Read the book: «Дом на берегу»

ПРОЛОГ. СКАЗАНИЕ О ДЕРЕВЯННЫХ ЛЮДЯХ

Это было давно. Так давно, что даже камни на берегу Охотского моря еще не знали своих имен. Тогда мир был молод, и Камуи — духи, ходили по земле, как люди ходят по своим домам. Они не прятались в тумане и не шептались в листве. Они были рядом. Они были везде.

Небо тогда было ближе к земле. Говорят, можно было протянуть руку и коснуться облака — оно было мягким, как оленья шкура, и тёплым, как дыхание спящего зверя. Реки текли не в море, а в небо, и по ним поднимались души, чтобы пить звездную воду. А звезды были не огнями, а глазами предков, которые смотрели на своих детей и не давали им сбиться с пути.

В те времена не было ни русских, ни японцев, ни нивхов. Были только айны — люди, которые называли себя «настоящими людьми». Они жили на большой земле, которая потом раскололась на острова. Айны ловили рыбу в реках, где вода была сладкой, как березовый сок. Они охотились на оленей в лесах, где деревья говорили с ветром. Жители собирали травы на склонах гор, где снег не таял даже летом. Они строили дома из бамбука и коры, крыши крыли тростником, а вход завешивали шкурой медведя. Айны не знали железа. Они не знали плуга. Они знали только то, что давала земля, и брали только то, что было нужно.

И у каждого из них был свой Камуй. У рыбака — камуй сети. У охотника — камуй лука. У женщины — камуй очага. У ребёнка — камуй колыбельной. Камуи не были богами в том смысле, какой вкладывают в это слово современные служители. Они не сидели на небесах и не судили людей. Они жили рядом: в огне, в воде, в камне, в дереве, в звере, в человеке. Камуй реки знал только реку. Камуй горы знал только гору. Камуй ветра знал только ветер. Поэтому айны обращались к разным камуям по разным поводам. Они не молились. Они разговаривали. Они просили. Они благодарили. Они не поклонялись природе — они жили с ней в одном доме.

Но был один Камуй, которого боялись все. Его не называли по имени. Его звали просто — Чёрный. Он жил в Нижнем мире, в стране сумерек, где не было ни солнца, ни луны, ни звёзд. Там всегда стояла ночь, и в этой ночи текли черные реки, и в этих реках плавали рыбы без глаз. Чёрный камуй не был злым. Он был голодным. А голодный дух — страшнее злого.

Говорят, когда мир только родился, Чёрный камуй попытался проглотить солнце. Он вытянул свою длинную руку из Нижнего мира, и его пальцы — тонкие, как ветви ивы, — дотянулись до неба. Но солнце было горячим. Оно обожгло ему пальцы, и он отдернул руку. С тех пор он ждёт. Он ждёт, когда солнце устанет. Когда луна забудет свой путь. Когда люди перестанут помнить свои имена. Тогда он выйдет. И тогда мир закончится.

Чтобы этого не случилось, первый шаман — его звали Айойна, что значит «человек из ивы», — сделал двенадцать инау. Он взял священное дерево, срезал ветви, застружил их особым образом — так, чтобы стружки вились как кудри, и чтобы в каждой палочке жил маленький деревянный человек. Эти деревянные люди должны были говорить с камуями. Они должны были передавать просьбы. Они должны были охранять мир.

Айойна поставил инау в двенадцати местах. Он спрятал их так, чтобы никто не нашёл. Но он знал: однажды найдётся тот, кто сможет их собрать. Тот, кто услышит голос реки. Тот, кто увидит сны наяву. Тот, в чьих глазах будет отражаться луна, даже когда луны нет на небе.

А ещё Айойна сделал тонкори — инструмент с шестью струнами. Каждая струна — это дорога. Вода, земля, огонь, ветер, луна, смерть. Если собрать все инау и настроить все струны, можно закрыть дверь в Нижний мир навсегда. Но если ошибиться — дверь откроется. И тогда Черный Камуй выйдет.

Так говорили старики. Так пели шаманы. Так помнили женщины у очага. Но шли годы. Приходили русские. Приходили японцы. Айнов становилось всё меньше. Их язык забывался. Их имена менялись. Их дети уже не понимали, о чём поют старики. На Сахалине, который айны называли Карафуто, а нивхи — Ых-миф, оставалось всё меньше тех, кто помнил. В 1875 году русские и японцы подписали договор - Сахалин стал русским. Курилы — японскими. Айны остались между двумя империями, как между двумя льдами. Их не спрашивали. Их не считали. Их просто делили.

В 1905 году Япония отняла Южный Сахалин. Карафуто стал губернаторством. Японцы строили города, прокладывали дороги, добывали уголь и рыбу. Айнов переселяли в резервации. Их учили говорить по-японски. Им запрещали татуировать губы и делать инау. Их шаманов называли шарлатанами. Их богов — суевериями. Но камуи не умирают. Они просто ждут.

В 1945 году Советский Союз вернул Сахалин. Японцев вывезли. Корейцев, которых японцы привезли на работу, оставили. Айнов, которых осталось совсем мало, не считали ни те, ни другие. Советские органы выявили всего сто семьдесят айнов во время выдачи временных удостоверений японскому населению. Исследователь Яковлев насчитал около тысячи двухсот человек айнских семей на острове. Но официально айнов не признали. Их не было в списках народов Севера. Их не было в учебниках. Их не было нигде.

Нивхи остались. Они жили в низовьях Амура и на северной части Сахалина. Они ловили кету и горбушу, охотились на тюленя и белуху. Нивхи верили в шаманов и духов. Они пели под бубен, хоронили своих мертвецов по древним обрядам. Их было три тысячи восемьсот шестьдесят три человека. Они были. Они есть. Они будут.

Но эта история — не о нивхах. Эта история — об айнской девочке, которая родилась между мирами. О той, кого айны звали Маткачи (MatkachiCape) — «девочка кошка». О той, кого русские звали Марией. О той, чьи глаза в темноте видели слишком много. О той, кто нашла первое инау.

Её время пришло в 1980 году - на Сахалине в селе Ныш, где река пахла рыбой и клюквой, а небо было низким, как в те давние времена, когда Камуи ходили по земле…

ГЛАВА ПЕРВАЯ. РЕКА ПОМНИТ

Сентябрь 1980 года выдался холодным - даже для Сахалина. Ветра дули с севера, с Охотского моря, и несли с собой запах соли, рыбы и чего-то ещё — далёкого, тревожного, как предчувствие беды. В селе Ныш, что раскинулось на берегу одноимённой реки в Ногликском районе, люди готовились к зиме. Мужики чинили сети, бабы солили капусту, ребятня таскала дрова из леса. Жизнь шла своим чередом — медленно, размеренно, как вода в реке.

Село Ныш было основано в 1931 году переселенцами из Астраханской области. До этого здесь было нивхское стойбище. Название село получило по реке — Ныш, что в переводе с нивхского означает «чёрная река». Река Ныш длиной сто шестнадцать километров берёт начало у подножия горы Двуглавой на стыке Угрюмого и Водораздельного хребтов. В верхнем течении она стремительна и порожиста, в среднем — широка, до сорока-шестидесяти метров, с обрывами, галечными и песчаными косами. Ниже села Ныш река впадает в реку Тымь и становится спокойной, а на подступах к Ногликам и вовсе превращается в глубокий сплошной плёс. Основным промысловым видом на реке была кета, улов горбуши был обычно значительно хуже.

Улицы села были немногочисленны: Заречная, Кирова, Лесная, Луговая, Набережная, Озерная, Первомайская, Пионерская, Полтавская, Советская. Дома стояли в основном деревянные, рубленные из лиственницы, с крышами из толи и шифера, печи топились дровами. Водопровода не было — воду носили из колодцев или из реки. Школа — восьмилетняя, потом станет средней лишь только в 1988 году. В начале сороковых годов в школе было семь классов, но поскольку здание было небольшим, дети обучались в две смены, а школьные линейки проводились на улице. В 1964 году силами жителей села была построена новая деревянная школа с высокими окнами, светлыми и просторными классами.

Мария (MatkachiCape) проснулась до рассвета. Она всегда просыпалась до рассвета, сколько себя помнила. Бабушка говорила: «Ты родилась на рассвете. Поэтому солнце — твой камуй. Оно будит тебя, чтобы ты не проспала свою судьбу». Мария (MatkachiCape) не знала, что такое судьба. Ей было семнадцать, и она хотела простых вещей: чтобы рыба шла хорошо, чтобы бабушка не болела, чтобы парни в клубе не смотрели на неё так, будто она была не такой, как все.

Она лежала на кровати, укрывшись старым ватным одеялом, и слушала. Дом ещё спал. Бабушка Ольга (Фучи) посапывала за печкой. Собаки во дворе не лаяли. Только река шумела — ровно, тихо, как дыхание спящего зверя.

За окном темнела тайга. Северный Сахалин — это не сплошная стена хвойного леса, как иногда думают. Здесь, в Ногликском районе, тайга перемежается с лесотундрой. От Ноглик до самой Охи тянется — Сахалинская равнина, с редколесьем, мхами, лишайниками, карликовыми березами и кедровым стлаником. Южнее начинается горная тайга — густая, темная, из аянской ели и сахалинской пихты. Тайга избирает каменный грунт, а в речных долинах растут травы в рост человека. В лесах водятся выдра, белка, лисица, горностай. Иногда заходят медведи. Но в сентябре они ещё сыты и к людям не выходят.

Мария (MatkachiCape) закрыла глаза и прислушалась. Река говорила. Не словами — она не умела говорить словами, как люди - река говорила течением, шелестом гальки, всплеском рыбы. Но сегодня в этом шуме было что-то другое. Что-то, чего Мария (MatkachiCape) не слышала раньше. Река говорила громче. Настойчивее. Она звала.

Мария (MatkachiCape) села на кровать. Одеяло сползло на пол. Холод пробежал по спине — не от утреннего воздуха, а от чего-то другого. От предчувствия. Она знала это чувство, оно приходило к ней перед бедой. Перед смертью. Перед чем-то, чего она не могла назвать.

— Ты чего не спишь? — раздался голос из-за печки. Бабушка Ольга (Фучи) не спала. Она никогда не спала, когда Мария (MatkachiCape) просыпалась.

— Река зовёт, — сказала Мария (MatkachiCape).

— Знаю, — ответила бабушка. — Я слышу.

Она вышла из-за печки. Маленькая, сухая, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора. Ей было семьдесят два года. Она была айнкой. Настоящей айнкой, из тех, кто ещё помнил язык, обычаи и имена. Её айнское имя было Фучи — в честь богини огня. Но русские звали её Ольгой. Так было проще. Так было безопаснее.

Бабушка подошла к окну. Долго смотрела на реку. Потом сказала:

— Кто-то идёт. Не свой. С железом.

Мария (MatkachiCape) не поняла. Но ей стало страшно. Она не знала почему. Просто стало страшно — так, как бывает страшно во сне, когда за тобой гонятся, а ты не можешь бежать.

— Одевайся, — сказала бабушка. — Пойдём.

Они вышли из дома. Утро только начиналось. Небо на востоке было серым, как зола. Река дымилась — тёплая вода встречалась с холодным воздухом. Пахло рыбой, осенью и дымом от печных труб.

На берегу, у самой воды, сидел старик. Мария (MatkachiCape) узнала его. Это был Ыхк — старый нивхский рыбак, который жил на другом конце села. Он был известен тем, что разговаривал с рекой. Не как бабушка — шёпотом, наедине. А вслух. Громко. Так, что слышали все. Его считали сумасшедшим. Но Мария (Маткачи) знала: он не сумасшедший. Он просто слышит.

Ыхк сидел на корточках, опустив руки в воду. Он что-то шептал. Мария (Маткачи) не слышала слов. Но она видела, как его губы двигаются — быстро, как у человека, который читает молитву. Его лицо было бледным. Глаза — широко раскрытыми. Он смотрел не на бабушку, Ыхк смотрел в воду. Туда, где на дне, среди камней и водорослей, лежало что-то тёмное.

Бабушка остановилась. Положила руку Марии (MatkachiCape) на плечо.

— Стой здесь, — сказала она. — Я подойду.

Она подошла к Ыхку. Наклонилась. Они говорили тихо, так что Мария (Маткачи) не слышала. Но она видела, как старик поднял голову - его лицо было бледным. Глаза — широко раскрытыми. Ыхк смотрел не на бабушку, он смотрел в воду. Туда, где на дне, среди камней и водорослей, лежало что-то тёмное.

Мария (MatkachiCape) сделала шаг вперёд, потом ещё один. Она не хотела — ноги сами несли её. Она подошла к воде. Наклонилась и посмотрела вниз.

Течение было прозрачным. Она видела каждый камень, каждую песчинку. И видела тело.

Это был мужчина. Он лежал лицом вниз. Руки раскинуты, как крылья. На спине — рубашка, мокрая, прилипшая к коже. Но Мария (MatkachiCape) смотрела не на рубашку. Она смотрела на то, что было под ней. На спине мужчины был вырезан узор. Спираль. Зигзаг. Знак, который Мария (MatkachiCape) видела только один раз в жизни — на старом бубне бабушки. Знак божественного змея.

— Не смотри, — сказала бабушка. Она уже стояла рядом. Её рука легла на плечо Марии (MatkachiCape) — тяжелая, как камень.

— Кто это? — прошептала Мария (MatkachiCape).

— Не знаю, — сказала бабушка. — Но он не отсюда. И его убили не здесь.

— Почему ты так думаешь?

Бабушка не ответила. Она смотрела на реку. Её губы двигались — беззвучно, как у Ыхка. Мария (MatkachiCape) поняла: бабушка говорит с рекой. Спрашивает. Слушает.

— Река говорит, — сказала бабушка наконец. — Она говорит: его привезли ночью на лодке. Он был уже мёртв.

— Кто его убил?

— Тот, кто знает про инау.

Мария (MatkachiCape) вздрогнула. Она знала это слово. Бабушка говорила его редко. Только когда речь шла о чём-то важном. О чём-то священном.

— Какое инау? — спросила она.

— То, которое он искал, — сказала бабушка. — И которое теперь ищет тебя.

Мария (MatkachiCape) не поняла. Но ей снова стало страшно. Так страшно, что она почувствовала, как холод пробегает по спине — от шеи до пяток. Она обернулась. Посмотрела на дома, на улицу, на дорогу - которая вела в Ноглики.

Там, на дороге, стоял человек. Далеко, так далеко, что Мария (MatkachiCape) не могла разглядеть лица. Но она видела, что он смотрит на неё. Смотрит долго. Не отрываясь. А потом повернулся и ушёл.

— Кто это? — спросила Мария (MatkachiCape).

Бабушка посмотрела на дорогу. Её лицо стало твердым.

— Тот, кто убил, — сказала она. — Он видел тебя. Теперь он знает, кто ты.

— Кто я?

Бабушка взяла Марию (MatkachiCape) за руку. Её ладонь была сухой и тёплой, как камень на солнце. Она посмотрела Марии (MatkachiCape) в глаза. Долго. Внимательно. Так, как смотрят врачи, когда хотят понять, чем болен человек.

— Ты не человек, — сказала бабушка. — Ты — камуй в человеческом теле. Твоя мать была айнкой. Её звали Анна (Айна). Она умерла, когда тебе было три года. Она оставила тебе то, что ты должна найти. Но сначала — первое.

Она достала из-за пазухи маленькую палочку. Заструженную. С завитками стружек, похожими на кудри. Инау.

— Возьми, — сказала она. — Оно теплое. Оно зовет.

Мария (MatkachiCape) взяла. Палочка была тёплой. Не как дерево на солнце. Как рука - живая рука.

— Что это? — спросила она.

— Ключ, — сказала бабушка. — Первый из двенадцати.

— Двенадцати?

— Двенадцати инау. Двенадцати ключей. К шести струнам. К тонкори Первой шаманки. Ты найдёшь их все. Иначе — Чёрный камуй проснётся.

Мария (MatkachiCape) смотрела на палочку в руке. Тёплую. Живую. Она не понимала, но чувствовала: это правда. Всем телом чувствовала. Как чувствуют приближение грозы — кожей, волосами, кончиками пальцев.

— А если я не хочу? — спросила она.

— Тогда ты умрешь, — сказала бабушка. — И все, кого ты любишь, умрут. Камуй не спрашивает. Он берёт.

Мария (Маткачи) посмотрела на реку. Ыхк всё ещё сидел на берегу. Он больше не шептал, он смотрел на воду, на тело, которое медленно покачивалось на течении - на узор, вырезанный на спине.

Мария (MatkachiCape) сжала инау. Палочка нагрелась. Почти обожгла.

— Он найдёт меня? — спросила она.

— Да, — сказала бабушка. — Он уже идёт.

Мария (Маткачи) обернулась. Дорога была пуста. Но она знала: он там. Он смотрит. Он ждёт…

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧУЖОЙ

Иван Сысуев приехал в Ныш на рассвете.

Дорога от Ноглик заняла почти час — сорок километров по грунтовке, разбитой лесовозами, среди болот и редколесья. «Уазик» трясло на ухабах, фары выхватывали из темноты кривые стволы лиственниц, мокрые от росы кусты багульника, чёрные лужи, в которых отражалось серое небо. Иван сидел рядом с водителем — молодым сержантом из районного отдела, — и молчал. Сержант тоже молчал. Он знал, куда они едут, и не задавал вопросов. Иван Сысуев был милиционером уже двенадцать лет. Начинал в Южно-Сахалинске, потом перевелся в Ноглики — ближе к матери, которая болела и не хотела уезжать с Севера. Он не был героем, он был человеком, который делал свою работу. Иногда — хорошо. Иногда — плохо. Но всегда — до конца.

Выглядел он на свои тридцать пять: высокий, худой, с длинным лицом и тяжелым подбородком. Волосы темные, коротко стриженные, уже тронутые сединой на висках. Глаза серые, внимательные, привыкшие смотреть на людей и видеть в них не то, что они говорят, а то, что скрывают. Носил он простую милицейскую форму — китель, брючные штаны, сапоги, — но поверх всегда набрасывал старую кожаную куртку, которую не снимал даже летом. Курил «Приму», много и часто. Кофе не пил — только крепкий чай, который заваривал сам, в жестяной кружке, стоявшей на его рабочем столе.

За окном тянулась Сахалинская равнина — плоская, заболоченная, поросшая мхом и лишайником. Кое-где торчали карликовые берёзы, кривые и цепкие, как пальцы старухи. Вдалеке темнела стена лиственничного леса. Небо на востоке розовело, но солнце ещё не поднялось. Воздух был холодным, сырым, пах рыбой и осенью.

Северный Сахалин — это не сплошная стена хвойного леса, как иногда думают. Здесь, в Ногликском районе, тайга перемежается с лесотундрой. От Ноглик до самой Охи тянется Сахалинская равнина — с редколесьем, мхами, лишайниками, карликовыми берёзами и кедровым стлаником. Южнее начинается горная тайга — густая, темная, из аянской ели и сахалинской пихты. Тайга избирает каменный грунт, а в речных долинах растут травы в рост человека.

— Приехали, — сказал сержант и остановил машину у развилки.

Иван вышел. Сапоги утонули в грязи. Он выругался про себя, но вслух ничего не сказал. Сзади, из темноты, вынырнула еще одна машина — «скорая» с мигалкой, но без сирены. Врач, пожилой кореец с усталым лицом, вышел и закурил, не спрашивая разрешения.

Поселок Ныш лежал впереди — сотни деревянных домов. Печные трубы дымились. Улицы — были пусты. Собаки не лаяли. Только река шумела — ровно, тихо, как дыхание спящего зверя.

Иван достал блокнот и ручку.

— Где тело? — спросил он.

— На берегу, — ответил сержант. — Старик Ыхк нашёл. Он там, ждёт.

Иван пошёл по улице Кирова — главной, которая вела к реке. Дома стояли по обе стороны, тёмные, с закрытыми ставнями. На некоторых заборах висели сети — длинные, коричневые, растянутые для просушки. Пахло дымом и соленой рыбой. Кое-где во дворах стояли лодки — плоскодонки.

На берегу, у самой воды, сидел старик. Иван узнал его — Ыхк, нивхский рыбак, известный на весь район тем, что разговаривал с рекой. Его считали сумасшедшим, но Иван знал: старик просто видел то, что другие не видели. Или не хотели видеть.

Ыхк был старым — очень старым. Никто не знал точно, сколько ему лет. Говорили, что он родился ещё до войны, в нивхском стойбище на берегу Тыми, и что его мать была шаманкой. Лицо у него было тёмное, обветренное, изрезанное морщинами. Глаза — узкие, чёрные, глубокие. Он носил старую фуфайку, подпоясанную верёвкой, и резиновые сапоги, разбитые на носках. Курил трубку — короткую, из цельного куска берёзы, с медной обмоткой. И всегда — всегда! — сидел у воды. Даже зимой. Даже в мороз.

— Здорово, Ыхк, — сказал Иван.

Старик поднял голову. Его лицо было бледным, глаза — широко раскрытыми. Он смотрел не на Ивана. Он смотрел в воду.

— Здорово, начальник, — сказал Ыхк. Голос у него был хриплый, как старая сеть. — Вон он. Лежит.

Иван посмотрел в воду. Течение было прозрачным — он видел каждый камень, каждую песчинку. И тело.

Мужчина. Лицом вниз. Руки раскинуты, как крылья. На спине — рубашка, мокрая, прилипшая к коже. Под рубашкой — что-то тёмное. Иван прищурился. Это был узор. Спираль. Зигзаг. Вырезано ножом.

— Кто его нашёл? — спросил Иван.

— Я, — сказал Ыхк. — Утром пришёл. Река сказала: смотри. Я посмотрел.

— Когда это было?

— Часа два назад. Может, три. Я не считал.

Иван кивнул. Он достал фотоаппарат — старый «Зенит», который таскал с собой уже пять лет, — и сделал несколько снимков. Потом подозвал сержанта.

— Вытаскивай.

Тело вытащили на берег. Мужчина был среднего возраста, лет сорока, с короткими тёмными волосами и гладко выбритым лицом. Ни документов, ни денег — только пустой бумажник в кармане брюк. И рубашка, мокрая, с вырезанным узором на спине.

Врач подошёл, присел на корточки, пощупал пульс — хотя какой может быть пульс у мёртвого. Потом посмотрел на узор и покачал головой.

— Это не просто порез, — сказал он. — Это рисунок. Кто-то старался.

— Смерть от чего? — спросил Иван.

— Утопление, — сказал врач. — Но не здесь. В лёгких вода не из этой реки. Слишком чистая. Его привезли.

Иван записал. Потом посмотрел на Ыхка.

— Ты знаешь его?

— Нет, — сказал старик. — Не наш. Нездешний.

— Как ты понял?

— Одежда. Не наша. И обувь. Кожаная. У нас таких нет.

Иван посмотрел на обувь. Ботинки. Импортные. Такие в Ногликах не носят. Такие носят в Южно-Сахалинске. Или в Японии.

Он достал блокнот и начал записывать: «Тело мужчины, примерно 40 лет, обнаружено в реке Ныш, в черте села. Признаки насильственной смерти — вырезанный орнамент на спине. Личность не установлена. Документов нет. Обувь импортная. Предположительно доставлен из другого населённого пункта».

Пока Иван делал заметки в блокноте, к берегу подошли люди. Немного — человек пять. Мужики в телогрейках, бабы в платках. Они стояли поодаль, молчали, смотрели.

— Кто-нибудь знает его? — спросил Иван, обернувшись.

Люди переглянулись. Потом вперёд вышла женщина — пожилая, с сухим лицом и тёмными глазами. Иван узнал её. Ольга. Айнская шаманка. Бабушка Фучи, как её звали в селе. Она жила на Набережной, в доме у самой воды. Говорили, что она знает то, чего знать не положено.

Фучи была маленькой, сухой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора. Ей было семьдесят два года. Она была айнкой. Настоящей айнкой, из тех, кто ещё помнил язык, обычаи и имена. Её айнское имя было Фучи — в честь богини огня. Но русские звали её Ольгой. Так было проще. Так было безопаснее. Она носила длинное тёмное платье, повязанное платком, и всегда — всегда! — держала в руках чётки из деревянных бусин. Говорила она мало. Смотрела — много. И когда смотрела — казалось, что видит тебя насквозь.

— Нет, — сказала Фучи. — Не наш.

— А кто?

— Тот, кто искал. — Она посмотрела на тело. Потом на Ивана. — И тот, кто нашёл.

Иван нахмурился.

— Что значит — искал?

Фучи не ответила. Она повернулась и пошла обратно к дому. Толпа расступилась перед ней, как вода перед лодкой.

Иван смотрел ей вслед. Потом посмотрел на тело. Потом на реку.

Река шумела. Ровно, тихо. Как дыхание спящего зверя.

Через час Сысуев сидел в сельсовете — маленьком деревянном здании на Советской. Председатель — грузный мужчина по фамилии Ковалёв, с красным лицом и усами, — налил ему чаю и сел напротив.

— Сергей Логинов, — сказал Ковалёв. — Геолог. Работал на представительство японской компании. Приехал в Ноглики месяц назад. Искал нефть.

— Где он жил?

— В Ногликах. В гостинице. Но здесь бывал часто. Ходил по реке. Что-то искал.

— Что?

Ковалёв пожал плечами.

— Не знаю. Он не говорил. Только спрашивал про старые вещи. Про бубны. Про палочки какие-то.

Иван насторожился.

— Какие палочки?

— Не знаю. Я не спрашивал. Он странный был. Молчаливый. Ходил один. Ни с кем не разговаривал.

Иван записал. Потом спросил:

— А эта... Фучи. Она что?

Ковалёв поморщился.

— Старая. Сумасшедшая. Говорит с рекой. Её никто не слушает.

— А девушка? У неё есть вроде внучка?

— Внучка. Мария. Приёмная. Живёт с ней.

— Сколько ей лет?

— Семнадцать. Работает в совхозе. Чистит рыбу.

Иван кивнул. Он встал, поблагодарил Ковалёва и вышел на улицу.

Солнце уже поднялось. Небо было серым, низким, как перед дождём. Ветер дул с севера, с Охотского моря, и нёс запах соли и рыбы. Иван пошёл по Советской — мимо школы, мимо клуба, мимо магазина, где на крыльце сидели старухи и лузгали семечки. Они смотрели на него, но ничего не говорили.

Дом Фучи стоял на Набережной — последний в ряду, у самой воды. Иван подошёл, постучал. Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла девушка.

Она была невысокой, худой, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в косу. Лицо — бледное, скуластое, с широко расставленными глазами. Глаза были необычные — тёмные, глубокие, как вода в омуте. В них отражался свет, хотя солнца не было.

Ей было семнадцать. Она не знала, что такое судьба. Она хотела простых вещей: чтобы рыба шла хорошо, чтобы бабушка не болела, чтобы парни в клубе не смотрели на неё так, будто она была не такой, как все. Но она была не такой, как все. Она это знала. Знала с детства. Знала, когда смотрела в воду и видела в отражении не своё лицо, а чью-то морду — тёмную, с вертикальными зрачками. Знала, когда слышала шёпот реки — тихий, настойчивый, зовущий.

Она была одета в простую одежду — тёмную вязаную кофту, юбку до колен, резиновые сапоги. На шее — тонкая нитка бус из речных ракушек. На руках — мозоли. Она была очень красивой. Но в ней было скрыто что-то такое, что заставляло смотреть. Что-то, что не давало отвести взгляд.

— Здравствуйте, — сказал Иван. — Я из милиции. Сысуев. Можно войти?

Девушка молчала. Она смотрела на него — не прямо, а чуть мимо, как будто видела что-то за его плечом. Потом кивнула и отступила в сторону.

Иван вошёл. Дом был маленький, низкий, с земляным полом и печкой в углу. Пахло травами — сушёными, горькими. На стенах висели пучки каких-то растений, старые сети, деревянные фигурки. На столе лежал бубен — круглый, с натянутой кожей.

Фучи сидела у печки. Она не обернулась.

— Садись, — сказала она. — Чай будешь?

— Спасибо, — сказал Иван. Он сел на лавку. Мария (MatkachiCape) осталась стоять у двери.

— Я хотел спросить про убитого, — начал Иван. — Вы сказали, что он что то искал. Что именно?

Фучи молчала. Она смотрела на огонь в печи. Огонь трещал. Огонь жил.

— Палочки, — сказала она наконец. — Он искал палочки. Инау.

— Что это?

— Священные палочки. Наши. Айнские. Через них мы говорим с камуями.

Иван нахмурился.

— И он нашёл?

— Нет. — Фучи повернулась. Её лицо было тёмным, как старая кора. — Не нашёл. Но он был близко. Слишком близко.

— Кто его убил?

— Тот, кто не хочет, чтобы инау нашли.

Иван записал. Потом посмотрел на Марию (MatkachiCape). Девушка всё ещё стояла у двери. Она смотрела на бубен на столе.

— А вы, — спросил Иван. — Вы знаете что-нибудь? Видели кого-нибудь?

Мария (MatkachiCape) перевела на него взгляд. Иван почувствовал, как по спине пробежал холод. Глаза у неё были странные. Слишком тёмные. Слишком глубокие.

— Видела, — сказала она. Голос был тихий, но ясный. — На дороге. Утром. Человек стоял. Смотрел.

— Какой человек?

— Не знаю. Далеко. Лица не видно.

— Во что одет?

— Тёмное. Куртка. И кепка.

Иван записал. Потом спросил:

— Он что-нибудь делал?

Мария (MatkachiCape) покачала головой.

— Стоял. Смотрел. Потом ушёл.

Иван кивнул. Он встал, поблагодарил Фучи, кивнул Марии (MatkachiCape) и вышел.

На улице он остановился. Закурил. Посмотрел на реку. Река шумела. Ровно, тихо.

Он не знал, что думать. Дело было странным. Убитый — геолог, искавший какие-то палочки. Старуха-шаманка, говорящая с рекой. Девушка со странными глазами. И узор на спине — спираль, зигзаг, знак, которого он не понимал.

Иван достал блокнот и посмотрел на запись: «Инау. Священные палочки. Айнские. Через них говорят с камуями».

Он не верил в духов. Он верил в факты. Но факты были странные.

Иван закрыл блокнот, бросил окурок в лужу и пошёл к машине.

Вечером Сысуев сидел в своём кабинете в Ногликском ОВД — маленькой комнате на втором этаже, с окном, выходящим на Советскую. На столе лежали фотографии тела, протокол осмотра, блокнот с записями. Он смотрел на них и думал.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл сержант — молодой, круглолицый, с веснушками.

— Товарищ капитан, — сказал он. — Тут это... Из Южного звонили. Спрашивали про геолога.

Иван поднял голову.

— Кто звонил?

— Не представились. Сказали — из областного управления. Интересовались, нашли ли тело. И просили сообщить, если что-то найдём.

— Странно, — сказал Иван. — Я ещё никому не докладывал.

Сержант пожал плечами.

— Ну, может, они откуда-то знают.

Иван нахмурился. Он не любил, когда кто-то знал больше него.

— Ладно, — сказал он. — Иди.

Сержант вышел. Иван остался один.

Он снова посмотрел на фотографии. На узор. На спираль. На зигзаг. Иван не знал, что это значит, но чувствовал: это только начало.

Ночью Иван не спал. Он лежал на кровати в своей квартире — маленькой, двухкомнатной, — и смотрел в потолок. В голове крутились мысли.

Геолог. Инау. Шаманка. Девушка.

Он встал, оделся, вышел на улицу. Ночь была холодной. Небо — чёрным, без звёзд. Только луна — бледная, мутная, как запотевшее стекло.

Иван пошёл к реке. Не потому что хотел. Просто ноги сами несли.

На берегу, у самой воды, кто-то стоял. Иван прищурился. Это была Мария (MatkachiCape). Она стояла по колено в воде — босая, в одной рубахе, — и смотрела вниз. В воду.

Иван хотел окликнуть её. Но не смог. Горло сжало.

Он смотрел, как девушка наклоняется. Как опускает руку в воду. Как что-то достаёт. Маленькое. Деревянное. Палочку.

Инау.

Мария (MatkachiCape) подняла палочку. Посмотрела на неё. И улыбнулась.

Иван сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом повернулся и пошёл домой.

Он не знал, что это значит. Но чувствовал: он только что видел что-то, чего видеть не должен был.

Утром Иван снова приехал в Ныш. Он хотел поговорить с Марией (MatkachiCape). Но когда он подошёл к дому, дверь была открыта. Настежь.

Он вошёл. В доме было пусто. Фучи лежала на полу. Мёртвая. В руке — инау. На стене — символ. Спираль. Зигзаг.

Марии (MatkachiCape) не было.

Иван вышел на улицу. Посмотрел на реку. Река шумела. Ровно, тихо.

Он достал блокнот и записал: «Фучи убита. Мария исчезла. Убийца — неизвестен. Следов нет».

Он закрыл блокнот. Посмотрел на небо. Небо было серым, низким.

Иван закурил. И понял, что это дело он не бросит. Никогда.