Read the book: «Гафт и Остроумова. История любви»

Вместо предисловия

Валентин Гафт, с какой стороны на него ни посмотри, не просто большой советский и российский актер театра и кино, театральный режиссер, поэт и писатель, но и творец уникальный, неповторимый в каждой из перечисленных ипостасей. И хотя очень многие отечественные актеры занимаются режиссурой, пишут книги, сочиняют стихи, Гафт – особенный, неподражаемый. В рамках своей артистической фактуры он может все. Насколько он цельный в творчестве, настолько же противоречивый в жизни. Гафт – фантастическая мировоззренческая планета. И в то же самое время – человек-протест. Душою чист, влюбчив, осторожен и необыкновенно мнителен, но, как ни удивительно, мафусаиловский возраст свой встретил с абсолютным философским спокойствием.

 
Уже подкралась старость близко,
и время не воротишь вспять,
Я в жизни переторопился,
а надо было замедлять.
 

О нем говорят, и совершенно справедливо, что Гафт – это факт наоборот. А еще, что быть Гафтом – не поле перейти. Одни его беззаветно любят за стержневую натуру, другие люто ненавидят за то же самое. А третьи просто боятся и предпочитают обходить его стороной. Потому что если Гафт припечатает, то мало никому не покажется. При этом любая эпиграмма Гафта выстроена исключительно на виртуозном парадоксе – высший пилотаж в подобного рода сочинительстве.

Гафт чаще всего бывает прямым, но никогда не бывает скользким. Когда начался майданный бардак на Украине, министерство тамошней пропаганды, сразу прозванное «министерством лжи», запустило великое множество клинически бездарных и столь же злых фейков, направленных на разжигание ненависти между русскими и украинцами. Имя Гафта было задействовано сразу в нескольких фейках. Ему приписали настолько чудовищно-дикую скабрезность в отношении российских властей, что я даже не хочу оскорблять ею собственные заметки. И тогда не сильно политически продвинутый Валентин Иосифович ответил недругам с берегов Днепра весьма недвусмысленно и определенно.

О Севастополе: «Много отдано русской крови за Севастополь в периоды всех войн. Почему сегодня об этом никто не говорит? Почему сегодня на майдане Ходорковский свободно говорит о фашизме? Он осознает, о чем так спокойно рассуждает?! Ему достаточно встретить хотя бы одного фашиста, чтобы понять, что это такое. Справедливость – существует! И она восторжествует! Я обязательно приеду в русский Севастополь!»

О критике России: «Я свою страну люблю, я ее уважаю, понимаю и чувствую. У меня есть на это право. И позиция у меня такая же, какую занимает моя страна. Нельзя клеймить страну, в которой ты живешь, в которой работаешь. Это неприлично, неинтеллигентно».

О войне на востоке Украины: «Нельзя жить спокойно, зная, что твои солдаты день и ночь стреляют по невинным. Кого они обстреливают? Армию, которая якобы пришла из России? Это неправда! Я не потерял разум, вижу, как вы управляете страной Украиной, это черт знает что! Мерзость!»

О возможном Евромайдане в Москве: «Я – путинец, со мной опасно об этом говорить».

О включении в «черный» и «белый» списки российских артистов, составленные властями Украины: «Сам факт появления таких списков – идиотизм полный. Только круглые дураки могли придумать подобное. Я об этом раньше не говорил, но мне надоело выслушивать от знакомых, соседей удивления якобы моими стихами по событиям на Украине. А эти придурки действительно дают мой портрет с якобы моими стихами. Они не понимают, что я – путинец. Путин мне нравится. И после всего этого они мне предлагают: приезжайте к нам в гости – свободный въезд. Но кому Украина нужна в таком виде? Как можно ехать к людям, с которыми ты воюешь? Это что-то новое. Они говорят: приезжайте, повыступайте. А потом? Будем опять вас убивать? Смешно говорить сейчас о свободном въезде. Я противник чудовищной, беспощадной войны, которая идет на Украине. То, что происходит сегодня между Украиной и Россией, – это уничтожение нашего будущего. Трудно будет вернуться к тому времени, когда мы друг другом восхищались. Это обидно. Тем более что украинский народ и культура – потрясающей красоты! Как люди поют на Украине, как чувствуют музыку!»

О роли США в событиях на Украине: «Несмотря на то что на «белое» Штаты сказали «черное», а «черное» назвали «белым», многие государства выполняют, что им сказано. Понятно, они зависимы. И Украина в том числе. А иначе откуда у нее деньги на эту войну?»

О миссии России: «России Богом отпущено быть чище и сильнее других – давайте поверим в это всей душой и будем что-то для этого делать».

О Порошенко: «Он таким родился – уродом. Для меня человек, начинающий войну со своим народом, перестает существовать».

О российском телевидении: «Если часто смотреть российское телевидение, то получается, что Россия – маленькая страна, окруженная со всех сторон Украиной».

И тут обязательно следует подчеркнуть вот что. События на Украине в среде отечественной интеллигенции оцениваются далеко не однозначно. Хотя как раз подавляющее большинство деятелей культуры разобрались в них и давно, и верно. Но, честное слово, такую законченную определенность, такую гражданскую страстность и смелость, как Гафт, далеко не каждый интеллигент нынче может предъявить нашему обществу. И в том тоже его исключительность. Он никогда не ловчил, не хитрил, не пытался понравиться «и нашим, и вашим». Поэтому о так называемой отечественной оппозиции высказался более чем определенно: «Людей, которые выходят на митинги, демонстрации, очень много сегодня. Они активны, они сильны, они упрямы. Они борются, кого-то ликвидируют, силы тратят не на то, на что надо. Я не хочу никого обидеть, но в нашей оппозиции есть просто проходимцы, им легче пойти покричать, чем что-то настоящее сделать».

А вот мнение Гафта о главном СМИ оппозиции, радиостанции «Эхо Москвы»:

 
Муха бьется о стекло —
Рядышком окно открыто.
Или муху припекло,
Или после менингита.
 
 
Ловко делает она
Агрессивные движенья.
Ей свобода не нужна —
Мухе надобно движенье!
 
 
Муха – «лекарь», муха – «врач»!
Яд – любимое лекарство!
Этим ядом передач
Муха «лечит» государство.
 
 
Муха «борется со злом»,
Все печется о народе,
Погибая за стеклом
На жирнющем бутерброде.
 
 
Родилась она давно,
Еще в том, ХХ веке,
Но любимое го…но
Ищет в каждом человеке!»
 

Валентин Гафт сделал так много для отечественной культуры, для народа России, что по праву считается ее достоянием. Народный артист РСФСР еще с лета 1984 года, он стал лауреатом Царскосельской художественной премии, первым лауреатом театральной премии имени И. М. Смоктуновского, международной театральной премии имени К. С. Станиславского, премии «Звезда Театрала», Российской национальной актерской премии имени Андрея Миронова «Фигаро», премии «Золотой орел» в номинации «За вклад в отечественный кинематограф», премии «Хрустальная Турандот» в номинации «За долголетнее и доблестное служение театру». Он обладатель Памятной золотой медали Сергея Михалкова. Награжден четырьмя государственными орденами России.

Гафт абсолютный рекордсмен среди столичных актеров по работе в различных театрах. На его счету их двенадцать. В три театра возвращался дважды. В Театр имени Моссовета – трижды. Сыграл в них свыше полусотни выдающихся или заметных ролей. В «Современнике» выступил в качестве режиссера. Вместе с Игорем Квашой и А. Назаровым возобновил спектакль «Балалайкин и К°» по роману М. Салтыкова-Щедрина и, как четверть века назад, сыграл в нем роль Глумова. Больше всего Гафт поработал, разумеется, в «Современнике». Архивисты, отталкиваясь от его внешности, полагали, что его персонажи были в основном иностранцами. Однако со счетом 21:8 победили соотечественники. Десять раз он играл интеллигентных людей, пять раз – маргиналов. Далее идут военные и чиновники (их было много), а замыкают список три короля, два слуги и один рабочий. Восемь раз его герои были женаты, причем дважды – на Галине Борисовне Волчек. Любовников, изменяющих своим женам, он тоже играл в двух спектаклях и всякий раз уходил из семьи к Марине Нееловой. Лишь однажды он попытался жениться на Лие Ахеджаковой, но у них не срослось. Кроме того, Валентин Иосифович бесконечное множество раз пленял женщин напрасными надеждами, но, как водится, бросал. Елену Яковлеву ухитрился бросить дважды. Впрочем, сатисфакция от женской половины труппы «Современника» все-таки произошла. Его тоже бросили. Один раз. И это проделала на сцене Нина Дорошина.

В отечественном кинематографе Валентин Гафт трудится 63 года. За это время снялся почти в двухстах фильмах и в двенадцати телеспектаклях. Пять картин дублировал. На его счету также девять мультфильмов, двадцать семь радиопостановок. А еще он написал одиннадцать книг. Две – в соавторстве с Никасом Сафроновым и с Леонидом Филатовым. Никас – мой товарищ. Как-то он мне сказал: «Многие полагают Гафта колючим и даже едким. Отчасти это так. Он может дать достойный отпор, когда того требуют обстоятельства. Но в целом Валя – душевный. У него есть свои принципы, которые он не нарушает. Например, считается что актеры – сплошь пьяницы. А Валя никогда, подчеркиваю, никогда не злоупотребляет алкоголем. Однажды он отказался выпить с… Марчелло Мастрояни. Хотя с этим легендарным актером, наверное, разделил бы застолье даже хронический язвенник и трезвенник. В конце 1970-х годов Гафт играл в Берлине. На тот спектакль и пришел знаменитый итальянский актер. Они встретились за кулисами, и Мастрояни очень удивился, увидев у Гафта бутылку кефира. Итальянец сказал, что большие актеры не пьют кефир, и предложил Гафту выпить коньяку из его фляги. Но Валя наотрез отказался».

А Лия Ахеджакова вспоминает другой случай: «В перерыве между телесъемками эфросовской «Тани» по арбузовской пьесе появился некий молодой человек, судя по всему, завсегдатай театральных тусовок. И стал показывать снимки из театрального закулисья, от которых Гафт пришел в восторг: «У-у-у, старик, да ты же потрясающий фотограф, тебе цены нет! Надо же, какие потрясающие фотографии сделал!» Польщенный фотограф начал распускать перья и хвастаться своими знакомствами. И так, между делом, уронил что-то дурное об Эфросе. От Вали последовало немедленное: «Старик, а ты, оказывается, барахло порядочное. Я, признаться, такого барахла вообще-то давно не встречал. А ну пошел вон отсюда, скотина!» Так у него всегда случается непосредственная, чистая, почти детская реакция. Что на хорошее, что на дрянцо».

Вот такая она необычная планета по имени Гафт, на которую автор смиренно приглашает дорогих своих читателей. И видит Бог, как мне хочется, чтобы и они так же полюбили моего героя, как люблю его я…

Часть 1
Детство на улице Матросская Тишина

Матросская Тишина – одна из старейших улиц Москвы. Еще Петр I на правом берегу Яузы построил парусную фабрику и при ней поселил матросскую слободу. В 1771 году фабрику перевели в Новгород, а в ее зданиях был устроен Екатерининский матросский богадельный дом для матросов-ветеранов. Так и появилось название улицы: Матросская – потому что на ней жили матросы – ветераны и инвалиды, Тишина – потому что была в отдалении от шумного центра города. Здание богадельни сохранилось до наших дней. Оно стоит перед Матросским мостом, и сейчас в нем располагается Московский технологический университет. На этой же улице расположен и знаменитый следственный изолятор «Матросская Тишина». А еще жители улицы с редким единодушием гордятся тем, то в доме № 23 выросли такие известные артисты, как Евгений Моргунов и Валентин Гафт. Разница в возрасте между мальчиками была приличной – восемь лет, но они хорошо ладили, о чем мы еще скажем.

Семья

 
Уже от мыслей никуда не деться.
Пей или спи, смотри или читай,
Все чаще вспоминается мне детства
Зефирно-шоколадный рай.
 

В. Гафт

Самые первые детские воспоминания Валентина Иосифовича относятся как раз к его пребыванию на Украине в пригороде Прилук у дедушки и бабушки по матери. Предвоенное теплое лето. Он, пятилетний пацан, сидит во дворе на мохнатых бревнах, а веселые, перебивающие друг друга от взаимного восторга мама и бабушка идут с рынка. Заходят во двор и дают ему просто-таки невероятных размеров, как арбуз, помидор. И он что есть мочи впивается в красную, немытую мякоть овоща-гиганта. То ощущение до сих пор при нем. Забылись какие- то казавшиеся когда-то очень значимыми вещи, а тот помидор до сих пор краснеет и сочится в причудливой памяти Гафта.

Еще он в подробностях помнит тот счастливый день, когда отец с матерью купили ему голубой трехколесный велосипед. Погода стояла отменная – катайся не хочу. Хотя бы по тротуару вдоль дома. Но, на беду, как раз по этому самому маршруту прогуливалась взад-вперед приличных размеров собака, видимо, ждала хозяина. Не узнаешь ведь ее собачьи намерения, и Валя вернулся в коммунальную квартиру. Ездил туда-сюда по длинному коридору. Потом собака исчезла, и он вволю погонял вокруг дома на виду у завистливой ребятни. А пятиэтажный дом его стоял как раз между психиатрической больницей и тюрьмой «Матросская Тишина». Слева располагался рынок, а еще чуть дальше – студенческое общежитие МГУ. Через дорогу наискосок была 378-я школа для мальчиков (обучение тогда практиковалось исключительно раздельное).

По-особому врезался в память Гафта день, который мог стать роковым в его жизни, в судьбе всей семьи и всей страны. Но, видать, ангел-хранитель устроил затейливую многоходовку для того, чтобы сберечь мальчика и его маму. 21 июня 1941 года они должны были ехать на Украину, в город Прилуки. Послали домработницу, чудную красавицу-хохлушку Галю, на Киевский вокзал за билетами. Разгар сезона отпусков, очереди у билетных касс невероятные. Галя простояла всю ночь – бесполезно. Уже собиралась ни с чем вернуться домой, как, на ее счастье, подвернулась симпатичная женщина и за небольшую переплату устроила девушке вожделенные билеты. Увы, она жестоко обманула бедолагу – подсунула «липовые» проездные документы. Отец в них сразу разобрался, сам отправился на вокзал и купил новые билеты. Но на следующий день по радио выступил Вячеслав Молотов:

«Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек».

Мама с сыном Валей могли оказаться в их числе…

Гита Давыдовна Гафт не получила специального образования. Однако от природы имела разные таланты: пела, вышивала, шила, много читала. Всю свою жизнь она посвятила сыну и мужу. Отличалась временами просто-таки детской непосредственностью. Именно поэтому самое первое воспоминание Вали, связанное с мамой, чрезвычайно курьезное. Когда они однажды играли в какую-то незамысловатую игру, она вдруг с ужасом заметила, что у сынишки на груди под кожей что-то пульсирует. Схватила его в охапку и пулей помчалась в районную поликлинику. Врач осмотрел испуганного мальчика и с издевкой заметил: «Эх, мамаша, мамаша! Это же сердце бьется у вашего сыночка!»

Мама души не чаяла в своем Вале. Практически никогда его не наказывала за любые провинности и прощала ему самые дерзкие шалости. Он вечно раскидывал по квартире все свои вещи, никогда не убирал за собой постель, посуду со стола, потому что знал: есть мама. Она все подбирала за сыном-неряхой, постоянно приговаривая: «Господи, как же ты будешь жить без меня?!» Мама ушла из жизни на восемьдесят пятом году. Валентину Иосифовичу исполнилось пятьдесят восемь, и он давно уже слыл среди друзей-приятелей невероятным аккуратистом. Неряшливость свою он искоренил еще в студенческие годы. Полы в его квартире всегда чистые, грязная посуда больше не накапливается, а постель прибирает за собой всегда сам и любит чистые, накрахмаленные простыни. Одевается всегда с шиком и лоском. Знать, не прошла материнская наука мимо, а «пошла под нос», как говорит присловье из тех краев, откуда его родители родом.

Отец, Иосиф Румивович, тоже очень любил сына, но временами проявлял к нему определенную строгость. Мог даже ремня всыпать, только слегка, щадяще. Дипломированный юрист, он отличался и житейской мудростью, и человеческой скромностью, оставаясь при этом сильным и гордым человеком, с высоко развитым чувством собственного достоинства.

Война

 
Отец прошел войну, он был военным,
Один в роду оставшийся в живых.
Я хлеб тайком носил немецким пленным,
Случайно возлюбя врагов своих.
 

В. Гафт

Самая страшная в истории человечества война, для советского народа – Великая Отечественная, – можно сказать, опалила лишь краешек биографии Валентина Гафта. Меж тем и о той грозовой поре его память хранит живые, пульсирующие искренностью воспоминания.

Поначалу ему грезилось, что войну он увидит через окно собственной квартиры. Вот придет кто-то неведомый, отстроит зеленый забор у окна, и будут там ходить пограничники с собаками. И обязательно наши победят всех проклятых немцев. Жизнь оказалась не просто жестче детской фантазии, рожденной в голове мальца, а трагичнее донельзя. Первым на фронт добровольцем ушел отец. Сам факт расставания с родным человеком не очень отпечатался в памяти Вали. Зато проводы двоюродного брата, девятнадцатилетнего Исая, маминого племянника, который также ушел добровольцем в неполные двадцать лет, он запомнил в потрясающих подробностях. Исай пришел к ним домой уже в военной форме. Валя прижался к нему, еле доставая лбом до пряжки ремня, а потом убежал в другую комнату и первый раз в жизни заплакал от страха и досады. Как будто кто-то злой со стороны нашептал ему, что с дядей Исаем будет беда. И она случилась. В кровопролитных боях под Москвой еврейского юношу осколками снаряда буквально изрешетило. Но, к счастью, он остался в живых, правда, с сильно укороченной ногой и одним легким. Оба маминых родных брата и сын одного из них погибли под Сталинградом. Когда война кончилась, мама несколько лет ходила на Белорусский вокзал в надежде кого-нибудь из них встретить. Но – никто не вернулся.

Среди других впечатлений о войне – постоянные очереди в булочных, куда Валя ходил с тетей Феней. И еще запомнились бесконечные, казалось, воздушные тревоги. Сирена будила жильцов Матросской Тишины, и они бежали в сырое подвальное помещение, именовавшееся бомбоубежищем. Там были всегда теплые трубы. Детей обычно накапливалось больше, чем взрослых. Многие из них кричали, но Валя быстро засыпал под их возгласы. Однажды бомба упала рядом с его 23-м домом и угодила в так называемый «женский магазин». Почему «женский», он до сих пор не знает. Но отлично помнит, что все, кто находился в том магазине, погибли. С той далекой поры Валентин Иосифович не переносит всяких подвалов, даже если в них располагаются ресторанные заведения. Они всегда ассоциируются в его воображении с бомбежками, с сырыми подвалами, где вечно пахло проросшей картошкой и сырой известкой.

В первый класс 378-й мужской школы Валя Гафт пошел как раз на пике войны. Запомнились очень холодный класс (не все стекла были целыми, из них всегда сквозило) и очень старенькая первая учительница. А вот как ее звали-величали – забыл. Вид у нее был какой-то еще дореволюционный: черная шапочка, длиннющий синий халат и пенсне с цепочкой до пояса. Несколько раз они всем классом возили на санках ей дрова для печки.

Когда Красная армия зимой 1943 года перешла на новую форму, отец прислал своим домочадцам очередную посылку, в которой оказались его полевые майорские погоны. Валя любовно ими играл на досуге, несказанно гордился суконными прямоугольниками и регулярно повышал отца в звании. Потом те погоны хранились в домашнем шкафу до самой отцовской смерти. А Иосиф Рувимович ушел из жизни очень рано, на шестьдесят втором году – классический случай, когда сказались тяжелейшие боевые увечья, выпавшие на его долю. Валентин Иосифович хорошо помнит, как зимой 1943 года отца после ранения привезли в один из московских госпиталей. Они с мамой долго шли по длинному коридору. Вале было боязно и страшно увидеть родного человека изувеченным, он уже был наслышан о том, что у отца разбито лицо и почти оторван нос. И страхи, увы, оправдались: голова и лицо Иосифа Рувимовича были в сплошных бинтах. Рядом с кроватью стояла тумбочка, где грудилась всякая вкуснятина, доставленная подчиненными отца: шоколад, компот в банке, печенье. Испытывая неловкость и даже стыд за свою жадность, Валя тем не менее смел почти все, пока отец с матерью разговаривали.

Отец никогда не рассказывал о своих фронтовых подвигах, даже когда Валя его нечасто, но расспрашивал. Отнекиваясь, говорил, что военные юристы не самая героическая профессия на фронте. И даже тот факт, что он пролил кровь за Родину, не вызывал в нем никакой гордости. Он был выдержанным и скромным человеком. За это его ценили и на службе, и в быту. И лишь много лет спустя после отцовской смерти Валентин Иосифович узнает, за что отец был награжден медалью «За боевые заслуги».

Из «Наградного листа»: «Военный юрист 3-го ранга Гафт Иосиф Рувимович на фронте с сентября 1941 года в составе прокуратуры войск НКВД – Западный фронт. 31 декабря 1942 года он находился в селении Боровск, район Кондрово, Смоленской области. Противник после артподготовки вклинился в нашу оборону и отрезал расположение прокуратуры от наших контрнаступающих частей. В этот момент тов. Гафт получил приказ доставить срочный пакет в штаб Западного фронта. По пути из селения Боровск в город Кондрово авиация противника в числе 6 мессершмиттов бомбила дорогу, ведущую из Боровска в Кондрово. Стараясь проскользнуть через обстрел вражеской авиации, тов. Гафт в 6 часов вечера 31 декабря 1942 года был контужен осколком бомбы. Машина, на которой он следовал, была разбита. Тов. Гафт получил ранение носа и травму головы и в тяжелейшем состоянии был доставлен в передельническую больницу. Пакет был доставлен своевременно».

А потом пришла Победа! Валя со своей любимой и замечательной тетей Феней отправились 9 мая на Красную площадь. Народу там собралось видимо-невидимо. Все радовались, обнимались, целовались. То тут, то там играли гармошки. А высоко-высоко над площадью парил громадный аэростат, на котором висел портрет И. В. Сталина. К вечеру его осветили прожекторами. Вале запомнился тот портрет, а еще торчащие палки, на которых висели галоши, чтобы потерявшие могли их подобрать. При этом, что самое удивительное, на площади не ощущалось никакой толкотни и давки. В атмосфере всеобщего ликования люди словно парили над землей, а если и задевали друг друга, то только ко взаимной радости.

Восемь лет спустя Валентин Гафт с другом Володей Кругловым еще раз попал в огромное скопление народа – при похоронах Сталина. Ребята смогли добраться только до Дома Союзов, а дальше пройти уже не представлялось никакой возможности. Спастись из той жуткой давки им удалось чудом. Забежали в какой-то подъезд и там провели всю ночь. В те дни многие москвичи были затоптаны и задавлены насмерть. Был среди смертельно пострадавших и мальчик из школы № 378, Семен Шляффер. Победное народное столпотворение источало радость жизни, а вот похоронная давка ничего иного, кроме смерти, не могла принести…

В том же победном мае студенческое общежитие превратилось в военный городок. В нем разместили солдат и офицеров, приехавших из Германии для участия в Параде Победы. Из постоянно распахнутых окон звучала патефонная музыка, слышались уже известные фронтовые песни. В общежитие беспрерывно входили и выходили воины-герои, с обветренными лицами, в полинявших гимнастерках, завешанные, как броней, огромным количеством орденов и медалей. У офицеров наград было и того больше. Мальчишки Матросской Тишины и Валя среди них с утра до поздней ночи ошивались возле общежития. И не зря. То и дело из открытых окон вылетали конфеты в ярких немецких обертках, бритвенные лезвия, заграничные открытки. Солдаты с голыми торсами обливали себя водой на улице и брызгали ею на мальчишек. Все весело хохотали от не умещающейся в груди радости: война кончилась! Так на Матросскую Тишину пришла радостная и бодрая мирная жизнь. Но, прежде чем приступить к ее описанию, приведу еще один фрагмент из военного детства Валентина Гафта. И будет он называться коротким, но емким, из четырех букв, словом: «Кино».

Кино

 
Связь времен – связь света с звуком.
Как постигнуть эту страсть?
Поэтическая мука —
В даль туманную попасть.
 

В. Гафт

…Моя внучка, не достигнув еще и двухлетнего возраста, произносившая тогда с десяток слов, точнее даже слогов: «папа» – «па», «мама» – «ма», «вода» – почему-то «пу», и так далее – уже свободно управлялась с планшетом, просматривая на нем мультики во время приема пищи. В ХХI веке электронные носители информации вообще, по моему разумению, вытеснили кино на периферию общественного интереса. Похоже, что и Родион Петрович Рачков из фильма «Москва слезам не верит» тоже окажется не прав. Помните его знаменитый диалог с оппонентом: «Ни кино, ни театра, ни книг, ни газет – ничего не будет. Одно сплошное телевидение». – «Ну это вы что-то разгорячились. Театр, тут я согласен, действительно скоро отомрет, но книги, кино?» Так вот интернет, скорее всего, вытеснит и телевидение, не говоря уже о кино. Для людей цветная, движущаяся и говорящая картинка такая же обыденность, как асфальт или мусоропровод. Черно-белое кино до войны, во время нее и после – нечто особое, трудно постижимое.

Все это я веду к тому, что, скажем, моим дочерям, а уж внукам и подавно, никогда не понять восторженных, временами даже бурных воспоминаний Валентина Гафта, связанных с миром кино в период военного лихолетья и после него. Положим, и мое послевоенное детство тоже накрепко связано с волшебным белым квадратом экрана сельского клуба. Но все же не до такой тотальной степени, которая наблюдалась в той же столице военного времени. Несколько десятков кинотеатров Москвы никогда не закрывались. В них всегда стояли очереди.

Из воспоминаний Валентина Гафта: «До войны я в кино, можно сказать, что и не ходил. Во всяком случае, сколько ни напрягаю память, никакой довоенной картины, виденной мной, вспомнить не могу. А в году где-то 42—43-м стал регулярно посещать различные столичные кинотеатры. Мой восторг от того, что я видел на экране, описать словами трудно. Часто, следя за событиями той или иной картины, я почти что умирал от переполнявших меня чувств. Многие фильмы смотрел по многу раз. Особенно запомнилась лента «Иван Никулин – русский матрос». Может быть, потому, что я впервые увидел цветное кино. Уже взрослым я узнал, что картину ту снимали по особому трехпленочному процессу. Технология была сложной до невероятности. Таким способом сняли всего три или четыре фильма, а потом от него отказались. Так что «Никулина» в цвете показывали только в Москве. В картине снимались Иван Переверзев, игравший главную роль Никулина, Борис Чирков, Эраст Гарин, Зоя Федорова. Сюжет такой. Матросы Черноморского флота Иван Никулин и Василий Клевцов возвращаются в свои экипажи. В поезде к ним присоединяются другие матросы. Неожиданно путь эшелону преграждает немецкий десант. Наши мужественно сражаются с немцами и побеждают, но потом вынуждены организовать партизанский отряд, чтобы все-таки пробиться к Черному морю. В это трудно поверить, но во время показа того фильма я плакал, нисколько не стесняясь слез, потому что и другие пацаны тоже втихаря всхлипывали.

Тот же «Подвиг разведчика» я смотрел, наверное, раз 15 или 20, а может, и того больше. Это было потрясающе, грандиозно, непередаваемо, сногсшибательно, чудно! И, как оказалось, те чувства остались со мной на всю жизнь.

Еще один фильм, который буквально перепахал меня всего, вывернул наизнанку – «Первая перчатка». После него я решил заняться спортом. Нашел перчатки и взял себе в спарринг-партнеры самого сильного пацана на улице – Толю Аршинова. У меня появилось бесстрашие, которого раньше за собой не замечал. Потому что я ощущал себя Никитой Крутиковым, которого блестяще сыграл снова-таки Иван Переверзев. Знал я наперечет и других актеров из этой великолепной картины: Владимира Володина, Сергея Блинникова, Надежду Чередниченко, Марию Яроцкую, Анастасию Зуеву, Владимира Грибкова. У него была роль тренера по боксу общества «Мотор» Шишкина. И на какое-то время фраза: «Привет, Шишкин!» – стала чрезвычайно популярной среди москвичей.

А как мы, пацаны, перебивая друг друга, обсуждали увиденные фильмы – уму непостижимо! Бывало, добираемся из «Ориона» до Матросской Тишины. Путь не близкий. И не переставая кричим друг другу: «А помнишь, как он его: здынь – здынь?! А тот тоже не дурак, и ему под дых – ха!» И еще битый час пересказываем то, что лишь недавно все видели…

…Помните, дорогой читатель, вот этот отрывок из культового фильма «Семнадцать мгновений весны»? «Эту картину под названием «Девушка моей мечты» Штирлиц смотрел в шестой раз. Он ненавидел эту картину. Он уже не мог смотреть на Марику Рок и слушать эту музыку. Разумеется, такие вещи не принимаются во внимание. В этом кинотеатре он встречался с дипкурьером по фамилии Свенсон. Сведения, которые сегодня ждал Штирлиц, были крайне важны. Итак, сегодня он в шестой раз посмотрел «Девушку моей мечты» и в шестой раз уехал, не встретив своего агента».

Почему на ум пришел именно этот отрывок? Да потому, что Штирлиц и в седьмой, и в десятый раз мог спокойно купить билет в кинотеатр прифронтового Берлина. И сидеть там почти в полупустом зале. В московских кинотеатрах, повторюсь, всегда в кассах стояли очереди, а залы были переполнены. В этом смысле кино военного времени, пожалуй, самая многозначащая примета и самого грозового времени, и людей, которые мужественно, без тени отчаяния и обреченности преодолевали невероятные трудности, не теряя веру в светлое будущее, в желанную Победу.

Залы не пустовали даже в самые лютые холода, которые случались практически в каждую военную зиму! В некоторых из них во время демонстрации фильмов разгуливали крысы, но зрители совершенно не пугались. И в то же самое время, перед каждым вечерним сеансом в фойе выступали джазовые оркестры, пели эстрадные исполнители, играли пианисты.

Вот что вспоминает певица Ружана Сикора: «Зимой в кинотеатрах было ужасно холодно. Особую трудность испытывали музыканты, играющие на духовых инструментах, их губы примерзали к мундштукам. А смазать жиром нельзя было – исчезал звук. Пианисты отрезали в перчатках пальцы, чтобы все же чувствовать клавиши. И все музыканты тепло одевались, стояли в валенках. Я же, как певица, не могла себе этого позволить и всегда выступала в концертном костюме, в туфлях на высоких каблуках. Вся сложность была лишь в том, чтобы по ступенькам взобраться на ледяную эстраду. Выдыхаемый множеством людей воздух от мороза превращался в наледь. И моя хитрость заключалась в том, чтобы каблуками проделать в наледи небольшие ямки, в которых можно было стоять устойчиво».

«Сегодня я пришла в аллею нашей встречи,/ Где над обрывом вьется дикий виноград,/ Был по-осеннему прозрачен тихий вечер,/ И синим сумраком окутан старый сад./ Издалека чуть слышен мертвый шум прибоя,/ И шелестит листвой каштан над головой,/ А где-то в море, чуть качаясь над водою,/ Плывет корабль твой, озаряемый луной./ Пусть нет тебя, ты далеко в просторах моря,/ Где волны грозные во тьме ночной шумят./ Тебя я вновь, любимый, в той аллее встречу,/ Где над обрывом вьется дикий виноград./ Я жду тебя и знаю, в тихий летний вечер/ Опять придешь, мой друг,/ Ты в этот сад».

«Я жду тебя» – так назывался самый популярный шлягер в исполнении Ружаны Сикоры. Чаще всего певица выступала в центральном столичном кинотеатре «Художественный», и юный Валентин Гафт не раз слушал ее исполнение. Помнит с тех далеких пор эту незамысловатую песенку военной поры и может, при случае, даже сам спеть «Я жду тебя» под настроение. На вечерние сеансы, правда, дети «до шестнадцати лет» не допускались, и Гафту приходилось прибегать к невинной хитрости: он одалживал у старших ребят комсомольский значок – а всякий его обладатель автоматически как бы считался взрослым, к тому же и выглядел Валентин старше своих лет. Отстоял очередь, купил билет и – милости просим на вечерний сеанс. Но в фойе начиналось испытание, преследовавшее его практически до десятого класса. Всякий раз он должен был решать дилемму: покупать мороженое или бутылку сладкой газированной воды. Прибрести то и другое удавалось нечасто, хотя мама не скупилась на развлечения сына. Выросшая в многодетной семье (двенадцать детей!), она была обделена детскими радостями, поэтому безоглядно баловала единственное чадо вплоть до его поступления в вуз. Впрочем, родители баловали его и потом. Признаться, я даже несколько дивлюсь тому сермяжному обстоятельству, что из Валентина Иосифовича в итоге не вырос ни маменькин сынок, ни мягкотелая податливая личность. Наоборот, вырос боец, человек со стержнем в характере, способный к настоящему поступку.

Двор и окрестности

 
Я школу прогулял на стадионах,
Идя в толпе чугунной на прорыв,
Я помню по воротам каждый промах,
Все остальные промахи забыв.
 

В. Гафт

Многие послевоенные воспоминания моего героя накрепко связаны с его домом, двором и окрестностями, наиболее значительными из которых считались студенческое общежитие на Стромынке и любимый парк «Сокольники». Туда он ходил кататься на коньках, не страшась никаких бандитов, которых в послевоенной Москве действительно наблюдалось с избытком. Собственно, и его двор на Матросской Тишине тоже считался бандитским. Валентин Иосифович до сих пор помнит клички некоторых наиболее известных блатных и воров: Свист, Аршин, Пигарь… Примечательно, что и все сверстники Гафта, москвичи, как правило, вспоминают про собственные бандитские дворы. Что и неудивительно. Послевоенная Москва бурно развивалась, притягивая к себе не только строителей-созидателей, но и различные противоправные элементы. Так что знаменитый фильм Говорухина «Место встречи изменить нельзя» возник не на пустом месте. Потому он так правдив и достоверен.

Все мальчишки любят подражать сорвиголовам, людям фартовым, а то и безбашенным. Валентин исключением не являлся и часто завязывал дружбу с представителями уличной шпаны, с теми ребятами, которые могли «держать мазу» за него – защищать, выгораживать, поддерживать. При этом всегда стремился доказать, что и сам не лыком шит. Поэтому регулярно шел на «стычки», участвовал в драках и всегда приходил домой, к ужасу сердобольной мамы, с синяками и фингалами. Не единожды терял в драках зубы. Последний раз ему выбили зуб аккурат накануне поступления в студию МАХ. Юноша приуныл не на шутку: кто же примет беззубого в артисты? И тогда отец повел его к знакомому стоматологу, который вставил золотую фиксу. К слову, в вой- ну и после нее именно золотая фикса считалась наиболее распространенным свидетельством того, что ее обладатель каким-то образом принадлежит к блатному миру. Как бы там ни было, но Гафт целых два курса «вышагивал» по студии, сверкая золотым зубом. Потом преподаватели заставили поменять его на белый.

…Однажды Валя шел в школу на пионерский сбор в беленькой рубашечке и в красном галстуке. Ему очень нравилась именно такая форма одежды и сочетание именно этих цветов. Ну, так вот, шел он, весь такой из себя нарядный, красивый. А навстречу – Володя Чистов по кличке Чистый, хулиган на велосипеде. Подъехал и, тыча пальцем в галстук, сказал язвительно: «Ну, ты, че селедку надел?» Валя, не задумываясь ни доли секунды, хуком, как заправский боксер, врезал наглецу по физиономии. У Чистого моментально под глазом, как воздушный шар, стал надуваться красный фингал. Шар был огромный, и оба пацана испугались. Плачущий Вовка заорал и убежал на другую сторону улицы, а Валя с гордым видом, пошел на свой пионерский слет, приговаривая про себя: «Знать, я не трус и не сопляк плаксивый, как Володька».

С некоторых пор пионер Гафт стал наблюдать за собой удивительную способность собирать свою волю в кулак, мобилизоваться в нужный момент. Напротив пустыря, где пацаны с Матросской Тишины часто играли в футбол, жила одна прелестная девушка, которая очень нравилась Валентину. Ее звали Дина Василенок. Пройдут годы, и она станет доктором физико-математических наук. И однажды признается, что зря в свое время не обращала внимания на Валика Гафта, который был младше ее всего на год. Тогда, надо честно признать, играл он в футбол не самым лучшим образом. Однако когда в окне появлялась Динка, Валя мгновенно преображался. У него даже менялась фигура, появлялась неожиданная скорость в ногах, и бил он с такой чудовищной силой, что ребята удивлялись. Мало того, он начинал кричать на своих товарищей, на которых обычно не смел даже повысить голоса, потому что они были старше и сильнее: «Мне давай, идиот! Неужели не видишь, в какой я забойной позиции?» Дина отходила от окна, и у Гафта тут же исчезало футбольное мастерство: он становился робким, неуклюжим и вялым. Но стоило девушке опять появиться в окне, как он снова каким-то не своим, весьма грубым и сиплым голосом орал на всю округу: «Мяч – мне! Ну вот я здесь!» И забивал голы. В виде ремарки хочу повторить, что он с детства умеет сосредотачиваться, концентрировать себя на выполнение какой-либо задачи. Хотя учился Валя плохо, но в экстремальных ситуациях, когда, скажем, на экзаменах брал билет, умел быстро собраться, вспомнить все обрывки и осколки своих хилых знаний и выдать «на гора» вполне приемлемый результат.

…Такие люди, как Гафт, редко, но встречаются. У меня в военном училище был приятель Володя В. Как-то он, сдавая экзамены по истории античной литературы, заметил преподавательнице (между прочим, кандидату наук по разным мифам), что, на самом деле, вся эта антика уже давно есть аппендикс человеческой культуры и никому не нужна. Возмущенная столь неслыханной дерзостью и пренебрежением к ее любимому предмету, кандидат пошла на курсанта в атаку, надеясь влепить наглецу двойку. Не на того напала! В течение часа он все-таки доказал ей свою правоту, и женщина согласилась, что да, античная литература, в самом деле, есть пусть и не аппендикс человеческой культуры, но вещь не самая нужная людям вообще и военным в частности. Выйдя из аудитории, потный, разгоряченный и усталый Володя показал всему собравшемуся курсу пятерку в зачетке. Вытерев лоб, заметил примирительно:

– Вообще-то я, конечно, спорол херню на постном масле. А с другой стороны – чего она залупилась?

Валентин Гафт тоже с самого детства обладает поразительной цепкостью ума, вместе с врожденным необыкновенным воображением. Это сочетание и дало ему спустя многие годы возможность блестяще играть в театре и кино, писать удивительные неподражаемые эпиграммы. Но мы, как говорится, сильно «забежали наперед»…

Предощущение театра

 
Душой задуманная мысль,
Стрелой умчавшаяся ввысь,
Мечта моя, лети!
Но не пустой ко мне вернись,
Я буду ждать, не торопись,
Счастливого пути!
 

В. Гафт

Валентин Гафт начал заниматься в школьной самодеятельности где-то в классе седьмом или восьмом. Именно в те времена у него однажды ночью возникла неожиданная и странная в силу полнейшей случайности мысль стать артистом. Потому как ни малейших предпосылок к подобному выбору ни в семье, ни в его окружении не наблюдалось. И тем не менее в его мозгу искрой сверкнуло: непременно стану артистом, ведь ничего на свете лучше и проще нет. Это было настолько потрясающее открытие, что Валя, по примеру Архимеда, чуть не заорал среди ночи: «Эврика!» Господи, да какое же это счастье обладать профессией, где ничего не надо знать, ни о чем не думать, не беспокоиться, а только выходить на сцену и торжественно произносить: «Кушать подано!» И ты – всегда при деле, к тебе все относятся с почтением, более того, тебе еще будут платить хорошие деньги. О том, что можно в артистической профессии достичь каких-то больших высот, стать знаменитым – такой мысли у Валентина никогда не наблюдалось, пожалуй, что до самой школы-студии. Его просто прельщала, как казалось, примитивная возможность получить высшее образование без элементарнейшего напряга, не сдавая экзаменов ни по математике, ни по физике. Тем более что учился Гафт в основном ни шатко ни валко. Но еще более удивительно то, что столичные театры он посещал крайне редко.

Один такой коллективный поход в гости к Мельпомене ему все же запомнился. Их всем четвертым или пятым классом повели в детский театр на спектакль Сергея Михалкова «Особое задание». Валя сразу поверил буквально всему, что происходило на сцене. Как только прозвучала первая реплика, театр для него прекратился, и началась увлекательная жизнь по ту сторону рампы, где плоские декорации, изображавшие зелень, казались настоящим лесом, а переодетые в мальчиков женщины, которых называют травести, были настоящими пацанами. Собственно, с чего начиналось сценическое действие и чем оно в итоге закончилось, не имело сколь-нибудь существенного значения. Он сделал для себя главное открытие, которое теперь, на дистанции огромного времени, видится судьбоносным, определившим дальнейший жизненный выбор, – Валентин понял, что ходить сюда будет всегда.

Второй раз подобное озарение случилось с ним, когда он уже снимался в кино. То была довольно нашумевшая картина «Убийство на улице Данте». Для съемок группа выехала «за границу» – в Ригу. Молодых артистов Михаила Козакова и Валентина Гафта уже маститые актеры Ростислав Плятт и Елена Козырева пригласили в ресторан. На сладкое подали нечто белое. Валентин подумал было, что это манная каша, но когда попробовал, сразу понял: отныне «это» он будет есть всегда и по возможности три раза в день. Как вы уже поняли, это были взбитые сливки…

Шахматы

 
Победу на доске одерживали слева,
Пробилась в Королевы пешкадева,
И Правый пал Король пред ней.
Но, цвет лишь изменив
И не убавив гнева,
Встает Король, с ним рядом Королева,
И снова рвутся жилы у коней
Опять трещат ладьи, и из слонов гора
Уже давно лежит у кромки поля,
Но пешки Левые на трон не рвутся боле
Им Правых поздравлять пора!
 

В. Гафт

В 1948 году шестым в истории шахмат и первым советским чемпионом мира стал Михаил Ботвинник, благодаря которому многие советские люди натурально «заболели» шахматами. Увлечение 64 клетками было повальным, едва ли не в каждом столичном дворе устраивались шахматные турниры, а шахматная доска под мышкой для москвича стала столь же обыденной, как зонтик над головой. Во дворе Гафта в шахматы играли все. Разумеется, и Валентин приобрел себе шахматную доску. Правда, стоящего шахматиста из него не получилось. И причиной тому – отдельная, почти невероятная история.

В том же подъезде, что и Гафт, на первом этаже жил Юра Крюков. В одной из драк он выбил Вале зуб, что было совершенно справедливо – Гафт сам напросился на «стычку». А по соседству с Крюком жил законченный блатняга по прозвищу Киса. Вечно хитро улыбающийся, он представлял из себя ходячую картинную выставку, поскольку просидел в тюрьме несколько лет, и там его буквально изуродовали татуировками. Валя часто ходил к Юрке слушать пластинки на патефоне. Мама дружка обожала эстрадную музыку и покупала пластинки пачками. Для сына она приобрела большой аккордеон, и Юрка очень быстро научился на нем весьма прилично играть. Другими словами, квартира Крюка стала со временем для Гафта миниатюрным концертным залом. Однажды он зашел в этот «зал» и застал там играющих на кухне в шахматы Юру и Кису.

– Пацаны, научите и меня играть

– Да о чем базар! – широко улыбнулся Киса. – Садись и мотай на ус.

Смышленый парнишка Гафт очень быстро овладел «шахматной премудростью». Тем более что дружки его наперебой хвалили и даже дивились его «соображалке».

– Ну все, – подытожил Киса, – ты уже наблатыкался в игре вполне достаточно. Так что иди давай в психбольницу. Там, как это тебе ни покажется странным, есть очень много хорошо играющих.

Валя и отправился со своей доской в больницу, которая находилась на той же улице, и сразу нашел себе партнера. Они устроились играть на небольшой скамеечке под гигантским деревом. Валя быстро поставил любителю мат. На место проигравшего сел другой выздоравливающий, потом пятый, десятый. И всем новоиспеченный мастер Валя ставил быстрые победные маты. Лишь одиннадцатый соперник вдруг приставил два пальца ко лбу и задумчиво произнес, почти как одноглазый шахматист из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова: «Позвольте, товарищи, но мне сдается, что в шахматы играют как-то по-иному». Если бы Гафт к тому времени прочитал знаменитый роман из великой дилогии, то, конечно бы, заметил сомневающемуся по примеру Остапа Бендера: «Сдавайтесь, сдавайтесь, что за кошки-мышки такие!» Но романа он не читал, поэтому лишь снисходительно улыбнулся – что взять с больного? А, между прочим, выздоравливающий-то оказался прав. Дружки научили Гафта конем играть как слоном, ладьей – как конем, ферзем – как пешкой, ну и так далее. Валя сразу же охладел к шахматам и снова (уже серьезно) взялся за них лишь в школе-студии МХАТа.

Люди, помогавшие мечте

 
Спасибо всем, кто нам мешает,
Кто нам намеренно вредит,
Кто наши планы разрушает,
И нас обидеть норовит!
О, если б только эти люди
Могли понять, какую роль
Они играют в наших судьбах,
Нам, причиняя эту боль!
Душа, не знавшая потери,
Душа, не знавшая обид,
Чем счастье в жизни будет мерить?
Прощенья радость с чем сравнит?
Ну, как мудреть и развиваться
Без этих добрых злых людей?
Из ими созданных препятствий
Возникнут тысячи идей,
Наполненных добром и светом!
И повторю я им сто раз:
Спасибо вам за все за это,
Ну, что б мы делали без вас!
 

В. Гафт

Театр оперетты

В школьной самодеятельности Валентин Гафт играл исключительно женские роли. Иных вариантов для него не существовало – школа-то была мужская, и потому мальчики работали словно в японском театре кабуки: за себя и за слабую часть рода человеческого – девочек. Сколько их сыграл, Гафт уже не помнит. Но роль невесты в чеховском «Предложении» до сих пор полагает своим лучшим достижением. Встречались, конечно, сложности при исполнении, как, например, волосы от пышного парика все время лезли в рот. Однако по факту невеста получилась что надо. Ребята, игравшие соседей-помещиков Ломова и Чубукова, явно потерялись на фоне гротескной игры Валентина. Довольные учителя и даже директор школы очень хвалили его и наперебой щедро сулили ему славное артистическое будущее. Но усердствовали они напрасно. Валя любил самодеятельность и по весьма шкурным соображениям. Благодаря ей можно было часто прогуливать школьные занятия по уважительной причине. Дело в том, что театральные костюмы для самодеятельных спектаклей школа шить не могла, на это не отпускались средства. Поэтому дирекция заключала шефские договора с определенными столичными театральными коллективами, которые выдавали реквизит, что называется, напрокат и бесплатно. Правда, таких щедрых театральных дирекций было мало, а самодеятельные коллективы в послевоенной Москве работали практически при каждой мужской и во многих женских школах, вот и приходилось за две-три недели до школьной постановки самодеятельным артистам-ученикам дежурить в «Эрмитаже», чтобы получить костюмы, порой даже ночью. В таких очередях Валентин впервые в своей жизни попробовал на вкус дешевый портвейн «777». Пил его с пацанами «для сугреву», так как костюмы обычно выдавались в самый последний момент. Ребята спешно возвращались в школу, на скоростях переодевались, гримировались и выходили на сцену.

Вкус и даже страсть к лицедейству входили в юношу Гафта не только через школьную самодеятельность. С некоторых пор он пристрастился посещать и московские театры. Любимым для него на долгие годы стал Театр оперетты. Не в последнюю очередь, наверное, еще и потому, что там в буфете торговала мороженым подруга его замечательной тети Фени – Аннушка. А Валя в то время любил мороженое, прости господи, не меньше, чем театр. Он знал и понимал в нем толк. И даже сейчас, глубоко въехав в девятый десяток лет жизни, может без труда перечислить наименование столичного мороженого первых послевоенных лет: мороженое фруктовое в картонном стаканчике, эскимо на палочке, молочное, крем-брюле, шоколадное, сливочное в брикетах на вафлях, рожок, сливочное в вафельном стаканчике с кремовой розочкой, пломбир в вафельном или картонном стаканчике, ленинградское, шоколадный батончик с жареными орехами, лакомка в шоколадной глазури. И, наконец, самое дорогое – за 4 рубля 80 копеек – пломбир в брикете, 250 граммов.

Стыдно признаться, но он еще с утра, на первом уроке уже зримо представлял себе, как вечером пойдет в театр и там, в начале второго действия, после антракта, перед его носом в темноте возникнет вафельный стаканчик. А сверху у него, почти вываливаясь, будет красоваться белый шарик изумительно вкусного, бархатного мороженого с разными оттенками: шоколадным, малиновым, сливочным. То уникальное послевоенное мороженое не сразу, а как-то удивительно медленно таяло во рту. Для Валентина это представлялось наслаждением несказанным. Особенно в сопровождении музыки Дунаевского или Милютина, а иногда Штрауса. Он видел себя тогда поочередно в образе того или иного опереточного героя. Неудивительно и то, что знал все оперетты наизусть, весь состав труппы, мог исполнить любую, даже самую сложную партию, скажем, того же Мистера Икса из «Принцессы цирка». Потом Валентин Гафт стал водить в театр своих многочисленных школьных и уличных друзей. Они поначалу, как правило, отнекивались: да ну ее, скукотища! И тогда он, как шулер из рукава достает джокер, выкладывал свой главный козырь: «Но ведь там великолепное, потрясающее мороженое!» Крыть дружкам было нечем. Они шли в оперетту, смотрели и слушали ее, ели мороженое и… влюблялись. Разумеется, сначала в мороженое, потом в сценическое действие. А друг Валентина Эдик Положий катастрофически влюбился в одну актрису и долгое время настойчиво преследовал ее на выходе из служебного входа. В школе из-за такого диковинного увлечения случился большой скандал, закончившийся, к счастью, вполне мирно.

Если быть откровенным до конца, то Валентин Иосифович временами ностальгически думает о том, что ему надо было все же стать артистом оперетты. До сих пор для него остаются образцами такие артисты, как Григорий Маркович Ярон, Серафим Михайлович Аникеев, Игнат Игнатович Гедройц. Хотя, если опять же честно, в школьные годы ему больше всего нравились комики. Когда Гафт сейчас встречается с работниками Театра оперетты, они удивляются, как хорошо, как досконально и в подробностях он знает его историю, помнит не только ведущих актеров, но средний и низший состав труппы. Верный своей ироничной парадоксальности, он «честно признается», что решающую роль тут сыграло замечательное столичное мороженое. А когда остается один на один со своими мыслями, то всегда думает об оперетте как о чем-то удивительно светлом, замечательном и радужном. Но – не сбывшемся. И, видит Бог, автор сих строк понимает Гафта, как редко кто может его понять…

В офицерской молодости я был делегирован на общественную работу во Всероссийское театральное общество. Там, в Доме актера имени А. А. Яблочкиной, впервые познакомился с Валентином Гафтом и Ольгой Остроумовой, о чем речь еще впереди. А пока же о своем, о не сбывшемся. Как-то мы устроили творческий вечер лучшего баса России, а пожалуй, что и лучшего баса в мире, народного артиста СССР, Героя Социалистического Труда Евгения Евгеньевича Нестеренко. Певец прибыл вместе с женой Екатериной Дмитриевной. Она как расторопная клуша бегала вокруг него, опекая каждый шаг своего «Женечки». Мы с девчатами из бригады Большого театра в это время готовили фуршетный стол в большой гримуборной. Дурачась, я пародировал вокальную разминку Нестеренко, которую удалось подслушать. То, что я изображал голосом, на письме передать невозможно. Девчата веселились вовсю. И вдруг их лица стали каменными. Оборачиваюсь – на пороге супруги: гневная Екатерина Дмитриевна и сконфуженно улыбающийся Евгений Евгеньевич. Описать то мое состояние тоже нельзя. Весь вечер я чувствовал себя каким-то побитым. Однако под занавес встречи Евгений Евгеньевич отвел меня в сторонку и поинтересовался:

– Скажите, Михаил, а вам никогда не приходило в голову серьезно заняться пением?

Второй раз за вечер я испытал состояние рыбы, выброшенной на сушу. Но, помнится, промямлил что-то относительно собственного возраста, моего капитанского звания, службы в «Красной звезде» и двоих детей. А главное – я ведь даже нотной грамоте не обучен!

– Между тем у вас есть определенные данные, и их можно было бы развить. Правда, пришлось бы много работать. Но я ведь тоже не транзитом после школы попал в консерваторию. И в военном училище учился, потом инженерно-строительный институт окончил и несколько лет прорабом поработал. Так что было бы у человека желание, а достичь можно всего.

Это святая правда, но не всегда получается, как у того же Гафта. Ведь у него тоже и великолепные певческие данные, и колоритный сценический типаж, и неизбывная любовь к оперетте. А вот не случилось…

Моргунов

В десятом классе Валентин Гафт стал уже вполне серьезно задумываться над тем, что для поступления в театральный институт надо как-то улучшить свою «профессиональную» подготовку и хотя бы вникнуть в азы артистического ремесла. К тому времени он уже избавился от примитивного взгляда на театр и кино. Во всяком случае, понял главное: стать артистом вовсе не так-то просто. Более того, не каждому это занятие по плечу. А уж ежели ты решился посвятить сцене жизнь, то надо пахать на ней, как Папа Карло.

В доме Гафта проживал Женя Моргунов. Его отец рано покинул семью, и матери пришлось воспитывать сына одной. Она много работала, чтобы свести концы с концами: на заводе, санитаром в роддоме Остроумовской больницы. Жене тоже пришлось с 14 лет трудиться. На заводе «Фрезер» он обтачивал болванки для артиллерийских снарядов. В войну и первые послевоенные годы Моргуновы сильно голодали. Однажды мать привезла пачку масла. Женька не удержался и съел ее целиком, без хлеба. «Скорая» еле откачала пацана. С тех пор у него нарушился обмен веществ, приведший к сахарному диабету. Щедрая семья Гафтов чем могла помогала Моргуновым. Обычно мама соберет пакет со съестным и отправляет Валю к соседям. А Женя откроет дверь, заберет пакет и тут же ее закроет.

Моргунов отличался неуживчивым, резким и даже дерзким характером. В 1943 году он написал письмо Сталину, в котором просил зачислить его в театральное училище. И его действительно зачислили в училище при театре Таирова. Однако он проучился там всего год и перевелся во ВГИК на актерский факультет к Сергею Герасимову. По окончании института Женю зачислили в Театр-студию киноактера. Через пару лет он перебрался в Малый театр, а затем снова вернулся в Театр киноактера. При всем этом вот как отзывался о Моргунове великий кинорежиссер Александр Довженко: «Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но если в экспедиции застрянет машина, Моргунов тут же ее вытащит. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но Моргунов прекрасно переносит жару и холод, и если надо – неприхотлив в еде. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но он прекрасно умеет доить корову и переносит на ногах грипп. Такой, как Моргунов, в экспедиции незаменим. Талантлив ли Моргунов? Этого я не знаю, но вы-то знаете, талантлив ли Моргунов».

К тому времени как Валя Гафт решил обратиться к Жене Моргунову за поддержкой и помощью, слава последнего гремела уже не только в столице, но и далеко за ее пределами. Всесоюзную известность молодому артисту принесла роль вымышленного персонажа, предателя Евгения Стаховича в фильме «Молодая гвардия», который снял Сергей Герасимов. Стахович настолько запомнился публике, что Моргунова не единожды на улице преследовали мальчишки, полагающие, что выследили предателя.

К Моргунову в гости периодически наведывались Владимир Иванов – Кошевой, Инна Макарова – Шевцова, Сергей Гурзо – Тюленин, Нонна Мордюкова – Громова, Георгий Юматов – Попов, Вячеслав Тихонов – Осьмухин и другие молодые актеры, прославившиеся благодаря фильму «Молодая гвардия». Зашел однажды и Гафт, сбивчиво изложил цель своего посещения. Моргунов, к его чести, не высмеял дерзких намерений соседа. Но и сколь-нибудь существенной помощи тоже не оказал. В этом смысле куда более действенной оказалась поддержка Володи Круглова, о котором уже упоминалось.

Круглов

В книге А. Звягинцева и Ю. Орлова «От первого прокурора России до последнего прокурора Союза» находим: «Алексей Андреевич Круглов родился в деревне Семкино Калужской губернии. В 1931 году комсомольца Круглова мобилизовали на работу в милицию. Окончил Московские областные юридические курсы Наркомюста РСФСР. Его взяли в аппарат прокуратуры Московской области. К началу Великой Отечественной войны Алексей Андреевич окончил Всесоюзную правовую академию. Ему поручили руководить группой по делам несовершеннолетних. Работа по предупреждению детской безнадзорности и беспризорности была тогда чрезвычайно актуальной. Сотни тысяч обездоленных войной детей и подростков, потерявших своих родителей, скитались по стране, нередко совершая тяжкие преступления. А летом 1949 года его выдвигают на должность прокурора Московской области. Через пять лет он уже прокурор РСФСР.

В личных отношениях Алексей Андреевич был, по отзывам знавших его людей, общительным, простым и доступным. В то же время очень строго относился к своим подчиненным, требуя своевременного, точного и безупречного выполнения всех заданий и поручений. Его критические замечания были подчас резки и остры, но никто не мог пожаловаться на то, что они были несправедливы. Сам он работал всегда исключительно много – к этому привык за годы войны и трудные послевоенные годы, когда нельзя было ни на минуту расслабляться.

Работавший вместе с Алексеем Андреевичем Кругловым более 17 лет в Прокуратуре РСФСР и юридической комиссии И. Осипенко вспоминал: «Никогда он не допускал поверхностного, легкого подхода к решению вопросов. Глубокий анализ, законность, юридическая грамотность – главные условия, которые, по его мнению, должны были сопутствовать рассмотрению любого дела. Меня восхищало то, как хорошо он понимал людей. Алексей Андреевич очень ценил в сотрудниках честность и правдивость, но строго поступал с теми, кто проявлял двуличие и безнравственность. Скромный и требовательный к себе, он умел ценить и беречь добросовестных работников».

Вале Гафту отец Круглова запомнился тем, что часто приезжал домой обедать. Сначала в «эмке», а потом уже – в «Победе». Он входил в подъезд весь такой суровый, озабоченный, мощный, в белых бурках, шинели, очень похожий на артиста Абрикосова, когда тот играл в кино генералов. По внешности это был красивый человек, но когда он появлялся, становилось страшновато. От него словно веяло чем-то прокурорским. Зато с Володей Валя всегда чувствовал себя раскованно и свободно, несмотря на то что принадлежали ребята все же к различным слоям советского общества. Кругловы жили в отдельной большой трехкомнатной квартире. В их разговорах Валя часто слышал: «Поедем на дачу, приехали с дачи…» А что такое дача, он даже не представлял себе. Но наверняка что-то роскошное, привлекательное и недоступное простому люду. Володя Круглов и одевался не так, как остальные его сверстники. Он всегда носил модные пиджаки, роскошные брюки, желтые ботинки, белые носки и разноцветные галстуки. Но вот странное дело: ни у Вали, ни у других ребят «модные прикиды» Круглова совершенно не вызывали никакой зависти, а, наоборот, уважение, так как все считали это вполне естественным. Тем более что сын прокурора был очень даже неплохим парнем. Он умел смешить, шутить, проявлял завидное остроумие. Как-то ребята катались на катке в Сокольниках. Валя изрядно ухайдакался. Весь раскраснелся, шапка у него съехала в одну сторону, шарф – в другую. Круглов пристально наблюдал за товарищем, а потом заметил: «Валя, в тебе есть что-то необычное, артистическое». А еще спустя какое-то время вновь поднял «артистическую тему», но уже на новом ее витке: «Знаешь что, Валя, я долго думал над твоим желанием податься в артисты и решил к тебе присоединиться. Артистами мы с тобой обязательно станем. Но для начала позвоним Андроникову и возьмем у него устные рассказы. Отец очень высокого мнения об этом человеке. А он толк в людях понимает получше нас с тобой».

Андроников

Ираклий Луарсабович Андроников был на слуху и у Вали Гафта. Он часто посещал клуб студенческого общежития на Стромынке. Там обычно показывали хорошие кинофильмы, организовывали встречи с известными артистами. Попасть в студенческий клуб представлялось весьма затруднительным делом, но Валю обычно прихватывал с собой одноклассник Анри Бронштейн, отец которого был директором этого клуба. Когда ребята уже учились в девятом классе, на Стромынке должен был выступать Андроников. С билетами образовалась такая напряженка, что даже Анри оказался бессильным как-то помочь. Выручил опять же Круглов. Он предложил: «А давай мы с тобой, Валя, подождем его у черного хода и попросим, чтобы он нас провел».

Пацаны по такому случаю и оделись соответственно. Валя обулся в отцовские валенки и надел поношенный полушубок. Володя – старое отцовское габардиновое пальто. Служебный вход клуба представлял собой облезлую дверь с тыльной стороны помещения. А все подходы к нему завалило снегом, который никто не убирал. Круглов и Гафт заняли удобную позицию для наблюдения. Вскоре подъехал «ЗИМ». Из него вышел натуральный барин – как Шаляпин на картине Кустодиева, только с тростью – и быстро зашагал к служебному входу. Сомнений в том, что это именно Андроников, не оставалось. Ребята кинулись ему на перехват по глубокому снегу с глупейшей просьбой: «Дяденька, дяденька, возьмите нас с собой!» Выговорить его имя-отчество – Ираклий Луарсабович – они никак не могли. Хотя оба уже изредка тренировались в произношении скороговорок, типа: «Карл у Клары украл кораллы», но с испугу все позабыли. Широко шагающий «дяденька», не поворачивая головы, коротко кинул: «Следуйте за мной!» Открылась дверь, и оттуда, как из сельской бани, повалил густой пар – зал клуба не имел вытяжки. От большого количества распаренных студентов воздух в помещении, казалось, можно было потрогать. Только ребята всего этого не замечали. Они как завороженные следовали за «дяденькой». Разделись оба за кулисами, повесили свое барахло рядом с роскошной шубой Андроникова и спустились в зрительный зал. Сесть там можно было только на полу. И началось необыкновенное, фантастическое действо! Ничего даже близко напоминающего это феерическое зрелище Валя в своей жизни еще не переживал. Как Андроников рассказывал! Он витийствовал, нет – колдовал над публикой. Говорил вроде бы простые и даже незамысловатые слова, но как он их произносил!

Спустя примерно год Гафт и Круглов, уже точно определившись со своим артистическим призванием, сидели на квартире последнего и строили грандиозные планы по штурму театральных столичных вузов. Володя расхаживал по комнате, привычно поглаживая свою горбатенькую переносицу, и безапелляционно вещал: «Валя, я глубоко убежден, что, заполучив устные рассказы Андроникова, мы с тобой без труда сдадим экзамены в ту же Школу-студию МХАТ. Ты только представь себе: все читают «Стрекозу и Муравья», Пушкина или Маяковского, а мы с тобой выдаем рассказы Андроникова. Да ведь до такого никто в мире не додумается!» «Володька, ну ты, и мертвого уговоришь. Но тут, понимаешь, какая закавыка. Как мы с тобой выйдем на Андроникова?» – парировал Гафт. «Не переживай, батя раздобыл для нас телефон Ираклия Луарсабовича».

И ребята позвонили «дяденьке». На другом конце провода им коротко ответили: «Приезжайте». Гафт с Кругловым пулей помчались на улицу Беговую. С четной ее стороны пленные немцы возвели несколько десятков двухэтажных домов. В одном из тех желтых построек находилась квартира Андроникова. (Пройдут многие годы. Возведенные немцами домишки снесут подчистую. На их месте взметнутся многоэтажные дома. В одном из них, аккурат напротив метро «Беговая», Гафт сам получит квартиру. И каждый раз, выходя из подъезда, будет вспоминать Андроникова…)

Ребят усадили в коридоре и велели подождать: у Ираклия Луарсабовича был посетитель. Налили им киселя или компота – к общему знаменателю относительно сладкой жидкости они так и не пришли. Тут же в коридоре две девочки играли в куклы, совершенно не обращая внимания на «больших дядь». Когда дверь в кабинет писателя приоткрывалась, был виден профиль посетителя. Володька сразу признал в нем Вертинского. Конечно, это был никакой не Вертинский, но Валя согласился. Ведь он во всей этой сомнительной затее исполнял роль ведомого, а ведущим, как всегда, выступал Володька. Когда их запустили в кабинет, Круглов в своей гнусавой манере стал излагать суть визита…

Много лет спустя Гафт вспоминал: «Я никогда не видел такого количества книг и никогда не видел таких больших кожаных кресел. Письменный стол завален книгами, но было как-то красиво, уютно. Мне казалось, что я сижу в кресле и не достаю ногами пола. Володя сидел напротив и объяснял, зачем мы пришли. Андроников превратился в того Андроникова, которого мы видели тогда в студенческом клубе. Не бытовым, как обычно разговаривают, а таким актерским голосом он сказал, что артистами нам быть не следует. «Зачем? Кого вы будете играть, мальчики: рабочих, колхозников? Отелло вы не сыграете никогда», – и погладил меня по голове. А потом стал рассказывать что-то, чуть ли не проверяя на нас свои устные рассказы. Говорил о Шаляпине, о Сулержицком, жестикулировал, показывал. Это продолжалось, как мне показалось, до самого вечера. В конце концов, Андроников сказал: «Устных рассказов дать не могу по той простой причине, что они устные, но если вы так хотите и решили поступать, я могу вам посоветовать вот что: запомните, артисты – люди малообразованные, книг не читают. Чтобы было все органично и просто, вы выйдите, назовите какого-нибудь автора с потолка, допустим, Петров, «Как я пошел первый раз на свидание». И прямо от себя говорите любой текст, например: «Сегодня я вышел из дома рано, у меня должно было состояться свидание с девушкой, я надел свой самый лучший костюм, вышел из подъезда, но вдруг заметил, что моросит дождик…» и так далее. И все это будет органично и просто. Главное – рассказывать». Вот такой он дал совет, и на этом мы расстались. Это было в 1952 году.

Спустя несколько лет, будучи студентом второго курса, я поехал в Ленинград знакомиться с достопримечательностями города: Эрмитажем, Русским музеем. Проходя мимо гостиницы «Европейская» и филармонии, я увидел Андроникова, выходившего после своего концерта и окруженного огромной толпой. Он шел в распахнутом пальто и зимней шапке. Его поздравляли, он широко улыбался и был счастлив. Протиснувшись сквозь толпу, я встал перед ним и сказал: «Это я, здравствуйте! Я уже студент Школы-студии МХАТ». По-моему, он меня и не узнал, но ответил: «Да, очень хорошо, поздравляю, заходите в гостиницу, попьем чаю». Да, он действительно так сказал, но я, конечно, не пошел пить чай в гостиницу… Куда мне, здесь такие люди… И я, зажатый, бросился бежать со всех ног. После этого я видел Андроникова на эскалаторе в метро, в Москве. Мы двигались в разные стороны. Я хотел его окликнуть, но, как в школьные годы, не мог выговорить трудное отчество. Это была необыкновенная встреча, мы вздернули руки и долго махали друг другу, пока он поднимался вверх, а я спускался вниз.

Но самое интересное произошло потом, когда он был уже тяжело болен. Я его увидел в Доме актера, когда уже был артистом, кое-что сыграл, меня уже кое-кто знал. В ответ на мое приветствие он сказал: «Ой, я так рад вашим успехам, я все помню, я рад, я о вас слышал». Он никогда не видел меня в театре, и вообще с тех пор мы никогда с ним не разговаривали. Но вот спустя много лет, когда Андроникова уже не стало, Виталий Вульф поведал эту историю дочери Андроникова. Ее реакция была удивительной: «Господи! Эту историю о том, как пришли два мальчика с просьбой дать устные рассказы, папа очень часто рассказывал дома, он внимательно следил за ними и говорил, что один из них будет артистом».

Два года назад я пришел в дом к Андроникову. Это была другая квартира, но мебель осталась прежней. Я попросил, чтобы мне показали два кресла, в которых мы сидели с Володей Кругловым, – мне снова захотелось посидеть в них. Меня привели в кабинет, где стояли два маленьких, потертых, совершенно серых кресла, в одном из которых я с трудом поместился. Спустя много-много лет я снова сидел в этом кресле, вспоминал Ираклия Луарсабовича, а его дочь Катя Андроникашвили говорила мне, как иногда отец рассказывал о двух смешных мальчиках, которые просили у него устные рассказы и которым он не советовал идти в артисты, потому что им никогда не сыграть Отелло.

Кстати, к счастью или к несчастью, но однажды я все-таки сыграл Отелло. Когда Коля Волков ушел на время из Театра на Малой Бронной, Анатолий Васильевич Эфрос предложил мне заменить его в этой роли. У меня было всего несколько дней, чтобы выучить текст. Сыграл один раз – получилось вроде ничего. Но во второй раз был полнейший провал – никогда этого не забуду».

Столяров

Среди людей, так ли иначе помогших Валентину Гафту стать артистом, едва ли не самое значимое место занимает Сергей Дмитриевич Столяров – актер театра и кино, лауреат Сталинской премии первой степени, народный артист РСФСР. Он родился в селе Беззубово Тульской губернии. Отец погиб на фронте в начале Первой мировой войны. В семье росло пятеро детей. В тяжелые годы Гражданской войны Сергей отправился в «хлебный город Ташкент», но по дороге заболел тифом и после выздоровления попал в Курский детский дом. В нем воспитанники организовали драмкружок, в котором Сергей принимал активное участие. Тогда и «заболел» театром. Окончил актерский факультет Театральной школы Пролеткульта. В 1935 году Столяров сыграл первую заметную роль в кино – летчика Владимира в фильме А. П. Довженко «Аэроград». Увидев его в этой роли, режиссер Григорий Александров без проб пригласил Сергея на роль Ивана Мартынова в фильме «Цирк». После выхода картины Столяров стал не просто знаменитым, а идеалом советского молодого человека. Более того, образ этого артиста взят за основу при создании скульптуры рабочего в знаменитой композиции В. И. Мухиной «Рабочий и колхозница», получившей Гран-при на Парижской всемирной выставке в 1937 году. Благодаря фильму нашлись после 18 лет неизвестности его мать и брат Роман. Герой «Цирка» Иван Мартынов принес с экрана в жизнь песню «Широка страна моя родная», ставшую вторым гимном СССР. Независимый и принципиальный характер Столярова, его действенное участие в защите друзей и коллег, несправедливо обвиненных в тяжелую эпоху 1930-х годов, стоили ему многих наград и отчасти карьеры. За артистом закрепился ярлык не вполне благонадежного. Тем не менее Столяров продолжал сниматься в кино. Создал на экране ставший классическим образ русского былинного героя, снявшись в фильмах-сказках «Руслан и Людмила», «Василиса Прекрасная», «Кощей Бессмертный». В конце 1941 года, вернувшись из ополчения, Сергей Дмитриевич с семьей отправился в Алма-Ату. Там впервые проявил себя как режиссер, поставив пьесу К. М. Симонова «Русские люди». Спектакль имел огромный успех. Артисты собрали 13 069 рублей на постройку танка «Русские люди». В благодарность за этот поступок актера ему в Алма-Ату направил телеграмму лично Сталин. В конце сороковых – начале пятидесятых Столяров снялся в таких нашумевших фильмах, как «Старинный водевиль» и «Садко». Последний оказался прорывным в мировой кинематограф. На фестивале в Венеции ему присвоили приз «Серебряный лев».

Вот с таким воистину легендарным киноартистом Гафт совершенно случайно встретился осенью 1952 года в парке «Сокольники». Поначалу даже засомневался: он или не он? Да, конечно же он! Прекрасная голова: льняные волосы, как будто выкованное скульптурное лицо в веснушках, красиво очерченные скулы, нос. В правой руке он держал на поводках двух охотничьих сеттеров. Валентин помнил все картины, снятые с участием Столярова. Ну как можно было пройти мимо и не заговорить. Тем более что к тому времени он уже поступал в Школу-студию МХАТ и даже прошел первый тур. И Валя решился: «Простите, пожалуйста, но я поступаю в Школу-студию МХАТ. Прошел уже первый тур. И, понимаете, у меня к вам огромная просьба: не могли бы вы мне помочь? Вот что мне предпринять, чтобы пройти и второй тур?» От стеснения Валя забыл даже имя артиста, а его отчества вообще не знал. И жутко переживал оттого, что не понимал, как к нему обращаться. Ну, не дяденька же.

Сергей Дмитриевич какое-то время шагал молча. Вале даже показалось, что артист его не расслышал, и он уже было приготовился повторить свой неуклюжий вопрос, как Столяров спросил тихо и спокойно, словно они давно вели беседу:

– Кто набирает?

– Что набирает? – глупо переспросил Валя.

– Я вас спрашиваю, кто курс набирает?

– А, Топорков набирает…

– Василий Осипович. Замечательный педагог и актер прекрасный. Кстати, и мой учитель.

Вдохновленный таким поворотом событий, Гафт выпалил:

– Тогда я, с вашего разрешения, прочитаю басню Крылова «Любопытный».

– Ну хорошо, я послушаю.

Валя воробьем взлетел на ближайшую садовую скамейку и безо всякой раскачки начал: «Приятель дорогой, здорово! Где ты был?» – «В Кунсткамере, мой друг! Часа там три ходил».

– Ну зачем же здесь, «мой друг»? – снисходительно улыбнулся Столяров. – Вы приходите ко мне домой, и я с вами позанимаюсь.

Валя не верил своим ушам. А когда Столяров продиктовал адрес и телефон, он, счастливый, пулей помчался домой, повторяя то и другое про себя, чтобы случаем не забыть.

На следующий день Валентин без труда разыскал дом возле хлебокомбината имени Александра Цурюпы и позвонил в дверь квартиры Столярова. Ему открыл сын Кирилл:

– Заходите, папа вас ждет.

Из воспоминаний Валентина Гафта: «Выслушав меня, Столяров сказал: «Поймите, молодой человек, это ведь разговаривают два разных человека. Один идет по улице, такой мягкий, дородный, спокойный. А другой только что был в паноптикуме, видел что-то очень необыкновенное и хочет об этом всем рассказать. Человек иногда чем меньше знает, тем больше ему хочется говорить о том, чего не знает». Я те слова запомнил на всю жизнь, потому что часто и в себе замечал такое желание. Мало про что знаю, а вот все время стремлюсь что-то доказать.

А Столяров продолжал: «Первый человек идет по одной стороне улицы, а второй – по другой. Между ними есть расстояние, и первый должен второго окликнуть, потому что тот как сумасшедший бежит. Первый окликает его: «Приятель дорогой, здорово! – Тут пауза. – Где ты был?» Надо представить себе, как он увидел приятеля и что с ним происходит. Когда второй понимает, что есть кому рассказать, он бросается через дорогу и на очень высокой ноте кричит: «В Кунсткамере, мой друг». «В Кунсткамере» он произносит так высоко потому, что переполнен всем увиденным. «Часа там три ходил». Он хочет еще что-то этим сказать, ищет слова, не находит и сбивчиво рассказывает про всех этих козявок, про мошек. А первый спрашивает: «А видел ли слона?» Большая пауза, второй немножко приходит в себя и говорит: «Слона-то я и не приметил», то есть самого главного. Вот показать эту разницу – тогда уже будет смешно».

Этому он меня учил несколько дней, а потом позвал жену, симпатичную Ольгу Борисовну, которая, как я потом узнал, училась в студии Юрия Завадского, и уже они вдвоем меня слушали. Сам Сергей Дмитриевич полулежал на диване, подперев голову рукой, видимо, неважно себя чувствовал. Потом я узнал, что он как раз в то самое время был без работы, ролей ему никто не предлагал. Поэтому сам писал сценарии, сам хотел снимать кино, однако не получалось, не давали ему ходу. Теперь-то я все это очень хорошо понимаю. Тем более удивительно, что в такой непростой период жизни Столяров уделил мне, совершенно незнакомому мальчишке, столько внимания.

Сергея Дмитриевича Столярова я считаю первым своим учителем. Низкий ему поклон!»

Школа-студия МХАТ

«В жизни очень важно встретить учителя, который поймет и примет тебя. Если он найдет источник и сообразит, куда его вывести, это обернется удачей. Правда на сцене должна быть убедительной и исходить от темперамента актера. Моим лучшим учителем был Дмитрий Николаевич Журавлев. Никогда не забуду, как во время урока учительница литературы Клавдия Павловна вдруг, запрокинув головку, сказала с придыханием: «Ох, вчера была на Журавлеве, как он читает Пушкина!» Меня это поразило: что с ней такое случилось?! Почти обморок. И я после школы пошел искать афишу. Это было в десятом классе. Моя жизнь перевернулась». (В. Гафт.)

Школа-студия МХАТ – высшее государственное учебное заведение при Московском Художественном театре. Полное название: «Школа-студия имени Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТе им. А. П. Чехова». Существует с 1943 года. Среди десятков родственных заведений – один из лучших отечественных театральных вузов. По крайней мере, всегда входил в первую пятерку. Подчеркиваю это специально, чтобы читатель знал: у моего героя – великолепное базовое высшее образование. Его учили такие прославленные актеры и педагоги, как Сергей Блинников – народный артист СССР, лауреат двух Сталинских премий; Алексей Грибов – народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат четырех Сталинских премий; Михаил Кедров – народный артист СССР, лауреат четырех Сталинских премий; Михаил Лифшиц – признанный теоретик культуры; Павел Массальский – народный артист СССР, лауреат Сталинской премии; Стефан Мокульский – доктор философских наук; Василий Орлов – народный артист СССР, лауреат Сталинской премии; Софья Пилявская – народная артистка СССР, лауреат Сталинской премии; Александр Рубинштейн – доктор философских наук; Андрей Синявский – писатель, диссидент; Виктор Станицын – народный артист СССР, лауреат четырех Сталинских и Государственной премии СССР; Ангелина Степанова – народная артистка СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат пяти Сталинских премий; Алла Тарасова – народная артистка СССР, Герой Социалистического Труда, лауреат пяти Сталинских премий; Дмитрий Николаевич Журавлев – популярнейший артист эстрады, мастер художественного слова, режиссер, педагог, народный артист СССР, лауреат Сталинской премии. Наконец, руководил курсом Гафта один из самых маститых театральных педагогов и режиссеров народный артист СССР, лауреат двух Сталинских премий Василий Топорков.

Чрезвычайно важное значение имеет и то сермяжное обстоятельство, кто еще вместе с Гафтом штурмовал нелегкие театральные премудрости, кто вместе с ним, впереди него или после него грыз знаменитую систему Станиславского. Представляю вам, читатель, лишь некоторых однокашников Валентина Иосифовича. Галина Барышева после Школы-студии стала ведущим преподавателем Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии. Майя Менглет – дочь знаменитых Георгия Менглета и Валентины Королевой. Впрочем, и сама знаменитая не менее. Это она, первая красавица курса, сыграла Тоню из фильма «Дело было в Пенькове». Затем снялась еще в двух десятках отечественных фильмов, среди которых: «Исправленному верить», «Алло, Варшава!», «На углу, у Патриарших». Далее: Валентина Левенталь, долгое время игравшая в БДТ; Витя Рухманов – артист Театра сатиры; Игорь Задерей, работавший в Новосибирске; Валентина Кузнецова, руководившая культурным фронтом в Севастополе; Эмиль Лотяну, переведенный после второго курса во ВГИК и ставший затем известным режиссером; Анатолий Кириллов, работавший в Театре имени Ленсовета и в Театре комедии имени Акимова. Ну и, наконец, самый колоритный однокашник – Олег Табаков. Они сильно дружили, даже можно сказать, что были неразлейвода. На какое-то время, правда, здорово повздорили из-за красавицы Майи Менглет. Долго соперничали, но в конце концов решили уступить друг другу. И Майя в итоге досталась Леониду Сатановскому. Они прожили вместе почти 60 лет. Вырастили двух сыновей. И уехали к старшему в Австралию.

Признанным лидером курса был, конечно же, Женя Урбанский. Выходец из городка Инта, что на Крайнем Севере, он перед Школой-студией успел поучиться в Горном институте. Вместе с женой проживал в отдельно снимаемой квартире и являл собой поразительный пример джентльменства в отношениях с женским полом. Все знали, что его призвание, в определенном смысле и крест, – социальный положительный герой. К слову сказать, едва ли не самая сложная исполнительская стезя. Однако на многочисленных вечеринках Женя читал Маяковского: нежно, лирично и одновременно истово. А еще здорово играл на гитаре. Подпевали ему всегда Табаков и Гафт. Очень душевно получалось у ребят.

Еще вместе с Валентином Иосифовичем на курс Топоркова поступала Татьяна Самойлова. Да не сумела преодолеть экзаменационного решета. На каком-то этюде ей предложили сыграть испуг от пожара, и у нее не получилось. С ней была настоящая истерика. Ребята ее успокаивали, и кто-то посоветовал податься в Щукинское училище. Вот там Таню приняли. Гафт однажды заметил: «Непостижимы пути Господни, и как все обманчиво. Сколько людей на скольких экзаменах неистово кричали: «Пожар! Горим!» – но артистами не стали. А Таня Самойлова, не сумевшая изобразить ужас от пожара, в итоге стала знаменитой на весь мир киноактрисой».

О других студентах Школы-студии, учившихся вместе с Гафтом, придется писать исключительно в телеграфном стиле. Ибо плотность театральных и кинозвезд в их нынешней ипостаси просто зашкаливает. Судите сами, дорогой читатель. Среди соратников Гафта по ведущему театральному вузу страны такие известные нынче имена, как Михаил Зимин, Леонид Губанов, Лев Дуров, Леонид Броневой, Галина Волчек, Олег Басилашвили, Евгений Евстигнеев, Татьяна Доронина. Все они – народные артисты СССР. Народными артистами РСФСР и России стали Олег Анофриев, Светлана Мизери, Людмила Иванова, Ирина Скобцева, Виктор Сергачев, Игорь Кваша, Михаил Козаков.

Два последних натурально помогли Гафту достойно справиться с экзаменационными кознями. Кваша и Козаков уже учились на втором курсе и отличались особенной раскованностью, если не сказать, даже некоторой нагловатостью. Валя представлялся им кем-то наподобие Фроси Бурлаковой из знаменитого фильма «Приходите завтра». Только, в отличие от героев Александра Ширвиндта (Станиславский) и Юрия Белова (Немирович-Данченко), Кваша и Козаков искренне болели и сопереживали приличному абитуриенту. И, как оказалось, не зря. Спустя многие годы они будут вместе работать в одном театре и крепко дружить, как мушкетеры. Игорь и Миша станут первыми героями эпиграмм Гафта.

И. Кваше: «Артист великий, многогранный,/ Чего-то взгляд у Вас стеклянный./ Быть может это фотобрак?/ Но почему ж хорош пиджак?»

М. Козакову: «Неполноценность Мишу гложет,/ Он хочет то, чего не может,/ И только после грамм двухсот/ Он полноценный идиот.

Все знают Мишу Козакова,/ Всегда отца, всегда вдовца./ Начала много в нем мужского, / Но нет мужского в нем конца».

Мгновенья первых ролей

 
Но без волненья крови и без мук,
Загулов, боли, трудного похмелья,
Ты можешь не расслышать сердца стук,
Когда вдруг постучится вдохновенье.
 

В. Гафт

Ромм

Как уже говорилось, на творческом счету Валентина Иосифовича множество киноролей. К отдельным из них (обо всех даже упомянуть невозможно) мы еще вернемся. Но самая первая и самая для Гафта памятная – это «Убийство на улице Данте». Он, разумеется, мечтал сниматься. А ситуация складывалась какая-то странная. Как только в студию наведывались помощники режиссеров, так почти все студенты старательно делали вид, что их возможная процедура отбора кандидатов на роли совершенно не интересует. Зато втихаря от других каждый норовил попасться на глаза тому самому помощнику. Ровно такая «картина маслом» случилась и с картиной «Убийство на улице Данте». Слух о том, что на главную роль Шарля Тибо уже приглашен Михаил Козаков, быстро распространился по студии. Потом уже стало известно, что военную драму будет снимать мэтр советского кино Михаил Ромм, а играть в ней будут такие известные актеры, как Евгения Козырева, Николай Комиссаров, Максим Штраух, Ростислав Плятт, Георгий Вицин.

Ну, с Мишей Козаковым все было ясно сразу. Отец Гафта как-то случайно увидел его и заметил: «Вот этот парень – настоящий актер. А из тебя, Валя, ты уж меня извини, вряд ли получится что-то путное». Мишу действительно в молодости отличала настоящая «киношная» красота. Ликом своим и утонченными манерами он покорял не только прекрасную половину человечества, но сразу же расположил к себе и тертого калача Ромма. Михаил Ильич, как только увидел Козакова, так и определил его в сыновья главной героини. А кто такой Гафт, Ромм даже и не знал. Валентина отобрал на практически бессловесную роль Руже помощник режиссера. Но Гафт был по-настоящему счастлив.

Наступил первый съемочный день. Валентин, снимаясь, не произнес ни слова, его просто несколько раз отхлестали по щекам. Зато на следующей рабочей смене ему предстояло озвучить аж две длинные фразы: «Марсель Руже, сотрудник газеты «Свободный Сибур». Простите за вторжение, мадам». И не просто произнести слова, а одновременно достать из бокового кармана записную книжку и карандаш. Причем, главное, сделать это так, чтобы ни у кого не возникло ни капельки сомнения в том, что Руже – известный журналист.

Если кому-то из читателей кажется, что проделать это все, должно быть, очень легко и просто, то я вас уверяю, дорогие друзья, вы не правы. Не зря же во всех творческих вузах страны существует такой базовый предмет, как сценическая речь. И это – основополагающее профессиональное средство выразительности актера. Оно входит в основной курс обучения актерскому мастерству. Комплекс обучения предусматривает переход от бытовой, упрощенной речи, свойственной большинству людей, к выразительному яркому сценическому звучанию голоса актера. В предмет «Сценическая речь» входит постановка голоса, дикции, освоение норм орфоэпии и логико-интонационных закономерностей устной речи. Обучение сценической речи также неразрывно связано с формированием пластической свободы, развитием эластичности и подвижности дыхательной и голосовой аппаратуры, совершенствованием речевого слуха и тому подобное. Главной целью занятий сценической речью является овладение студентом мастерством слова в процессе исполнения роли. Работа над речью будущего актера требует индивидуального подхода и часто ведется отдельно с каждым учеником. Отработка верных речевых навыков проходит на базе литературно-художественного материала «от себя», а не «от образа» драматургического произведения, то есть когда перед студентом нет задачи перевоплощения. Теоретической основой данной дисциплины является учение К. С. Станиславского о сценической речи. Ведущий принцип, лежащий в основе процесса обучения, – комплексность преподавания всех разделов сценической речи в тесном взаимодействии с дисциплиной «Актерское мастерство». Вот так, не больше, но и не меньше. Теперь читателю должно быть ясно, какая разница между актерами, массово производимыми КВНом, и теми, кто оканчивает драматические вузы.

Есть еще один момент, о котором следует сказать в канве нашего разговора. Если читатель помнит, у известных эстрадных артистов «Кроликов» (Владимиры Данилец и Моисеенко) несколько интермедий построены на том, как человек мгновенно «деревенеет» перед микрофоном или перед камерой. Нечто подобное в молодости пришлось переживать и автору сих строк. Тогда я внештатно сотрудничал в популярной телепрограмме «Служу Советскому Союзу!» До сих пор помню, как пересыхало во рту и язык переставал слушаться, когда зажигался красный «глазок» на телекамере. Вот нечто подобное случилось и с Гафтом, когда перед его носом треснула хлопушка и включилась кинокамера. Он начал говорить свои две фразы совершенно женским дискантом. Изумление присутствующих на съемочной площадке корифеев Максима Штрауха, Елены Козыревой и Ростислава Плятта лишь усилило зажатость начинающего киноартиста. В довершение всего второй режиссер сказал Ромму: «Да, видать, мы ошиблись в этом парне».

В какой-то момент Гафту показалось, что он – полное ничтожество, наглец, взобравшийся в чужие сани, и отец был совершенно прав в своих сомнениях. Надо бежать отсюда, с этой съемочной площадки, куда глаза глядят, чтобы не позориться перед известными всей стране артистами. «Тупица, бездарь, кретин!» – люто корил себя Валентин и уже собрался было на самом деле покинуть киногруппу, но вдруг почувствовал на своем плече чью-то руку. Он обернулся. Перед ним стоял Михаил Ильич: «Не волнуйтесь, ничего страшного. Играйте так и дальше. Вы у нас будете таким себе застенчивым убийцей».

Эти слова привели Гафта в определенное равновесие. Наверное, еще и потому, что не только его тогда преследовала неудача. Спустя полчаса на той же площадке раздался почти истерический крик утвержденного на главную роль Миши Козакова: «Я не могу столько ждать этого тихоню! Замените его!» Рядом с Мишей стоял и виновато хлопал длинными ресницами… Иннокентий Михайлович Смоктуновский. «Убийство на улице Данте» тоже была его первая в жизни кинокартина. И тоже его «первый блин» смахивал на пресловутый ком…

Барнет и Алейников

В 1956 году уже очень известный советский режиссер Борис Барнет приступил на киностудии «Мосфильм» к съемкам фильма «Поэт» по сценарию Валентина Катаева. В портовом городе во время Гражданской войны устраиваются поэтические вечера, на которых блистают два местных поэта-лирика: Тарасов (Сергей Дворецкий) и Орловский (Всеволод Ларионов). Позже Орловский станет участником Белого движения, а Тарасов окажется на стороне красных. Борис Васильевич в те годы испытывал определенный творческий кризис и, чтобы выйти из него, решил сам заняться подбором актеров для новой картины. На главные роли он сразу пригласил уже известных исполнителей: Николая Крючкова, Изольду Извицкую, Зою Федорову, Петра Алейникова, Рину Зеленую, Георгия Вицина. А на роли второстепенные искал типажи неожиданные, непривычные для советского зрителя. И однажды случайно столкнулся в коридоре «Мосфильма» с Гафтом: «Молодой человек, вы хотели бы сняться в кино?» «О чем речь, разумеется, – радостно согласился Валентин. – Я ведь уже на третьем курсе МХАТа». «В таком разе я вам предлагаю в моей картине роль французского солдата. Роль хоть и эпизодическая, но в канве действия очень для меня важная. Вы уже, должно быть, наслышаны о том, что такое сверхзадача. Так вот в случае с французским солдатом она как бы очерчена. Он ведет на расстрел человека и отпускает его. А вот как это сыграть на коротком метраже так, чтобы и зритель почувствовал невероятную трагичность момента, – это нам с вами и предстоит воплотить».

Съемки проходили в Одессе. Гафт взял в деканате официальный отпуск и отправился в «жемчужину на море». Его поселили в отдельном номере гостиницы «Красная». А потом нагрянули поляки из варшавского ансамбля «Голубой джаз», и всех актеров из съемочной группы «Поэта» уплотнили. Валентина подселили к самому Петру Мартыновичу Алейникову! Нынешнему моему читателю даже трудно себе представить, какой невероятной, просто-таки бешеной популярностью у советского народа пользовался этот артист. Его знали все, от мала до велика. Фильмы с его участием люди пересматривали по многу раз. Правда, к середине пятидесятых Алейников находился далеко не в лучшей рабочей форме, страдая едва ли не самой распространенной болезнью русского человека: пристрастием к «зеленому змию». Молодого артиста он использовал в качестве гонца за спиртным. Приняв для «разогреву», Петр Мартынович принимался за воспоминания. Рассказывал о своих ролях, о партнерах, передразнивая каждого. А то вдруг произносил длинные монологи или читал лирику. Недоброжелатели твердили, что из-за регулярных запоев актер позабыл все свои номера, за исключением стихотворения Твардовского «Ленин и печник». Гафт воочию убеждался: Алейников, ежели он в ударе, способен демонстрировать поистине декламаторские чудеса. Знал хорошо русскую классическую поэзию, особенно Пушкина. Мог ни с того ни с сего процитировать целую главу из «Евгения Онегина». Но когда «перебирал» – сразу становился вялым, неинтересным.

Однажды Гафт предложил мэтру сходить на море искупаться. Тот недовольно ответил: «Какие купания, мальчик? Купаты, купаты надобно покупать!» Вечером того же дня Алейников сидел в ресторане гостиницы с артистом Олегом Жаковым. Они о чем-то оживленно препирались. Стол был завален теми самыми купатами и спиртным. Валентину хотелось, конечно, подсесть к знаменитостям, чтобы тоже поучаствовать в разговоре. Постеснялся. Как это ни покажется странным, но стеснительностью Валентин Иосифович страдал долгие годы, как и сценической зажатостью, о которой уже говорено. Наверное, при всей своей кажущейся брутальности, он в душе как был, так и остается стеснительным парнишкой с улицы Матросская Тишина…

Мне вдруг вспомнился рассказ Марины Нееловой, который, как говорится, весь в строку. В театре «Современник» очень долго и с огромным успехом шел спектакль «Три сестры» по Чехову в постановке Галины Волчек. «И у нас там, – вспоминает Марина Мстиславовна, – была горячая любовная сцена. А Валя всегда не любит ситуаций, когда ему нужно играть любовь. Элементарно стесняется. В спектакле моя Маша сидит на рояле, вся в слезах. В этот момент Валя – Вершинин должен меня схватить, положить на рояль и поцеловать. «Не-е-е, Галюнь, – говорит он режиссеру Волчек, – я не буду ее целовать. Представь себе, я не знаю, как это делается». Тут один молодой артист с нагловатым видом обращается к нему: «Я могу вам показать». И мы с ним целуемся. А Валя Гафт уже между нами как бы третьим втискивается: «Мне нравится. Я тебя тоже поцелую по-настоящему – на премьере». Жду с ужасом. Вот и премьера. И вот я – на рояле. Гафт подходит ко мне, хватает, наклоняется – и мое лицо уходит в него. Я вижу все – Валины гланды, желудок… Потом он, как вантуз, чмокает и вытирает губы. «Вот так вот», – говорит Валя, будто после этого поцелуя я должна срочно уйти в декрет. Дальше он взялся импровизировать с тем поцелуем. То кашлянет прицельно в меня как раз на пороге поцелуя, то говорит, что волос у него в горле застрял… В конце концов, я ему соврала: «Валя, я, кажется, заболела». «Тогда я не буду тебя целовать», – сказал мнительный Валя. Только так я от его поцелуев и отделалась!»