Read the book: «Самая страшная книга 2026», page 8

– С днем рождения, сынок.

Андрей понял, что терпеть больше не может. Он закричал от адской боли – что-то выворачивало его наизнанку, ломало кости, вскрывало плоть, раздирало кожу. Разум распадался на куски, перемалываясь чужеродным сознанием.

А вокруг радостно улюлюкали шустовцы, встречая новую жизнь.

Владимир Сулимов
Барахло

На сорок шестом году жизни Саша Кедрин впервые столкнулся со сверхъестественным.

Был августовский вечер, душный, как запахнутый махровый халат, под который сунули включенный фен. Насупившееся к концу дня небо не уронило и слезинки на город, запекшийся в асфальтовой корке. Воздух загустел и горячим киселем стекал, минуя легкие, в желудок. Саша возвращался с цемзавода пешком, не желая задыхаться в старых, как музейные экспонаты, и набитых до отказа пазиках. Унылая промзона с припорошенными пылью исковерканными деревьями и ломкой белесой травой незаметно перетекала в чуть менее удручающую улицу Ленина – главную улицу Ильинска. В тот день о стыке двух топонимов возвещала, словно верстовой столб, паскудная композиция: дохлая ворона, примотанная проволокой к фонарному столбу. Крылья птицы были распялены, перья встопорщены, голова свесилась набок, острый язык вывалился, будто в издевке. На застывшем смоляной каплей глазу потирала лапки брюхатая муха. Морщась, Саша отвернулся. Первая неделя его командировки подходила к концу. Он страстно желал, чтобы оставшееся время пролетело как можно скорее.

В одиночестве Саша прошагал улицу Ленина и свернул на Советскую с одноименной гостиницей. Здесь он и стал свидетелем необъяснимого.

Сперва из-за трехэтажки на другом конце улицы вырулила машина. Янтарный свет фар, широко расставленных и похожих на глаза филина, осветил изъязвленную латками дорогу. Высокий лоб кабины грозил боднуть протянутые между домами гирлянды, оставшиеся с зимы – не факт, что с последней. Машина – грузовая – неспешно катила навстречу под полной луной, студенистым бельмом проступающей сквозь облака. Саша осознал, что он здесь совершенно один. Присутствие грузовика только подчеркивало одиночество.

Затем ноздрей коснулся гнилостно-едкий запах, клейкий, как гриппозный пот. Воображение, обычно дремлющее на чердаке Сашиного сознания, пробудилось, кубарем скатилось по лестнице и накидало образов. Перепрелый лук. Стухшие потроха. Стариковские подгузники. Машина оказалась мусоровозом.

Еще воображение дорисовало картину: в кабину набилась четверка мультяшек из группы Gorillaz, а за рулем – самый жуткий из них, острозубый тип с зеленоватой кожей. Саша почти услышал «I ain't happy, I feeling glad…» и, несмотря на духоту, почувствовал себя как под кондиционером заводского офиса – старым, дребезжащим, дышащим пластмассой.

Мусоровоз подползал. Миновал гостиницу, игнорировав переполненный мусорный бак в проулке. Расстояние между машиной и Сашей уменьшалось: двести метров, сто пятьдесят… Саша подумал, не надо ли ему срочно купить чего-нибудь в аптеке по соседству. «Пенталгина», аскорбинок, свечей от геморроя – чего угодно. В этот момент мусоровоз остановился подле пятиэтажки, покрытой, точно коростой, водянисто-розовой шелушащейся штукатуркой. В летней духоте рокотал двигатель. Вонь стала крепче.

Мусоровоз коротко и требовательно бибикнул. «Бяп!»

Саша замер.

Бýхнула железная дверь пятиэтажки. Жилец юркой тенью подбежал к кабине, прижимая к груди нечто, напоминающее клетку, в какой перевозят домашних питомцев, и скрылся за бортом мусоровоза. Во тьме за лобовым стеклом мелькнуло белое, тощее, мосластое. Саша невольно представил гигантского богомола после линьки – воображение сегодня разыгралось не на шутку. Дверь мусоровоза лязгнула. Секундой позже над бортом возникла долговязая, точно пугало, фигура, и клетка с грохотом полетела в кузов. Послышалось мяуканье. Саша предпочел не поверить ушам.

По-обезьяньи перебирая лапами, мусорщик вполз в кабину. Жилец потоптался и поспешил к дому, пригнув голову и рассматривая что-то в своих ладонях.

Мусоровоз возобновил движение – вкрадчивое, неумолимое. Словно гигантская жужелица волокла по опавшей листве бронированное тулово. Шины с хрустом пережевывали крошащийся асфальт. Саша почувствовал, как немеют ноги. Его воображение оказалось бессильно предсказать, что случится, когда мусоровоз приблизится. Да Саша и знать не хотел.

Но ничего не случилось. Многотонная громадина проползла мимо него, обдав зловонием. За лобовым стеклом смутно угадывались трое – хоть не квартет Gorillaz, и то хорошо. Вдоль борта цвета плесени змеилась аэрография, которая изображала недужно-желтую извивающуюся кишку с множеством скрюченных человеческих пальцев на конце. Кроме этого горячечного рисунка, ничего пугающего в автомобиле не было. Мусоровоз как мусоровоз – с боковой ручной загрузкой и заниженным задним бортом. И почему же Саше так жутко?

Он продолжил путь, желая быстрее оставить смрадное чудище позади, и, лишь разминувшись, заметил, что давно сдерживает дыхание. Отпыхтевшись, заторопился к гостинице.

Тут за спиной Саши заскрипели тормоза, и знакомое «Бяп!» всколыхнуло сливовые сумерки. Он оглянулся. По его вискам и шее стекал пот.

Из ущелья между домами к мусоровозу торопился упитанный мальчик лет тринадцати – ровесник Альки, машинально отметил Саша. Мальчишка тянул за поводок хаски. Пес упирался, цеплялся в подскоке передними лапами за поводок и крутил мордой, словно отрицая предстоящее. На тротуаре хаски встал на дыбы и взвизгнул. Мальчишка отвернулся. На его постной физиономии читалось: «Нам было здорово, но все проходит, и это пройдет, поэтому давай закончим поскорее».

Дверь со стороны водителя распахнулась. Суровое «Эй!» замерло у Саши в горле. Из мусоровоза выпрыгнул амбал в комбинезонных штанах с подтяжками и желтых резиновых сапогах. Другой одежды на нем не было. Он казался почти квадратным. Щетинистая головенка торчала из расщелины между выпуклыми, как валуны, плечищами. В напоминающих экскаваторные ковши лапах Амбал сжимал палку с петлей на конце. Хаски оскалился, поджав хвост. Под задними лапами собаки растекалась лужа.

Отработанным движением Амбал накинул петлю на собачью шею. С видимым облегчением мальчишка отпустил поводок и отскочил в сторону. Саша наконец обрел голос:

– Вы что творите?!

Крик вышел слабым и жалким. Происходило что-то чертовски неправильное. Даже если здешние мусорщики занимаются отловом животных – разве так можно? разве нормально?.. Саша заставил себя двинуться к машине. Шел он медленно. Он не знал, что станет делать, когда дойдет.

Ни мальчиш-плохиш, ни Амбал не обратили на него внимания. Пока Саша боролся с непослушными ногами, мусорщик легко, как закидывающий удочку рыбак, взмахнул своим живодерским жезлом. Хаски, хрипя, взмыл в воздух и, точно висельник в петле, завис над кузовом. Амбал тряхнул палкой, ловко освобождая петлю, и несчастный пес кулем свалился за борт.

– Стойте! – воскликнул Саша окрепшим голосом. – Я заберу его!

Из кузова раздался визг… и что-то еще. Точно выдохнула и заворочалась разом вся огромная и смердящая лавина мусора. Саша припустил, но трусливые ноги подкосились, и он со всей дури сверзился на колени. Прострелившая до затылка боль заставила вспомнить детство, когда он падал, расшибался, набивал ссадины и шишки. Запотевшие очки съехали на кончик носа.

Визг оборвался. Амбал извлек из глубокого кармана на пузе хрустящий кулек и протянул мальчишке, словно плату за предательство. Мальчиш-плохиш вырвал кулек, разорвал и выгреб сдобной лапкой горсть разноцветного драже. Пытающийся вернуть равновесие Саша изумленно наблюдал, как мелкий засранец сует за щеку горсть конфет, мычит в блаженстве, а потом вприпрыжку чешет обратно во двор. Амбал же швырнул палку в кабину и втиснулся за ней следом. Дверь хлопнула. Мусоровоз отчалил. Поднявшийся наконец Саша вспомнил про смартфон.

– Я сообщу в полицию! – пригрозил он, ныряя в наплечную сумку.

Гаджет выскальзывал из потной ладони, точно речная рыба. Еле поймав строптивца, Саша нацелился на удаляющийся мусоровоз и включил запись видео. Мобильник отрубился через пару секунд. Саша, который зарядил его полностью перед уходом с завода, ошарашенно уставился в мертвенную черноту экрана.

А мусоровоз затормозил в конце улицы, где Советская встречала Ленина, и гуднул в третий раз.

Из дома на углу вышли двое. Впереди шел старик в растянутой безрукавке и вельветовых портках, сутулый, усатый и вислоносый. Сзади шествовал мужик средних лет, осанистый, безусый и тоже вислоносый. Он мог приходиться – скорее всего, и приходился – старику сыном. Оба зашаркали к мусоровозу. Старик плаксиво бубнил. Из-за шума двигателя и расстояния Саша не был уверен, что расслышал правильно: слишком абсурдными казались слова старика. Даже после случившегося с хаски.

– Да, я понимаю, я старый, я старый, но Фима, разве это обязательно, я еще сгожусь, с Юляшкой сидеть, еще в лес хочу, в поле хочу, надышаться, эхе-хе, обуза я, обуза, жил-поживал, а ныне барахло…

На этот раз кабина распахнулась с обеих сторон. Уже знакомые Пугало и Амбал выпрыгнули шустро, словно клоуны из циркового автомобиля. Вислоносый Фима подтолкнул старика к кузову и поспешил посторониться. Саша почувствовал, как давление раздувает голову – еще немного, и та лопнет, разбрызгивая кровь и вcкипевшие мозги. Разбитые колени превратились в осиные гнезда, но он едва замечал боль. Он не мог ни бежать, ни пошевелиться, ни, кажется, дышать.

Мусорщики подхватили продолжавшего причитать старика за руки, за ноги. Короткая раскачка – и старик, взмыв на высоту человеческого роста, завершил короткий полет в кузове. Тут Саше примерещилось – потому что это не могло быть правдой, – что над бортом взвилась и сжала вокруг старика пальцы огромная, как дерево, и гибкая, точно бескостная, ручища. Она исчезла вместе с добычей так же стремительно, как и появилась, – обман зрения, фокусы шокированного разума. Причитания старика растворились в тяжком мусорном вздохе, который опять прокатился над дорогой.

Оставшийся в кабине член экипажа выпростал из окна руку, чтобы вручить Фиме подарок. Какой именно, Саша не разобрал. Коробку зефира? Стеклянный шар с предсказаниями? Игральные кости, всегда падающие шестерками вверх? Прижимая награду к груди, Фима потопал домой. Пугало и Амбал вскарабкались в салон. Мусоровоз фыркнул, пришел в движение и скрылся за углом. Тянущееся за ним зловоние забивало каждую пору кожи. Скисшее пиво. Чесночная отрыжка. Кишечные газы. Прощальный бздёх закрутил над тротуаром водоворот листовок, похожих на оборванные крылья гигантской моли.

– Полиция! – пискнул опустевшей улице Саша. – Помогите!

– Похищение? – переспросил администратор гостиницы, вытерпев Сашин сумбурный рассказ. – Вы не путаете?

– Да! – Саша уперся руками в стойку. Руки тряслись. – Да-да-да! То есть нет. Не путаю, в смысле. Позвоните копам! У меня телефон разряжен!

Администратор, парень с наливными щечками и опилочными кудряшками, недоверчиво склонил голову к плечу:

– Вам не привиделось? Жара и все такое?..

– Вот! – Саша выхватил из сумки пачку листовок и припечатал их к крышке стойки ладонью. Листовки были жирными и чуть клейкими на ощупь, будто просроченные липучки для мух. – Улики! Эти раскидали! И наружные камеры тоже могли что-то заснять!

– О как. – Не меняя наклона головы, администратор с ленивым любопытством покосился на листовки. – Улики. Вы уверены?

– Уверен, не уверен – какая разница?! – Саша окончательно вышел из себя, что случалось с ним нечасто. Краем глаза он заметил, как напрягся топтавшийся поодаль охранник. Но Сашу было не удержать. – Вызовите полицию, а остальное вас касаться не должно!

– Ну, откровенно говоря, касается, – возразил администратор. На его бейджике значилось имя: «Андрей». «Андрей – хер забей!» – в сердцах подумал Саша. – Нам за ложный вызов отвечать.

– Да какой ложный?! Я буду отвечать! Я!

Охранник подшагнул ближе и многозначительно кашлянул. Четверо китайцев, кучкующихся у кофейного автомата, с интересом наблюдали за развитием скандала.

– История-то сомнительная.

– Не вызовете?

Администратор пустился в разглагольствования о каких-то проблемах, с которыми гостиница уже сталкивалась из-за ложных вызовов. Саша затолкал листовки в сумку и, не дожидаясь лифта, рванул к лестнице.

– Впустую вы это все… – то ли укорил, то ли предостерег администратор.

Отдуваясь и отирая пот со лба, Саша ввалился в свой номер на пятом, самом верхнем этаже. Не разуваясь, воткнул зарядку смартфона в сеть и заметался от окна к двери в ожидании, когда оживший гаджет тренькнет. Дождавшись, вызвал полицию.

Она ехала бесконечно долго – мобильник успел зарядиться до половины. За это время измаявшийся Саша прочел-таки одну из листовок.

Текст гласил:

ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ!

ВНИМАНИЕ! ATTENTION! AUFMERKSAMKEIT!

ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ? ХОТИТЕ ИЗБАВИТЬСЯ?

ХОТИТЕ ПОЛУЧИТЬ ВЗАМЕН УНИКАЛЬНЫЕ ПОДАРКИ???

ЗВОНИТЕ! ЗВОНИТЕ!! ЗВОНИТЕ!!!

НЕ МЕДЛИТЕ!

ОПЫТНАЯ БРИГАДА СПЕЦИАЛИСТОВ ЗАБЕРЕТ ВАШЕ БАРАХЛО!!!

ТЕПЕРЬ И В ВАШЕМ ГОРОДЕ!

ЖЕРТВУЙТЕ БЕЗЫМЯННОМУ ЮБУ! КОРМИТЕ ДНО!

КАХ! МА-ЛАХ!

Ниже был указан телефон. Тринадцатизначный.

Саша сфоткал листовку, чтобы при случае показать Лоре. Давняя зрительница РЕН ТВ (хотя она не выносила, если ей об этом напоминали), жена разбиралась во всяких мистических штуках так же хорошо, как Саша – в устройстве дробилок или системах аспирации. Не в силах выносить ожидание, он вернулся в холл, где ничего не изменилось, разве что ушли китайцы. Завидев Сашу, администратор спрятался за монитором. Саша хотел отпустить какую-нибудь колкость, но за стеклом дверей завозилось грузное и свинцовое, повернулась ручка, и в вестибюль вперлись копы.

Саша поведал им свой рассказ – нет, дал показания, рассказы превращаются в показания, когда имеешь дело с полицией. Насупленный сероликий опер, шмыгая носом, записал – отразил в заявлении. Саша расписался. Насупленный сероликий опер забрал – приобщил к материалам – листовки. Саша расписался снова, сильно не вчитываясь, и посоветовал загрузить видео с уличных камер. Насупленный сероликий опер, в свою очередь, посоветовал ему не вмешиваться в процессуальные действия. Саша, стремительно подхвативший казенный язык, выразил готовность предоставить запись со смартфона. Насупленный сероликий опер пообещал, что с заявителем свяжутся по месту жительства и истребуют все необходимое. После этого Саша прекратил несанкционированные советы – в переводе на человеческий язык, заткнулся.

Прием заявления, как показалось, отнял меньше времени, чем ожидание наряда. Расставшись с насупленным сероликим опером и его командой, Саша вернулся в номер. Облегчение от чувства выполненного гражданского долга не наступило. Беспокойство угнетало, как повисший на шее карлик.

Тревогу не уняли ни душ, ни картонно-жесткие простыни. Крутясь в кроватной вмятине, Саша снова и снова прокручивал в голове видение многопалой лапы, утаскивающей за борт мусоровоза несчастного старика. Воспоминание невольно наслаивалось на другое: как Ярик, их сын, отстраненно запускает пятерню в тарелку с манной кашей и возюкает, пока кто-то из родителей не одернет.

Саша осадил себя. Думать одновременно о сыне и произошедшей чертовщине казалось кощунством. Словно это могло навлечь беду и на Ярика, и на всю семью. Саша потянулся было к прикроватной тумбочке, даже успел включить мобильник, но с содроганием отбросил его обратно. Телефон застыл в пятачке уранового света, сильнее сгущая мрак за его пределами. Тени на потолке бескостно корчились – точь-в-точь как чудовищная длань над бортом мусоровоза. Саша не мог оторвать взор от их пульсирующего танца.

Экран мобильника потух. Под надтреснутый гул кондиционера четверг передавал эстафету пятнице. На смыке дат Саша провалился в сон и увидел ворону, распятую на столбе. Птица дергала головой и щелкала клювом, точно ржавыми ножницами. Над ней кружила вспугнутая тучная муха.

Пятница пролетела без происшествий. На выходные Саша вернулся в Студеновск. Историю о не поддающемся пониманию событии, свидетелем которого он стал, приберег до дома.

Из полиции Саше так и не позвонили.

По дороге с автовокзала он купил букет, который с порога вручил Лоре. Жена отложила благоухающие тюльпаны на стойку для обуви, едва удостоив взглядом. Двадцать лет служения Мельпомене в Студеновском драмтеатре сделали Лору привычной к красоте любых цветов, на которые не скупились ее поклонники. Саша прикинулся, что не заметил равнодушия:

– Как вы тут справляетесь, мои хорошие?

Он потянулся приобнять жену.

– Спасибо, что спросил. – Лора отстранилась. Выходит, дело табак. – Как, Шурик, по-твоему? Кручусь, как кобель в мешке. Одна с двумя детьми, машину никак не починят, хоть дед Ярика к логопеду свозил – аж два раза, и на том спасибо. А дочь твоя…

Лора многозначительно повела смуглым плечом, всколыхнув сбегающий к пояснице шелк каштановых волос. Ее по-азиатски раскосые глаза смотрели мимо Саши на входную дверь. В свои тридцать девять супруга не утратила пронзительной красоты, и Саша некстати ощутил укол ревности ко всем, кто дарил Лоре цветы.

– Твоя дочь! – повторила Лора.

«Наша», – мог бы поправить он, но смолчал – привык. Стоило Альке войти в «трудный возраст» и начать выкидывать фокусы, она сама собой из «нашей» превратилась в «твою». Будто дочь – мячик, который один родитель перебрасывает другому.

– Что стряслось? – нахмурился Саша.

Прежде чем Лора ответила, в глубине квартиры раздался топот маленьких ножек. Ярик влетел в прихожую и, уткнувшись лбом в бедро Саши, обхватил отца за ноги.

– А вот и наш кэп! – Саша нагнулся и чмокнул сына в макушку. – Ты оставался за старшего, поэтому докладывай: как тут без меня?

– Делали. С. Бабушкой. Леной. Гренки, – промычал Ярик в Сашины джинсы. – Играл. С. Лешей. И. Потерял. Зверобота. Алька. Обозвала. Я. Дебил.

Саша ошеломленно взглянул на Лору. Та скривилась, будто пропустила удар под дых.

– Чего же ты мне не сказала?

Она закатила глаза:

– Ты разве спрашивал?

– Ну я же звонил.

– У тебя свои дела, Шурик. Работа, агрегат, – сказала она, а Саша мысленно добавил: «Похитители стариков». – Что еще в командировках делают? Ходят в баню?

– Из бани не вылезал, – отшутился он, ероша темные, как у мамы, волосы Ярика.

В три года у сына заподозрили легкую степень умственной отсталости. К счастью, страхи не подтвердились, но – и это уже к несчастью – ай-кью Ярика оказался близок к черте, отделяющей обычных людей от людей особенных. Людей, которых такие, как Алька, именуют грубо и жестоко.

– Сказала. Меня. Надо. Сдать. В. Интернат… – вздохнул, а может, всхлипнул Ярик.

Дыхание сына обжигало сквозь деним.

– Вот ведь жопа! – вырвалось у Саши.

– Выдала, такая, мол, мы это всё, – Лора красноречиво указала на сына, – ради материнского капитала! Как с цепи сорвалась в последнее время!

Саша понадеялся, что Ярик не понял хотя бы про маткапитал.

– А чего она?

– Спроси! С Лизой таких проблем не было. Золото, а не ребенок.

Их старшая, золото-а-не-ребенок Лиза, поступила в Питере на дизайнера. Лето было в разгаре, но приехать погостить в родные стены она не рвалась. Саша догадывался почему.

– Я. Хотел. Поглядеть. На. Гвен. – Ярик наконец оторвался от Сашиных ног и поднял глаза. – А. Алька. Сказала. Я. Тебе. Не. Сын.

Брови Саши поползли вверх. На Лору он смотреть не решался. Что, если его взгляд отскочит от ее непроницаемого лица, как воланчик – от бетонной стены?

– Вот вруха! Вот ведь!.. – Он прижал сына крепче. – Где она? У себя? Всыплю ей – сидеть не сможет!

Ярик, захихикав, вывернулся из объятий. Лора хмыкнула: слова, слова!

– Приехал… – бормотал Саша, переобуваясь в тапочки и направляясь к комнате дочери. – Прям с дороги… Тепло родного дома, блин!..

Он бесцеремонно распахнул дверь, на которой красовался лист бумаги с надписью: «БЕЗ СТУКА НЕ ВХОДИТЬ».

Алька, поджав ноги, сидела на кровати в окружении звезд кей-попа, сверкающих с постеров модельными улыбками. На тумбочке в плексигласовом террариуме пряталась под корягой Гвен, яблоко раздора, – если уместно назвать яблоком самку паука-птицееда. Саша вошел и осторожно закрыл за собой дверь. На чужой территории подросткового ангста его решимость подулетучилась.

– Потревожу ваш микроклимат, – неуклюже сострил он.

Алька вынула из уха эйрпод. Сейчас она один в один напоминала мать, разве что волосы коротко острижены и выкрашены в розовый. Учителя в сентябре будут недовольны.

– Выкладывай, что хотел, и покончим с этим скорей! – заявила дочь.

Саша отбросил вступление:

– Ты повела себя жестоко с Яриком. Бездушно. Я хочу понять. Ты росла отзывчивым ребенком. Добрым. Откуда в тебе взялось… это?!

Глаза дочери сузились и превратились в щелочки. Из выражения «выкладывай и катись» на ее лице осталось одно «катись». Однако Саша продолжил:

– У Ярика брадилалия¹. Так сложилось. Особенный или нет, он все равно твой младший брат. И ему нужна поддержка старшей сестры. Старшей и вроде как умной. Как до тебя достучаться? У тебя совсем нет сочувствия? Аля?

Ее губы дрогнули.

– Я тебя пальцем не трогал, но если ты и дальше будешь говорить брату то, что говорила, бог свидетель… – Он осекся, понимая, что разговор завело не в ту степь. Вырулил: – Ты сейчас пойдешь и извинишься перед Яриком. Я требую.

Дочь разомкнула побелевшие губы и выпалила:

– Хрена с два я буду извиняться!

И что прикажете с этим делать? Бить девочек нельзя, это Саша впитал с молоком матери. Оставалось скрипеть зубами.

– Будешь.

– А то что? Выгонишь меня? Дашь ремня?!

– А поможет?

Он считал, что нет. Его родители не били. Бить непедагогично. У Кедрина-старшего был другой способ воспитания: долго и нудно втолковывать провинившемуся сыну, что он никто и звать его никак.

– Ты делаешь больно мне и маме, – произнес Саша устало. – Подобные вещи не проходят без следа, дочь. Однажды о них придется пожалеть.

– Маме! – фыркнула Алька, пряча глаза. Улыбки настенных красавчиков сделались издевательскими. – Вот уж кто спец делать больно!

– К чему это ты?

Он присел на краешек стула подальше от террариума. Рядом со здоровущим птицеедом Саше становилось неуютно, пусть их и разделял плексигласовый барьер. Дочь пропустила вопрос мимо ушей.

– Ярик влез без меня, – звенящим голосом завела она, – к Гвен. Хотел ее достать, а она хрупкая, она пугливая и может тяпнуть. И она моя!

– Паук тебе дороже родного брата?

– При чем тут?.. Гвен моя! Может здесь быть хоть что-то мое?!

– Ты сказала… – через силу начал Саша. Внутренний голос запоздало предостерег: «Не надо!». – Ты сказала, Ярик не мой сын. Какое ты имела право?

Подбородок Альки задрожал, но глаза остались сухими и злыми.

– Маму нашу спроси! Мамочку! Нашу гранд-кокет! «Я на репетицию, я на спектакль!» Вся в искусстве! «Красота актрисы так обманчива…»

– Что это значит?

Тяжелый жар разгорался у Саши в желудке. Голова, казалось, наполнилась гелием. Неожиданно на затуманившемся экране его сознания всплыли строки из листовки: «ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ? ХОТИТЕ ИЗБАВИТЬСЯ?» Он был бессилен заставить слова исчезнуть, как бессилен был достучаться до дочери. Казалось, они вплавились в память, как тавро в бычью шкуру. Въелись, как кислота.

– Песня такая, старая, – ответила Алька.

– Я не про песню. Что за мерзость ты мелешь про мать?!

Алька скрестила руки на груди и зыркнула исподлобья. «Я и так сболтнула слишком много».

– Иди извиняйся, – сдался Саша.

Алька набычилась сильнее. Из отложенного наушника жужжала бодренькая песенка. У южных корейцев все было ништяк.

– Ты хорошо подумала?

Молчание.

– Ты бы предпочла, чтобы брата не было?

Молчание.

– Ладно. – Саша тяжело поднялся. Его редеющие волосы слиплись от пота. Из и без того душной комнаты, казалось, выкачали весь воздух. Пахло носками. – Как ты относишься к людям, так и они относятся к тебе, запомни. И я запомню. Я учту.

Алька заткнула ухо эйрподом. Саша досадливо подумал, что не сможет даже лишить ее карманных денег – дочь наловчилась подрабатывать, решая задачи троечникам.

– Поразмысли над своими словами, – сказал он и вышел, спугнув ошивавшегося под дверью Ярика.

– Вот! – выкрикнула Алька в спину отцу. – Этот опять лезет подслушивать! Отвратительно!

«ВАШИ СТАЛИ В ТЯГОСТЬ?..»

«Заткнись!» – подумал Саша, но по тому, как Ярик на него вытаращился, понял, что произнес это вслух.

Поужинав в неполном составе и дождавшись, когда Ярик выйдет, Саша наконец выложил Лоре приключившуюся с ним жуткую историю. Слова подкрепил листовкой, которую распечатал с мобильника еще в Ильинске.

Лора пробежала глазами по крикливым, как конферансье, строкам. На ее лице отразилась легкая брезгливость – и только. Она отложила распечатку на подоконник и как ни в чем не бывало продолжила пить мате.

– Ну, – спросил Саша осторожно, – есть соображения?

– Розыгрыш, – ответила Лора. Профессионально поставленный голос срезонировал в поднесенной к губам чашке.

– Никакой не розыгрыш. Я думал, ты мне объяснишь как-то, раз любишь подобные штуки.

– Какие? Из жизни мусорщиков?

– Мистические.

– Да нет тут ничего мистического. – Лора отставила чашку, сцепила пальцы и взглянула на Сашу нарочито сдержанно. Так Алька смотрела на брата, когда тот, как она говорила, «тупил». – Это не НЛО, не снежный человек, не полтергейст. Если это не розыгрыш, то преступление. Заявил – молодец, ну и забудь. Пусть разбираются копы. Их работа.

«Как пробить эту стену?!» – в отчаянии подумал Саша. С рождения Ярика стена становилась толще и толще, выше и выше. Непрошеные, возникли в памяти слова Альки: «Красота актрисы так обманчива». На них наложилось Яриково: «Сказала. Я. Тебе. Не. Сын».

Стоило подумать – а вот и он, Ярик, мнется в дверях кухни. Саша похлопал по колену, и сын послушно подбежал к папке.

– Кто там топчется? – Саша щелкнул Ярика по кончику носа. – Кто ухи греет? А?

Ярик засмеялся. В отличие от речи, его смех был нормальным – обычный смех обычного ребенка, лучший звук на свете.

«Хоть ты мне рад…» – вздохнул Саша про себя.

– Рванем завтра в Липецк, кэп? В зоопарк, а? Поедем вместе, и мама, и Алька, если извиниться соизволит.

Ярик закивал – усерднее, чем обычный ребенок, но Саша не прерывал. Все как надо. Все хорошо.

– Я пас. – Лора вытерла рот салфеткой. – Завтра репетируем.

– В воскресенье?

Она выдержала его взгляд:

– Открытие сезона на носу. Я и так всю неделю дома безвылазно.

– А? Там? Что? – спросил Ярик из-под отцовой подмышки, указывая на подоконник.

Саша притянул сына к себе, инстинктивно заслоняя от подоконника и лежащей на нем распечатки.

– Так, ерунда… Барахло. На выброс.

Но листовку он не выбросил и вообще умудрился забыть о ней. В воскресенье они с Яриком поехали на машине тестя в соседний Липецк, где в зоопарке кормили верблюдов и тайком от мамы объелись мороженым. Ярик накричался до хрипоты – от усердия или от пломбира. Паузы между его словами стали почти незаметны. Потом были хлопотные сборы в командировку, вечерний автобус… О листовке Саша вспомнил только ранним утром, когда его, не выспавшегося, высадили на пустой платформе Ильинского автовокзала. Ветер с запахом пыли, беляшного жира и окурков раскачивал дребезжащую урну, трепал надорванную вывеску парикмахерской поодаль. Солнце здесь как будто не заходило, воздух был уже лихорадочно горяч, от нагретого асфальта поднималось марево. Проходя мимо потрепанного каштана, Саша заметил в его дупле комок выцветшей шерсти. Гнилостный запах царапнул пересохшие ноздри. Всмотревшись, Саша узнал в комке шерсти трупик белки. Бок зверька вздувался и опадал, точно мертвое дыхание, – под облезлой шубкой копошились паразиты. Саша прибавил ходу. Ему предстояло оттрубить вторую и, к счастью, последнюю неделю в этом забытом богом и чертом, затерявшемся во времени, слепооком, рыхлоликом захолустье.

День прошел в работе. Вечер – в томлении.

Ночью, липкой, точно ушная сера, Саша не выдержал и набрал прицепившийся, как все запретное, тринадцатизначный номер.

В Студеновске загадочное происшествие казалось мороком, наваждением. В Ильинске воспоминания оживали и обретали плоть. Оставался лишь один способ убедиться в реальности случившегося. Выстукивая на мобильнике цифры, Саша чувствовал себя игроком в русскую рулетку, который подносит к виску револьвер. Когда палец ткнул в последнюю цифру, кирпичного цвета шторы колыхнулись, хотя за окном царило затхлое безветрие, – словно с улицы дыхнул великан. Саша ожидал услышать: «Набранный вами номер не существует». Ожидал услышать рев адского пламени, вопли грешников и хохот бесов. Но ему ответил самый обычный женский голос самым обычным тоном, отчего Саша едва не сбросил связь.

– Добрый вечер, вывоз барахла, – прощебетала девица. – Меня зовут Камилла, готова вам помочь. Как могу к вам обращаться?

– А… – Саша подавился словами, а его мозг – мыслями. Он не знал, чем ему может помочь Камилла или служба, которую она представляет. – Вы вывозите мусор?

– Да, мы вывозим барахло! – Для Камиллы, похоже, не существовало глупых вопросов. – Откуда вы? Территориально мы ограничены, но сферу деятельности постоянно расширяем.

– Я бы хотел… – Саша почувствовал себя как в детстве, когда они с друзьями, обмирая от страха и гнусненькой дерзости, звонили на незнакомые номера, вываливали на слушателя гадости и швыряли трубку. Не та страница биографии, которой он гордился, но никуда от нее не денешься. Всем известно, какими засранцами бывают дети. – Хотел бы узнать подробнее о вашей деятельности.

Камилла отчеканила без запинки:

– Вы оставляете заявку – мы выезжаем по мере их накопления. Обычно это раз в пару недель. Работаем в вечернее время. Забираем барахло, вывозим, все быстро. Клиенты получают на память ценные подарки, а самое главное – огромное облегчение. Когда избавляешься от ненужного, это всегда огромное облегчение. Это как три дня не ходить по-большому, а затем хорошенечко просраться. Чтоб аж жопа затрещала. Сами знаете.

Вот и сфальшивила, вот и прокол! Вот здесь и попрано вульгарщиной правдоподобие. Саша открыл рот, чтобы уличить Камиллу, но та упредила:

– Это не пранк, если вам показалось. У нас служба солидная, с репутацией, можно сказать, древняя. Желаете убедиться?

– Как вы это провернули? Я видел… Собака, старик… Как?

Камилла поняла вопрос по-своему:

– Не волнуйтесь, с законом проблем нет и не было. Все урегулировано. И к лицензии не подкопаешься.

У ее речи, походя отметил Саша, имелся изъян: легкая шепелявость, на которую он прежде, нервничая, не обратил внимания.

– Но вы же похищаете людей!

Несмотря на бредовость беседы, она казалась естественной. Словно Саша болтал с Чеширским Котом: в Стране чудес ненормальным быть нормально.

Камилла искренне удивилась: