Read the book: «Сержант звука. Начать с мажора»

Глава 1. Запах канифоли и тройного одеколона

Боль пришла не слева, как пугали в медицинских передачах, а глухо ударила прямо по центру груди. Словно тяжелый, пыльный сценический сабвуфер рухнул с двухметровой высоты прямо на ребра.

Михаил Артемьев хрипнул, роняя из неслушающихся пальцев паяльник. Раскаленное жало обожгло коленку сквозь потертые джинсы, но он этого почти не почувствовал. В глазах стремительно темнело. На старом микшерном пульте «Берингер», который Миша безуспешно пытался реанимировать последние три часа, испуганно замигали красные индикаторы перегрузки.

В каморке звукорежиссера подмосковного ДК «Строитель» пахло разогретой канифолью, дешевым растворимым кофе и безысходностью. За окном выл февраль лохматого 2026 года. Мише было шестьдесят два. Позади осталась разбитая жизнь: карьера ресторанного лабуха в девяностых, копеечное продюсирование местечковых групп в двухтысячных и вот этот финал — тридцать тысяч рублей оклада и вечная борьба со сгорающими предохранителями.

«Смена регистра, — отрешенно подумал Миша, сползая по ободранному дерматиновому креслу на пол. — Кода. Вот и всё».

Звуки старенького радиоприемника, крутившего какой-то навязчивый современный поп-хит, вдруг растянулись, превращаясь в утробный, замедляющийся гул. Эквализация пространства выкрутилась на ноль. Миша закрыл глаза и провалился в плотную, ватную тишину.

— Мишка! Вставай, горе ты мое! Слышишь? Будильник уже пять минут надрывается, всю квартиру разбудил!

Звук, ворвавшийся в сознание, был резким, пронзительным и до боли механическим. Никакой цифровой чистоты. Чистый, аналоговый, дребезжащий кошмар.

Миша резко сел на кровати, хватаясь за грудь. Сердце… Сердце колотилось как сумасшедшее, но не от боли. Оно работало мощно, ровно, как новенький японский движок. Лобовой атаки инфаркта не было.

— Мама?.. — хрипло выдохнул он, оглядываясь по сторонам. Позвоночник не отозвался привычным утренним хрустом, а колени не заныли к непогоде.

Миша зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза. Каморка ДК исчезла. Он сидел на узкой кушетке-тахте в комнате, залитой ярким августовским солнцем. На стене противно тикал круглый пластмассовый будильник «Янтарь». Рядом с ним на гвоздике висел огромный, шерстяной ковер с геометрическим узором. Возле окна стоял полированный стол, на котором громоздилась стопка общих тетрадей, учебник «Физика-10» и… новенький, еще пахнущий свежей пластмассой кассетный магнитофон «Электроника-302».

Миша опустил взгляд на свои руки. На него смотрели гладкие, тонкие пальцы без единого намека на возрастной артрит или старческие пигментные пятна. Кожа была упругой, а на правом среднем пальце красовалась свежая мозоль от шариковой ручки.

Он пулей сорвался с тахты и подлетел к зеркалу на дверце платяного шкафа.

Из зазеркалья на него ошалело таращился парень лет семнадцати. Густая, слегка растрепанная каштановая шевелюра (никакой лысины!), чистая кожа, узкие плечи и дурацкие семейные трусы в синий цветочек.

— Твою же дивизию… — прошептал Миша, трогая свои щеки. Голос сломался, дав петуха на высокой ноте. Это был голос подростка.

Он метнулся к столу, перевернул настольный календарь-численник. Верхний листок с картинкой какого-то комбайна гласил: «28 августа 1979 года, Вторник».

— Семьдесят девятый… — вслух произнес он, чувствуя, как по спине пробежали ледяные мурашки. — До Олимпиады меньше года. Брежнев живой. А мне… мне снова семнадцать.

В дверь комнаты негромко постучали, и она приоткрылась. На пороге стояла женщина в ситцевом халате. Молодая, красивая, с забавными бигуди на челке и без единой седой пряди. Мама. В его времени её не стало еще в две тысячи двенадцатом.

— Миш, ну ты чего застыл как истукан? — ласково, но строго спросила она. — Давай на кухню, сырники остывают. Отец уже уехал в горком, просил передать, чтобы ты сегодня обязательно зашел в приёмную комиссию МГИМО. Документы проверил? Хватит уже дурака валять со своими пластинками, взрослая жизнь начинается!

Она ушла, хлопнув дверью, а Миша так и остался стоять посреди комнаты. В нос ударил густой, умопомрачительный запах маминых сырников, смешанный с ароматом дедушкиного тройного одеколона из ванной.

Взрослая жизнь, значит? Номенклатурный папа-чиновник уже все решил за него: престижный вуз, костюм-тройка, скучные съезды и карьера дипломата. Карьера, которая в нашей реальности разлетится в пух и прах вместе со всей страной ровно через двенадцать лет.

Миша повернулся к углу комнаты. Там, в чехле из грубого брезента, сиротливо стояла его первая электрогитара — легендарное советское полено под названием «Урал».

В его голове, ясной и свежей, как майское утро, в этот момент плотным потоком крутились гитарные риффы, которые мир еще не слышал. Он помнил всё. Он помнил «Группу крови» Цоя, помнил надрывные баллады Кормухиной, помнил стадионные боевики «Scorpions» и сумасшедшие аранжировки Майкла Джексона. Вся музыка будущего была записана в его черепной коробке, как на жесткий диск.

Миша медленно подошел к гитаре, расстегнул брезент и взял инструмент в руки. Тяжелый, неотсоединенный гриф лег в ладонь как родной.

— Ну что, товарищи номенклатурщики… — Миша дерзко усмехнулся своему отражению в зеркале и провел пальцем по толстой шестой струне. Гитара отозвалась глухим, но многообещающим гулом. — Посмотрим, кто кого. В этот раз мы начнем с мажора.