ни было, и его желание вмешаться, и нерешительность Элизабет, позволившей сыну бежать впереди, – все это результат нынешнего «интенсивного материнства». Оно убедило нас в том, что дети должны постоянно находиться под присмотром родителей.

Я рожала детей в 2010-х, и уже тогда в обществе витало множество разных вариаций интенсивного материнства. Существоваловертолетное материнство¹⁰: всегда следить, всегда быть рядом. Естественное родительство: никогда не класть ребенка на пол, одевать его, спать с ним, кормить грудью до самого детского сада. Также имели место матери-тигрицы. Это явление берет начало от китайско-американских иммигрантов, их принципы воспитания в конечном итоге просочились в культурно доминирующую историю современного материнства. Быть матерью-тигрицей – значит следить за тем, чтобы дети участвовали во всех внеклассных мероприятиях, имеющих значение для академической успеваемости: уроки игры на фортепиано, школа с языковым уклоном, дополнительные занятия. Все это необходимо для того, чтобы поступить в самые престижные колледжи, устроиться на престижную работу, стать умным, богатым и продуктивным членом общества. В последние несколько лет популярность набирает мягкое родительство. Его концепция заключается в том, что родители делают паузу, когда ребенок ведет себя агрессивно, присаживаются рядом и посредством спокойных бесед пытаются выяснить причину такого его поведения. Они делают все возможное, чтобы не дать ребенку понять, что его поступки заставляют родителей лезть на стены. Но все эти методы воспитания так или иначе ориентированы на ребенка, требуют эмоциональных и финансовых затрат, о чем как раз и писала Шэрон Хейс. А где же во всем этом… мама, человек, женщина?

Независимо от выбранного подхода, современным мамам приходится нелегко. Они уходят с головой в материнство и отчаянно держатся на плаву в течение следующих 18 лет или около того: устраивают тематические вечеринки по случаю дней рождения, вдохновившись подборками в Pinterest; записывают детей на занятия скрипкой/баскетболом/испанским; оценивают плюсы и минусы веганской диеты; следят за графиком вакцинаций; выступают в роли семейного программиста, психиатра, медика, турагента, ученого, повара, стилиста, водителя, знатока дикой природы и современного оператора коммутатора («Олли, Грант звонит, чтобы пообщаться по видеосвязи!»). И помимо всех забот эти женщины, скорее всего, входят в те самые 80 % мам, которые также имеют оплачиваемую работу на полный день.

Как человек, осознавший, что материнство – это чудо социальной инженерии, я хотела бы думать, будто легко могу избавиться от вековых стереотипов. Но все же человек я очень впечатлительный и восприимчивый. «Я не читаю книг по воспитанию детей», – с гордостью заявляю я, словно представляюсь каким-то суперизвестным рок-музыкантом или что-то в этом роде. Впрочем, была одна книга, которую мы с Полом прозвали «библией сна» – та самая, с истерзанными страницами, которую я перечитывала между просмотрами телешоу на полную громкость, пытаясь заглушить крики Олли, а затем его сестры Мэй четыре года спустя, во время приучения ко сну. Потом появилась еще одна популярная книга, которую мы купили, когда у Олли были, как тогда казалось, «проблемы с поведением» в его первом детском саду. Затем я купила книгу о привередливости в еде, когда клубника и хлопья были единственным, что мог есть Олли на протяжении двух лет. Так что даже я, Мисс Антиродительский совет, присоединилась к полчищам американских мам-миллениалов, которые тратят миллионы долларов на книги по воспитанию детей и приложения для родителей, которые должны помогать им быть еще лучше.

Только став матерью, я не знала, что существует столько стереотипов о материнстве. Интенсивное материнство проникло в мир родителей настолько глубоко, что я не заметила подвоха. Это было, как говорит Одри Лорд, «неизменная данность в ткани бытия». Дети стали центром моей жизни. Им посвящены наши с мужем выходные. Как правило, в эти дни нас можно встретить на местных игровых площадках, на днях рождения других детей, в жаркие дни в общественных бассейнах или, может быть, в Оклендском зоопарке, если мы раскошелились на билеты. Мы с мужем отказались от ресторанов, потому что наши дети все равно едят только хлеб. Перестали ходить в музеи, так как сложно наслаждаться искусством, когда ты постоянно бегаешь за детьми с криком «Не трогай!», а те норовят облизать картины. Кроме того, я не отношусь к той группе мамочек, которые всячески кичатся тем, что они МАМЫ, и не придерживаюсь какого-то определенного, «правильного» способа воспитания. Умом я понимаю, что ребенок должен влиться в жизнь родителей, а не наоборот. Но так уж вышло.

Я была уверена, что готовить домашнее пюре для детского питания самостоятельно, а не покупать его в супермаркете, было моим желанием. Я с удовольствием смешивала фрукты и овощи, затем разливала готовое пюре по формочкам для льда и убирала в морозилку. Готовя детское питание, я чувствовала себя так, будто консервирую домашнее варенье или вроде того. Мне нравилось делать что-то своими руками! Вот что я реально не любила, так это мыть дурацкий миксер, но даже это не умаляло гордости за саму себя. Мол, смотрите, какая я хорошая мать – кормлю ребенка домашней едой, тщательно слежу за его питанием и здоровьем.

Носить малышей в слинге целыми днями казалось вполне логичным решением – они меньше плакали, а прижимать к груди этих теплых крошек так приятно! Я гордилась тем, что смогла родить без эпидуральной анестезии и других обезболивающих. Еще до того, как дети оказались на моих руках, я буквально жаждала страдать, лишь бы показать себя «хорошей» матерью. Говорят, что это «естественно». Натуральные тканевые подгузники получили широкое распространение в 2000-х годах, к ужасу матерей 1950–1960-х годов, которые радовались изобретению одноразовых подгузников. Знаете, что общего между тканевым пеленанием, постоянным ношением ребенка на руках, родами без лекарств и приготовлением домашнего детского питания? Это максимально трудозатратные способы быть «хорошей» матерью. Знаете, что еще я успеваю сделать, помимо этого? Ничего!

Два основополагающих постулата культурного нарратива материнства заключаются в том, что мать – единственный и основной источник родительской заботы, и только «интенсивное материнство» – правильное материнство. Однако… это не совсем так.

В средневековой Европе матери отнюдь не считались единственным родителем, по природе наделенным способностью воспитывать детей. Отцы и матери делили родительские обязанности поровну, а заботу о детях воспринимали как тяжкое бремя. Родители, которые могли себе это позволить, делегировали заботу о детях няням и кормилицам. Дети считались экономическим активом, и с шести-семи лет их могли подрядить помогать по хозяйству.

В американских колониях, где балом правили пуритане, дети находились под полным контролем обоих родителей (зачатки этой идеи присутствуют в современном интенсивном материнстве). Немногочисленные руководства по воспитанию детей того времени были написаны для отцов или иногда для родителей в целом, а не для матерей. Женщин почитали не за их родительские способности, а за плодовитость. Физический процесс зачатия ребенка и его воспитание были принципиально разными вещами.

Вплоть до промышленной революции работа и дом были единым целым, ответственностью обоих супругов. Когда семьи покинули фермы и перебрались в города, а мужчины отправились работать на фабрики, два мира разделились. Работа по дому стала уделом матерей, особенно в семьях среднего класса, вполне способных жить за счет дохода одного лишь отца. Как сейчас, тот факт, что матери заботятся о детях и доме, относительно выгоден: матери избавлены от конкуренции за рабочие места, а отцы освободились от домашних обязанностей.

По мере увеличения разрыва между работой и домом менялись и доминирующие в культуре представления о детях и матерях. Дети стали восприниматься как драгоценные, невинные существа, нуждающиеся в защите. Забота о них превратилась в «добродетель», «почетный» труд, материнство же по умолчанию было возведено в ранг героических поступков. Ко второй половине XIX века «воспитание детей» стало практически синонимом слова «материнство».

На рубеже XIX и XX веков начали развиваться различные инфраструктуры для детей. Детство стало считаться «особым временем», а это, в свою очередь, привело к созданию детских садов и благоустройству общественных парков. Все эти игровые площадки, спортивные комплексы, катки, песочницы были построены на месте пустырей и переулков, где раньше приходилось играть детям самостоятельно, без присмотра взрослых. К 1960-м годам к игровым площадкам (как и к матерям) увеличились требования. Их начали застраивать конструкциями в виде космических кораблей и животных, чтобы подстегивать развитие детского воображения.

Появление детских площадок также внесло вклад в формирование интенсивного материнства под лозунгом «Играйте с детьми! Это весело!». Лично я не считаю детские площадки веселыми. Иногда там можно встретить подругу-маму, но это, как правило, случается раз в сто лет. И если же звезды сошлись, то вдоволь пообщаться с ней все равно не получится, так как нельзя ослаблять бдительность. Даже с Мэй, у которой пока что не было замечено каких-то особенностей, связанных с нервной системой. Однако как только она подросла и стала более самостоятельной, я на собственном опыте (дважды) убедилась, что, если не следить за ней каждые пару минут, она обязательно куда-то улизнет. Вот поэтому я надеваю на Мэй одежду с неоновыми вставками.

Я кажусь чрезмерно контролирующей мамой? Поверьте, я не всегда была такой. Олли было два, когда детская площадка превратилась для меня в настоящее минное поле. Приходилось быть максимально внимательной, чтобы вовремя напомнить Олли о том, как правильно взаимодействовать с другими детьми. Я видела, как родители смотрели на меня с видом вроде: «Боже, успокойся, с ним все в порядке». Но они не знали, что случится, если я ослаблю бдительность хоть на мгновение, отвлекусь на кофе и заговорюсь с кем-то из приятельниц. В этот самый момент Олли заезжал локтем в лицо какого-нибудь ребенка и валил его на землю. Далее следовали плач, извинения, эмоциональный срыв, побег с детской площадки, полное изнеможение, разочарование, подавленность, а иногда и ярость.

Родители, бросавшие на меня косые взгляды, не знали, что произойдет, если я стану одной из французских мамочек, о которых пишет Памела Дукерман в своей книге «Воспитание ребенка». О тех, которые не «перебарщивают» с воспитанием, в отличие от американских матерей. В моей голове столько осуждающих голосов! Французская мамочка говорит: «Расслабься. Позалипай в телефоне, поговори с подругой, выпей кофе, передохни. Ты не должна следить за ним каждую минуту. Детская площадка на то и нужна!» Хотелось бы мне отдать своего ребенка этим крутым французским мамочкам и посмотреть, как они запоют через час.

Только сейчас, когда Олли уже девять лет, а Мэй исполнилось пять, я позволяю себе немного больше свободы. Могу выпить кофе, сидя на скамейке с подругой, если повезет, и никто из ее детей в очередной раз не заболел конъюнктивитом. Но, как правило, беззаботный «французский» настрой не длится долго, потому что кто-то из моих детей обязательно попросит поиграть с ними. И вот я уже спешу забраться на вершину веревочной крепости, изображая пирата. Так что, увы, никогда не быть мне расслабленной французской мамочкой.

Для меня, как для американки, такой «французский» стиль воспитания кажется неестественным, но если мы обратимся к американским нормам воспитания столетней давности, удивимся еще больше. В одном из разделов брошюры правительства США под названием «Уход за младенцами», изданной в 1917 году, написано следующее: «Правило, согласно которому родители не должны играть с ребенком, может показаться суровым, но оно, без сомнения, призвано обезопасить ваших детей».

По мере того как трансформируются культурные нормы, меняются и ожидания в отношении родителей. Сегодня «интенсивное материнство» побуждает нас лепить из наших малышей высоконравственных, умных и правильных детей, как в девятнадцатом веке, и таких же творческих, дружелюбных и талантливых, как дети двадцатого. Не говоря уже о том, что в наше время ко всем этим чертам характера добавляются эмоциональный интеллект, открытость и доброта.

Родители не играют со своими детьми – это не просто какая-то давно забытая легенда, это то, что я помню из своего собственного детства. Конечно, родители могли сыграть со мной в карты, но они никогда не вырезали мне бутерброды в виде сердечек, не строили крепости и не развлекали меня часами всякой ерундой. В своем эссе «Новый кризис среднего возраста» (The New Midlife Crisis) Эйда Кэлхун напоминает, что родители многих современных матерей и отцов, родившихся в 1965–1980 годах, не считали важным целенаправленно участвовать в повседневной жизни своих детей. Кэлхун пишет: «Одна представительница поколения X поделилась со мной, что ее мама-бумер¹¹, приехав к ней в гости, была по-настоящему озадачена. “Почему ты играешь с детьми? – спросила она. – Мы с отцом никогда с вами не играли”».

Автор, ученый и основатель Demeter Press, первого издания, посвященного материнству, репродукции, половой жизни и семье, Андреа О’Рейли называет такой тип родительства поколения бумеров 1980-х годов «родитель-опекун». Автор и профессор Татьяна Таксева описывает подобный принцип воспитания детей как «по большей части свободное родительство, при котором матери и отцы отправляли своих детей играть на улицу, практически не неся никакой ответственности за их развлечение».

Я родилась в 1981 году у родителей-бумеров и принадлежу к так называемому пограничному поколению (речь идет о микропоколении, родившемся с 1979 по 1983 год, между поколением X и миллениалами). Когда мои родители прилетают из Филадельфии в область залива Сан-Франциско, чтобы навестить меня и мою семью, я всегда им рада. Мы крепко обнимаемся, стоя в аэропорту, и я думаю, чтохотела бы переехать к ним поближе. К третьему дню разница между нашими подходами к воспитанию становится очевидной. Я сижу на полу в гостиной, играю с Мэй, болтаю с ней, хвалю и целую. Олли в своей комнате играет в лего. Мои родители наблюдают за тем, как я развлекаю Мэй, сидя на диване. Они совершенно счастливы лишь изредка общаться со своими детьми, не погружаясь в их жизнь с головой.

«Поиграйте с ними, – мысленно умоляю я. – Побудьте “веселой бабушкой” и “веселым дедушкой”». Но они этого не делают, хотя часто присылают внукам подарки и всем сердцем их любят. Не знаю, почему жду большего, ведь мои мама и папа никогда не были «веселыми родителями». И это меня не беспокоило. Я всегда чувствовала себя любимой, защищенной, важной и обожаемой. Мы с родителями развлекались так, как нравилось им самим: с мамой собирали пазлы и играли в классики, с папой гоняли мяч и играли в карты. Большую часть времени я была предоставлена самой себе: я могла часами бродить по окраинам Западной Филадельфии, играя в детектива и собирая «улики» – осколки от стеклянных бутылок из-под пива.

Спустя десятилетия, проанализировав все то, чего нам не хватало в детстве, мы выросли и стали поколением интенсивных матерей, которые знают все плюсы и минусы шести брендов автокресел. Для того чтобы справляться с колоссальными требованиями к современным матерям, требуются знания едва ли не университетского уровня, за которые еще и приходится платить. Матери должны быть готовы вникнуть в этот трудоемкий и дорогостоящий процесс.

Сегодня по телевизору не раз за день вы можете увидеть рекламные ролики, в которых создается радужный образ того, как должно выглядеть материнство. Однако это выглядит нереалистично. Представьте себе рекламу стирального порошка: мать стирает одежду своих детей – футбольную форму, перепачканную в траве, и платье, грязное после игр на заднем дворе. Согласно этой рекламе, «хорошая» мать обязательно должна записывать своих детей в спортивные секции и позволять им кататься в грязи, несмотря на то, сколько времени и сил ей придется потратить на стирку. Предполагается, что именно мать занимается стиркой. В их частном доме также есть все признаки финансового успеха среднего класса: стиральная машина, сушилка и задний двор. На самом же деле, когда мамы, придя после работы или переделав кучу дел по дому, увидят эти перепачканные вещи, они будут возмущены. Неважно, демонстрируют ли они свой гнев или нет, ведь: «Как же так?! Я же только постирала их!» или «Мне нужно приготовить ужин, погладить костюм мужу, а теперь еще и стиркой надо заниматься?!».

В своем эссе под названием «Как современное потребительство формирует интенсивное материнство» (How Contemporary Consumerism Shapes Intensive Mothering) Татьяна Таксева называет интенсивное материнство «привилегированной идеологией», которая предполагает, что у большинства мам есть лишние деньги и они могут потратить их на своих детей. По ее мнению, матери из рабочего класса и малоимущие могут не иметь финансового потенциала предоставить своим детям те же возможности, что обеспеченные матери. Однако реклама внушает им такие же постулаты, что и остальным женщинам вне зависимости от дохода. Нереалистические картинки заставляют матерей всех социально-экономических слоев бороться с чувством неполноценности, вины и, возможно, гнева, ведь они бы хотели дать все эти блага своим любимым детям, но у них не всегда на это есть ресурсы.

В одном из интервью мама по имени Зара рассказала, что постоянные требования к матерям не сразу привели ее к эмоциональному истощению и приступам гнева. Заре исполнилось 30 лет, когда они с мужем взяли на патронатное воспитание¹² двух девочек 8 и 4 лет. Еще будучи студенткой колледжа, Зара с супругом решили, что, поженившись, обязательно будут помогать детям, нуждающимся в опеке. «В то время мы были идеалистами», – смеется Зара. Будучи учителем, ей хотелось взять под свое крыло каждого ученика, который находился у патронатных родителей. Поэтому, создав семью, они с мужем решили таким образом помогать детям.

Зара является представительницей Южной Азии, а ее муж – турок. Они принадлежат к среднему классу, исповедуют ислам и проживают в Миннеаполисе, штат Миннесота. Вначале муж Зары работал на полную ставку менеджером проектов в сфере технологий, а она корпела над докторской диссертацией по разработке учебных программ.

Зара рассказывает, как они делили заботу о детях и домашние обязанности в начале своего родительского пути: «Разделение труда в нашей семье происходило равномерно, так как мы оба на тот момент были заняты полный рабочий день». Зара и ее супруг составляли расписание, согласно которому определяли, кто будет готовить еду, отвозить и забирать детей из школы. Зара рассказывает: «Поскольку я на тот момент училась в аспирантуре, мой график был более гибким, поэтому в распоряжении было больше времени на детей в течение недели». Если, например, в течение дня Зара занималась делами дочек, то ее муж посвящал им вечер, тем самым позволяя жене заняться работой.

Но затем девочки стали оставаться на внеклассных занятиях до шести часов, и супруги поняли, что начали проводить с ними гораздо меньше времени. Им пришлось что-то менять в своей жизни. «Поскольку я зарабатывала меньше, чем мой муж, да и не так горела делом, то решила взять академический отпуск».

Зара была образованной женщиной, стремящейся построить хорошую карьеру. Она никогда не хотела быть матерью-домохозяйкой, но, несмотря на это, сделала «выбор», оставив работу, чтобы больше времени отдавать материнству, то есть «быть хорошей матерью». Решение Зары в какой-то степени можно назвать «логичным», так как она не была основным кормильцем в семье. Но если посмотреть на все семьи, которые делают подобный «выбор», становится ясно, что это не просто «личное решение», а устоявшаяся в обществе модель семьи, согласно которой есть один работающий родитель (почти всегда отец) и родитель (почти всегда мать), сидящий дома, занимающийся воспитанием и домашними обязанностями. Это уже исторический факт. Это не ставится в вину отцам. Но это повод нам задуматься над разделением родительских обязанностей и попробовать изменить сложившийся порядок, попросив наших партнеров о помощи.

В половине американских семей опорой и добытчиком является именно отец. Но в эту статистику также входят матери-одиночки. А если их исключить и рассматривать женщин, состоящих в браке, то лишь 20–30 % являются источниками основного семейного дохода. Понимая, что это может отразиться на их карьерном росте и развитии, матери зачастую добровольно, а кто-то вынужденно, находятся подле детей сутки напролет. Немаловажной причиной также является разрыв в оплате труда, который существует во многих странах мира. В США женщины в среднем зарабатывают 82 цента на каждый доллар, заработанный мужчинами. Мигрантам платят и того меньше.

Материнство еще больше снижает желание женщин зарабатывать. В дополнение к 18-процентному «штрафу» за то, что вы женщина, вы получаете еще 13-процентный «штраф» за материнство. В США матери в среднем зарабатывают всего 69 центов на каждый доллар, заработанный отцами. И если у матерей зарплата уменьшается с каждым новым ребенком, то папы получают «бонус отцовства» – их зарплата растет с появлением детей. Согласно одному британскому исследованию, рост зарплаты отцов составляет 21 %.

Женщине даже не обязательно быть матерью, чтобы страдать от «штрафа» за материнство. В 2019 году немецкий исследовательский институт провел исследование на тему гендерной дискриминации среди соискателей. Согласно полученным данным, бездетные замужние женщины получали меньше всего обратных звонков от потенциальных работодателей. Это доказывает, что потенциальная беременность и последующее рождение ребенка рассматривается как ограничение продуктивности женщин и приводит к «существенной дискриминации при приеме на работу». Один факт того, что женщина потенциально станет матерью, может стоить ей рабочего места.

В зависимости от различных факторов, включая расу, социальный класс, географическое положение, сочетание гендерного разрыва в оплате труда и «штрафа» за материнство приводит к тому, что мамы теряют от 10 500 до 98 000 долларов в год. Женщина не чувствует удовлетворения от работы, так как ее труд не оплачивается по достоинству. Это все сваливается в пыльный «подвал» материнского гнева, когда супруги решают, что маме «имеет смысл» пожертвовать своей карьерой (всего на год… или два… или навсегда), чтобы быть дома с детьми.

«Обстоятельства на всех уровнях заставляют матерей постепенно возвращаться к их традиционной гендерной роли», – сказала Роберт-Джей Грин, профессор Калифорнийской школы профессиональной психологии в Сан-Франциско, в интервью газете The New York Times. «Как только у пары появляются дети, общество начинает давить, заставляя делить труд». Проблема в том, что изначально в семье не обговаривают свои индивидуальные предпочтения относительно того, кто какую работу хочет делать, в том числе и по дому.

Для многих матерей, состоящих в браке, проще сидеть дома с детьми, чем попытаться сохранить оплачиваемую работу и справедливо разделить домашние обязанности с супругом. Так или иначе, работа основного родителя, которым чаще всего является мама, – ежедневный и невидимый для многих труд.

Например, были ли расписания, составленные Зарой и ее мужем, чтобы грамотно разделить домашние обязанности, сбалансированными? Этим занималась Зара. «В противном случае моему мужу и в голову не пришло бы уделить время домашним обязанностям, – призналась она. – Я заношу определенные дела, связанные с детьми, в наш общий гугл-календарь и отмечаю, кто и за что отвечает». Для более загруженных недель Зара создает гугл-док, которым делится с мужем. В нем она указывает встречи, тренировки, их рабочий график, планы по питанию и другие обязанности, связанные с уходом за детьми.

Неудивительно, что когда Зара взяла академический отпуск, разделение домашних обязанностей в ее семье стало еще более несбалансированным. «Вся работа легла в основном на мои плечи, но… он все-таки помогал». По расписанию муж Зары готовил еду три-четыре раза в неделю и убирал со стола после ужина. Супруг приложил максимум усилий, чтобы внести свой вклад, но рельсы, по которым несется локомотив под названием «основной родитель», уже были проложены. Многие из нас не понимают принципов грамотного разделения труда, а когда осознают, становится слишком поздно. Зара рассказала про перекос, произошедший у нее и мужа.

• Детям было комфортнее со мной, нежели с отцом. Именно я общалась с социальными работниками, психиатрами и врачами.

• Люди писали на электронную почту мне, а не их отцу.

• Когда речь заходила о детях, никто из специалистов не упоминал отца, и я даже не замечала этого.

• После того как я взяла академический отпуск, у меня появилось больше времени на детей и мой муж уже не был так сильно вовлечен в их жизнь.

• Если в школе что-то шло не так, учителя звонили мне. Если социальному работнику требовались какие-то документы, они звонили и писали мне, потому что предполагали, что у папы не будет на руках подобной информации.

• Со временем мой муж потерял желание выполнять родительские обязанности.

• Я посещала родительские собрания, общалась с учителями, ходила с детьми по врачам. Впоследствии всей этой информации появилось так много, что посвящать в нее мужа стало сложнее, чем позаботиться обо всем самой.

Помимо «обычной» работы, которая ложится на плечи каждого «основного родителя», на Зару свалилась дополнительная нагрузка: необходимость знакомиться со своими приемными дочерьми и их потребностями, обустраивать девочек в новом доме. В прошлом обе имели травмирующий опыт, прежде чем оказались в патронатной семье. В конечном итоге Зара и ее муж удочерили их окончательно. У девочек имеется ряд проблем: СДВГ, дислексия¹³, селф-харм (самоповреждение) и ПТСР¹⁴. Как правило, в первые несколько месяцев пребывания детей в патронатной семье различные специалисты навещают их в новом доме, чтобы убедиться, что те хорошо адаптируются и им предоставлены все подходящие условия для жизни. Из-за травм, полученных девочками в прошлом, каждый раз, когда в дом приходили взрослые – социальные работники или друзья семьи, – у них случались нервные срывы. Девочки забивались в угол и плакали или буквально прилипали к родителям, а могли нападать или оскорблять других. Проверяющий мог зайти на 30 минут, чтобы убедиться, что пожарная сигнализация работает исправно, а потом матери и отцу приходилось тратить по четыре часа, чтобы успокоить детей.

Вдобавок к посещению специалистов, занятиям с психотерапевтом и куче мероприятий, на которые нужно было отвезти девочек, чтобы устроить их в новую школу, всегда появлялось что-то, что отнимало у Зары массу времени и энергии. Из-за неизвестной ранее аллергии на орехи одна из девочек попала в больницу. У другой случился приступ астмы. «По меньшей мере два-три раза в неделю нам приходилось бегать по врачам и психиатрам». Все это добавлялось к обычным родительским обязанностям вроде посещений школьных рождественских концертов и собраний. «На меня свалилось слишком много», – качала головой Зара. О нянях не могло быть и речи, так как даже спустя четыре года у младшей дочери все еще были проблемы с восприятием незнакомых людей.

У девочек наблюдались трудности со сном, а это, как известно всем мамам, означает, что у самой Зары появились те же проблемы. Из-за недостатка сна, непрерывной череды чрезвычайных ситуаций и стресса, связанного с необходимостью держать все под контролем, Зара начала испытывать приступы ярости. «Тогда я не осознавала, что это именно ярость. По мере того как я привыкала к мысли, что у меня есть дети, я начинала злиться на них, так как они сводили меня с ума». Зара непрестанно смотрела на часы, ожидая возвращения мужа с работы, чтобы наконец-то отдохнуть. Порой, когда тот опаздывал на лишние полчаса из-за пробок или снегопада, Зара срывалась на него.

В итоге гнев Зары достиг такого уровня, что в течение пяти или шести месяцев она без остановки кричала на дочерей, а потом, эмоционально истощенная, засыпала. У нее начались хронические боли в спине и рвотный рефлекс из-за стресса. «Я едва могла почистить зубы, потому что меня тошнило. Я постоянно ела нездоровую пищу, хотя и не получала от нее удовольствия».

Зара не понимала, что ее гнев связан с тревогой, пока не заполнила в больнице чек-лист по генерализованному тревожному расстройству¹⁵ для своей дочери. «Я ответила “да” на все вопросы. Мне просто не приходило в голову, что не спать по ночам, беспокоясь о чем-то, – это ненормально. Моя мама была абсолютно такой же. А что на счет приступов ярости, после которых Зара засыпала? Психотерапевт сказал ей, что это, вероятнее всего, панические атаки.

1.Здесь и далее, если не указано иное, – перевод Татьяны Шавронской.

2.Аюверда – альтернативная медицина, берущая свои корни в Индии. Ее суть заключается в том, что источником всех болезней является дисбаланс жизненных сил, которые индивидуальны для каждого человека. –Прим. перев.

3.Доса – тонкие блинчики из чечевичной и рисовой муки. Блюдо распространено на юге Индии. –Прим. перев.

4.Синдро́м дефици́та внима́ния и гиперакти́вности (СДВГ) – расстройство поведения и психического развития, начинающееся в детском возрасте. Проявляется такими симптомами, как трудности концентрации внимания, гиперактивность и плохо управляемая импульсивность. Здесь и далее, если не указано иное, –Прим. ред.

5.См. Приложение. Как супруги получают профессиональную выгоду от того, что мать является основным родителем.

6.Исследовательский центр Пью (Pew Research Center) – исследовательский центр, который предоставляет информацию о социальных проблемах, общественном мнении и демографических тенденциях США и мира. –Прим. перев.

7.Эрготерапевт – специалист, который профилируется на реабилитации пациентов с функциональными нарушениями (ДЦП, рассеянный склероз, мышечная атрофия, различные травмы и т. д.).

8.Поколение X – термин, применяемый к поколению людей, родившихся примерно с 1965 по 1980 год.

9.Миллениалы, или поколение Y, – поколение людей, родившихся примерно с 1981 по 1996 год. Они характеризуются прежде всего глубокой вовлеченностью в цифровые технологии.

10.Вертолетное материнство – стиль воспитания, проявляющийся в гиперопеке. Термин «родитель-вертолет» впервые встречается в книге психолога Хаима Гинотта «Родители и подростки» 1969 года – там приводятся слова ребенка, который говорит, что «мать парит над ним, как вертолет».

11.Поколение бэби-бумеров – люди, рожденные в период между 1945 и 1961 годами, когда произошел послевоенный бэби-бум. Их главными ценностями являются стабильность, семейность и непоколебимая уверенность в том, что будет завтра, послезавтра и даже через год.

12.Патронатное воспитание – это когда семьи организуют свой детский дом (частную сертифицированную организацию), куда социальные службы направляют детей. Услуги таких приемных родителей оплачиваются государством, и они не получают прав на опеку.

13.Дислексия – избирательное нарушение способности к овладению навыками чтения и письма при сохранении общей способности к обучению.

14.Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) – тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида.

15.Генерализованное тревожное расстройство – психическое расстройство, характеризующееся общей устойчивой тревогой, не связанной с определенными объектами или ситуациями. Часто сопровождается жалобами на постоянную нервозность, дрожь, мышечное напряжение, потливость, сердцебиение, головокружение и дискомфорт в районе солнечного сплетения.

The free sample has ended.