Read the book: «Ведьма из Сызрани. Не забудь»

Ведьма из Сызрани. Не забудь

Серия «Ведьма из Сызрани». Книга одиннадцатая

Глава 1. Отворот от памяти

В октябре две тысячи тридцать первого года к Василисе пришли за отворотом. Не от мужчины. От памяти.

Клиентку звали Кристина. Двадцать девять лет, администратор фитнес-клуба «Атлант», ресницы как у куклы, телефон в чехле с ушками. Она села на табуретку, положила телефон экраном вниз и сказала:

— Мне надо его забыть.

— Кого? — спросила Василиса.

— Артура. — Кристина поджала губы. — Мы четыре года встречались. Он ушёл. К Карине. Из бухгалтерии. — Пауза. — Я его удалила. Везде. Из друзей. Из подписок. Из облака. Фотографии — все. Две тысячи сто сорок штук. Переписку — тоже. — Она посмотрела на Василису. — А из головы — не удаляется.

— Понимаю, — сказала Василиса.

— Сделайте, чтобы я его не помнила. Совсем. Как будто его не было. — Кристина достала из сумочки конверт. — Я заплачу. Пять тысяч. Мне сказали, вы недорого берёте.

Модест на печке открыл один глаз.

— Пять тысяч, — сказал он. — За четыре года. Дёшево она себя ценит.

Кристина, разумеется, услышала «мяу».

Василиса посмотрела на нитки. Повернула ручку настройки — внутри, где-то за глазами, как бабушка учила.

Нитка от Кристины к Артуру была. Тонкая, серая, растрёпанная на конце. Оборванная. Но не это было главное. От Кристины во все стороны тянулись другие нитки — к маме, к подруге Ксюше, к собаке породы шпиц по имени Бублик, к морю в Анапе две тысячи двадцать восьмого года, к пицце с ананасами, к песне, под которую они с Артуром танцевали на свадьбе у Ксюши. И все эти нитки — Василиса видела — были завязаны с той, серой. В один узелок. Маленький, тугой.

Выдернешь серую — потянутся все.

— Кристина, — сказала Василиса. — А на свадьбе у Ксюши вы танцевали?

Кристина вздрогнула.

— Откуда вы знаете?

— Я ведьма. — Василиса помолчала. — Если я уберу Артура, вы забудете и свадьбу. И Ксюшу немножко. И Анапу. И ещё, кажется, собаку.

— Бублика?! — Кристина побелела. — Бублик тут при чём?

— Вы его вместе брали?

Кристина молчала. Долго.

— Вместе, — сказала она наконец. Тихо. — В питомнике в Тольятти. Артур его на руках нёс. Всю дорогу. Он маленький был. Бублик. Не Артур.

— Вот, — сказала Василиса. — Память — это не фотография. Её нельзя удалить. Одну. Отдельно. Она как варенье — всё в одной банке.

Кристина посидела. Потом взяла конверт. Покрутила в руках.

— А что тогда делать?

— Не забывать, — сказала Василиса. — Отпустить.

— А это не одно и то же?

Модест на печке сел. Обвил лапы хвостом.

— Нет, — сказал он. — Забыть — это когда вещь потерял. А отпустить — это когда положил на место.

Василиса перевела. Своими словами.

Кристина ушла. Задумчивая. Конверт оставила на столе — Василиса догнала её у калитки и сунула обратно. Калитка при этом пропела короткую ноту, похожую на «правильно».

Василиса записала в Гроссбух: «Кристина Д. Хотела забыть Артура. Бублик. Анапа. Отпустить ≠ забыть (Модест). Оплата: никакой. Придёт ещё».

— Придёт, — согласился Модест. — Такие приходят. Через полгода. С Бубликом.

— Почему с Бубликом?

— Потому что ей будет некому про него рассказать, — сказал кот. — А тут — я. Я про шпицев много чего могу рассказать. Ничего хорошего.

Вторая странность случилась в тот же вечер.

Зинаида Павловна пришла без блокнота. Это было само по себе тревожно: Зинаида Павловна Уткина-Боброва без блокнота не ходила даже в баню. Она вошла на кухню, села, положила на стол что-то маленькое, круглое, красное.

Значок.

Комсомольский. С профилем. Эмаль облупилась по краю.

— Вот, — сказала Зинаида Павловна.

— Что — вот?

— Я его потеряла, — сказала Зинаида Павловна, — в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году. На картошке. В совхозе «Красный пахарь». Искала два дня. Всем отрядом. Не нашли. Мне за него выговор хотели дать. — Пауза. — А сегодня утром он лежал у меня в теплице. На грядке с перцем. Сверху. Как будто кто-то положил.

Василиса посмотрела на значок.

От значка шла нитка. Тонкая. Очень старая. Почти прозрачная. И уходила — не к Зинаиде Павловне. Вниз. В пол. Сквозь пол.

— И это не всё, — сказала Зинаида Павловна. — Михеич нашёл насос. Велосипедный. Который у него в семьдесят четвёртом году украли. Он тогда на соседа думал. Сорок семь лет не здоровался. — Она помолчала. — Насос лежал на крыльце. У Михеича. Сегодня. С его фамилией на ручке. Он её гвоздём выцарапал. В детстве.

— А сосед?

— Сосед умер в девяносто девятом, — сказала Зинаида Павловна. — Михеич сейчас пошёл на кладбище. Извиняться. С насосом.

На кухне стало тихо.

Фрол Евсеич — он теперь жил под печкой, говорил, что там «как в бомбоубежище, только с телевизором», — высунул голову. Посмотрел на значок. Долго.

— Возвращается, — сказал он.

— Что возвращается?

— Потерянное. — Домовой почесал бороду. — Такое бывает. Редко. Я раз видел. В тысяча восемьсот девяносто первом. Голодный год. Тогда по всей Сызрани находили. Пуговицы. Кольца. Ложки серебряные. Письма. — Пауза. — Агафьина прабабка говорила — «снизу выталкивает». Полно там. Места нет.

— Где — там?

Фрол Евсеич посмотрел на неё. Потом на Модеста. Потом снова на неё.

— Внизу, девка, — сказал он. — Где всё, что забыли.

И залез обратно под печку. Сделал телевизор погромче. Там шло «Поле чудес». Ведущий спрашивал у учительницы из Кинеля, как назывался в старину сундук для приданого.

Учительница не помнила.

Модест на печке молчал. Смотрел на пол. На половицы у буфета.

— Васёна, — сказал он наконец.

— Мм?

— Помнишь, что Агафья сказала? Про Баюшку?

Василиса помнила. Модест рассказывал прошлой зимой. «Под всякой кроватью — Баюшка. А под всяким Баюшкой — то, что все забыли».

— Ты говорил, ты думал — она про носки.

— Думал, — сказал Модест. — Двести двадцать один год. А думал про носки. — Он лёг. Положил голову на лапы. — Носки, Васёна, не возвращаются. Никогда. Это я точно знаю. А значки — возвращаются. Значит, это не про носки.

Ночью Василиса проснулась от тишины.

Сначала не поняла, что не так. Егор спал рядом — на боку, лицом к стене, как всегда, когда приходил со смены. Модест спал в ногах у Гаши. Устя пряла за печкой — шуршало веретено. Фрол Евсеич храпел под печкой. Баюшка в детской пел — тихо, тепло, без слов.

А потом поняла.

Алёша не спал.

Она встала. Прошла в детскую. Босиком. По холодным половицам.

Гаша спала — раскинувшись, поперёк кроватки, с Модестовым хвостом в кулаке. Модест терпел. Он всегда терпел.

Алёша лежал на животе. Свесив руку вниз. Под кровать.

Глаза — открыты.

Баюшка сидел на ковре с медведями. Большой, серо-бурый, тёплый. Пел. И смотрел на Алёшину руку. С тревогой.

— Алёша, — шёпотом сказала Василиса. — Ты чего не спишь?

Алёша посмотрел на неё. Серьёзно. Как Еремей Касьянович поверх монокля. Ему было три года и восемь месяцев. Он говорил мало. Зато всегда — по делу.

— Слушаю, — сказал он.

— Кого?

Алёша подумал. Поискал слово. Он всегда долго искал слова — как будто выбирал из большой кучи самое подходящее.

— Дедушку, — сказал он.

— Какого дедушку?

— Который внизу. — Алёша зевнул. — Он грустный. У него много всего. А его никто не помнит.

И уснул. Сразу. С рукой, свешенной под кровать.

Василиса постояла. Посмотрела на Баюшку.

Баюшка перестал петь.

— Я туда не хожу, — сказал он. Тихо. Как будто оправдывался. — Никогда не ходил. Под-кроватье — моё. А под ним — не моё. — Пауза. — Там тепло стало. С неделю уже. Раньше было холодно. А теперь — тепло. Как будто кто-то проснулся.

Василиса присела на корточки. Положила ладонь на пол. Рядом с Алёшиной рукой.

Пол был тёплый.

Не от батареи. Батарея была у окна. И не от печки. Печка была в другой комнате.

Тёплый — снизу.

И где-то там, глубоко-глубоко, под половицами, под фундаментом, под старым сызранским суглинком, — Василиса почувствовала, — кто-то вздохнул. Тяжело. Как человек, который несёт слишком много.

И что-то маленькое, круглое, лёгкое — толкнулось ей в ладонь. Сквозь пол.

Она подняла руку.

На полу лежала пуговица. Перламутровая. Старинная. С четырьмя дырочками.

Василиса узнала её сразу. Хотя никогда не видела.

С бабушкиного белого платья. С того, свадебного, пятьдесят девятого года. Верхняя пуговица. У самого воротника.

Которой на платье — Василиса проверяла этим летом, перед телевидением, когда Анжела подшивала, — не было.

Глава 2. «Отпусти»

Фотоателье «Момент» на углу Советской и Комсомольской работало с тысяча девятьсот пятьдесят шестого года.

Там фотографировалась вся Сызрань. На паспорт. На доску почёта. На свадьбу. На выпускной. С новорождённым. С дембеля. В последний раз — тоже там. Для памятника. Бабушка Агафья фотографировалась в «Моменте» в пятьдесят девятом, в белом платье, с дедом. Фотография стояла у Василисы на комоде. Дед — серьёзный, с чубом. Бабушка — смеётся. На обороте фиолетовый штамп: «Фотоателье „Момент“. Сызрань. Негатив хранится».

Негатив хранился. Семьдесят пять лет. Весь архив — в подвале. Стеклянные пластинки, плёнки, конверты с фамилиями. Последний фотограф, Лев Аронович Гуревич, умер в позапрошлом году в девяносто четыре года. Ателье стояло закрытым.

А в октябре в нём открылась студия «Отпусти».

Василиса узнала об этом от Люды из «Продуктов 24».

— Ведьма, — сказала Люда. Без «здрасьте». С порога. — Там у «Момента» очередь. С утра. С пакетами.

— С какими пакетами?

— С мусорными, — сказала Люда. — Сто двадцать литров. Чёрные. Тётки несут. Альбомы. Письма. Открытки. Платья. — Пауза. — Моя свекровь понесла. Свадебное. Своё. Семьдесят восьмого года. Сказала — «тянет меня назад». Я её спрашиваю — куда назад, Галина Фёдоровна, вам семьдесят три, вам вперёд-то куда? А она — «к лёгкости».

Модест на подоконнике медленно повернул голову.

— К лёгкости, — повторил он. — Ну всё. Началось.

Василиса пошла посмотреть. С Гашей и Алёшей — их не с кем было оставить: Егор на смене, Устя днём спала, Фрол Евсеич за детьми присматривать отказывался принципиально, говорил, что «у меня в договоре такого нету». Модест пошёл сам. В сумке. Сказал — «одна туда не пойдёшь, там пахнет».

Пахло лавандой.

Витрина «Момента» была заклеена белой плёнкой. По плёнке — тонкими серыми буквами: «ОТПУСТИ. Студия осознанной лёгкости». Ниже, мельче: «Марафон „21 день без прошлого“. Старт — каждый понедельник».

У двери стоял контейнер. Синий. Мусорный. Большой — такие ставят на стройках.

Контейнер был полон.

Василиса подошла. Посмотрела.

Альбомы. Бархатные, с золотым тиснением, с надписью «Наша свадьба». Альбомы с котятами на обложке. Альбомы самодельные — картон, обтянутый ситцем. Пачки писем, перевязанные бечёвкой. Открытки — «С 8 Марта!», «С Новым, 1981 годом!». Детские рисунки. Тетрадки в косую линейку. Шкатулка с молочными зубами — Василиса узнала, у неё в детстве была такая же, мама хранила. Вязаные пинетки. Погоны. Чей-то дембельский альбом — с нарисованным танком и надписью «Прощай, Кушка!».

И от каждой вещи — Василиса видела — тянулась нитка.

Тонкая. Тёплая. Живая.

И — обрезанная.

Не оборванная, как у Кристины. Обрезанная. Ровно. Как ножницами. И обрезанный конец — Василиса присмотрелась — не висел в воздухе. Он медленно, очень медленно, уходил вниз. В асфальт. Сквозь асфальт.

Как вода в песок.

— Мама, — сказала Гаша. Она стояла у контейнера и смотрела на него. Нахмурившись. Как Евдокия Марковна. — Там дедушка плачет.

— Какой дедушка?

Гаша показала пальцем. На фотографию — она лежала сверху, без рамки. Мужчина в военной форме. С орденом. Чёрно-белый. Улыбается.

Фотография не плакала. Это была просто фотография.

Но нитка от неё — Василиса видела — дрожала.

— Здравствуйте!

Голос был мягкий. Тихий. Ровный. Как у человека, который ведёт аудиокнигу для засыпания.

Из двери «Момента» вышла женщина.

Лет тридцати пяти. Высокая. Тонкая. Вся — светлая. Льняной брючный костюм цвета овсянки. Светлые волосы, гладкие, собранные в низкий узел. Никаких украшений. Никакой косметики — или такая, которую не видно. Босиком. В октябре. На асфальте.

Глаза — серые. Очень спокойные.

— Вы к нам? — спросила она. Улыбнулась. Улыбка тоже была мягкая. Беззвучная. — Я Виолетта. Виолетта Лёгкая. — Пауза. — Это не псевдоним. Это состояние.

Модест в сумке издал звук. Похожий на кашель.

— Мы не к вам, — сказала Василиса. — Мы мимо.

— Мимо — тоже путь, — сказала Виолетта. И посмотрела на детей. — Какие лёгкие. Дети — они ещё не набрали. Им нечего отпускать. — Она присела перед Гашей. — Привет. Как тебя зовут?

Гаша посмотрела на неё. Долго. Нахмурившись.

— У тебя ниток нет, — сказала она.

Виолетта засмеялась. Мягко. Беззвучно.

— Нет, — сказала она. — Я все отпустила. Это и есть свобода.

Василиса повернула ручку настройки.

И отступила на шаг.

У Виолетты Лёгкой действительно не было ниток.

Почти. Несколько — к телефону, к студии, к марафону, к деньгам — тонких, холодных, натянутых, как леска. И всё. Ни к маме. Ни к дому. Ни к городу. Ни к одному человеку. Ни к одному месту. Ни к одной вещи старше трёх лет.

Василиса видела много людей. Злых. Жадных. Одиноких. Несчастных. У всех были нитки. Пусть серые. Пусть перекрученные. Пусть оборванные. У Анжелики Звёздной — и то были. У ревизорши Вольской — были. У Строговой с её методикой — были.

У Виолетты Лёгкой на месте ниток было гладко.

Как у новой куклы.

— Вы ведь местная? — спросила Виолетта. Поднимаясь. — У вас лицо… нагруженное. — Она чуть наклонила голову. — Вам тяжело. Я вижу. Вы несёте очень много. Чужого. Старого. Чьих-то бабушек. — Пауза. — Приходите на марафон. Первый день — бесплатно. Мы начинаем с простого. С одной вещи. Одна вещь, которая тянет вас назад. Вы приносите её сюда. Кладёте в контейнер. И говорите: «Отпускаю». — Она улыбнулась. — Это так легко. Вы не представляете.

— Представляю, — сказала Василиса.

— Нет, — мягко сказала Виолетта. — Не представляете. Если бы представляли — уже бы пришли.

Из двери «Момента» вышла женщина. Пожилая. В пальто с каракулевым воротником. С пустым мусорным пакетом в руке. С таким лицом, как будто она только что очень долго плакала, а потом перестала. Совсем. Насовсем.

— Спасибо, Виолетта Сергеевна, — сказала она. — Так легко. Правда.

— Это не я, — сказала Виолетта. — Это вы.

Женщина пошла по Советской. Медленно. Улыбаясь.

Василиса посмотрела ей вслед. На её нитки.

Их было мало. Очень мало. И с каждым шагом — Василиса видела — становилось ещё меньше. Они не рвались. Они просто — гасли. Одна за другой. Как окна в доме, где все ложатся спать.

— Мама, — сказал Алёша.

Он стоял у контейнера. Держал в руках что-то маленькое. Василиса не заметила, когда он успел достать.

Стеклянная пластинка. Негатив. Из подвала «Момента» — на краю конверта было написано карандашом: «1959. Кругловы. Свадьба».

— Это наше, — сказал Алёша. Серьёзно. — Я заберу.

Виолетта посмотрела на пластинку. Потом на Алёшу. Мягко. Спокойно.

— Это архив, — сказала она. — Его здесь семьдесят лет хранили. Представляете, сколько тут прошлого? Тонны. Подвал до потолка. — Пауза. — Мы его отпускаем. В понедельник приедет машина. Весь архив. — Она улыбнулась Алёше. — Возьми, если хочешь. Тебе ещё рано знать, что это тяжело.

— Это не тяжело, — сказал Алёша. — Это бабушка.

И прижал пластинку к животу. Обеими руками.

Домой шли молча. Модест в сумке молчал. Гаша держала Василису за руку и хмурилась. Алёша нёс пластинку. Не отдавал.

На углу Ульяновской Модест высунул голову из сумки.

— Васёна.

— Мм?

— Я видел таких, — сказал кот. — Один раз. В тысяча восемьсот девяносто первом. В Самаре. Голодный год. — Пауза. — Ходил по городу человек. Без ниток. Покупал у людей вещи. Старые. Иконы. Письма. Обручальные кольца. За хлеб. Говорил — «освобождаю».

— И что было?

Модест помолчал. Долго.

— Не помню, — сказал он. И сам удивился. — Странно. Я всё помню. Я помню, какого цвета были ленты у Евпраксии Тихоновны на Пасху в восемьсот сорок четвёртом. — Он нахмурился. Насколько может нахмуриться кот. — А это — не помню. Как будто кто-то вырезал.

Он спрятался обратно в сумку.

А Василиса посмотрела под ноги. На тротуар Ульяновской.

Тротуар был тёплый.

Она чувствовала это даже через подошвы.