Read the book: «Резонанс Тьмы и Света»

Глава 1

Один неверный шаг — и ты в чужом

мире.

Один случайный взгляд — и ты в

руках человека, от которого веет

опасностью.

Из дневника Айрин Вейн.

Утро началось с запаха корицы и сырого петербургского воздуха, пробивающегося сквозь щель в форточке.

Я стояла перед старинным овальным зеркалом в своей комнате, пытаясь укротить непослушные, непокорные пряди. Вглядываясь в свое отражение, я в который раз вздохнула: из зеркала на меня смотрела бледная, будто фарфоровая девушка с редкими аквамариновыми глазами и чуть заостренным подбородком. В университете меня часто называли «необычной», но сама я видела лишь тонкие черты и вечные тени под глазами от недосыпа.

Собрать волосы в высокий тугой хвост удалось только с третьей попытки. Поправив воротник свитера, я выскочила на кухню.

— Доброе утро, бабуль! — Я мимоходом чмокнула ее в мягкую, пахнущую ванилью щеку и перехватила со стола еще горячий тост.

— Доброе, дорогая, — бабушка тепло улыбнулась, поправляя свитер на плечах, но ее взгляд на секунду замер на моем лице, став необычайно внимательным и даже тревожным. — Ты опять до полуночи сидела над эскизами? Айрин, тебе нужно высыпаться. Сегодня такой туман на улице, кости ломит... Будь осторожна на набережной.

— Обещаю! Вечером приду пораньше, — улыбнулась я, подхватывая тяжелый чехол с подрамниками, и выбежала в подъезд.

На улице Петербург встретил меня привычным свинцовым небом. Туман не просто оседал на мостовых — он въедался под кожу. К утру Васильевский остров окончательно утонул в серой, липкой хвори, превращая старинные здания в призрачные замки.

Я пошла в сторону Академии художеств. И именно тогда, на пересечении линий, у меня впервые затылок прожгло странным, почти физическим чувством. Кто-то смотрел на меня. Взгляд был тяжелым, горячим и нечеловечески пристальным. Я резко оглянулась, но за спиной расплывались лишь редкие силуэты прохожих, спешащих на работу. Никого. Пожав плечами, я списала всё на паранойю и усталость.

У монументальных дверей Академии меня уже ждали.

— Вейн, ну ты и копуха! — Марго в своем ярко-желтом шарфе махала мне рукой еще от арки. Рядом с ней стоял Тёма, наш бессменный староста, который тут же шагнул навстречу и привычным движением попытался перехватить мой чехол за край.

— Давай помогу, ты опять набрала с собой килограмм холстов, — ободряюще улыбнулся он.

— Спасибо, Тём, я сама, — смущенно пробормотала я, но мы вместе поднялись по широкой гранитной лестнице и скрылись в гулких коридорах универа.

День пролетел как в тумане. Четыре часа академического рисунка натюрморта изнуряли: пальцы до сих пор пахли разбавителем и льняным маслом, а спина затекла так, будто я целый день таскала камни. Но даже среди мольбертов и запаха краски то липкое чувство чужого присутствия не исчезало. Пару раз я ловила себя на том, что с тревогой вглядываюсь в тень за оконным проемом мастерской, но там блуждал лишь питерский дождь.

Когда мы наконец вышли из здания, вечер уже окончательно вступил в свои права. Липкая темнота сгустилась над набережной. И снова — этот обжигающий чужой взгляд в спину, от которого перехватило дыхание. Я на секунду замерла на ступенях, озираясь, но увидела только друзей.

— Айрин, ты точно не хочешь пойти с нами в «Зингер»? — Марго подбежала вприпрыжку, на ходу туже заматывая шарф. — Тёма обещал угостить всех кофе!

Тёма подошел ближе, мягко и неловко заглядывая мне в глаза с той заботой, от которой мне всегда становилось немного стыдно:

— Передохни, Вейн. Ты сегодня с самого утра в мастерской, лицо фарфоровое совсем.

— Спасибо, Тём, но я правда домой, — я аккуратно замялась, встретившись с его чуточку разочарованным взглядом. — Бабушка обещала сделать пирог, да и я устала. Идите без меня.

— Опять она уходит в свой замок одиночества, — вздохнула Марго, любя толкая меня локтем. — Ладно, Вейн. До завтра! Не забудь про эскизы к проектированию!

Они попрощались и побежали в сторону Невского, а я осталась одна у подножия Университетской набережной. Вздохнув, я поправила воротник пальто и пошла вдоль Невы. Вода казалась тяжелой, свинцовой, сливающейся с темнеющим небом.

У самых ступеней спуск охраняли древние каменные сфинксы. Их застывшие величественные лица скрывала дымка, а на гранитных гранях блестели капли сырости. Я всегда любила это место. В нем было что-то невероятно старое, словно эти каменные твари знали секрет, о котором никто из нас даже не догадывался.

Вдруг из темноты, прямо от подножия одного из сфинксов, донесся тонкий, отчаянный писк.

Я замерла.

Писк повторился — тихий, дрожащий от холода. Подняв воротник, я подошла ближе к проезжей части. На самой бровке, прямо у мокрого асфальта, сжался в мокрый комок маленький черный котенок. Он с ужасом смотрел на слепящие фары проезжающих машин и жалобно сжимался с каждым всплеском воды из-под колес.

— Эй, малыш... ты как туда попал? — тихо шепнула я.

Котенок сделал неловкий шаг вперед — прямо на дорогу.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. В этот момент из-за поворота, развивая бешеную скорость на пустой набережной, выскочил тяжелый внедорожник. Водитель явно не видел маленькое копошащееся пятно на асфальте. Ревущий мотор заглушил всё вокруг.

Я не успела подумать. Внутри словно сорвалась какая-то пружина.

Сбросив с плеча подрамники — они с грохотом и треском разлетелись по граниту, — я бросилась вперед, на проезжую часть, протягивая руки к котенку.

Вспышка дальнего света визгом резанула по глазам. Завизжали тормоза. Огромная решетка радиатора неслась прямо на меня — я видела ее так четко, будто время внезапно замедлило свой ход. На мгновение я замерла, парализованная страхом, успев только сжать мокрый пушистый комок в кулаке и прижать к груди.

«Вот и всё. Какая глупая смерть в восемнадцать лет...»

И в ту же секунду мир вокруг сорвался с петель.

Меня не сбила машина. Вместо удара металла я ощутила железную, нечеловечески сильную хватку на своем запястье. Воздух вокруг замерцал и словно лопнул с сухим треском статического электричества. Меня с такой силой рвануло назад и вбок, что дыхание перехватило.

Запах асфальта и бензина мгновенно сменился странным, чарующим и тревожным ароматом — озоном, сухой горной полынью и чем-то тёмным, обжигающим.

Я упала на мокрые гранитные плиты тротуара. Внедорожник с оглушительным сигналом пронесся мимо, обдав брызгами то место, где я стояла долю секунды назад.

Я тяжело, судорожно дышала, сжимая в дрожащих пальцах пищащий комок.

— Ты совсем сумасшедшая? — прорезал туман низкий, рокочущий голос.

Голос был настолько бархатным, глубоким и жестким, что по моей спине пробежал табун ледяных мурашек. Каждое слово отзывалось в грудной клетке физической вибрацией.

Я снизу вверх подняла голову, пытаясь разглядеть своего спасителя.

Он стоял в тени между двумя сфинксами. Высокий, невероятно широкий в плечах, закутанный в темный длинный плащ, край которого развевался на ветру, хотя воздух вокруг казался неподвижным. Лицо оставалось в глубокой тени, но его глаза...

Они не могли быть человеческими.

Из-под капюшона на меня смотрели две пылающие, хищные точки. Янтарно-золотые глаза, сверкающие в сумерках Петербурга с такой грозной, гипнотической силой, что у меня перехватило горло. В них не было сочувствия. В них горело чистое, яростное, темное пламя... и что-то похожее на отвращение, перемешанное с диким азартом.

— Чуть не сдохла ради куска шерсти, Пташка, — отчеканил он с едва заметной, ядовитой ухмылкой.

Я замерла, открыв рот, чтобы хоть что-то ответить, но в этот момент туман между сфинксами плотно сомкнулся, как тяжелый занавес. Вспыхнула и погасла короткая золотистая искра.

Когда я моргнула и поднялась на локти — на набережной уже никого не было. Только ревела Нева, да на асфальте лежал мой разбитый подрамник с порванным холстом.

Я осталась одна. Мокрая, с дрожащим котенком за пазухой и сумасшедше колотящимся сердцем.

Но этот огненный, палящий взгляд и низкий вибрирующий шепот «Пташка» остались выжжены на внутренней стороне моих век.

Глава 2

Домой я практически бежала, почти не чувствуя под собой ног. Дрожащий мокрый комок у меня под пальто затих, уткнувшись носом в свитер и едва ощутимо подрагивая от страха. Дождь усилился, стеной оседая на граните и превращая улицы Василеостровского района в сплошной темный коридор.

Влетев в подъезд старого доходного дома, я взбежала на третий этаж, стараясь не стучать мокрыми ботинками по деревянным ступеням. Замок щелкнул, и я юркнула в прихожую. Из кухни доносился чарующий аромат яблочного пирога с корицей, а по коридору разливался теплый медовый свет настольной лампы.

— Внучка, это ты? — Из кухни выглянула бабушка, с улыбкой вытирая руки о передник. Но, взглянув на меня, она мгновенно замерла. — Боже мой, Айрин! На тебе лица нет... А где твой подрамник?

— Я... я поскользнулась у набережной, бабуль, — замялась я, отводя взгляд и пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Уронила холсты, они упали прямо в воду и порвались.

— Ох, беда какая, — вздохнула она, подходя ближе и заботливо трогая мой холодный лоб. — Главное, сама цела. Но почему ты так дрожишь?

В этот момент из-под моего пальто высунулась крошечная усатая мордочка с огромными круглыми глазами и издала тихий, жалобный писк.

Бабушка застыла. На секунду ее лицо стало удивительно строгим, почти испуганным, словно черное крошечное создание за пазухой напомнило ей о чем-то давно забытом.

— Это... сфинксы, — пробормотала я, виновато сжав котенка. — Он лез прямо под колеса машины на Университетской. Я не могла его там оставить.

Строгость в глазах бабушки мгновенно сменилась мягкостью. Она с тяжелым вздохом качнула головой, но в ее взгляде мелькнула затаенная грусть.

— Черный, как сама питерская ночь... — тихо шепнула она, гладя малыша по мокрой головке кончиком пальца. — Ладно, заходи скорее. Налей в блюдечко теплого молока, обсуши его. А потом марш в ванную, а то заболеешь прямо перед днем рождения.

Спустя час котенок, отмытый и накормленный молоком с кусочком отварной курицы, свернулся калачиком на моем кресле и сладко замурчал. Я назвала его Угольком.

Сама я сидела на подоконнике в своей комнате, закутавшись в пушистый плед и сжимая в руках кружку с горячим чаем. Но даже теплая комната и мерное мурлыканье не могли прогнать леденящий запах грозы, который, казалось, въелся в мои волосы и одежду.

И этот взгляд.

Я закрывала глаза — и снова видела их. Две золотистые, палящие точки в непроницаемой тени между каменными сфинксами. Звериные, насмешливые, пугающие до лихорадки. Кем был этот человек? Как он успел выхватить меня из-под колес за долю секунды? И почему воздух вокруг него трещал, словно перед грозой? Или мне вообще это все… показалось?

Не выдержав нахлынувшего чувства тревоги, я вскочила с подоконника и подошла к мольберту.

Взяв из коробки самый мягкий угольный карандаш, я прикрепила к планшету плотный лист бумаги. Пальцы двигались сами собой, повинуясь какому-то невидимому импульсу. Быстрые, размашистые штрихи лезли на бумагу: сначала силуэт длинного плаща, развевающегося вопреки тишине воздуха, затем глубокий капюшон, скрадывающий черты лица...

Но главное — глаза.

Я растирала уголь подушечками пальцев, пытаясь передать этот гипнотический, смертоносный свет. Добавила немного сухой сангины и желтой пастели, чтобы заставить их гореть на сером фоне. Постепенно с листа на меня взглянул он. Тот самый спаситель-демон.

От получившегося рисунка по коже пробежал мороз. С портрета веяло такой чистой, первобытной опасностью, что у меня перехватило дыхание.

«Чуть не сдохла ради куска шерсти, Пташка...» — снова прозвучал в моей голове его бархатный, низкий голос.

Настенные старинные часы с кукушкой в коридоре начали размеренно и гулко бить.

Бом. Бом. Бом.

Я вздрогнула и бросила взгляд на циферблат. Двенадцать ночи.

Двадцать третье сентября. Мне исполнилось восемнадцать.

И в ту же секунду, когда отзвенел последний, двенадцатый удар, город за окном будто вымер. Шум проезжающих вдалеке машин мгновенно смолк. Ветер прекратил раскачивать деревья. За окном повисла абсолютно мертвая, противоестественная тишина.

Уголек на кресле резко подорвался, шипя и выгнув спину дугой. Его шерсть встала дыбом, а глаза уставились на окно.

Свет настольной лампы неожиданно изменил цвет — из теплого желтого он стал призрачно-фиолетовым и вытянулся струной. Воздух в комнате резко охладился, да так, что из рта вырвался клуб белого пара.

— Что за... — шепнула я, отступая от мольберта.

Внезапно стекла в раме задрожали. На мокром от дождя стекле с обратной стороны, прямо из тумана, начали проступать светящиеся золотистые символы. Они сплетались в странные узоры, вспыхивая и тая, как раскаленные угли.

А в воздухе прямо посреди комнаты густо пахнуло грозой, горной полынью и жженой бумагой.

Из щели под дверью выскользнула тонкая струйка золотистого дыма, и прямо на мой рабочий стол, мягко шурша, опустился толстый свиток из темного, похожего на кожу пергамента, скрепленный тяжелой сургучной печатью с изображением переплетенных змей и зоркого соколиного глаза.

Сердце заколотилось в ребра с такой силой, что стало больно.

Я сделала осторожный шаг к столу, но не успела протянуть руку к свитку — дверь в мою комнату тихо отворилась.

На пороге стояла бабушка. В руках она держала небольшую деревянную шкатулку, украшенную резным орнаментом. Но ее лицо... На нем не было привычной мягкой улыбки. Она смотрела на свиток на моем столе, и в ее аквамариновых глазах — точно таких же, как у меня, — застыл тихий, неизбежный ужас.

— Они нашли тебя, Айрин, — тихо, почти беззвучно произнесла она. — Печать снята. Твое восемнадцатилетие наступило.

Слова бабушки потонули в густой, застывшей тишине комнаты.

Я переводила растерянный взгляд с плотного кожаного пергамента на столе — с его змеиным оттиском и зорким соколиным глазом — на бабушку. Она казалась постаревшей сразу на десяток лет: бледная, с дрожащими губами, крепко прижимающая к груди резную шкатулку.

— Бабуль... о чем ты? Кто — «они»? — мой голос прозвучал тихо и ломко.

Уголек на кресле прекратил шипеть, но продолжал настороженно следить за струящимся вдоль пола фиолетовым светом от лампы.

Бабушка глубоко вздохнула, шагнула в комнату и плотно прикрыла за собой дверь. Взгляд ее зацепился за мольберт, с которого в темноту смотрели золотистые, нарисованные пастелью глаза. Она замерла на полушаге, с удивлением нахмурившись:

— Кто это, Айрин?

— Я не знаю... — честно призналась я, ощущая, как горло сжимает спазм тревоги. — Этот человек спас меня сегодня у набережной. Выдернул прямо из-под колес машины... У него были невероятные, будто светящиеся глаза. И воздух вокруг него трещал, как перед грозой. Или мне вообще это всё... показалось?

Бабушка медленно качнула головой, не узнавая силуэт на рисунке, но тревога в ее глазах лишь усилилась. Она подошла к столу, стараясь не касаться пергамента, и поставила рядом с ним свою деревянную шкатулку.

— Времени мало, — тихо произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Я надеялась, что смогу уберечь тебя, спрятать здесь, в этом сыром городе, среди людей... Но кровь не обмануть. В день твоего восемнадцатилетия защитный барьер, который твои родители и я держали с самого твоего рождения, должен был пасть. И он пал.

Она прикоснулась мозолистой ладонью к деревянной крышке шкатулки. Раздался легкий щелчок, и замок открылся сам собой.

— Твои родители не погибли в автокатастрофе, как я говорила тебе с детства, — произнесла бабушка, и каждое ее слово падало как тяжелый камень. — Они были из другого мира — Этерии. Из древнего, величественного и очень опасного места, где магия — это сила, определяющая судьбы. Твоя мать была талантливым архитектором заклинаний, а отец служил в Высшем Совете. Когда Темные кланы напали на Край Магов, они успели переправить тебя через границу миров ко мне.

У меня перехватило дыхание. Мир вокруг качнулся.

— Другой мир?.. Этерия? Бабушка, это звучит как безумие!

— Взгляни на окно, Айрин! — В ее голосе впервые прорезались стальные, глубокие интонации. — Разве это безумие? Тот, кто спасал тебя сегодня на набережной, явно использовал магическое смещение. А этот свиток... герб на нем принадлежит единственному месту, где тебе смогут дать настоящую защиту и научить управлять своей силой. — Если ты знала всё это время… почему молчала? — Мой голос дрожал, пока я смотрела на мерцающий свиток.

Бабушка стояла у стола, поджав губы. Ее руки, исчерченные венами, судорожно сжимали старый серебряный перстень с помутневшим камнем.

— Потому что я надеялась, что заслон выдержит, или ситуация изменится, Айрин, — тихо ответила она, глядя за окно, где по Петербургу моросил мелкий дождь. — Твои родители... Они пошли на ужасную жертву. Чтобы спасти тебя и закрыть проход, запечатали Разлом с той стороны. Они были не одни. Я многого не знаю. Но что-то или кто-то запечатало проход наглухо. С нашей стороны — из мира людей — его заново открыть было невозможно. Никак.

— Тогда почему письмо здесь? Почему портал откроется снова?

— Похоже, защитный контур был привязан к твоему совершеннолетию и к крови твоих родителей, — бабушка тяжело вздохнула. — В Этерии печати начали рушиться. Тот, кто отправил письмо, смог «пробить» истончившуюся грань. Мой отец был магом, Айрин, а мать — обычнейшей женщиной. В мои времена такие семьи не были редкостью, пока Совет не перекрыл границы. Моих сил хватило только на то, чтобы скрывать твой запах с помощью этого перстня. Но против магии твоего восемнадцатилетия и запечатанной силы твоей матери мой артефакт — просто безделушка.

Она указала на тяжелую сургучную печать:

— Это печать Военно-магической Академии Валорис. Вскрой его. Теперь только ты имеешь право прочесть то, что там написано.

Дрожащими пальцами я шагнула к столу. Запах озона и полыни от пергамента стал почти осязаемым. Как только подушечка моего пальца коснулась холодного сургуча, печать вспыхнула ярким бирюзовым светом и с тихим треском рассыпалась в золотую пыль.

Пергамент сам собой развернулся. На нем, вспыхивая серебряными строками, проступили изящные каллиграфические буквы:

«Айрин Вейн. Наследие вашей крови активировано. Срок защитного купола в Земном мире истек. Настоящим письмом вы извещаетесь о зачислении в Военно-магическую Академию Валорис для прохождения Инициации и раскрытия вашего потенциала. Вам надлежит прибыть к Порталу Перехода до рассвета третьего дня.

Верховный Архонт Академии Валорис, Магнус Норд»

Подпись внизу горела мягким серебристо-голубым светом, и рядом с ней отпечатался величественный силуэт зоркого сокола.

— Архонт Магнус... — с облегчением и трепетом выдохнула бабушка. — Старый друг твоих родителей. Он честный и благородный маг. Если письмо с подписью Магнуса, значит, тебе ничего не грозит в Валорисе. Но кто же тогда доставил свиток и вытащил тебя из-под машины?..

Я промолчала, но кончиками пальцев невольно коснулась листа на мольберте, где в темном капюшоне горели огненные глаза.

Он не был главой Академии. Он был кем-то другим — темной, зловещей тенью, которая следовала за мной весь день и принесла это послание.

Глава 3

Бабушка с тихим вздохом пододвинула резную шкатулку ближе к краю стола. Дерево, темное от времени и украшенное переплетающимися узорами, казалось почти горячим на ощупь. От него веяло сухим теплом и древней, еле уловимой магией.

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. Уголек осторожно спрыгнул с кресла и, тихо повиливая хвостом, подошел к моим ногам, с любопытством уткнувшись носом в ножку стола.

— Твои родители знали, что этот день настанет, — тихо произнесла бабушка, откидывая тяжелую крышку шкатулки. — Они оставили это для тебя, когда тебе исполнится восемнадцать.

Внутри на мягком бархате глубокого винного цвета лежали три предмета.

Первым был изящный кулон из темного, почти черного серебра на тонкой цепи. В его центре покоился гладкий каплевидный камень — на первый взгляд совершенно прозрачный, но стоило на него упасть фиолетовому свету лампы, как внутри него оживали и переливались аквамариновые искры. Точно такого же оттенка, как мои глаза.

— Это Слеза Этерии. — Бабушка бережно взяла кулон и застегнула его у меня на шее. Камень при касании к коже отозвался легким, приятным покалыванием, а затем даровал странное чувство глубокого, незыблемого спокойствия. — Артефакт твоей матери. Он скрывает твой истинный магический след от тех, кто желает тебе зла, и помогает удерживать контроль над собственной силой, когда она начнет пробуждаться. Носи его не снимая.

Я опустила пальцы к груди, сжимая прохладную каплю. В глубине камня словно забился едва слышный пульс.

Вторым предметом оказался некрупный стилет в кожаных ножнах, покрытых серебряной вязью каких-то символов. Его рукоять была обмотана темной полоской кожи, а на навершии застыл резной сокол с расправленными крыльями.

— Наследие отца, — прошептала бабушка, подавая мне оружие. — Клинок из этерийской стали. Он не просто режет плоть — он рассекает чужие заклинания и способен защитить тебя от теневых тварей. Отец был одним из лучших мечников Совета. Он хотел, чтобы у его дочери всегда было чем ответить врагу.

Я осторожно вытянула лезвие из ножен всего на пару сантиметров. Металл блеснул темным, стальным глянцем, а по комнате снова пробежал тонкий грозовой ветерок.

Третьим и последним в шкатулке лежал небольшой тяжелый перстень из тусклого золота с изображением песочных часов и трех переплетенных звезд, а под ним — сложенная вчетверо карта из плотной пергаментной бумаги.

— А это — твой пропуск. — Бабушка развернула карту на столе. На ней не было привычных улиц Петербурга. Вместо них вырисовывалась старинная схема Васильевского острова, но с другими, неизвестными названиями, а в центре, прямо у подножия Университетской набережной, горела пульсирующая золотистая точка. — Портал Перехода откроется на том самом месте, где ты сегодня была. Между двумя сфинксами. Ровно в три часа ночи, когда туман над Невой станет самым густым.

— В три часа ночи... — повторила я, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — Набережная. Сфинксы.

— Да. — Бабушка взяла мои ладони в свои, и я ощутила, насколько ее пальцы ледяные. — У тебя есть три дня, чтобы попрощаться с этим миром, Айрин. С Университетом, с друзьями... Они не должны ничего знать. Для них ты просто уезжаешь за границу или переводишься в другой город. Ни слова о магии, ни слова об Этерии. Это правило крови.

Она посмотрела на меня с такой бесконечной любовью и болью, что у меня пресеклось дыхание.

— А как же ты? — Горло сжал тяжелый ком. — Я не могу оставить тебя одну здесь!

— Мой дом здесь, — она мягко улыбнулась, проведя ладонью по моей щеке. — Я прожила свою жизнь, храня тебя. И теперь мой долг — отпустить тебя туда, где твой настоящий дом. В Академию Валорис. Там тебя научат всему, защитят и дадут силу стать той, кем ты родилась.

Я прижалась к ее плечу, глотая подступающие слезы. За окном шумел питерский дождь, фиолетовый свет лампы постепенно гас, возвращая комнате привычные полутона, а на мольберте все так же темно и таинственно горел нарисованный углем пылающий взгляд.

Я знала: через три дня моя прежняя жизнь окончательно рухнет. И на ступенях у старых сфинксов меня будет ждать не только портал в другой мир, но и тот, чьи глаза не давали мне покоя.

***

Три дня пролетели как в лихорадочном сне. Город словно чувствовал скорую разлуку: питерский дождь перешел в мелкую, непрерывную морось, вымывая яркие краски из улиц и оставляя лишь бесконечный серый градиент.

В университете я чувствовала себя призраком. Сидя на лекциях и смотря, как уголь скользит по холсту, я поймала себя на мысли, что пытаюсь запомнить каждый звук: скрип половиц в мастерской, въедливый запах разбавителя, звонкий смех Марго и даже размеренный, чуть сухощавый голос преподавателя по анатомии.

— Эй, Вейн, ты вообще с нами? — Марго заглянула мне в лицо, пока мы спускались по широкой гранитной лестнице после последней пары. — Ты последние дни сама не своя. Точно не хочешь сегодня зайти к Тёме? Он обещал перебрать эскизы к просмотру.

Тёма шел чуть позади, неся свой тубус. Встретившись со мной взглядом, он неловко поправил воротник куртки и тихо добавил: — Да, Айрин... Мы давно нормально не сидели. Если что-то случилось, ты всегда можешь рассказать.

Горло сжал горький, тяжелый ком. Мне пришлось врать им в лицо — аккуратно, без деталей, как и просила бабушка.

— Ребята, мне правда нужно идти. — Я с трудом заставила себя улыбнуться, глядя им прямо в глаза. — Слушайте... мне, скорее всего, придется ненадолго уехать. Срочные семейные обстоятельства. На днях.

Марго нахмурилась, удивленно вскинув брови: — В смысле уехать? Надолго? А как же просмотр?

— Я постараюсь вернуться как можно скорее, — солгала я, чувствуя, как внутри всё переворачивается от стыда. — Просто... берегите себя, ладно? Буду скучать.

Я порывисто обняла сначала опешившую Марго, а затем Тёму, который замер от неожиданности, но осторожно сжал меня в ответ. Не давая им времени задать лишние вопросы, я развернулась и быстро пошла вниз по ступеням, скрываясь в сыром воздухе Васильевского острова.

Дома атмосфера была натянута, как струна. Сборы не заняли много времени: небольшой прочный рюкзак, куда поместились пара сменных вещей, альбом для набросков, набор угля и карандашей. Кулон Слеза Этерии уже привычно покоился на моей груди под свитером, отдавая мягким, укачивающим теплом. Стилет в ножнах я надежно закрепила на поясе сбоку, скрыв под длинным покроем пальто.

Уголек, словно чувствуя неладное, весь вечер крутился у моих ног, тихо попискивая.

В глазах бабушки стояли слезы, но она держалась с удивительным стойким спокойствием. В прихожей она долго обнимала меня, гладя по голове и шепча тихие слова напутствия.

— Помни, кто ты, Айрин. Помни свою мать и отца. И верь своему сердцу — оно не обманет. — Она перекрестила меня и подтолкнула к двери. — Беги. Время приходит.

Я выбежала на улицу. До трех часов ночи оставалось пятнадцать минут.

Набережная встретила меня абсолютно мертвой тишиной. Город спал. Нева казалась чашей с жидким свинцом, а туман между каменными сфинксами сгустился до такой степени, что противоположный берег полностью исчез.

Я подошла к самому краю тротуара, прямо к тем ступеням, где три дня назад меня чуть не сбил внедорожник. Достала из кармана пергаментную карту с пульсирующей точкой.

Как только ровно в три часа ночи где-то вдалеке едва слышно отозвался курантный перезвон, воздух над Невой стал еще тяжелее.

В самой гуще тумана между двумя сфинксами закружилась золотистая воронка. Пространство содрогнулось, и раздался уже знакомый мне сухой, трескучий звук статического электричества. Туман разошелся в стороны, открывая пролом — невидимую арку, из которой веяло морозным горным воздухом, озоном и сухой полынью.

По ту сторону арки угадывались силуэты совершенно чужих, готических башен под тёмно-фиолетовым небом, усыпанным незнакомыми созвездиями.

Сердце заколотилось в грудной клетке с оглушительной силой. Я сделала шаг вперед, сжимая в кулаке каплю Слезы Этерии.

— Не передумала, Пташка? — неожиданно прорезал тишину низкий, обволакивающий голос прямо из тени за моей спиной.

Я резко обернулась. В шаге от меня из тумана выступил он. Высокий, в темном развевающемся плаще, с глубоким капюшоном, скрывающим черты лица. И из этой непроницаемой тени на меня снова смотрели две цепкие, палящие точки. Янтарно-золотые.

— Я и не собиралась, — твердо ответила я, хотя дыхание на секунду перехватило.

На его губах вспыхнула едва заметная, ядовитая, но странно завораживающая ухмылка. Он сделал шаг к пролому и простер мне руку в кожаной перчатке:

— Тогда шагни в бездну. Добро пожаловать в Этерию.