Read the book: «Избранные статьи в двух томах. Том II. Современная психопатология»

Name: Избранные статьи в двух томах. Том II. Современная психопатология
Author: Михаил Михайлович Решетников
ISBN: 978-5-00025-212-3

Михаил Михайлович Решетников

Font::

I. Современная психопатология

1. Попытка осмысления духовного измерения зла

Его становится все больше, и без него не проходит ни дня нашей жизни. Поэтому чрезвычайно важно попытаться понять, в чем его истоки и что же это такое – зло, причиненное нам кем-то другим или испытываемое нами самими по отношению к кому-то, чаще всего – столь же любимому, как и ненавистному. Каковы истоки и проявления зла в нашей жизни?

3. Фрейд еще в 1913 году в работе «Тотем и табу» отмечал, что у каждого человека присутствует, всегда отчасти бессознательное, скрытое, но одновременно страстное желание нарушить нравственные запреты, табу. Однако страх осуждения социумом не дает реализоваться этому желанию. Фрейд характеризовал это как «неудобство культуры».

По Фрейду, каждый конкретный человек является врагом культуры, так как хотел бы, чтобы именно для него все запреты были отменены, чтобы он мог стать единственным обладателем всех благ, всех доступных богатств, всей высшей власти, женщин или мужчин, званий, наград и т. д. Но в этих неуемных стремлениях каждый скорее предчувствует, чем понимает, что и всякий другой имеет такие же желания и, как бы силен он ни был, всегда найдется кто-то более сильный, который в борьбе за реализацию своих влечений захочет поступать с ним столь же «неучтиво».

Джотто. «Поцелуй Иуды», Капелла Скровепьи, 1303–1305

И именно на этой основе, задолго до появления законов, формируется первый общественный договор: «Я не буду делать по отношению к тебе того-то и того, если и ты будешь поступать так же». Все, что выходит за рамки этого договора, уже может интерпретироваться как некие варианты зла, любые проявления которого должны преследоваться – законодательно или морально.

Но это то, как должно быть. А в реальной жизни все чаще случается иначе, и мы видим, как растет число психических травм от зла, в том числе – массовых, и без надежды их отреагирования. Подчеркну, речь идет не об «отмщении» или наказании за зло. Речь идет о повседневности зла и привычки к нему.

Если понимать упрощенно происхождение совести, то она началась с родовых табу на инцест: на сознательное ограничение сексуальных контактов. Но Фрейд одновременно отмечает, что совесть – это медаль, на обороте которой написано: «Страх осуждения социумом». В итоге каждая личность оказывается зажатой между властно побуждающими к нарушению запретов влечениями и не менее строгими требованиями морали. Таким образом, в нас изначально заложен конфликт между желаниями и их подавлением.

В основе конфликта – наши неумные влечения, но мы сомневаемся, думаем, переживаем, мучаемся, страдаем и стремимся к моральному поведению и признанию. Однако самое главное, что при этом мы сохраняем связь с реальностью (то есть с нравственными эталонами мышления и поведения, принятыми в конкретном обществе). Когда эта связь утрачивается и возникает разрыв с реальностью, мы говорим о психических расстройствах. Но и в первом, и во втором случаях страх осуждения социумом все равно присутствует, даже у таких патологических типов, как Чикатило. Именно этот страх пронизывает и организует все культурное и ментальное пространство каждого. Именно многовековая попытка избавления от этого постоянно присутствующего страха не в последнюю очередь способствовала либерализации общественной морали, в результате чего многие из культуральных запретов стали не такими уж жесткими.

Эта либерализация в современном российском обществе постепенно все больше сближается с «зоологическим индивидуализмом», хорошо известным специалистам в области поведения животных, когда право первенства на добычу, лежбище или на самок во всех случаях принадлежит самому сильному. Обуздание этого права, как уже было сказано, достигается в человеческом обществе только культуральным запретом. Но запрет всегда односторонен, он не отменяет желание, а лишь налагает обязанность соблюдать установленные правила (и то лишь до тех пор, пока существует неустанный контроль со стороны общества). Таким образом, именно бескомпромиссный общественный контроль является залогом культуры, а не досужие рассуждения о том, что «кроме нравственной поруки другой нет». Как бы ни цинично это звучало, нравственность – это вовсе не присущее каждой отдельной личности качество, а скорее внешняя категория или во всяком случае диктуемая извне.

Возможно, я кого-то огорчу, но психоаналитическая практика постоянно свидетельствует, что человек по своей природе отнюдь не добр, не честен и не морален. Он вовсе не имеет спонтанной любви к труду, самовлюблен (нарциссичен), гиперсексуален, склонен стремиться к удовольствию и избегать неудовольствия, хотел бы удовлетворять все свои желания и влечения, включая безнравственные и патологические. И это приводит нас к чрезвычайно важному выводу: мы становимся людьми в высоком смысле этого слова не столько благодаря, сколько вопреки своей природе, преодолевая в себе злое и аморальное начало и налагая на себе нравственные ограничения; и это возвышает человека намного больше, чем паранаучный тезис о его природной моральности.

Маринус ван Реймерсвале. «Сборщики податей», 1490–1567

Зло в его природном варианте – обращусь еще раз к зоологии: например, при пожирании чужих детенышей львами, исходно примитивно и отвратительно, но оно не может интерпретироваться в категориях морали или нравственности и для нас с вами никакой опасности не представляет. Зло в человеческом сообществе приобретает качественно иные характеристики, а его главная опасность состоит в том, что оно утрачивает природный примитивизм и всегда маскируется под что-то иное, например под некий особый моралитет или особую «утонченность» взглядов, под убежденность в своей непоколебимой правоте или в своем особом праве, включая фанатическую приверженность тем или иным установкам или идеям. Если кто-то абсолютно убежден в своей правоте, это уже должно настораживать.

Если исходить из этого тезиса и принять его, тогда одной из человеческих форм противодействия и противостояния злу становится сомнение, то есть общество, облагороженное знанием, наукой и культурой. Иными словами – то, к чему призывало Просвещение. Чем больше знаний, чем выше уровень культуры и, соответственно, чем больше сомнений в непреложности тех или иных истин, тем меньше места для зла. Но эпоха Просвещения давно закончилась, и ее идеи и эталоны также постепенно уходят в прошлое. По сути осталась только образованность, которая, лишившись ее нравственной составляющей, приобретает все более убогие и даже уродливые формы.

Хендрик Гольциус. «Грехопадение», 1616

История последнего столетия предлагает нам качественно новые виды зла. Зло постепенно эстетизируется и маскируется под нечто высокое, даже с оттенком чего-то по-особому высоконравственного и могучего, судьбоносного, исторически необходимого для становления той или иной культуры или даже для целых народов.

Вспомним историю фашизма и небольшой фрагмент из фильма «Кабаре» с юношами из гитлерюгенда с непорочными лицами и ангельскими голосами, страстно, почти как в реквиеме Моцарта, исполняющими: «Германия – превыше всего». Если из фашизма изъять его – вне сомнения выдающуюся – эстетику, то останутся только газовые камеры и миллионы трупов. Какая уж там эстетика! Но эстетика, безусловно, была, и к ней были причастны отнюдь не последние умы Германии. Это напоминание всем нам об ответственности интеллектуалов (применительно к проблеме зла) перед культурой, обществом и историей.

Казалось бы, все это в далеком прошлом. Но давайте посмотрим, как на протяжении XX века осуществлялась эстетизация преступного мира. В частности, например, криминальным фольклором, который в России (с момента снятия всех моральных ограничений) самозабвенно тиражируется всем артистическим бомондом, по неясным причинам претендующим на роль культурной элиты. Хотя это пример «самой низкой пробы». Давайте вспомним такой шедевр мирового киноискусства, как «Крестный отец». Один из выводов, который мне хотелось бы сделать по первой части этих тезисов, состоит в следующем: именно эстетизация зла делает его опасным.

Мы все переживаем непростой период, главной составляющей которого, по моим представлениям, является не экономический, а мировоззренческий кризис. Деньги – это, в конечном счете, такая же отвлеченная категория, как совесть или мораль. В природе не существует никаких денег, они присутствуют только в нашем сознании, в наших представлениях и в наших договорных отношениях. Более того, позволю себе предположить, что существуют особые отношения между такими отвлеченными категориями, как деньги и мораль: чем ниже уровень государственной и общественной морали, тем больше власть денег. Не хочу сказать, что все мировое зло сосредоточено в деньгах. И тем не менее.

Христианство, наряду с чередой божественных чудес, не в последнюю очередь начинается с попыток Христа удаления денег из храма, а если мыслить более широко – с попыток отделить сакральное от мирского. Хотя это общеизвестно, хотелось бы обратить внимание, что затем этот протест завершается предательством, цена которого всего-то 30 серебряников. И в этом, независимо от того, считать ли Библию божественным откровением или плодом человеческой мудрости, есть особое предупреждение: сакральное весьма уязвимо, а сила денег явно недооценивается. Хотя они, безусловно, не всесильны.

Фидий. «Битва лапифов с кентаврами», 447–432 гг. до н. э.

Тем не менее уничтожение присутствующего в деньгах злого начала многократно обыгрывалось в философских изысканиях и социальных утопиях. Мы, постсоветские, хорошо помним наши иллюзии и несбыточные мечты о «светлом будущем», где всем будет обеспечен беспредельный доступ ко всем благам – по потребностям, включая «обобществление жен», и вообще не будет денег. В этой социальной утопии, впрочем, как и в нынешнее время, совершенно не учитывалось, что у всех людей, наряду с высокими, имеются низменно-паразитические потребности, которые требуют своей реализации. К сожалению, в вопросе о запретах и ограничениях на всех уровнях, включая государственный, преобладают ложно понятые гуманистические и все более либеральные подходы. Именно безграничная и бездумная либерализация государственной и общественной морали привела к всемирному росту таких явлений, как коррупция, взяточничество, алкоголизм, наркомания, преступность, проституция и порнография, которые постепенно стали обыденными факторами повседневной жизни.

Нормально ли это? Так и должно быть? Именно такой итог планировался в качестве последовательного развития идей Просвещения и демократии? Вряд ли. Эта либерализация морали, казалось бы, проникнутая неким особым гуманизмом, на самом деле оказалась самым безумным предприятием последнего столетия.

Утрата смыслов, тотальный плюрализм и извращенный мировоззренческий релятивизм (то есть признание относительности и условности всякого знания и всякой морали) в сочетании с постоянно расширяющейся доступностью для реализации всяческих пороков создают у современного человека ощущение вездесущности зла. Как мне представляется, мы живем в некий переходный период, на пороге «сверхнового» времени, которое требует таких же идей, но последних как раз и не обнаруживается. Нет духовных лидеров новой эпохи. Тем не менее безусловно одно: отсутствие каких-либо понятных и общих для Человечества морально-нравственных парадигм и подмена высокого понятия «культура» далеко не равноценным термином «технический прогресс» постепенно приобретают все более катастрофический характер.

Категорию зла чрезвычайно трудно концептуализировать. При попытках обобщенно характеризовать зло, тут же ощущаешь, что в нем есть нечто ускользающее, незавершенное, непостигаемое и одновременно привлекательное, что в чем-то очень напоминает отношение ко всему таинственному, непознаваемому или, например, к загадке человеческой сексуальности в целом.

Древние греки еще не выделяют зло в качестве самостоятельной структуры. Оно, как и добро, проистекает от богов. Хотя некоторые сущности зла уже присутствуют. Ибо в греческой мифологии Бог есть добро, и материя как творение Бога есть добро. Но не вся материя равномерно пронизана или проникалась благостью Бога. По Гераклиту, если исчезнет зло, то не будет и добра. Мне кажется, что более точным было бы сказать: «Если исчезнут ясные представления, что есть зло, то таким же неопределенным станет и добро» – то, что мы сейчас наблюдаем в современной культуре.

Это далеко не праздный вопрос, особенно для нас с вами. Легализация зла и либерализация отношения к нему неизбежно будут иметь последствия. Традиционное понятие нормы может вообще исчезнуть.

Точнее, патология станет одной из разновидностей нормы.

Еще более красноречиво другое выражение Гераклита: «Трудно бороться с сердцем. Ибо каждое из своих желаний оно покупает ценой души». Противопоставление духовного и телесного уйдет из научной полемики еще не скоро. Но именно этот уход через столетия ознаменует почти всеобщую (но вряд ли окончательную) победу идеологии общества потребления и удовлетворения телесных потребностей.

Гюстав Моро. «Эдип и Сфинкс», 1864

Когда Ницше (1844–1900) констатировал, что «Бог умер», это не было просто красивой фразой. Эта констатация, как мне представляется, была одной из самых ярких вспышек мироощущения наступающей новой эпохи. Эпохи, когда высокая философская идея постижения мира начала постепенно вытесняться низменным желанием подчинения этого мира нашим телесным потребностям. И, как свидетельствует опыт, мир явно преуспел в этом направлении.

Обратимся к современной рекламе: кто диктует современные социальные образцы и эталоны? Авторы отдающих наследственным дебилизмом шоу, где заранее вмонтированы «перебивки» со смехом и аплодисментами аудитории; продавцы коттеджей, тысячекратно превосходящих потребности уже не в необходимом, а во всех возможных излишествах; создатели теплых полов и «интеллектуальных» матрасов, разработчики силиконовых грудей и удлинителей фаллосов, изобретатели гламурного белья, дезодорантов, памперсов и сверхпрочных презервативов, творцы оргазмически фонтанирующей пивной пены и сотен сортов более крепких «антидепрессантов». Все для тела! Для ненасытного и предельно оглупленного. На миллиарды миллиардов.

А где сакральное? В общем-то, все упомянутое выше, – не такой уж большой грех. Да и бог бы с ними. Напомню, что средний россиянин проводит около 1/4 жизни перед «голубым экраном». Поэтому ничуть не меньше над обществом и его моралью довлеют производители примитивных сериалов и переполненных кровавыми сценами блокбастеров, где сплошь и рядом фигурируют респектабельные уголовники, владельцы публичных домов и массажных салонов, торговцы оружием, наркотиками и живым товаром, продажные стражи порядка и такие же законодатели, где с высочайшей достоверностью прописано, как можно разбогатеть, не прилагая никаких усилий – разве что, совершив немного усилий над собственной совестью и моралью. И этим (или, точнее, из-под всего этого) кормятся всевозможные рекламные агентства, которые с паранойяльной навязчивостью пропагандируют именно то, без чего вполне можно обойтись, и именно то, что чрезвычайно трудно классифицировать как добро.

После того, как «Бог умер», было бы уместно предположить, что умер и Сатана. Однако столь же допустимым является тезис о том, что именно он и стал теперь Богом. Во всяком случае, количество праведных христиан убывает, а число сатанистов всех мастей растет. И это также пока остается за пределами сколько-нибудь серьезного социального и философского анализа. Почему?

Еще раз вернусь к эстетизации зла в кинематографе, который всегда апеллирует более к чувствам, чем к разуму, и поэтому его «эталоны» воспринимаются без критики, прежде всего молодежной аудиторией. Это особенно опасно еще и потому, что основные ценности, которые искренне исповедует лучшая часть общества, далеко не очевидны, более того – нередко они взаимоисключающи. Возьмем хотя бы тезис о «свободе и равенстве»: мы, постсоветские, быстро убедились: если есть свобода, – нет равенства; если есть равенство, – нет свободы. То же самое можно сказать и о таких острых проблемах современности, как межнациональная толерантность и национальная идентичность. И тогда снова встает уже многократно поднимавшийся вопрос о мере свободы и насилия допустимого в обществе социального и материального неравенства.

Так мы подходим к ситуации, когда в обществе уже почти нет морали. Есть только закон. А закон – это одна из форм оправдания и насилия, и зла. Мы все не раз сталкивались с ситуацией, когда по правде и по справедливости должно было бы быть вроде бы так, но закон диктует совсем другое решение. Как ни странно, законов, в том числе регламентирующих повседневность, все больше, но все сильнее ощущение, что мы живем в обществе беззакония. Тем более что все законы, как и все дверные замки, существуют только для честных и моральных граждан. Мной неоднократно предлагалось законодательно разделить все товары и услуги на общественно значимые и общественно пагубные, а также при написании законов исходить из уже упомянутого выше тезиса о том, что и у человека, и у общества в целом, кроме высоких, всегда имеются низменные и паразитические потребности, которые ни при каких условиях не должны удовлетворяться. В ответ – тишина.

Пока же, без паники, но не без оттенка страха за наше общее будущее, можно констатировать: оказывается, для того, чтобы детей не насиловали в собственной семье и не убивали в родительском воспитательном порыве, чтобы им не продавали алкоголь и наркотики, чтобы они не бродили по ночам, как беспризорники – при живых и вполне благополучных родителях, чтобы им не предлагали развращающее их порно 24 часа в сутки по Интернету и ТВ, нужен закон. И только закон. А это значит, что моральная регуляция почти утрачена. Хочется сказать даже более жестко: мы явно присутствуем при тотальной дегуманизации европейского общества (это не только российская проблема).

Фактически речь идет об устранении этических начал из социальной жизни в целом. Нас долго убеждали и почти убедили, что и высокая мораль, и ее низменные стороны имеют равное право на существование. Мы почти смирились с этим, но если так пойдет и дальше, добром дело не кончится.

2. Танатологические тенденции в человеческом поведении и культуре

Известный австрийский психоаналитик, один из первых последователей 3. Фрейда – Вильгельм Штекель (1868–1940) пока не слишком известен российским специалистам, хотя его работы и исследования по многим проблемам носили пионерский и даже революционный характер. В частности, именно он обосновал, что мастурбация является естественной стадией формирования взрослой сексуальности, ввел понятие латентной гомосексуальности, исследовал фригидность и, развивая идеи Фрейда об инверсиях, ввел представления о том, что у каждого человека имеются свои, адекватные только ему, нюансы сексуального удовлетворения. Ему же принадлежит тезис о том, что наряду с любовью ненависть является одним из важнейших социальных чувств. Но чаще всего его имя упоминается в связи с введенным им для обозначения влечения к смерти понятия «Танатос». В последующем этот термин приобрел более широкое содержание и в настоящее время применяется для обобщенной характеристики любых деструктивных, то есть саморазрушительных, тенденций.

Перечень таких саморазрушительных тенденций чрезвычайно велик и постоянно расширяется. К ним обычно относят как преступления и суициды, так и склонность к суицидальным мыслям и суицидальному поведению, включая увлечение экстремальными видами отдыха и спорта, употребление алкоголя и наркотиков, курение, переедание, промискуитет, в том числе выбор деятельности и профессий, связанных с реальной опасностью или угрозой жизни, и т. д.

Вильгельм Штекель

В последние десятилетия особое распространение приобрело понятие аутоагрессии, под которым понимается любая активность, осознанно или неосознанно направленная на причинение вреда самому себе – физического или, что упоминается реже, психического. Формы причинения себе физического ущерба уже упоминались, но сюда же следовало бы отнести даже такие бытовые ситуации, когда в сердцах мы бьем кулаком по столу, причиняя себе боль, а также характерную для некоторых личностей склонность ввязываться в любую драку, даже не зная, почему и отчего она возникла.

Психическая аутоагрессия также имеет множество форм и индивидуальных вариантов реализации. В частности, к этой группе относятся самоуничижение, низкая самооценка, самообвинение, фиксация на чувстве вины и т. д.

Все это хорошо известно специалистам, но далеко не всегда привлекает их внимание и воспринимается с должным пониманием как феномены, требующие терапевтического воздействия. Чтобы патологическая составляющая этого феномена стала более понятной, мы вначале должны признать, что человеку, как и любому другому живому существу, вовсе не должно быть свойственным направлять агрессию на самого себя, так как это противоречит инстинкту самосохранения. Добавлю, что мне не удалось найти каких-либо сведений о наличии аналогичных саморазрушительных тенденций у представителей животного сообщества. И тогда мы должны признать, что самодеструкция является исключительно человеческим феноменом, а наше главное отличие от всех других существ – наличие психики и сознания, и, следовательно, именно эти психические структуры ответственны за все проявления аутоагрессии.

В психоанализе направление агрессии на себя (или обращение агрессии на собственную личность) рассматривается как защитный механизм. Чтобы это стало более понятным, проясним суть психоаналитической концепции, которая состоит в том, что самодеструктивное поведение является следствием перенаправления агрессии, исходно направленной на какой-то внешний объект, как правило, столь же любимый, как и ненавистный, или недостижимый для наказания (по объективным или моральным принципам).

Проведенные в начале XX века психоаналитические исследования случаев суицидов студентов венских университетов позволили сформулировать эту идею еще более ярко: «Себя не убивает тот, кто не хочет убить другого». Я думаю, что те, кому приходилось сталкиваться с суицидами и серьезно исследовать их причины, согласятся, что чаще всего в их основе обнаруживается любовный конфликт, в том числе между возлюбленными, детьми и родителями, между начальниками и подчиненными, а в последние десятилетия – между личностью и обществом. Точно по такому же сценарию также развивается интрапсихический конфликт при нарциссическом развитии личности. В частности, имеется в виду конфликт между «тайным идеалом своего Я» (между собой любимым) и реальным положением личности в существующей или складывающейся иерархии тех или иных отношений (то есть тем, как эта личность воспринимается и оценивается окружающими). Наиболее часто такие варианты аутоагрессии встречаются у студентов творческих профессий, и причины этого понятны. Молодые люди, которые на протяжении ранней юности («благодаря» родителям и/или учителям) уверовали в свою исключительность и талантливость (в обычной школьной среде), вдруг оказываются среди таких же, а в ряде случае – куда более талантливых сокурсников, и эта нарциссическая рана может оказаться непереносимой.

Штекелю также принадлежит идея о синдроме «веры в великую историческую миссию» (иногда именуемого как «комплекс Христа»). Раскрывая сущность этого синдрома, Штекель писал о том, что существует огромное множество людей весьма скромных способностей, которые в глубине души искренне верят, что им предназначена какая-то великая историческая миссия. И этот разрыв между страстно желаемой (в некотором смысле, патологической) потребностью стать исторической личностью и реальной возможностью для таких притязаний может приводить к самым трагическим последствиям. Самый яркий пример – Андрес Брейвик, который в 2011 году расстрелял 68 своих соотечественников. И нисколько в этом не раскаивается. Об этом знают все. Но далеко не всем известно, что до этого Брейвик составил 1500-страничную декларацию о том, как следует изменить современный мир. Сейчас эта декларация есть в Интернете и переведена почти на все европейские языки, включая русский. А кто бы стал читать этот опус, если бы Брейвик не совершил это ужасное преступление?

Андрес Брейвик

Вильгельм Штекель был первым, кто уделял особое внимание так называемым актуальным неврозам и указал на особую роль «актуальных психических конфликтов», один из вариантов которых был мной приведен выше. Здесь уместно сделать еще одно примечание. В психоанализе было обосновано, что механизмы, обусловливающие развитие психических расстройств, присутствуют в психике всех людей, но для их малигнизации (озлокачествления) обязательно требуется тот или иной актуальный конфликт, который должен превышать глубоко индивидуальный у каждого уровень переносимости собственных переживаний.

«Гермес смотрит, как тело Сарпедона уносят Гипноз и Танатос» (Сон и Смерть). Сторона А так называемого «Кратера Евфрония», краснофигурной древнегреческой чаши, выполненной гончаром Евкситием и художником Евфронием приблиз. в 515 г. до н. э.

Когда Штекель ввел понятие Танатоса, он сразу отметил огромное психическое напряжение, которое возникает в каждом случае соприкосновения не только со смертью, но даже с темой смерти. Рутинизация убийств и смерти, которая сформировалась в современном обществе под влиянием кинематографа и ТВ, конечно, наложила отпечаток на эту феноменологию. Но здесь следовало бы посмотреть глубже, и считаю, что можно с определенной уверенностью предполагать, что сама рутинизация этой темы в самом массовом из искусств является также вариантом психологической защиты, в частности, от тревожности и фрустрации, возникающих от любого соприкосновения с темой смерти.

Штекелю также принадлежат одни из первых описаний символических проявлений стремления к смерти в фантазиях пациентов, а позднее уже Фрейдом было постулировано, что идеи смерти обнаруживаются практически во всех фантазиях, мифах и сказках. Вряд ли требуются какие-то примеры – при внимательном прочтении это легко обнаруживается в любой самой детской сказке.

Весьма интересным является исследование Штекелем латентной гомосексуальности, которая уже в наше время приобрела характер некой общечеловеческой тенденции. В данном случае речь вовсе не идет о количественном росте лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией, гей-парадах или более толерантном отношении общества к этой проблеме. Еще в самом начале XX века Штекель отмечал, что вовсе не прекрасный пол проявляет склонность к новым и все более изощренным эталонам женской красоты. Причина в другом, отмечал он, а глубинная сущность проблемы состоит в том, что генетически заданная «округлость форм» и все прочие атрибуты женственности утрачивают свою сексуальную привлекательность для мужчин. Поэтому женщины вынуждены коротко стричь волосы и постоянно заботиться о том, чтобы вопреки своей природе, выглядеть тонкими и сухощавыми, похожими, скорее, даже не на нимфеток, а на мальчиков-подростков. Далее Штекель пишет, что женщины вынужденно отказываются даже от того, что на протяжении веков считалось их безусловным достоянием, – от стыдливости. Притом все это интерпретируется в рамках все тех же деструктивных тенденций развития современного социума и культуры, в частности, имеется в виду деструкция отношений между полами.

Сколько бы мы ни мечтали о личном бессмертии, пока существует только один вариант для реализации этого (безусловно, нарциссического) желания: обретение генетического бессмертия в детях. Но и в этом случае мы обнаруживаем неоспоримую правоту тех положений, которые были сформулированы в психоанализе более 100 лет назад. В частности, все большую распространенность приобретают идеи «child-free», то есть отказа от желания и возможности иметь детей лицами фертильного возраста. При обследовании современной германской популяции в некоторых регионах таких женщин и мужчин уже около 40 %. Аналогичное исследование, проведенное в Московской области, выявило сопоставимые результаты – 25 %.

Фрейд, как известно, не очень любил Штекеля, но и он должен был признать, что у человека (а сейчас присутствует множество признаков того, что и у Человечества в целом) имеется явно выраженное стремление к смерти. Иным способом просто невозможно объяснить феномен агрессивности человека и его неискоренимое стремление к разрушению. Это стремление было не так заметно, пока разрушались традиции и обычаи, исторические памятники, города и страны или представления о добре и прекрасном. Но сейчас, когда уже нельзя не замечать, что нашими общими усилиями мы почти разрушили ту экологическую нишу (под названием Земля), в которой мы только и можем существовать, эта тенденция проявляется со всей очевидностью.

В заключение позволю себе привести достаточно объемную, но чрезвычайно емкую цитату из работы Фрейда:

«С точки зрения консервативной природы первичных влечений было бы большим противоречием, если бы целью жизни было никогда до этого не достигавшееся состояние. Скорее всего, этой целью должно быть старое исходное состояние, из которого живое существо когда-то вышло и к которому оно, идя всеми окольными путями развития, стремится возвратиться. Если мы признаем это как не допускающий исключения факт, что все живое умирает, возвращается в неорганическое… то мы можем лишь сказать, что цель всякой жизни есть смерть».

3. Манипуляции сознанием через сферу бессознательного

Как известно, серьезный научный интерес к казалось бы, сугубо психологической проблеме бессознательного появился лишь в 50-е годы XX века. Но он стимулировал целую серию интереснейших физиологических исследований в области защитного или подпорогового восприятия, преимущественно на Западе. Хотя было бы несправедливым не отметить здесь безусловные приоритеты отечественной науки. Так, еще И.М. Сеченов (1881) признавал, что, помимо явного или осознанного ощущения, могут существовать явления, которые он характеризовал как «ощущения в скрытой форме». Тогда же Н.И. Сусловой (в лаборатории И.М. Сеченова) было установлено, что неосознаваемые раздражители могут вызывать определенные физиологические эффекты.

Однако в последующие годы, как отмечал в свое время А.С. Прангишвили (1978), «скепсис в отношении психоаналитического истолкования проявлений бессознательного переходил постепенно в понижение интереса к самой проблеме». Тем не менее одна из первых отечественных работ по исследованию неосознанной психической деятельности вышла в 1945 г. В ней Л.А. Чистович, работавший в то время в лаборатории Г.В. Гершуни, сделал сообщение о возможности выработки условных рефлексов на неощущаемые звуковые раздражители, интенсивность которых была существенно ниже порога восприятия. В последующем Г.В. Гершуни и его сотрудниками (1955) было убедительно показано, что порог ощущения не является абсолютным пределом реагирования органов чувств (и сознания) на внешние стимулы. А в 1976 году Э.А. Костандовым было выявлено, что биоэлектрические и вегетативные реакции на эмоционально значимые для личности стимулы формируются при более низкой интенсивности воздействия раздражителя, чем требуется для его опознания.

Иван Михайлович Сеченов

Наиболее значительный экспериментальный опыт по вопросу исследования неосознаваемой психической деятельности был накоплен в зарубежной психологии и медицине. Исследования Диксон, а затем Брауна и Крагх позволили сделать заключение, что во многих случаях особенности сознательного восприятия могут формироваться подпороговыми воздействиями, которые оказывают влияние как на оценку воспринимаемых объектов, так и на суждение о содержательной характеристике явлений. Эти данные затем создали предпосылки для появления концепции «защитного восприятия», суть которой, по определению Эриксена (1954), состоит в «способности человеческого организма распознавать присутствие возбуждающих стимулов на бессознательном (не выражаемом словесно) уровне». Полученные выводы, в свою очередь, стимулировали ряд исследований по влиянию подпороговых стимулов на произвольные реакции и сознательное поведение человека. В связи с этим Л. Бейкер позднее ввел понятие «истинных психологических порогов», которые находятся ниже (физиологических) порогов восприятия, а позднее Дж. Г. Миллер установил, что распознавание без осознания является функцией тренируемой. Эти опыты были чрезвычайно просты и осуществлялись преимущественно с помощью тахистоскопов, когда испытуемым предъявлялись стимулы (преимущественного зрительные образы) различного эмоционального содержания в течение интервалов, исключающих возможность их опознания. Параллельно осуществлялась запись некоторых физиологических показателей и фиксировались результаты наблюдения и самонаблюдения. Особенно впечатляющими были различия реакций на неосознавамые стимулы, символизирующие такие противоположенные понятия, как «счастье» и «смерть», а также образы, апеллирующие к сексуальной сфере испытуемых.

Григорий Викторович Гершуни

В 70-е годы XX века в результате исследований влияния подпороговых стимулов на произвольные реакции человека были получены чрезвычайно интересные данные, тут же нашедшие применение в психологии рекламы. В частности, было установлено:

1) подпороговая стимуляция активизирует соответствующие данному воздействию ассоциации (самыми конкурентными среди которых являются пищевые и сексуальные – и мы легко находим подтверждение этому в современной рекламе, где апелляция именно к этим сферам естественных потребностей легко обнаруживается в рекламе пива, зубной пасты, автомобилей и т. д.);

2) эффективность подпорогового стимула проявляется лучше в состоянии пассивного расслабления воспринимающего;

3) наиболее доступным (и «уязвимым») для подпороговой стимуляции является зрительный анализатор;

4) подпороговые стимулы лучше реализуются, если они обращены к витальным потребностям личности (этот вывод отчасти дублирует и одновременно расширяет п. 1).

Подчеркнем еще раз: поскольку перечень общих для всех людей витальных потребностей не велик, а наиболее конкурентоспособными обоснованно считаются сексуально окрашенные стимулы, а также связанные с оральными наслаждениями, основная часть рекламы прямо или косвенно апеллирует именно к этим сферам и реализуется электронными СМИ преимущественно в прайм-тайм (с 18 до 21 часов), когда зрители пребывают в состоянии пассивного расслабления, нередко сочетая его с приемом пищи. Совмещение ситуации поглощения последней с поглощением информации является дополнительным («катализирующим») фактором.

В современной психофизиологии принято считать, что подпороговый стимул (особенно при многократном его повторении) формирует своего рода физиологическую «гипотезу», в результате чего повышается вегетативная активность, которая сохраняется до тех пор, пока эта гипотеза не будет «подтверждена» или «опровергнута» (реализована в действии). Но даже

в случае, если это не приводит к конкретному действию, подпороговый стимул может навязывать ориентировочную классификацию или идентификацию стимулов и, соответственно, формирование мотивационных установок и оценочных суждений (по принципу «хороший – плохой»).

В этот же период было высказано предположение, что подпороговая стимуляция может оказывать определенное влияние на поведенческие реакции человека «в обход» сознательного контроля, вызывая в некоторых случаях эффект императивного подсознательного внушения, и, являясь для сознания индивида в этом случае в известной степени стимулом «изнутри», не встречает внутреннего сопротивления, т. к. субъект связывает совершаемые действия со своими внутренними побуждениями и никак (сознательно или критически) не относит их на счет чисто внешних воздействий. И хотя эти положения многократно оспаривались, тем не менее они также активно используются в современном рекламном бизнесе.

В дальнейших исследованиях О. Петцлем было выявлено, что надпороговые стимулы – и это самое важное: находящиеся вне фокуса внимания – действуют так же, как и подпороговые.

Многочисленные исследования феномена Петцла, который исходил из концепции 3. Фрейда, позволили сделать весьма существенные выводы, в частности:

1) анализаторы фиксируют и способствуют сохранению в памяти значительно большего объема информации, чем та, которая отражается в сознании;

2) повторное предъявление подпорогового стимула приводит к снижению порога восприятия и может вызвать пороговую реакцию, при этом преимущественно невербальную или поведенческую;

3) действие подпороговых стимулов, по-видимому, имеет много общего с эффектом постгипнотического внушения и может проявляться через мотивационную сферу.

Здесь уместно еще раз подчеркнуть, что стимулы, находящиеся вне фокуса сознания, воспринимаемые «боковым зрением» или «боковым слухом», также относятся к подпороговым, а их действие усиливается при многократном предъявлении одних и тех же стимулов.

Я позволю себе чуть-чуть пояснить эту идею ее практическим воплощением: когда мы, сидя перед экранами телевизоров, в очередной (тысячный) раз отворачиваемся от надоевшей «тети Аси с ее порошком», или от мужиков, которые «сидят за кружкой пива и не жужжат», или от надоевших зубов, которые «здесь коренные жители», и временно как бы переключаемся на другие дела, темы разговоров, домашние заботы и т. д., мы создаем самые идеальные условия для вхождения этих надпороговых стимулов в подсознание, фактически в виде императивных подпороговых.

В заключение несколько слов о новых психологических технологиях так называемой репрессивной коммуникации, которая активно используется современными СМИ.

Из многочисленных манипулятивных техник здесь следует упомянуть несколько основных:

1) отсечение от потоков альтернативной информации в целях блокировки критического восприятия и оценки доступной (предъявляемой) информации;

2) специальные методы убеждения некомпетентного слушателя или зрителя не столько в форме рационального или логического построения, сколько в форме массированного интеллектуального и эмоционального воздействия, в совокупности создающих феномен «интеллектуального насилия»;

3) подбор убедительных аргументов, принадлежащих к трудно отрицаемым или не верифицируемым;

4) предложение ситуационно «лежащего на поверхности» решения в условиях дефицита времени для его восприятия без возможности критического осмысления и обдумывания;

5) манипулятивное предложение мнений нескольких специально подобранных экспертов (заведомо представляющих не весь спектр мнений) и целенаправленное (манипулятивное) присоединение аудитории к мнению одного из них;

6) апелляция к базисным потребностям, социальным ожиданиям и примитивным чувствам аудитории (вопреки логике и здравому смыслу);

7) использование других специальных приемов PR-подавления (их сейчас известно более 200), в частности, ориентированных на минимизацию способности к самостоятельной оценке информации и формирование не самостоятельных, а так называемых связанных суждений.

Все вышеизложенное предполагает необходимость разработки механизмов защиты каждой конкретной личности и общества от недоброкачественной информации и от недобросовестной деятельности PR-тех-нологов:

1) среди направления этой работы можно было бы выделить четыре основных: гласный анализ механизмов и приемов подавления и интеллектуального насилия;

2) обучение населения, и особенно неискушенной молодежи, методам противодействия манипуляциям и защиты своего внутреннего мира;

3) законодательные ограничения на реализацию репрессивных коммуникаций; разработка и принятие этического кодекса специалистов в области PR-технологий, предусматривающего запрет на применение манипулятивных техник.

4. Феномен агрессивности в психологии, психиатрии и в социуме

В последние десятилетия особое внимание специалистов и широкой общественности привлекала проблема межличностной и межнациональной толерантности. Однако, как это неоднократно случалось и ранее, официальная постановка вопроса существенно смещала акценты. На самом деле ключевой была и остается проблема роста интолерантности и самых различных проявлений, казалось бы, не мотивированной и логически необъяснимой агрессивности: от ставших почти привычными «разборок» бытового уровня до ужасающих своей жестокостью межнациональных столкновений, массовых расстрелов детей, сослуживцев и вообще незнакомых и ни в чем не повинных людей. Как представляется, эта «необъяснимость» связана с традиционными попытками рационального подхода к психопатологическим феноменам, которые трудно, а порой вообще невозможно интерпретировать, не вторгаясь в сферу иррационального и бессознательного, к которым отечественная психология уже на протяжении десятилетий демонстрирует академически-снисходительное отношение.

Питер Пауль Рубенс. «Избиение невинных», 1609–1610

Следуя принципу историчности, нужно отметить, что в качестве научной проблема человеческой агрессивности впервые была поставлена на I конгрессе психоаналитиков в Зальцбурге 27 апреля 1908 года¹. Несмотря на то, что доклады участников были посвящены самым различным темам, практически в каждом из них звучала тема человеческой агрессии. Зигмунд Фрейд представил доклад под названием «Казуистическое»². В этом докладе Фрейд обращает внимание на «хроническое сосуществование любви и ненависти к одним и тем же персонам». При этом феномены навязчивых идей выводятся автором «с одной стороны из реакции крайне преувеличенной сознательной нежности, а с другой – из садизма, продолжающего действовать в бессознательном как ненависть».

Эрнст Джонс в докладе «Рационализация в повседневной жизни»³, подчеркивая значимость идей Фрейда, в первую очередь выделил идеи неосознаваемых мотивов, а также то, что рациональные объяснения поведения людей обычно чрезвычайно далеки от его действительных причин и не ведут к пониманию их истинных мотивов.

Альфред Адлер в докладе «Влечение к агрессии в жизни и в неврозе» в качестве объяснения агрессии указывает на «влечение к отвоеванию удовлетворения у враждебного внешнего мира» и характеризует страх как одну из фаз влечения к агрессии. Подчеркнем эту идею: «страх как одна из фаз влечения к агрессии». Следует сразу отметить, что доклад Адлера, хотя и содержит ряд устаревших положений, представляет наиболее существенный интерес и не утратил своей актуальности до настоящего времени. Учитывая, что известность идей Адлера ограничивается преимущественно понятием введенного им «комплекса неполноценности», именно этому автору будет посвящено основное содержание данной публикации.

Эрнст Джонс

В своем докладе Адлер, в частности, отмечает, что одним из решающих факторов в жизни любого человека является его отношение к тем задачам, которые он перед собой ставит (или которые жизнь ставит перед ним). Адлер констатирует, что в этом отношении человека к тем или иным задачам всегда есть что-то «наступательное», хотя нужно признать, что это типично далеко не для всех людей и не для всех стоящих перед ними задач. В принципе, реакции на поставленные или встающие перед личностью задачи могут быть и вполне пассивными или даже оборонительными, но Адлер далее уточняет, что он ставит своей задачей изучение именно агрессивного влечения, которое лежит в основе явлений жестокости, властолюбия и садизма. Обратим внимание, что Адлер исходно объединяет в едином перечне жестокость и садизм со стремлением к власти, и множество человеконенавистнических режимов XX века со всей очевидностью подтверждают этот тезис: начиная от гитлеризма и сталинизма и кончая не так давно павшими режимами Чаушеску, Милошевича, Саддама Хусейна и т. д.

Альфред Адлер

В качестве характерной особенности реализации любых влечений человека Адлер указывает на то, что они обязательно претерпевают культурную трансформацию, приобретают определенную утонченность и специализацию. В том числе автором упоминается сублимация агрессивного влечения и возможность его превращения в свою противоположность, например, жадности в щедрость, нежности в садизм, а любви в ненависть. Примеры последнего варианта «превращений» в изобилии проявились на постсоветском пространстве, как только исчез страх (напомним, «страх как первая стадия влечения к агрессии»).

«День Ашура», праздник проводимый в память о смерти имама Хусейна, внука пророка Мухаммеда. Пакистан

Реализация агрессивного влечения, по Адлеру, всегда связана с ориентацией на собственную «высоко ценимую личность», при этом усиление агрессивного влечения происходит тогда, когда честолюбие или тщеславие личности не получают удовлетворения. То есть агрессивность – это свойство личностей, страдающих чрезмерным честолюбием или тщеславием.

В более общем виде это можно было бы рассматривать как ориентацию исключительно на собственные (нередко – предельно извращенные) цели и идеалы при недостаточности или даже полной утрате связи с окружающим миром, чему способствует чрезмерное себялюбие, а также отсутствие (несформированность) чувства привязанности. Современный кризис семейных отношений хорошо известен, а именно: семья является той системой, где исходно формируются привязанности. Следующей по значимости «родительской структурой» является общество и государство, а кризисное развитие этих структур также не нуждается в обосновании.

Осуществление агрессивного влечения, впрочем, как и любых других влечений, связано с чувством удовольствия, а появление препятствий на пути его реализации – с неудовольствием. Мне уже приходилось упоминать высказывание моего французского коллеги Алана Жибо по поводу того, что если бы люди, задумавшие совершить преступление, вначале приходили к нам (к психологам или психотерапевтам), преступность могла бы быть намного ниже. Но, к сожалению, это можно оценить лишь как благое пожелание. Влечение к агрессии является столь сильным и – позволю себе подчеркнуть – в такой степени подчинено принципу удовольствия, что лишь в единичных случаях и лишь у высокоинтеллектуальных личностей оно становится предметом психотерапевтического исследования, вместо того чтобы стать основой преступного действия. Мной неоднократно описывались такие (редкие) варианты коррекции агрессивных влечений⁴, но их количество не превышает и тысячной доли процента от реализуемых агрессивных и преступных действий – это всегда будут единичные случаи. Ключевой в этих случаях являлась лишь одна (свойственная немногочисленным интеллектуалам) «деталь»: те, кто обращался за психологической помощью, испытывали дискомфорт от своего состояния и/или от осознания своих влечений. В отличие от этого те, кто реализует свое влечение к агрессии, отличаются преимущественно примитивным складом личности и не испытывают никакого дискомфорта. Наоборот – они наслаждаются не только реализацией своей агрессии, но даже самим предчувствием ее осуществления и ощущениями, сопровождающими фантазии на тему своих только планируемых агрессивных действий и своего мнимого могущества. В обществах тоталитарного типа эти влечения и мнимое могущество практически полностью (психологически) подавляются системой репрессивной идеологии и аналогичным этой идеологии аппаратом государственно-политического контроля над поведением людей. Но качественно иные внутренние императивы складываются и начинают действовать у субъектов с примитивным (патологическим) складом личности в переходные и кризисные периоды развития общества. Позднее мы обратимся к некоторым конкретным примерам, которые предоставляет современная действительность.

В этом же докладе Адлер отмечает, что люди, имеющие склонность к проявлениям агрессии, нередко неосознанно выбирают те профессии и специальности, которые позволят им относительно безнаказанно реализовать свои патологические влечения. Возможно, у кого-то это вызовет возмущение, но в перечне таких профессий наши западные коллеги обычно упоминают забойщиков скота, полицейских, педагогов и некоторых других. Не будем анализировать первых, но случаи садистических действий некоторых представителей двух последних категорий достаточно многочисленны и всем хорошо известны.

Отталкиваясь от идей введенного им комплекса неполноценности, Адлер хотя и переходит на органный уровень доказательств (который с современных позиций можно было бы оценить как не слишком убедительный), но формулирует при этом ряд чрезвычайно интересных и актуальных идей. Он (повторю еще раз: исходя из идей общей и парциальной неполноценности, то есть неполноценности того или иного органа) пишет: «У неполноценного глаза больше влечение видеть, у неполноценного желудочно-кишечного тракта больше влечение к еде и питью, у неполноценного сексуального органа больше сексуальное влечение». Апеллируя к известным мне случаям психологопсихиатрической экспертизы сексуальных маньяков, будет уместно добавить, что это патологическое влечение не только больше, но и более извращенное, а большинство, например, насильников и педофилов страдают различными сексуальными дисфункциями.

Но здесь стоило бы продолжить обозначенный Адлером ряд феноменов и вторгнуться в не слишком очевидную, с непрофессиональной точки зрения, область психики. В частности, возьму на себя смелость предположить, что (в случае нарциссического развития личности) у неполноценного интеллекта больше претензий на гениальность тех или иных идей, включая человеконенавистнические; а при неполноценной этической установке больше претензий на особую эстетику. Примеров такой «особой эстетики» в современном искусстве не счесть. Примеры попыток привлечь внимание широкой общественности к собственной примитивной личности и популяризации своих столь же примитивных умозаключений будут приведены в конце этого материала. Но в первую очередь здесь стоило бы упомянуть получающую все большую распространенность (и статус социальной приемлемости) эстетику зла. Мне уже приходилось анализировать эту тему в статье «Попытка осмысления духовного измерения зла», и основной вывод, который был в ней сделан, состоит в том, что именно эстетизация зла делает его опасным. Потенцирующим фактором является открытость Интернета для популяризации фактически любых идей любыми людьми, включая глубоко нарушенных личностей. Кроме того, такие личности нередко демонстрируют парадоксально высокую для них способность к уже упомянутой «культурной» трансформации своих примитивных и человеконенавистнических идей, которые, как результат, приобретают якобы определенную утонченность и специализацию⁵.

Самостоятельным фактором современной действительности является извращение демократических идей и их трансформация в демократизм – со все более широким отказом от всех культуральных запретов на распространение любой информации, включая, как уже упоминалось, человеконенавистническую и поощряющую все человеческие пороки. Тезис о том, что у людей наряду с высокими имеются низменные потребности, которые ни при каких условиях не должны удовлетворяться (в том числе виртуально), почему-то вызывает неприятие даже в научной среде.

Думаю, что современная действительность со всей очевидностью позволяет сформулировать следующее положение (получившее существенное подтверждение в эпоху информационного взрыва): человеческие пороки, которые в массовом порядке подаются в форме виртуальной информации, затем закономерно трансформируется в такие же массовые проявления в реальности.

В целом анализ влечения к агрессии дается Адлером в достаточно общем и отвлеченном виде, но (с учетом некоторых современных тенденций) привлекает внимание его упоминание о религиозных, межнациональных и расовых конфликтах, а также ссылка на фразу Лихтенберга⁶: «Это удивительно, как неохотно люди живут по своим религиозным заповедям и как охотно они за них воюют». Здесь уместно обратиться к одному из коренных отличий человеческой агрессивности от агрессивности животных, которое отмечает Эрих Фромм в его работе «Анатомия человеческой деструктивности»⁷. Человек обладает фантазией и может реагировать агрессией на воображаемую опасность; кроме того, только у человека можно вызвать агрессию методом «промывания мозгов».

Георг Кристофер Лихтенберг

Агрессия в сообществе социальных (стадных) животных направлена на установление иерархии или, образно говоря, «общественного порядка». Здесь много подобий с человеческим сообществом. Однако установление иерархии в животном сообществе осуществляется в открытой борьбе и побеждает тот, кто не просто агрессивнее или изворотливее, но и сильнее. И сколько бы скепсиса мы не высказывали в отношении интеллектуальных способностей животных, факт победы и установление иерархии тотчас признается всем стадом или прайдом. Но здесь нет агрессии и ненависти в человеческом понимании, хотя некий ее прообраз существует у высших приматов, где доминантная особь (вожак) может вымещать свое «настроение» или «обиды» на суб доминантных самцах, а те, не имея возможности ответить, изливают свои «обиды» на каких других особях, стоящих ниже их на иерархической лестнице. «Низам» вымещать агрессию не на ком, и она просто накапливается. Таким образом, формируется социальная пирамида, низы которой состоят из особей, которые пасуют перед всеми, им в последнюю очередь достаются все земные блага: лучшее лежбище, еда, самки (а некоторые неким негласным решением вообще исключаются из процесса размножения). Но в целом главная функция иерархии направлена на сохранение вида – она структурирует «социум» и устраняет бесконечную борьбу между членами сообщества, а бои за обладание самками также выполняют биологически значимую функцию, предоставляя право на производство потомства самым сильным особям.

Но в качестве «маленького дополнения» к этим общебиологическим законам в человеческом сообществе особую роль начинают играть чувства самоуважения, достоинства и признания. При этом, в отличие от животных, нереализованная агрессивность низов может не только накапливаться, но при отсутствии выхода – приводить к массовому всплеску агрессии, казалось бы, без всякого повода, или «выливаться» на замещающие объекты. Именно такую природу имеют акты вандализма, которые всем хорошо известны: погромы кладбищ, разбитые витрины, сожженные автомобили, расстрелянные соученики или сотрудники.

Хосе де Рибера. «Аполлон и Марсий», 1637

В заключительной части своей статьи Адлер констатирует, что агрессивное влечение господствует над всей человеческой деятельностью. Напомню, что эта идея была сформулирована в 1908 году, когда агрессивное поведение рассматривалось почти исключительно как патологическое и однозначно осуждаемое культурой. Не буду обращаться к истории XX века, демонстрирующей многочисленные образцы эпидемий человеческой агрессивности. Но отмечу, что в наше время оценки агрессивности качественно трансформировались: контролируемая агрессия стала рассматриваться не только как допустимое, но и позитивное качество, а низкий уровень социальной агрессии уже давно подается как некий недостаток (вспомним анекдоты о «горячих» финских или эстонских парнях).

Герард Давид. «Сдирание кожи с продажного судьи», 1498

В этой же статье Адлер отмечает, что именно агрессивное влечение создает жестокие образы в искусстве, когда повседневная реальность, страхи, навязчивые идеи и галлюцинации смыкаются и становятся как бы неразличимыми. Вряд ли уместно напоминать уважаемым коллегам, что фактически все современное (самое массовое) киноискусство в абсолютном большинстве случаев предлагает зрителю видеоряд все более изощренной агрессивности и жестокости. К типичным проявлениям влечения к агрессии Адлер также относит восхищение тиранами (такими, как Наполеон или Сталин), а также особый интерес к извещениям о смерти, различным трагическим происшествиям, суевериям, болезням, нагнетанию страха и т. п., которые уже давно составляют основное содержание всех новостных программ и большей части всего современного информационного пространства.

В итоге разрушаются не только связи с внешним миром, но и вообще утрачивается чувство общности и нормальные межличностные отношения и привязанности. А в результате возникают такие феномены, как боязнь людей, любви и брака, и формируются новые привязанности, в том числе Адлером упоминаются «вторичные привязанности» – к деньгам и странностям. Современная действительность дает массу подтверждений этой гипотезе. То, что в современном обществе синонимом успеха стали исключительно финансовые достижения, уже ни у кого не вызывает сомнений. Реже говорится о странностях. Но давайте профессиональным взглядом посмотрим на большинство развлекательных и юмористических программ – не напоминают ли они нам то, что некогда характеризовалось как гебефрения?

В работе «Влечения и их судьба» Фрейд⁸, рассматривая преимущественно эротическое влечение и чувство любви, пишет: «Наблюдения показывают нам, что судьба влечений может быть следующей: превращение в противоположное; обращение на собственную личность; вытеснение; сублимирование». Думаю, что не нуждается в обосновании то, что «объект» – внешний мир становится (или, во всяком случае, воспринимается) большинством субъектов как все более враждебный; принцип удовольствия торжествует, хотя в ряде случаев и в извращенной форме (в данном случае я не говорю о сексуальной жизни); понятие «активный» в современной культуре постепенно трансформировалось в «агрессивный», и тогда нам следует в очередной раз согласиться с Фрейдом, что судьба влечений, в основе которых лежали Эрос и любовь и которые на протяжении тысячелетий определяли основные социальные чувства, «может быть следующей: превращение в противоположное». То есть вполне приемлемо допущение, что там, где была любовь и влечение к жизни, вполне реально появление ненависти и влечения к смерти. Эти новые социальные чувства и идентификации пока не получили достаточного осмысления, но массовое распространение идей катастрофизма (как наиболее заметный эквивалент или символизация влечения к смерти) совершенно очевидно.

Как известно, Фрейд не очень любил Штекеля, который во многом отличался особой оригинальностью идей, в ряде случаев противоречащих позиции мэтра. Однако в 1913 году, исследуя происхождение морали, Фрейд признает, что, возможно, гипотеза Штекеля о том, что именно ненависть и нелюбовь составляют первооснову всех отношений между людьми, является верной. Мораль в этом случае признается в качестве некоего социального механизма защиты против ненавистных каждой личности этических запретов. Образно говоря, Танатос приходит на смену Эросу. Не эта ли трансформация лежит в основе приобретающего все большую популярность движения «child-free»?

Франсиско Гойя. «Сатурн, пожирающий своего сына», 1819–1823

В заключение приведем некоторые примеры из современной действительности. Вначале тема повышения уровня агрессивности в современном социуме привлекла мое внимание в связи с проблемой мусульманского терроризма. Но затем возникло ощущение, что определение «мусульманский» скорее маскирует проблему, чем приближает нас к ее пониманию. И в 2004 году мной была предпринята попытка обратить особое внимание на «немусульманский и немеждународный терроризм» ⁹. В то время это определение подверглось жесткой критике, так же как и прогноз будущей «палестинизации Европы». Затем мной снова предпринималась попытка привлечь внимание к этой проблеме после направленного на своих же сограждан теракта Андреаса Брейвика в Норвегии, многочисленных расстрелов соотечественников в США и при анализе недавней ситуации с расстрелом сослуживцев Дмитрием Виноградовым в Москве. Все это убеждает, что мы имеем дело с качественно новыми проявлениями человеческой агрессивности, которая остается недостаточно исследованной.

Учитывая отсутствие социального и политического запроса на серьезный анализ проблемы, можно было бы не возвращаться к этой усиленно замалчиваемой теме, если бы в российском Интернете не появилось более 20 тыс. сообщений в под держку Виноградова, в ряде случаев – с искренним восхищением его поступком и выражением намерения последовать его примеру. Можно было бы привести множество различных объяснений такой потребности идентификации с агрессором, но лучше начать серьезное исследование этой проблемы.

Джеймс Фокс, профессор Северо-Восточного университета в Бостоне (США), констатирует (2011): «В американском обществе существует определенное число людей, которые озлоблены на окружающий мир, полностью им разочарованы, считают свою жизнь разрушенной и не хотят больше жить. Эти люди испытывают недостаток эмоциональной поддержки со стороны семьи и друзей и решают жестоко отомстить тем, кто, по их мнению, несет ответственность за их неудачи и не дает им шанса справиться с жизненными проблемами. Выбирая между суицидом и кровавой расправой, они, как правило, выбирают и то, и другое»¹⁰. Может быть, эта ситуация характерна не только для США?

Караваджо. «Распятие апостола Петра», 1601

Многие эксперты рассматривают в качестве источников агрессии инстинкт самосохранения и потребность в самореализации. Учитывая число самоубийств таких преступников, вряд ли стоит говорить о самосохранении. Однако тот факт, что самореализация личности во многом оказывается связанной не только с уровнем ее способностей, но и с уровнем ее агрессивности, заслуживает отдельного внимания. И когда способностей для адекватной самореализации (в профессии, в любви, в семейной жизни, в бизнесе) оказывается недостаточно, то вполне можно допустить, что убийство и приобретение хотя бы кратковременной широкой известности, также может рассматриваться как случай патологической самореализации. Кто бы стал читать 1500-страничную «декларацию» примитивных взглядов Брейвика о том, как нужно переустроить современный мир, если бы он не расстрелял 69 своих же сограждан?

В целом, за исключением работ Альфреда Адлера и Эриха Фромма, в науке не так уж много систематических исследований этой проблемы¹¹. При повсеместном увеличении количественного и качественного состава всех правоохранительных структур, а также небывалом усовершенствовании их технического оснащения, уровень преступности во всех развитых странах последовательно растет. А по данным, представленным Государственной Думой РФ В 2012 году, уровень сексуальных преступлений в отношении несовершеннолетних в России только за последние семь лет увеличился в 30 раз, в связи с чем резко активизировалась законотворческая деятельность в этом направлении. Но позволю себе сформулировать предположение, что попытки решать психические и психосоциальные проблемы современного общества полицейскими мерами вряд ли могут быть более успешными, чем применение полиции против рака или инфарктов и инсультов. Пока психиатры и психологи включаются в исследование агрессивных действий в качестве экспертов только уже после совершенных преступлений, то есть в исследование тех как частных случаев, хотя уже давно стоило бы обратиться к изучению этой проблемы как одной из общенаучных.

5. Гетеро, гомо, нео, би: параллельные миры

Уточнение понятий

Понятие «гетеросексуальность», несмотря на всю его многогранность, большинству хорошо знакомо и в определении не нуждается. А что такое гомосексуальность, о которой сейчас так много споров? Следует ли считать ее болезнью, психическим расстройством или извращением? Анализируя множество публикаций и дискуссий на эту тему, нужно признать, что адекватного понимания этой феноменологии пока не сложилось.

В наиболее общем виде это явление можно было бы определить как одну из форм сексуального поведения, когда объектом, на который направлено психосексуальное влечение, является лицо того же пола. Таким образом, гомосексуальность может быть и мужской, и женской.

По данным различных специалистов, распространенность гомосексуальности в человеческой популяции составляет от 1 до 4 процентов как среди мужчин, так и среди женщин. Как своеобразная стадия на пути к формированию зрелой сексуальности, гомосексуальные игры 13—18-летних встречаются у 52 % юношей и 35 % девушек. На единичные (хотя бы однократные) сексуальные контакты с представителем своего же пола при анонимных опросах указывают около 50 % мужчин и 30 % женщин.

Медицинские теории

В физиологии существует несколько точек зрения на причины гомосексуальности. Самая распространенная из них, которую можно было бы назвать органической, обосновывает, что гомосексуальность определяется нарушениями половой дифференциации мозга в период внутриутробного развития. Фраза сама по себе красивая, но где и как нарушается эта «дифференциация», описывается преимущественно в гипотетическом варианте. Мне трудно принять эту гипотезу в качестве основной или главной, так как для меня устоявшийся словесный штамп – «человек думает головным мозгом» – примерно такой же нонсенс, как если бы кто-то пытался утверждать, что «человек ходит спинным мозгом», исходя из того, что все двигательные импульсы замыкаются именно на этом уровне.

Вторая широко известная в медицине теория (а точнее, еще одна гипотеза), именуемая нейроэндокринной, исходит из представлений о нарушении баланса (или соотношения) между женскими и мужскими половыми гормонами, которые всегда присутствуют в организмах обоих полов. В качестве доказательства этой теории обычно приводятся опыты с введением тех или иных (женских или мужских) гормонов в организм животных и людей и получение при этом некоторых (я бы сказал, микроскопических) модификаций поведения.

Но при этом даже при назначении предельных доз гормонов нигде и никогда не была зафиксирована смена сексуального влечения: несмотря на наблюдаемые модификации поведения, и гомо-, и гетеросексуалы оставались теми, кем они были и до введения препаратов. Если бы это давало хоть какие-то реальные результаты, воинствующие гетеросексуалы, скорее всего, давно бы добились признания всех форм сексуальных девиаций болезнями, требующими принудительного лечения.

Артемизия Джентилески. «Юдифь, убивающая Олоферна»

Существует еще несколько медицинских концепций. Например, некоторые авторы пытались обосновывать, что за лесбийские наклонности девочек ответственна патология коры надпочечников, если она развивается в раннем детстве. Другие утверждали, что недостаток тестостерона, который может быть вызван стрессом матери в период беременности, повышает вероятность того, что мальчик станет геем. Вряд ли уместно описывать гипотезы, апеллирующие к формированию специфически мужского или женского поведения, исходя из эволюционной психологии, так как сама эволюционная теория представляется мне весьма сомнительной (но при этом очень удобной – подогнать под предложенную в ней схему можно все, что угодно, а проверить ее экспериментально нельзя).

К чему приводит волюнтаризм

В целом следовало бы признать, что многие медицинские концепции отличаются предельным волюнтаризмом, а в ряде случаев статус научных гипотез получают обычные авторитетные мнения тех или иных статусных коллег, но при этом они тотчас начинают реализоваться в медицинской практике (на самом деле – в экспериментах на людях). Приведу лишь один пример. Канадскому мальчику Дэвиду Реймеру, который родился в 1966 году вслед за своим братом-близнецом, сильно не повезло – в результате неудачно проведенного обрезания и последующего воспаления к одному году он вообще лишился пениса.

В то время самой популярной была концепция, что половая идентичность свойственна людям не от рождения, а формируется в результате воспитания и влияния окружающей среды. На основании этой умозрительной концепции родителям посоветовали сменить пол сына хирургическим путем в раннем детстве. Что и было сделано – ребенка кастрировали с последующей хирургической пластикой гениталий (по женскому типу). Ничего не подозревающий младенец Дэвид стал Брендой.

Но роль девочки, несмотря на все усилия родителей, ей как-то не очень удавалась – сверстницы ее категорически отвергали, да и она сама не проявляла склонности разделять их типично женские установки и тип поведения. В 14 лет, узнав правду, Бренда приняла однозначное решение восстановить свой биологический пол. Наблюдавшие этот случай коллеги тут же провозгласили новую медицинскую концепцию, базирующуюся на признании врожденного характера гендерных различий.

После новой операции и восстановления своей мужской идентичности Дэвид женился, при этом усыновив троих детей жены от первого брака. Но его счастье было недолгим. Мы не знаем, какие душевные коллизии терзали его и привели к трагическому финалу, но 5 мая 2004 года в возрасте 38 лет он покончил с собой. Этот более чем печальный случай позволяет предполагать, что сексуальная ориентация не слишком-то зависит от воспитания и тех или иных внешних влияний (даже целенаправленных); она не является результатом сознательного выбора и ее нельзя менять, как перчатки, ни в детском, ни во взрослом возрасте.

Таким образом, нам следовало бы признать, что гомосексуальность имеет не так уж много общего как со строением мозга, как и с гормональной регуляцией, и даже кастрация никак не сказывается на предшествующей гомо- или гетеросексуальной направленности влечения мужчин и женщин.

И тогда, не отбрасывая полностью упомянутые выше гипотезы (критическое отношение к ним – еще не повод), мы должны обратиться к факторам сугубо психологическим и, следовательно, гораздо более сложным и не имеющим анатомической природы, гормонального или фармакологического (то есть химического), хирургического или какого-либо иного решения, кроме индивидуально-психологического.

Несмотря на то, что попытки найти какие-то радикальные решения проблемы гомосексуальности продолжаются уже десятки лет, особенно в области психофармакологии, думаю, они заведомо обречены, так как в данном случае мы имеем дело с сугубо психологическим феноменом, который обусловливает соответствующее поведение и непоколебимую убежденность конкретного субъекта в своей особенной сексуальной роли. Полагающие, что можно изобрести таблетку от гомосексуализма, должны закономерно признавать, что возможны таблетки от приверженности идеям коммунизма, национализма, терроризма или фашизма и т. д. Пусть попытаются, а мы посмотрим – поводов для поиска препаратов с целью коррекции упомянутых выше убеждений более чем достаточно.

Кого считать извращенцами?

Утверждение, что кто-то является извращенцем, как правило, подразумевает, что он или она ненормальны, а мы – нормальны.

Таким образом, можно сказать, что извращение, как и красота, зависит от взглядов и восприятия того, кто смотрит или оценивает. Практический опыт аналитиков не оставляет сомнений, что ведущая «эрогенная зона» человечества расположена не в гениталиях и даже не в голове, а в психике, которую следует рассматривать как эпифеномен (лишь весьма относительно связанный с мозгом, точнее, реализующийся на основе этого анатомического субстрата, но не сводимый к нему или его свойствам).

Не Природа, а наши взгляды (постепенно трансформируясь в социально значимые этические или идеологические установки) создают ярлыки, по которым определяется, что считать извращенным, а что – нет, как в человеческой сексуальности, так и в повседневной жизни. Сразу отмечу, что определение «социально значимые» вовсе не придает им статуса единственно верных. Например, еще совсем недавно самые последовательные из современных борцов за права человека или реальную демократию именовались не иначе, как «отщепенцы» и «антисоветчики». И общественное мнение, в основном, искренне поддерживало эту нравственную позицию предельно идеологизированной, но все больше скатывавшейся к нравственной нищете власти.

Джон Уильям Уотерхаус. «Эхо и Нарцисс», 1903

В поисках сексуальной идентичности

Следовало бы особенно подчеркнуть, что в большинстве случаев для истинных (есть и другие) гомосексуалов их «отклоняющееся (с внешней точки зрения) поведение» вовсе не является таковым, а представляется единственно возможным. И нередко этот единственно возможный вариант обнаруживается в результате мучительных поисков, проб и ошибок, но в конечном итоге признается именно единственным вариантом их не только сексуальной, но и личностной идентичности, даже несмотря на общественное порицание, остракизм и законодательное или иное преследование.

Эти порицание и преследование, скорее всего, будут еще долгими, так как любое общество всегда тяготеет к достаточно жестким моральным эталонам, чтобы сохранить свои традиционные этические и эстетические ценности, которые оно считает значимыми для своего выживания.

Справедливо считает или нет – это уже другой вопрос. Поэтому, с точки зрения массовой психологии, гомосексуальность всегда будет в лучшем случае признаваемым вариантом «отклонения от нормы», а в худшем – извращением, так как она биологически нецелесообразна и, следовательно, противоестественна: она не способствует продлению рода, от нее вообще не может быть потомства. Но если довести эту мысль до абсурда, то и гетеросексуальное влечение или гетеросексуальные отношения с бездетными женщиной или мужчиной – с этих позиций – можно рассматривать как извращение, если не учитывать духовный и психосексуальный компоненты взаимного влечения двух любящих друг друга людей.

Основные сферы самореализации личности

Как известно с древнейших времен, существуют только три основных сферы самореализации личности: труд (или творчество), общение и секс (лучше – в более редком сочетании с любовью). И если хотя бы в одной из них личность не реализована (или реализована не полностью), она испытывает дискомфорт.

Этот тезис, скорее всего, не вызовет существенных возражений. Но при дальнейшем размышлении перед нами встают очень трудные вопросы. Что делать с теми, кто может достичь реальных и глубоких любовных отношений только в случае удовлетворения ряда очень жестко сформулированных (Природой!) условий, таких, например, как садомазохистские? Кто-то, возможно, будет удивлен, однако терапевтическая практика показывает, что инициаторами таких садомазохистических отношений в большинстве случаев оказываются женщины, настойчиво побуждающие своих сексуальных партнеров причинить им боль или «хотя бы дать несколько пощечин», без которых они не могут достигнуть оргазма.

Кто такие нормопаты?

Зигмунд Фрейд в свое время определил душевное здоровье как способность к достижению свободы и счастья в сочетании с желанием активно трудиться. Но в нашей психотерапевтической практике мы нередко встречаемся с пациентами, которым нужно помочь перестать непрерывно работать, так как оказывается, что их удовольствие от своей сверхзанятости лишь маскирует бесконечную потребность избежать душевной боли и уйти от размышлений о том, что ее породило. Фактически эти люди постоянно озабочены тем, чтобы что-то «делать», вместо того, чтобы просто «быть», не оставляя в своей жизни места ни на что личное. Это, безусловно, патология, иногда определяемая как «нормопатия», так как их извращенная форма ухода от нормальных или принятых в обществе стандартов оказывается всем выгодной, социально одобряемой и общественно приемлемой.

Жан-Леон Жером. «Молодые греки забавляются петушиным боем», 1846

Таким образом, «нормопаты» – это те, кто демонстрирует чрезмерную установку на социально одобряемое поведение, под которой нередко скрывается неадекватная защита от мощных невротических и даже психотических нарушений. Характерно, что многие нормопаты пытаются навязать свой симптом (например, тот же бесконечный трудоголизм) другим. И это также характерный симптом, который имеется практически у каждого: любой, кто не разделяет моего мнения и моих этических, эстетических, моральных или нравственных установок, уже не очень нормальный.

Естественно, что далее начинают предприниматься попытки склонить к своему мнению или даже навязать его (при определенном статусе личности – законодательно) как можно большему количеству людей. При этом, как правило, преследуются как минимум три цели:

1) перестать быть одиноким в своей психопатологической нише и получить некое общественное признание на основе идентификации других со своим мировоззрением, даже если оно патологично (найти или расширить круг «единомышленников»);

2) удовлетворить свой – всегда предельно голодный – нарциссизм, что провоцирует непримиримую борьбу за признание своей точки зрения в качестве некоего общественно значимого эталона;

3) заставить других (более нормальных или, точнее, менее нормопатичных) людей почувствовать себя виноватыми за то, что они думают и действуют иначе.

Зачем нужен этот отчасти отвлеченный пример? Чтобы продемонстрировать достаточно общую для всех нас тенденцию к нарциссически обусловленной предвзятости мышления, которую можно было бы выразить фразой: «У меня могут быть недостатки, но я не могу быть плохим в чем-то существенном, поэтому плохо то, что не так, как у меня!».

Уместно упомянуть, что, по данным исследовательской группы Университета Рочестера (США, 2011), высокий уровень гомофобии, семейный авторитаризм и латентная гомосексуальность являются тесно взаимосвязанными психологическими характеристиками.

Всегда ли большинство право?

Именно таким образом гетеросексуалы как большинство действуют по отношению к сексуальным меньшинствам. Раз нас большинство, значит мы правы! Это типичная позиция сторонников безумной и бездумной демократии, но мне гораздо ближе точка зрения основателя учения о стрессе Ганса Селье, который считал, что если все люди говорят одно и только один человек – другое, то он прав большинством в один голос.

Поэтому, сталкиваясь с какими-то крайними точками зрения, всегда начинаю сомневаться. В отношении к гомосексуальности – тоже. Стоит ли нам идеализировать свою точку зрения и себя самих только на том основании, что нас много больше? Не чрезмерно ли мы защищаем и пропагандируем свою гетеросексуальность, которая, в общем-то, ни в какой пропаганде не нуждается? Не преувеличиваем ли мы опасность, исходящую от 1–4 % наших «оппозиционеров»? Не пытаемся ли мы таким образом утвердиться в том, что мы не имеем к ним никакого отношения? Напомню о приведенных вначале этого материала цифрах: хотя бы однократные сексуальные контакты с представителем своего же пола отмечают около 50 % мужчин и 30 % женщин.

Здесь возникает множество вопросов. Когда социально отклоняющееся поведение можно рассматривать как приемлемое и когда считать его патологическим? Запретить все формы хоть как-то отклоняющиеся от общепринятых (в том или ином социуме, в той или иной социальной группе или в тот или иной исторический период) норм поведения? Запретить их в некоторых или во всех общественных институтах? Или вначале только в одних, а затем… А может, сразу и везде? Чтобы не было больше ни гомосексуалов, ни диссидентов, ни инакомыслящих, ни маршей несогласных, ни оппозиции?

Вряд ли эта точка зрения приемлема, так как ее реализация означала бы конец прогрессу как таковому, потому что любое отклонение несет в себе элемент новизны, которая через какое-то время может быть принята, а может – и категорически отвергнута. Но это всегда вопрос гипотетический, в одних случаях – исторический и значимый для больших масс людей, а в других – глубоко индивидуальный, но не менее значимый.

О крайностях

Возьмем другую (отчасти абсурдную) крайность. Если любое отклонение тут же признавать и одобрять, включая угрожающие самой девиантной личности или другим членам общества, то выживанию всех общественных институтов и самого общества грозит взрыв анархии, а если экстраполировать это на отношения полов, – секс-анархии. Ни та, ни другая крайность в нормальном обществе невозможны. И нам всегда придется находить некий баланс интересов несовместимых крайностей.

Недавно в связи с моим осуждением действий участниц группы «Пусси Райот» один из респондентов написал мне: «А что делать, если в нашей стране для того, чтобы тебя услышали, нужно либо отрезать себе ухо, либо устроить эпатажное шоу в храме?». Мне также не все нравится в нашем обществе, но существует много других способов и путей к тому, чтобы быть услышанным. Правда, этот путь требует качественно иных интеллектуальных и нравственных качеств тех, кто хотел бы апеллировать к властным фигурам и/или ко всем гражданам и быть услышанным.

Вильям Бугро. «Данте и Вергилий в аду», 1850

Этим путем в свое время пошли академики Сахаров и Лихачев, при этом не претендуя на скандальную известность, а скорее, рискуя кануть в безвестность. А если вернуться к мнению моего респондента и довести его идею до абсурда, то тогда допустимо в тех же целях пострелять по автомобилям, поджечь что-нибудь или взорвать, или – как Брейвик – расстрелять несколько десятков ни в чем не повинных сограждан, чтобы затем получить возможность публичного изложения своих взглядов. Надеюсь, читатель согласится, что в этом случае вопрос качества и содержания этих взглядов – человеконенавистнических или высокогуманных – уже никакой роли не играет.

Что скрывается за призывами к толерантности?

Сейчас стало модно проповедовать толерантность, за которой скрывается беспрецедентный рост интолерантности в современном обществе. Напомню, что толерантность как безусловный принцип профессиональной деятельности впервые утвердилась в психоанализе, и точка зрения психоаналитиков здесь достаточно традиционна.

Андрей Дмитриевич Сахаров

Мы исповедуем нейтральность. Мы никогда не будем осуждать наших пациентов или презирать их, независимо от того, что они приносят на наши сессии или какой сексуальной ориентации они придерживаются. Наша единственная цель – помочь им самим понять их психический опыт и принять ответственность за свой выбор и свои решения. Наша практика сосредоточена на том, чтобы помочь каждому пациенту осознать его внутренние конфликты, в результате чего многие ценности, ранее (нередко ошибочно) принимаемые как основополагающие истины, становятся сознательными и утрачивают свою фатальность.

Дмитрий Сергеевич Лихачев

Впервые видя ясными и неискаженными причины и способы своей индивидуальной (порой – защитного характера) адаптации к миру, пациенты часто подвергают сомнению как свои религиозные, политические, этические или эстетические убеждения, так и свой сексуальный выбор – гомо- или гетеросексуальную практику. Но мы, терапевты, только присутствуем при этом, оставаясь нейтральными. Выбор принадлежит пациенту. Конечно, было бы неверным призывать или пытаться действовать аналогичным образом в социальной жизни. Но позаимствовать некоторые принципы было бы неплохо.

Что не подпадает под действие закона?

В отношении тех или иных форм и видов сексуального поведения у общества всегда есть определенный выбор возможностей. Любое общество непременно заботится о сохранении своей этической, национальной и демографической структуры и стремится к поддержанию ее стабильности.

При этом оно справедливо определяет в качестве незаконных любые сексуальные действия, которые могли бы угрожать сексуальной неприкосновенности детей или посягать на права и свободы взрослых граждан. Понятно, что сексуальное развращение несовершеннолетних или агрессивное сексуальное поведение (например, такое, как изнасилование или эксгибиционизм), навязанное не принимающему его лицу, должно строго караться по закону.

Другие сексуальные отклонения, такие как фетишистская или садомазохистская практика по взаимному согласию между взрослыми, а также, например, оральный или анальный секс, которые не затрагивают никого, кроме находящих в них взаимное удовлетворение непосредственных (гомо- или гетеросексуальных) участников, не подпадают под действие законов. Особенно, если учесть, что (как свидетельствует наш терапевтический опыт) для большинства из вышеупомянутых («отклоняющихся от стандарта») лиц это, возможно, единственный способ получения сексуального удовлетворения.

Запретить им это? Только «делай как я», даже если тебе это не нравится, не приносит удовлетворения и вызывает отвращение? Мой коллега Альфред Щеголев недавно подверг справедливой критике почти устоявшееся понятие «нетрадиционной сексуальной ориентации».

Сексуальное влечение (в отличие, например, от народных промыслов, специфики национальной скульптуры и живописи или этнических праздников) не может быть описано в понятиях «традиции». Данный термин может применяться только к явлениям культуры, но не к физиологии.

В упомянутом выше определении кроется заведомый стигматизирующий смысл: «это вне нашего культурного пространства». Не буду упоминать множество всемирно известных имен, которые в этом случае следовало бы исключить из сокровищницы мировой культуры. Нравится это кому-то или нет, но культура у нас одна, и она общая для гомо- и для гетеросексуалов, хотя не стоило бы однозначно отрицать и определенные субкультурные особенности, присущие обеим группам.

Попытки приобщения к гомосексуальному опыту

От моих пациентов мне известно, что некоторые люди, в том числе из карьерных побуждений или в результате череды неудач в построении гетеросексуальных отношений, пытались «приобщиться» к гомосексуальному опыту, но не испытали при этом ничего, кроме отвращения, и даже воспоминания об этом опыте были им омерзительны. Почему бы не допустить, что и гомосексуалы испытывают аналогичные чувства при попытках стать такими, как все?

Упоминание «карьерных побуждений», безусловно, спровоцирует вопрос, который мне задавали неоднократно: существует ли гомосексуальное лобби в выборных и административных органах? Существует, точно так же, как и другие лобби национальных, конфессиональных и прочих меньшинств. Попытаемся запретить их все или выборочно? И если да, то какие и каким образом? Закон о лоббировании, даже в его стандартном варианте, обсуждается уже второе десятилетие.

В нашем законодательстве и социальных установках существует множество «неурегулированных» вопросов. Например, как квалифицировать ситуацию, когда в сексуальные отношения по обоюдному согласию вступают двое несовершеннолетних, исходящих из обычного познавательного интереса, любопытства или даже искренне любящих друг друга? По данным независимых экспертов, в возрастной группе 14–18 летних таковых сейчас уже не менее 70 %. Причем родительская и даже педагогическая мораль уже давно демонстрирует самое снисходительное принятие такого варианта отношений.

Возможна ли эпидемия гомосексуализма?

Еще несколько вопросов, требующих дальнейшего обсуждения. В странах, где гомосексуальность вне закона и даже считается преступлением (как это еще недавно было в России), гомосексуальная ориентация обычно представляется и подается всеми доступными СМИ как серьезная угроза обществу, как некая зараза. При этом, вероятно, исходят из убеждения, что гомосексуальность может распространяться в обществе путем заражения, как инфекция, угрожая подрастающему поколению и всем общественным институтам, включая семью и брак. Однако менее поверхностные наблюдения показывают, что гетеросексуалы не становимся гомосексуалами от взаимодействия с последними – и наоборот. Мы не заражаем их нашими сексуальными предпочтениями, и они не заражают нас: мы существуем в параллельных сексуальных мирах.

Касаясь профессиональных вопросов, нужно отметить, что даже в тех странах, где гомосексуальность (по взаимному согласию взрослых) не карается законом, как ни странно, многие психотерапевты и даже отличающиеся широтой взглядов аналитики все еще считают, что любая гомосексуальность симптоматична (то есть патологична).

Такие специалисты, безусловно, лелеют тайные надежды превратить (!) своих гомосексуальных пациентов в гетеросексуальных. А некоторые из моих коллег даже открыто провозглашают это целью терапии. Сразу хотел бы отметить, что само слово «превратить» – это нечто из сказок о Царевне-лягушке или Коньке-горбунке, что-то, связанное с колдовством или магией, и не может иметь никакого отношения к терапии. Потому что никаких превращений здесь не происходит (нужно еще раз отметить, что в данном случае мы говорим только об истинной гомосексуальности – не ситуационном, а психобиологическом выборе, не зависящем от желания или нежелания конкретного человека).

С точки зрения патологии

Даже если (с большими оговорками) принять, что гомосексуальность патологична, нужно всегда помнить, что такие симптоматические «неординарные решения» обычно вызревают десятилетиями. Их корни глубоко сокрыты в самом раннем детстве, в большинстве случаев отражая – пусть и патологический, но, опять же, – единственно возможный способ приспособления к жестокой реальности, который ребенок смог найти перед лицом обстоятельств, непреодолимо неблагоприятных для успешного гетеросексуального развития.

Чаще всего это происходит в период, когда ребенок еще не задумывался о принятии той или иной сексуальной роли, и она могла быть фатально навязана ему в гомосексуальном варианте как грубо физически, а затем и психологически, так и – гораздо чаще – исключительно психологически. Но когда мы сталкивается с нашими пациентами, даже в случаях ложной гомосексуальности эта роль уже принята, и, как правило, принята как единственно возможная. И что же, будем наказывать невиновных, которые и так страдают от того, что они другие?

Пару десятилетий назад в некоторых странах Западной Европы проходила острая дискуссия по вопросу, может ли гомосексуальная личность быть психотерапевтом. Не буду углубляться в ее содержание, и только сообщу итог: оказалось, что может. И это правильно. Когда позднее мне приходилось читать работы коллег, которым пытались отказать в свободе выбора профессии, я мог отметить их высокий, средний или недостаточно солидный уровень теоретических построений или обобщений, но сексуальная ориентация авторов меня вообще не интересовала.

Точно так же, как и в случаях, когда мы восхищаемся шедеврами музыкального, живописного или литературного творчества людей с традиционной или нетрадиционной сексуальной ориентацией. Добавлю, что в ряде случаев последние – это люди тонко и глубоко чувствующие и понимающие, в том числе чуждые им гетеросексуальные проблемы. Как-то я спросил одного из своих выдающихся коллег, как ему удается так тонко подмечать многие нюансы отношений между мужчинами и женщинами, и получил ответ: потому что он никогда в них не участвовал, а наблюдал исключительно со стороны.

В моей практике были лишь единичные пациенты, которые обращались по поводу сомнений в своей гомосексуальной идентификации. Остальные гомосексуалы приходили с обычными общечеловеческими проблемами: депрессия, несчастная любовь, отношения с родителями, кризис карьеры, творчества и т. д. В абсолютном большинстве случаев это обычные во всех отношениях люди, более или менее талантливые или вообще бесталанные, приятные и не очень, но всегда (в дополнение к типичным общечеловеческим проблемам) страдающие от нашего остракизма, отгораживаясь от него показным пренебрежением к нашим полупрезрительным желаниям во что бы ни стало сделать их такими, как все.

Воспитание или природа?

Воинствующий читатель-гетеросексуал здесь должен воскликнуть: «А, значит, все-таки не Природа, а некие детские травмы, недостатки воспитания, так сказать!». Нет, все-таки скорее Природа, так как у пациентов-гетеросексуалов мы сталкиваемся с точно такими же проблемами и точно такими же детскими травмами (в том числе сексуальными), но они при этом все равно остаются гетеросексуалами.

В истории жизни гомосексуалов очень нередки ситуации, когда их родные пытались во что бы то ни стало разрушить их (как правило, уже сложившиеся) любовные отношения с представителем своего же пола. Абсолютно понятно, что эти люди (родители, братья или сестры) исходили из самых добрых – с их точки зрения – побуждений. Но мой длительный терапевтический опыт показывает, что в случаях, когда такие попытки удавались (нередко с реальными угрозами и даже криминальными действиями в отношении другого гомосексуального партнера), это порождало тяжелейшие депрессии или даже более серьезные психические и поведенческие расстройства, вплоть до суицидов. И когда кто-то обращается с вопросами, как вернуть сына или дочь в гетеросексуальное сообщество, всегда уместно предостережение: готовы ли эти чадолюбивые родители к тому, что могут полностью утратить психологический контакт с ребенком или потерять его совсем?

Безусловно, разрыв со своим гомосексуальным партнером (инспирированный кем-то или случившийся по тем же многочисленным основаниям, как и в среде гетеросексуалов) далеко не всегда фатален, и большинство с этим справляется, так же как и большинство других людей. Обычно это происходит после обретения нового или возвращения к старому гомосексуальному партнеру. В целом, если мы хотим остаться на гуманистической позиции, нужно объективно признать: гомосексуалы (с нашей точки зрения) неизлечимы, а с их точки зрения – они здоровы! Так же, как и мы, – гетеросексуалы. А попытки проповедовать или пытаться побуждать кого-то отказаться от удовлетворения своих влечений вряд ли обоснованы.

Обращение к широкой аудитории адресуется мной, прежде всего, родителям и близким: гомосексуал – это не раковый больной и не больной СПИДом, но если вы будете пытаться «лечить» или «перевоспитывать» своего (с вашей точки зрения, «извращенного») ребенка, повторю еще раз: вы можете потерять его не только в социальном, но и в физическом смысле, и с такой же обреченностью, как при вышеупомянутых, во многих случаях неизлечимых болезнях.

Они всегда ненормальные

Очень распространено мнение, что они почти все ненормальные. «Они», то есть, все, кто «не мы», всегда ненормальные. С одной стороны, это естественно, что мы идеализируем гетеросексуальность. Но психопатологам хорошо известно, что гетеросексуальность также ни в коей мере не защищает от психопатологических и прочих расстройств. Нужно признать, что никакая психотерапия не способна восстановить гетеросексуальные цели для гомосексуальных пациентов, более того – никакой психотерапевт не имеет права специально (в явной или скрытой форме) навязывать пациентам свою систему ценностей, политические или сексуальные предпочтения. В психоанализе таких называют «делателями» – не самая лестная характеристика для специалиста.

Слово «извращение» всегда имеет уничижительное значение, подразумевая под собой некую деградацию или обращение чего-либо во зло – во всяком случае, никто никогда не слышал, чтобы что-то было «извращено в хорошую сторону». Но мы, терапевты, хорошо знаем, что многие психологические симптомы, не исключая и отдельные случаи гомосексуальности, являются специфическими способами адаптации к миру и себе, в ряде случаев позволяющими избежать более тяжелого психического страдания.

Откуда берутся проблемы и комплексы

Анализируя проблемы и комплексы наших пациентов, их глубинное значение и причины их возникновения, мы очень часто обнаруживаем, что в их основе лежат специфически детские сценарии разрешения конфликтов, связанные с ситуациями утраты. При этом утраты не кого-то, а самого себя как единственно возможного способа избегания непереносимой душевной боли.

Столкнувшись с трудностями человеческого существования и с патологическими паттернами поведения (нередко весьма далеких от идеала) родителей или других взрослых, ребенок ищет и изобретает пути выживания, чтобы сохранить себя как личность, в формировании которой особую роль играет ее сексуальность. А поскольку его интеллектуально-волевая сфера еще не сформирована, он принимает преимущественно психоэмоциональные (далекие от взрослой рациональности) решения, где любовь и ненависть, привязанность и отвращение трудно дифференцируемы, а порой и просто неразличимы. В некоторых случаях эти решения оказываются определяющими для всей последующей жизни.

Надо сказать, что многие из проблем наших пациентов в сфере гетеросексуальных отношений в абсолютном большинстве случаев также имеют свои истоки в далеком (детском) прошлом и в целом они не более понятны, чем вопросы гомосексуального выбора.

А существуют ли все-таки извращения? Безусловно. И в нашей гетеросексуальной среде, и в гомосексуальной. Их перечень и описание легко найти в Интернете, но его стоило бы пересмотреть и существенно сократить. Конечно, это не касается педофилии и любых попыток вовлечения в гомо- или гетеросексуальные отношения несовершеннолетних, которые должны строго караться по закону. Но напомню, что еще совсем недавно даже детская мастурбация относилась к половым извращениями, а сейчас чаще упоминается как сексуальная девиация (то есть болезненное отклонение от общепринятых норм поведения), хотя на самом деле это естественная стадия развития взрослой сексуальности.

Эротические сценарии неосексуальности

Многообразие неизвращенной взрослой гетеросексуальной активности известно и многократно подтверждается нашей практикой. Наши пациенты описывают бесконечное разнообразие эротических сценариев, включающих переодевание в одежду противоположного пола, использование фетишей и всяческих приспособлений, садомазохистские игры и т. д., которые играют роль специфической прелюдии к сексу, разжигающей страсть как в случайных, так и в стабильных любовных отношениях. Такие практики, естественно, не порождают конфликтов, так как они не воспринимаются как навязанные или необходимые условия сексуального наслаждения – в принципе, можно обойтись и без них, и чаще – обходятся. Эти тенденции и практики моя выдающаяся коллега Джойс МакДугалл, у которой мной заимствованы многие из излагаемых идей, в свое время определила как неосексуальности.

Рубенс. «Похищение Ганимеда», 1636

Специалистам хорошо известно, что определенная часть гетеросексуальных пациентов стабильно вынуждена придерживаться исключительно фетишистских или садомазохистических сценариев, так как их сексуальные отношения могут доставлять удовольствие только в этой (нередко строго ритуальной и единственной) форме.

В тех случаях, когда эти сценарии эротического театра устраивают обоих партнеров и являются единственными условиями, позволяющими им достигать чувственного наслаждения, опытный аналитик никогда не будет рекомендовать им избегать этих неортодоксальных вариантов, хотя, с точки зрения обыденной морали, они могут показаться извращениями. Напомню, что 3. Фрейд рассматривал гомосексуальность как инверсию, то есть как особую сексуальную установку, а не как перверсию, то есть извращение.

Вообще, особенности сексуального предпочтения становятся проблемой, требующей вмешательства специалиста только тогда, когда сам человек ощущает, что традиционная или типичная для него форма сексуальности не доставляет ему или ей удовольствия или даже причиняет страдание. Характерно, что с последним вариантом проблемы чаще обращаются женщины.

Эти же проблемы, правда, в несколько ином варианте, иногда возникают у геев и у лесбиянок, когда они (в угоду мнению семьи, общественной морали или религиозным принципам) предпринимают попытки вступить в гетеросексуальные отношения. Обычно такие ситуации сопровождаются тяжелыми внутренними конфликтами и неизбывным чувством вины или стыда за свое несоответствие ожиданиям дорогих и близких людей. Тем не менее в некоторых случаях попытки слома (точнее, разрыва) уже сложившихся гомосексуальных отношений бывают относительно успешными, даже несмотря на то, что они были единственными, приносящими удовольствие, а иногда – единственными, где воплощались надежды на любовь.

Выражением «относительно успешными» мне хотелось подчеркнуть, что это позволяло избежать морального осуждения ближайшего окружения, а иногда – обрести желанный опыт материнства или отцовства, но не было синонимом обретения душевного комфорта и счастья. Есть и другие варианты. Например, так же, как некоторые гетеросексуалы чувствуют в себе скрытых гомо-, так и последние иногда приходят к заключению, что они являются «латентными» гетеро-. Но таких меньшинство.

Роль родителей и семейного окружения

Большинство гомосексуальных мужчин и женщин считают жизненно важным сохранять свою гомосексуальную идентичность и ориентацию. И с учетом всего вышеизложенного нам следовало бы признать, что они правы. Что подталкивает нас к излагаемой здесь психологической гипотезе гомосексуальности, кроме уже упомянутых в самом начале фактов? Во-первых, определенное сходство эдипальных конфликтов и отношений гомосексуально ориентированных пациентов с их эдипальными объектами – матерью и отцом.

Такие пациенты (что примечательно – и мужчины, и женщины) обычно рассказывают о чрезмерно близких (эмоциональных и телесных) отношениях с матерью, иногда с выраженным инцестуозным или садомазохистическим подтекстом, и об отце, который воспринимался как ничтожество или вообще не допускался в своей мужской (реальной или символической) роли в эдипальный «треугольник» (мать-ребенок-отец). В некоторых случаях из этих эдипальных отношений исключалась мать. Но в итоге эдипальные отношения исходно строились как диадные (только «мать-ребенок» или только «отец-ребенок»), а следовательно, исходно ущербные.

Мной было описано несколько рассказов пациентов (возможно, отчасти продиктованных их детскими фантазиями, а возможно и нет) о совращении их родителями (или приемными родителями) того же пола или другими ближайшими родственниками в раннем детстве. Такие случаи происходили нередко в полных семьях, при этом родитель противоположного пола иногда появлялся в таких историях в роли якобы ничего не замечавшего «соучастника».

В других случаях в процессе работы с нашими пациентами мы сталкиваемся с мучительным описанием материнского пренебрежения ребенком, особенно когда мать не только не скрывала, а демонстративно садистически подчеркивала, что она вовсе не мечтала об этом мальчике или девочке, а все свои мечты и надежды связывала исключительно с ребенком противоположного пола. И ребенок «менял пол», чтобы угодить матери. Иногда это осуществлялось путем гомосексуальной идентификации, а иногда – и реальной (хирургической) сменой пола.

Мне приходилось наблюдать несколько человек после таких операций, и должен признать, что они не выглядели более счастливыми, чем те, кто «предпочел» гомосексуальный выбор. Психосоциальные аспекты выбора иной сексуальной роли (независимой от анатомического строения своего тела) – это очень болезненная и в ряде случаев даже трагическая проблема.

1.Отчет о первом частном психоаналитическом собрании в Зальцбурге 27 апреля 1908 года (текст). ⁄ Сост. и реф. Отто Ранк ⁄ Пер. с нем. – Ижевск: ERGO, 2011. – 40 с.

2.Через год этот доклад был опубликован под заголовком «Замечания об одном случае невроза навязчивости», сейчас более известный как «Человек-крыса». Фрейд 3. Собр. соч. в 26 томах. Т. 4. Навязчивые состояния. Человек-крыса. Человек-волк. ⁄ Пер. с нем. С. Панкова. – Санкт-Петербург: Восточноевропейский институт психоанализа, 2007. – 320 с.

3.Джонс Э. Рационализация в повседневной жизни. // В кн.: Отчет о первом частном психоаналитическом собрании в Зальцбурге 27 апреля 1908 года (текст). ⁄ Сост. и реф. Отто Ранк ⁄ Пер. с нем. – Ижевск: ERGO, 2011. – С. 19.

4.Решетников М.М. Месть и ненависть в терапевтическом процессе. В кн. Решетников М.М. Трудности и типичные ошибки начала терапии. – Санкт-Петербург: Восточно-европейский институт психоанализа, 2009. – С. 183–197.

5.Обращусь еще раз к истории. Как бы мы ни ненавидели фашизм, у него была выдающаяся эстетика. Более того – к созданию этой эстетики были причастны далеко не последние европейские умы. И это также должно напоминать об ответственности интеллектуалов перед историей

6.Лихтенберг Георг Кристофер (1742–1799) – выдающийся немецкий ученый и публицист.

7.Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности ⁄ Пер. с англ. П.С. Гуревича. – Москва: ACT, 2007. – 624 с.

8.Фрейд 3. Влечения и их судьба. // 3. Фрейд. Собр. соч. в 10 томах. Т. 3. Психология бессознательного. Под ред. А.М. Боковикова и С.И. Дубинской. – Москва: ООО «Фирма СТД», 2006. – С. 79–111.

9.Психология и психопатология терроризма. Гуманитарные стратегии антитеррора. // Сборник материалов международной конференции под ред. М.М. Решетникова. – Санкт-Петербург: Восточно-европейский институт психоанализа, 2004.– 312 с.

10.Интервью проф. Дж. Фокса «Российской газете» от 15.12.2012 в связи с очередной массовой бойней в начальной школе «Сэнди Хук» (США), когда были расстреляны 28 человек, в том числе 20 детей в возрасте от 5 до 10 лет.

11.Заслуживает упоминания также монография Л. Берковица (2001) и особенно его тезис по поводу идеи свободной продажи оружия: «Оружие не только допускает насилие, оно его стимулирует. Палец нажимает на курок, но и курок может нажать на палец» (Берковиц Л. Агрессия: причины, последствия и контроль. ⁄ Пер. с англ. – Москва: Еврознак, 2001. – 512 с.).

The free sample has ended.