Read the book: «Кархайм - Дом вне Бытия.»
Дмитрий не помнил удара. Память обрывалась на визге тормозов, слепящем свете фар, и остром, как скальпель, осознании того, что его грудная клетка сейчас превратится в кашу. А затем, не было ни света в конце туннеля, ни ангелов с чертями. Был лишь сухой, пахнущий старой пылью и гниющим деревом воздух.
Он очнулся не в больничной палате или морге как можно было бы подумать. Дмитрий очнулся на каменном полу, от которого тянуло могильным холодом. Над ним нависал сводчатый потолок, теряющийся во тьме на высоте добрых десяти метров. Это был не дом, а утроба.
Особняк в готическом стиле давно перестал быть светом и дарить уют с покоем. Он стал анатомией безумного кошмара. Коридоры пульсировали, словно аорты, по которым текла не кровь, а густая, чёрная слизь, просачивающаяся из лопнувших труб. Стены, покрытые осыпающейся лепниной в виде ангельских и демонических ликов, гноились. Лепнина крошилась, обнажая под собой не кирпич, а влажную, серо-желтую хрящевую ткань, которая едва заметно сокращалась, реагируя на шаги Дмитрия. Паркет под ногами скрипел не от старости, он был похож на высохшую чешую гигантской змеи, и иногда из щелей между досками выдувался горячий, смрадный гнойный вздох.
Дмитрий ощупал себя, переломов нет, как и крови. Только тяжёлое драповое пальто, которое не принадлежало ему, и звенящая, ватная пустота в голове. В кармане пальто пальцы наткнулись на что-то твёрдое и ребристое.
Тетрадь.
Она не была сделана из бумаги. Её обложка, мягкая и теплая на ощупь, напоминала человеческую кожу, снятую с предплечья, а переплёт сшивали толстые, отливающие перламутром сухожилия. Страницы были из плотного, пожелтевшего пергамента, испещрённого сеткой вен. Когда Дмитрий попытался выбросить ее в пролом в полу, тетрадь стала неподъемной, прирастая к руке тяжестью боли что рвала нервы, пока он не вернул её в карман. Карандаш, лежавший рядом, был выточен из узловатой фаланги пальца.
Голод пришел на вторые сутки. Но дом, словно уродливая кормилица, позаботился о своем найдёныше. В обеденном зале, где люстра из муранского стекла превратилась в гигантское осиное гнездо, на длинном столе стоял серебряный поднос. Там лежал хлеб. Пористый, влажный, пахнущий дрожжами и железом. И мясо. Темное, волокнистое, которое Дмитрий, давясь и преодолевая рвотные спазмы, съел до крошки. На вкус оно напоминало старую, жёсткую говядину, но в структуре волокон он разглядел что-то похожее на полосатую ткань человеческой одежды.
Сытый, он пошёл в обнаруженную перед едой библиотеку.
Библиотека уходила в бесконечность. Книжные шкафы, изгибаясь под невероятными углами, образовывали фрактальный лабиринт. Книги здесь не стояли, они росли из полок, как древесные грибы-трутовики, их корешки пульсировали. Дмитрий брал их в руки, и они либо рассыпались в прах, либо впивались в ладони шипами. Он искал знания, потому что пустота в голове требовала заполнения.
Он нашел первое заклинание в «Гримуаре из гниющих альвеол». Оно было написано не чернилами. Текст проступал на странице, когда на него смотрели под определенным углом, складываясь из капиллярной крови.
«Слово-Щит: Плоть от плоти. Кожа твердеет, становясь хитином. Носи три удара, не умирая».
Дмитрий, чьё существование в этом месте казалось сном, от которого невозможно проснуться, переписал его. Карандаш из фаланги оставлял на костяной странице тетради глубокие, влажные борозды. Как только последнее слово было выведено, текст в книге начал стремительно бледнеть, а страница стала истлевать, превращаясь в чёрную труху. Заклинание работало. Он почувствовал это кожей, она на мгновение стала сухой, тугой и звенящей, как старый пергамент.
