Read the book: «Север и оружие»

Серия «Библиотека „Русского охотничьего журнала“» основана в 2013 году

В книгу включены фотографии, выполненные А. Агаповым, Д. Бахолдиным, Д. Блудовым, В. Бобко, А. Гаманом, Ю. Даниловым, С. Еремеевым, Е. Карякиным, В. Котовым, А. Кречмаром, Т. Крокуновой, Д. Лапиным, Д. Мейнардом, Н. Павловым, Д. Поляченко, А. Поповым

Фотографии, авторство которых не указано, выполнены автором

2-е издание, с изменениями в оформлении. 1-е издание вышло в 2010 году

Введение

Я один из последних охотников старых времён. События, свидетелем которых я был, вновь пережить невозможно. И дичь, и местные племена в том виде, как я их знал, исчезли. Уже никто никогда не увидит огромные стада слонов, никто не услышит воинственных криков копейщиков племени масаи, когда они прочёсывали кусты, чтобы уничтожить львов, нападавших на их скот; мало кто может сказать, что он был там, где никогда не ступала нога белого человека. Старой Африки нет, и я был свидетелем её конца.

Дж. Хантер. «Охотник»

– У нас есть оружие! – говорит мальчик Семён, протягивая мне старую однозарядную мелкокалиберную винтовку ТОЗ-16. Ей больше сорока лет, воронение на стволе давно потёрлось, приклад выглядит серым и выщербленным, как доисторическая берцовая кость мамонта, найденная в торфяном обрыве. Проведя пальцами по толстому, как ломик, стволу, я нащупываю несколько очень характерных колец от раздутий: в ствол попадал снег или мусор, а может быть, в нём застревала пуля от некачественного патрона и кто-то из родственников Семёна выбивал её следующим выстрелом. Но самым интересным в этом оружии представляется затвор: его рукоятка давно отломана, видимо при попытке вытащить заевшую гильзу ударом о дерево. В стебле затвора сделано отверстие (вероятно, ручным сверлом), и он теперь «управляется» толстым гвоздём, привязанным за верёвочку к шейке ложи.

Но это оружие (я пишу без кавычек!) в умелых руках по-прежнему смертельно опасно. И выполняет свою важнейшую функцию – поражать цель. Возле яранги лежит свежее мясо – нога снежного барана, две бараньи головы. Взяв «мелкашку» из моих рук, мальчик убегает в тундру и, пока я фотографирую яранги, возвращается с только что застреленной куропаткой. При этом я замечаю, что возле яранги он предусмотрительно разряжает винтовку – всё тем же гвоздём на верёвочке…

Семён – оленевод. Не мальчик из стойбища оленеводов, а именно оленевод. Ему двенадцать лет, он живёт в тундре всю свою сознательную жизнь. Он родился после 1991 года, поэтому избежал насильственной отправки в интернат, как его соплеменники в 1950-1980-е годы.

Совсем недавно охота была занятием всех.

По-моему, у Семёна даже нет метрики.

Кроме того, Семён не знает, что на нарезное оружие (да и на любое другое) в городе требуется масса бумаг. И он совершенно точно не сможет их оформить.

Но тем не менее старая малокалиберная винтовка выглядит в руках Семёна как продолжение его тела.

А через шесть дней я стою перед витриной очень передового охотничьего магазина в губернском городе М. Я интересуюсь, сколько стоит патрон для отечественной винтовки Мосина, той самой, которой не так давно исполнилось сто пятнадцать лет. Сорок пять рублей.

– Хороший патрон, – говорит владелец магазина Александр, достаёт один из витрины, и искусственный свет играет на аккуратной каннелюре гильзы. – Да, дорогой. Но ведь охота – это занятие не для бедных…

И я снова вижу, как раскосый смуглый мальчик Семён, едва достающий мне до плеча, ловким движением пальцев схватывает висящий под прикладом гвоздь, передёргивает затвор «мелкашки», вскидывает её и стреляет.

А ведь было время, когда охота не считалась занятием только бедных или богатых людей. Она была занятием всех.

И это время не так уж от нас далеко, как может показаться сегодня.

Вопреки распространённому утверждению, подавляющее число северных аборигенов Евразии жили не охотой. Их основным занятием было оленеводство¹. Охотниками были только эвенки, известные в старинной российской этнографической традиции как тунгусы. Но и они использовали оленей в качестве средства передвижения, а также как ограниченный ресурс мяса и шкур.

Охотниками были те, кто пришёл на Север до них…

Совершенно точно были охотниками люди, двинувшиеся на Север из своей тропической африканской прародины. Совершенно точно были охотниками люди, построившие хижины из костей гигантских животных на Южнорусской равнине и на Алтае. Точно так же были охотниками первопоселенцы Алдана. И, уж несомненно, охотниками были люди, впервые перешедшие в Новый Свет по травянистым равнинам Берингова сухопутного моста и вышедшие на свободный простор равнин Северной Америки.

Охотниками были первые русские люди, пробившие свою дорогу в Сибирь. Более того, именно благодаря охоте – охоте на одного лишь пушного зверя – Сибирь сегодня считается неотъемлемой частью России. Вы когда-нибудь задумывались, почему карта нашей страны в азиатской части практически совпадает с картой обитания соболя? Вот то-то же…

Охотниками были все без исключения участники северных экспедиций. Были охотники-промысловики и охотники-спортсмены.

О самых известных из них я постараюсь рассказать в этой книге.

Читатель может в какой-то момент посетовать, что под понятием «Север» в этой книге имеется в виду необычный регион – от Карелии через всю страну наискосок до Уссурийского края, который, как известно, находится на широте Северного Кавказа. Что поделать! Природа оказалась немного несправедлива к нашей стране, и если север европейской части почти до самого Урала испытывает влияние Гольфстрима, то восточное побережье России омывается другими морскими течениями, которые несут холод, а не тепло. Поэтому область с суровым климатом в северной части Евразии (львиную долю которой занимает Россия) выглядит немного «скособоченно».

Далёкие северные посёлки – места, в которых сохранилась оружейная культура простых людей России.

Что такое «Север» в понимании автора этой книги? Строго говоря, вся территория Российской Федерации находится далеко от экваториальной зоны между тропиками Рака и Козерога, которую принято отождествлять с «Югом». Но при этом надо заметить, что «Югом», даже в значительном приближении, не являются даже такие признанно «субтропические» для российского школьника территории, как Уссурийский край. Снег ложится в Приамурье раньше, чем в Подмосковье, а в южном Сихотэ-Алине в январе стоит такой холод, что ему не позавидует и Колыма. Лично я отнёс к «Северу» область распространения вечной мерзлоты (кстати, в соответствии с отечественным законодательством). Иногда в тексте встречаются исключения: я привожу примеры из практики охот в Центральной Азии и даже на африканском континенте, но всегда оговариваю их специально.

Кроме того, большое количество ссылок на традиционные африканские охоты я поместил в первую главу первой части – там, где повествуется об «охотниках на мамонтов». Что ж, раз уж нам не довелось застать вживе ни мамонтов, ни охотников на них, то будем исходить, как выражаются исследователи, «из ближайшего приближения». Так на страницах этой книги появились пигмеи бамбути и зулусы матабеле.

Другое отступление от тематики Севера я делаю, когда начинаю говорить об оружии исследовательских экспедиций. Дело в том, что больше всего документов сохранилось о среднеазиатских путешествиях, которые снаряжались на средства Военного министерства Российской империи. При этом принципы вооружения экспедиций оставались примерно одинаковыми – что для Н. М. Пржевальского, искавшего путь в Тибет через пустыню Гоби, что для Джона Франклина, отправившегося на поиск Северо-Западного прохода среди неласковой природы и недружелюбных племён.

Кроме того, сразу надо оговориться, что, рассказывая об охоте на Севере, я имею в виду прежде всего охоту на крупного и пушного зверя. Я практически не касаюсь здесь особенностей добычи многочисленных северных птиц – это сделает кто-нибудь другой в совершенно другой книге.

Вся история северной охоты – рассказ о том, как люди пытались превратить её в производство. Сперва этим «производством» стали коллективные охоты на лосей, северных оленей и бизонов, затем последовала организация артельного промысла на пушного зверя (нашедшая своё конечное оформление в создании госпромхозов). А в самое последнее время организация производства коснулась и такой охотничьей ветви, как спортивная охота. И если на ещё не освоенных северных равнинах по-прежнему остаётся место фортуне, то в Альпах, Карпатах, Намибии и ЮАР уже вырастает десятое поколение дичи установленных кондиций, предназначенной пасть от меткого выстрела охотника за трофеями. Прежняя охота, с многомесячными экспедициями, лишениями и бесчисленными бесплодными попытками выследить определённого зверя, неминуемо уходит в прошлое.

Но должен сказать, что и в своём современном обличье охота продолжает оставаться охотой! И даже в парковых австрийских лесах и на намибийских ранчо за удачей остаётся последнее слово.

Итак, мой рассказ о том, как люди на протяжении всей своей истории пытались подчинить себе Удачу…

Автор выражает благодарность А. Агапову, В. Аксёнову, В. Арамилеву, Д. Бахолдину, Д. Блудову, Я. и О. Бобылевым, Г. Бронштейну, А. Вайсману, А. Гаману, М. Гунченко, Э. Гунченко, А. Гуриеву, Ю. Данилову, С. Демидовичу, В. Дунаеву, С. Еремееву, К. Еськову, В. Зерзикову, А. Каликину, Е. Карякину, А. Кляцыну, А. Кречмару, Т. Крокуновой, Д. Лапину, А. Лебединцеву, С. Мартынову, Д. Матросову, М. Милчеву, С. Минькову, А. Мохину, О. Мочаловой, Н. Павлову, Д. Поляченко, А. Рузанову, А. Сакулину, С. Соколову, В. Соловью, В. Статкевичу, А. Трофимову, Е. Шевченко, Н. Шевченко, А. Шеру, а также Ursula Rack и Johan Schimanski из Музея арктических исследований Альфреда Вегенера в Вене, помогавшим мне рассказами из своего опыта и просто консультациями при написании этой книги.

Михаил Кречмар

Часть I
Охота как жизнь

Глава 1
Охотники на мамонтов

К Великому льду

Освоение Севера с самых первых шагов человека было тесно связано с охотой. Более того, именно охота и увела первобытного человека в смешанные леса и далее – в тундростепи и тундры, на самый край Великого льда – ледяного щита севера Европы, сибирских горных стран и Кордильерского и Лаврентийского ледяных щитов.

Конечно, африканские саванны и джунгли Индокитая, в которых до того обитали предки современного человека, предоставляли этим приматам очень широкие возможности для разнообразия их меню. Более того, изначально предки человека были существами скорее растительноядными, нежели поедателями мяса. Благо, условия предоставлялись для этого замечательные! Но по мере того как люди стали продвигаться на север, мясо начало занимать в их рационе основное место.

Вообще процесс перехода наших предков с преимущественно вегетарианской пищи на рацион со значительным количеством мяса – один из ключевых в истории становления современного человечества как вида. Вполне возможно, именно переход от собирательства к охоте и послужил причиной метаморфозы, результатом которой сегодня являемся мы с вами.

Одновременно с этим способность к активному убийству животных и овладение огнём позволили первобытным людям освоить территории, где долго царили холода.

Согласно существующим научным воззрениям предки современных людей покинули рифтовые равнины Восточной Африки около шестидесяти тысяч лет назад. А тридцать тысяч лет назад племена, преодолевшие Ближний Восток, Двуречье и горы Памира и Гиндукуша, достигли Центральной Азии, откуда (из района современных Уйгурии и Алтая) и расселились по всему Северному полушарию. Именно там сформировалось два северных потока миграции, один из которых достиг Фенноскандии, а мигранты из другого потока преодолели Берингийскую сушу и в итоге заселили оба американских континента.

Общий облик нашей планеты в этот геологический отрезок времени сильно отличался от современного. Значительную часть Европы и Северной Америки прикрывали массивные ледяные шапки, чем-то напоминающие антарктические льды.

Карта четвертичного оледенения.

ИСТОЧНИК: КРАТКАЯ ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ, Т. 4.

Надо сказать, что ледники тогда не представляли собой такого сплошного (как бы сказали географы – зонального) ледяного покрова на всей планете начиная от определённого градуса северной широты, как это сейчас происходит в Антарктиде.

Главная евразиатская ледяная «бляха» диаметром в несколько тысяч километров и толщиной ледяного покрова в сотни метров закрывала Фенноскандию, большую часть северной Европейской России и Западной Сибири и доходила до устья Хатанги. Другая, такая же, лежала на всей современной Канаде, закрывая доступ к плодородным равнинам Центрального Запада.

Очертания побережий также были иными. Практически всё, что сегодня является шельфом северных берегов Америки и Евразии, было сушей. Там, где сегодня проходит восьмидесятикилометровый канал Берингова пролива, протекала огромная река, такая же, как Амур или Лена, и Анадырь с Юконом являлись её притоками. Огромные равнины (располагавшиеся там, где сейчас перекатываются волны Северного и Берингова морей, а также Северного Ледовитого океана) походили на нынешние африканские саванны с развитой злаковой растительностью (в науке они приобрели наименование «тундростепи»). И эти саванны давали пишу огромным стадам крупных травоядных млекопитающих – от сайгаков, карликовых лошадей и верблюдов до мамонтов.

Мамонтовая тундростепь окаймляла Великий лёд с юга, востока и запада, а дальше росла хвойная северная тайга…

Первые «северяне» продвинулись к полярным равнинам где-то около пятнадцати-двадцати тысяч лет тому назад. Конечно, они не были предками современных ненцев, нганасан, саамов, тем более чукчей и якутов. Все современные северные народности появились на своей нынешней родине максимум два тысячелетия тому назад (исключение составляют лишь эскимосы). Прав был Бубер, утверждавший, что «абориген является лишь предыдущим завоевателем».

Кто были первопоселенцы этих земель, мы, скорее всего, никогда не узнаем. Становища их семей медленно перекочёвывали к северу, причём процесс этот был периодическим – то ускорявшимся в тёплые года, то застывающим на месте. Иногда после пары неблагоприятных сезонов главы родов поворачивали обратно. Вряд ли они встречали на местах прежних кочёвок других людей, которые могли бы не пустить их обратно: даже в наше время на Севере ещё существуют территории, где нет человеческих поселений в радиусе ста и более километров, так что уж говорить о том периоде, когда люди только начинали расселяться по поверхности планеты…

Расселение человека по поверхности нашей планеты.

ИСТОЧНИК: Т. MOTOKAWA, «ELEPHANT'S TIME, RAT'S TIME».

Возможно, человек вынужден был держаться ближе к краям Великого льда по одной важной причине, которой мы, живущие в городах и под крышей, не придаём значения. Это кровососущие насекомые, гнус. Не стоит думать, что наши предки были более устойчивы к их укусам, чем мы, сегодняшние. Да это и невозможно: комары, мошки и мелкий гнус стремятся облепить каждый свободный участок кожи теплокровного существа (особенно если он лишён шерсти), забиваются в нос, уши и в любые другие отверстия на теле. Крупные млекопитающие – лоси, олени и многие другие – безумеют от массированной атаки этих существ. Мне приходилось наблюдать, как группы северных оленей сутками выстаивали на бесплодной, конической, как перевёрнутая воронка, вершине горы, лишь иногда смещаясь вокруг неё в зависимости от смены направления ветра. Так они спасались от засилья комаров в речных долинах. Положение отягчается тем, что большая часть кровососов вырабатывает антикоагулянты и впрыскивает их в организм, когда высасывает кровь. А значительное количество впрыснутых в кровь антикоагулянтов приводит к физическому ослаблению жертвы, а иногда даже к смертельному исходу. Поэтому люди, как и большинство теплокровных существ, старались следовать по обдуваемым гребням возвышенностей, долинам рек, по которым двигались воздушные массы, и непосредственно возле кромок ледников (холод отгонял кровососов)².

Охотник и его добыча

Надо сказать, что эта часть стратегии передвижения людей на Севере должна была полностью совпадать с поведенческой стратегией массовых травоядных, таких как сайгаки, бизоны, дикие лошади и северные олени. Именно они стали для древнего северного человека основной пищей, источником одежды и, более того, своеобразным пропуском на новые, не освоенные людьми территории.

Вопреки широко распространённому мнению, именно северный олень, сайгак, дикие лошади, а также (в меньшей степени) лось и бизон служили основной добычей первобытных охотников Севера. Довольно сомнительно, чтобы большие человеческие общности могли быть специализированными «охотниками на мамонтов». Мамонт и другие представители так называемой мамонтовой мегафауны если и становились добычей древнего человека, то нерегулярно – вероятнее всего, только в периоды сезонных миграций.

Изображение бизона, сделанное древним человеком.

Костные останки, которые находят на стоянках древнего человека по всей Северной Евразии и Америке (за исключением специализированной культуры жилищ из мамонтовых костей), принадлежат преимущественно сайгакам, лошадям, оленям и бизонам. Но при этом роль северного оленя (на сегодняшний день – самого массового вида тундровых копытных) тоже сильно преувеличена. Об этом говорят раскопки стоянок первых американских поселенцев на Аляске – стоянок Ненана, Денали, Меса или Мит-Маунтин. Кочевники северных равнин, как показывают исследования в центральной части хребта Брукса, на оленей в те времена не охотились. Судя по костным останкам, которые удалось обнаружить на этой территории, северные олени составляли не более трёх процентов от всего количества обитавших там животных (в настоящее время – более девяноста). Но северные равнины – ныне затопленные, а тогда травянистые – обладали биологической продуктивностью, сравнимой с богатством саванн, и «прослойка» зверей, не относившихся к категории мегафауны, была достаточно внушительной, так что скучать редким охотникам не приходилось. Самыми многочисленными были крупные бизоны. Именно они и становились жертвами палеоиндейцев Аляски. Северные олени и овцебыки заселили эти территории значительно позже, когда сменился тип растительного покрова (злаковая тундростепь сменилась арктической тундрой), а большая часть людей откочевала к югу.

Существовали специализированные группы родов (я бы поостерёгся употреблять здесь слово «племена»), охотившиеся на пещерных медведей и, возможно, на тех же мамонтов. Но это можно с полным правом отнести к разряду экзотики.

Дело в том, что одним из видов регулярной добычи палеолитического человека был пещерный медведь. Собственно говоря, существовало два вида пещерных медведей, и, как утверждают специалисты по вымершим животным – палеонтологи, – оба были преимущественно растительноядными. Малый пещерный медведь, размером примерно с современного бурого мишку, был на редкость уродлив: с опущенным крупом, лобастой головой, маленькими глазками. Большой пещерный медведь достигал, вероятно, размеров современного белого медведя, то есть весил примерно семьсот-девятьсот килограммов. В отличие от пещерных львов эти звери были пещерными не только по названию. Пещерным был весь образ их жизни, они рождались, размножались и умирали в пещерах, выходя из них лишь для того, чтобы попастись перед их входом. Уязвимость такого медведя была очевидной, и наши предки не могли ею не воспользоваться.

Считается, что если первобытный человек и послужил причиной исчезновения каких-либо крупных млекопитающих плейстоцена, то этими зверями в первую очередь были пещерные медведи.

Фауна «каменного века» современным исследователям известна достаточно хорошо, во всяком случае не хуже, нежели животный мир эпохи динозавров. И учёные едва ли не лучше всех других доисторических видов изучили именно пещерных медведей. Причина этому – обилие их костей в местах основного обитания. Именно по костным останкам в пещерах учёные пришли к выводу, что эти звери страдали от болезней суставов, а также переломов в различных частях скелета, что было следствием постоянного пребывания в узких холодных и сырых каменных коридорах. Кроме того, у многих пещерных мишек наблюдались заметные аномалии в развитии, что, скорее всего, являлось следствием близкородственного скрещивания. Инбридинг, судя по всему, был широко распространён у обоих видов этих крупных зверей. По всей видимости, это было вызвано тем, что популяции были очень изолированы.

Однако самую главную роль в вымирании пещерного медведя сыграла деятельность древних охотников. Судя по остаткам трапез в Альпах и Пиренеях, на Урале и на Кавказе, – везде, где наши предки могли добраться до пещерного топтыгина, они превращали его в изрядный и довольно безопасный источник пищи.

Судя по раскопкам, проведённым в Малой Воронцовской пещере (близ Сочи), в этом естественном укрытии было убито и частично съедено как минимум шестьдесят пять пещерных медведей. Археологи предполагают, что палеоохотники не использовали медведя целиком, а довольствовались одной из его задних ног (чаще всего левой). Такое поведение говорит о расточительном отношении древних людей к дичи, что, с одной стороны, свидетельствует об избытке добычи, а с другой – напоминает о том, что у первобытного человека тогда не существовало традиций сбережения мясных запасов.

Доказательства охотничьей деятельности наших очень далёких предков весьма впечатляющи. Обитатели пещеры Эрд, расположенной на территории современной Венгрии, добыли не менее пятисот пещерных медведей. В пещере Нерубайской под Одессой найдены останки более чем четырёхсот пещерных мишек; рядом, в пещере Ильинской, лежат кости более полутысячи их сородичей. Судя по всему, именно пещерного медведя первобытный человек мог истребить практически полностью: зверь сам создавал условия, при которых его добыча становилась относительно несложным делом.

«Относительно» я пишу потому, что практически никто из нас, ныне живущих и сидящих за компьютером, не может себе представить, какова была эта охота на самом деле. Будучи охотником с тринадцати лет и имея за плечами не менее десяти лет «чистого» пребывания в экспедиционных условиях на Севере, я должен сказать, что, по моим наблюдениям, городские жители часто заблуждаются, говоря о простоте добывания любого живого существа в дикой природе. Любое животное – будь то полёвка, соболь, олень, медведь или мамонт – хочет жить, боится смерти и готово сражаться за свою жизнь до последнего. Даже сидящая в капкане крыса старается перед смертью укусить обидчика. Поэтому я уверен, что даже при тогдашнем изобилии дичи охота первобытных людей не была безопасной и лёгкой и не проходила без потерь для плохо вооружённых охотничьих групп.

Первопоселенцы и Америка

«Дранг нах остей» у палеоазиатских племён проходил медленно и неровно. От дюктайских стоянок в низовьях Алдана до территории Берингии – обширной суши, прорезанной долинами огромных рек, которая располагалась на месте современного Берингова моря, – предки палеоамериканцев продвигались около десяти тысяч лет.

Сейчас принято считать, что основные маршруты заселения американского континента проходили по самой тихоокеанской береговой линии. Соответственно большая часть этих следов теперь скрыта на охотоморском и берингоморском шельфах. Но проблема, может быть, ещё и в том, что материковые районы северо-востока Сибири довольно слабо изучены в археологическом плане. Конечно, наши исследования не идут ни в какое сравнение с этнографической машиной исторической науки, работающей в Северной Америке, но ведь хоть какие-то свидетельства продвижения людей по внутренним районам должны были остаться?

Тем не менее все эти свидетельства считаются ненадёжными.

Стоянки древних людей, которых принято считать первопоселенцами Америки, были стоянками охотников за копытными. Например, основной памятник культуры Меса на арктической Аляске располагается на скальном останце, возвышающемся над равниной. Скорее всего, это был наблюдательный пункт для древних охотников, следивших за приближением бизоньих стад.

Описание быта стоянки Меса в хребте Брукса сразу опровергает два расхожих мнения о первобытной Америке. Прежде всего, стоянок первобытных людей было совсем немного. Немногочисленны были и населявшие эти стоянки древние охотники. Но и фауна Нового Света не была столь обильна, как мы можем себе представить по популярным фильмам.

Когда идёшь по пляжу Берингова моря, например где-нибудь между посёлками Сиреники и Нунлигран, то понимаешь, что шагаешь по огромному единому археологическому памятнику. Свидетельства истории, рассказывающие о живших здесь людях – как в незапамятные времена, так и совсем недавно, – встречают здесь путника на каждом шагу. Вот впереди подмытый прибоем сухой спуск морены. Его вершину венчает чёрный пласт плодородной почвы. Здесь, в Приполярье, такая земля не появляется из ничего. Скорее всего, тут располагалось человеческое жильё. Отходы от пищи, экскременты людей и животных, куски кожи и древесины, использовавшиеся в хозяйстве, сгнили и проросли плотными корнями растений. Но сгнило не всё. Чуть-чуть копнув находящуюся на уровне глаз «линзу» почвы, путник достаёт из неё обломанный наконечник дротика, сделанный из бивня моржа.

По таким долинам двигались предки современных индейцев завоёвывать Америку.

Ещё триста шагов по хрустящей гальке. На горизонте прорисовываются резкие изгибы прибрежных сопок. Они нарисованы акварелью, а потом аппликацией с резкими затенёнными краями положены на блёклое размытое небо.

Интересно, такую же картину видели перед собой люди, шедшие этим же берегом десять-двенадцать тысяч лет назад?

Впереди глаз цепляется за зелёное пятно прямо на гальке. Пятно находится довольно высоко, а значит его десятилетиями могут щадить осенние мощные штормы. Посреди травы торчит одинокое ребро кита. Кто его воткнул здесь, посреди своей старой стоянки, зачем? И когда? Пятьдесят лет назад? Сто? Триста?

Путник присаживается на терраску возле устья впадающего в море ручья. Он пытается укрепить конец посоха в тонкой прозрачной дерновине. В какой-то момент прочный обугленный конец деревяшки прокапывает в грунте борозду и на свет божий высыпаются скрытые в ней несколько столетий каменные чешуйки – нуклеусы. Когда-то, давным-давно, какой-то первобытный умелец несколькими точными движениями превратил грубую заготовку из дикого камня в наконечник дротика или рубило.

Ты спускаешься вновь на гальку, и сине-зелёная летняя волна выкатывает к твоим ногам гильзы от винчестера, выстреленные в XIX столетии.

Но никем не доказано, что древние люди пересекали Берингию именно здесь, в самом узком месте, какое нам известно сейчас. Вполне возможно, что они прошли в Новый Свет южным путём, там, где сегодня вершины гор торчат Командорскими и Алеутскими островами, а реальные пути доисторических странников скрыты маслянистой массой холодной океанской воды. И уж точно они не подозревали, что совершают одно из главных географических открытий своего вида.

Когда анализируешь описания характера поселений первобытного человека на азиатской и американской стороне Берингии, невольно думаешь о том, что российские исследователи концентрировались на приморской, а американские – на материковой культуре первобытных мигрантов.

Как бы то ни было, «первые люди в Америке», пройдя по чужому материку всего несколько сотен миль (не подозревая, конечно, что это – другой материк, просто они пересекли огромную холмистую равнину), упёрлись в огромный ледник, который должен был показаться им «концом света».

Некоторое время люди существовали на этом «краю света», не видя никаких перспектив. По равнине бродили бизоны – здоровенная рогатая скотина весом около полутора тонн. Они и становились основной добычей первобытных охотников.

Кусок черепной коробки с рогами ископаемого бизона.

Бизонов паслось довольно много, но нападать на них с примитивным оружием было опасно. Куда более лёгкой добычей на американских берингийских холмах был другой вид крупных копытных – овцебык.

В этом можно увидеть иронию судьбы, но многочисленные стада могучих бизонов прискус в итоге исчезли с лица земли, а вот, казалось бы, на первый взгляд гораздо менее устойчивая популяция овцебыков сохранилась до наших дней. Это косвенным образом свидетельствует, что отнюдь не влияние человека сыграло решающую роль в уничтожении крупной фауны млекопитающих каменного века. Можно здесь также найти подтверждение гипотезы о том, что именно смена растительности сыграла решающую роль в изменении состава фауны: бизон был исключительно травоядным животным, в то время как овцебык питался листвой кустарников и лишайниками.

Однако ледяной щит, который отделил Берингию от основной части американского материка, судя по всему, не был сплошным образованием. Считается, что между Лаврентийским и Кордильерским ледниковыми щитами существовал проход – так называемый коридор Маккензи, названный по имени одной из великих рек американского Севера.

Вот по «коридору Маккензи» или же вслед за постепенно таявшими ледниками Кордильерского ледяного щита племена первобытных охотников и вырвались на оперативный простор американского континента.

Именно с их появлением на этих просторах и связаны знаменитые загадки культуры кловис.

Культура кловис

Эта культура получила своё название благодаря городу Кловис (местность Льяна-Эстакада) в штате Нью-Мексико, где впервые были обнаружены следы её присутствия.

Одна из загадок культуры кловис – в том, что период её распространения совпадает по времени с одним из самых массовых в истории Америки вымиранием животных.

Люди кловис были одними из первых насельников североамериканского континента. К определяющим признакам их культуры относятся очень тщательно изготовленные наконечники дротиков и копий, имевшие характерную технологическую особенность – жёлобообразные сколы у основания наконечника, что облегчало его насаживание на древко. Некоторые исследователи, такие как С. Васильев, считают эту особенность «первым чисто американским изобретением».

Артефакты культуры кловис.

Другой загадкой культуры кловис было её мгновенное (по доисторическим меркам) распространение по обоим американским континентам. Наконечники, относящиеся к этой культуре, были найдены в Нью-Мексико, Флориде, Техасе и даже в Патагонии. Складывается впечатление, что люди, пройдя узкое горло ледникового коридора, молниеносно расселились по материку.

Некоторые исследователи активно обсуждают идею о «блицкриге», с которым люди кловис прошли по американским континентам, уничтожая наиболее значимых представителей фауны – мамонтов, мастодонтов, верблюдов, лошадей, а попутно и крупных хищников. Как и всякому теоретическому умствованию, идее «блицкрига» не хватает фактической «подкладки», впрочем как и её оппонентам: те рассуждают о различных происходивших синхронно катаклизмах – от глобальных изменений климата до таинственных эпидемий. Но, поскольку времена были древние, а дело тёмное, цена что тем, что другим умопостроениям примерно одна.

Но то, что время достижения человеком основной части американского материка и массового вымирания животных совпадает, является историческим фактом.

Сторонники гипотезы доисторического «блицкрига»³ утверждают, что проникновение человека на территорию Северной Америки впрямую вызвало резкое сокращение числа видов крупных млекопитающих на этом континенте.

Но позвольте!

Вселение первобытных племён на американский континент с изолированного плацдарма на Аляске было напрямую связано с таянием Кордильерского ледяного щита, а значит и со столь же глобальными климатическими изменениями, которые должны были сказаться на американской мегафауне гораздо заметнее, чем заселение континента немногочисленными, хотя и достаточно активными хищниками.

Преимущественным видом деятельности людей кловис была охота. Охотиться им, судя по всему, помогало и то обстоятельство, что местная фауна не была приспособлена к встрече с таким агрессивным и всесторонне развитым хищником. Скорее всего, первые столетия своего пребывания в Америке люди как раз и пользовались «неведением» её прежних четвероногих обитателей.

Никакой эффект «сверхубийства» (overkill) не может объяснить столь массового исчезновения крупных млекопитающих, которое произошло в тот отрезок истории. Здесь есть множество аргументов: и очевидная немногочисленность людей, и низкий репродуктивный уровень человеческого племени (конечно, можно предположить, что все женщины начали рожать двойни и тройни, но нельзя сбрасывать со счетов высокий уровень детской смертности, неизбежный при отсутствии медицины), и невысокие охотничьи способности наших предков, не позволявшие им без потерь успешно убивать самых крупных млекопитающих Великих равнин. Не стоит забывать ещё и тот факт, что именно в Северной Америке древние люди должны были конкурировать с двумя самыми крупными и, вероятно, смертельно опасными для человека видами крупных кошек – смилодоном (в просторечии саблезубый тигр, Smilodon populator) и так называемым ужасным львом (он же американский лев, Panthera leo atrox).

Необходимо также добавить, что даже спустя десять тысяч лет после своего распространения по материку (то есть в момент появления европейцев) коренные (теперь уже) американцы заселяли страну с очень невысокой плотностью, а на бескрайних просторах Запада понятие земельной собственности у них фактически отсутствовало. Это тоже говорит об очевидной избыточности охотничьих ресурсов и достаточной сложности их добывания.

Охотники на мамонтов

Культуры первобытных охотников с обеих сторон Берингова пролива описаны достаточно хорошо. И здесь нам самое время вернуться к вопросу, а точно ли эти люди были «охотниками на мамонтов».

Археолог Александр Лебединцев усмехается в усы:

– Интересный вопрос. Мы совершенно точно можем доказать, что на Северо-Востоке одновременно жили и мамонты, и люди. Но у нас нет однозначных свидетельств, что люди использовали мамонтов в пишу или мамонты занимали значительное место в их материальной культуре. То есть, конечно, можно увидеть силуэт мамонта в округлой гальке, подобранной на территории стоянки, или объявить мамонтами похожие на шашечки костяные кругляшки. Но понимаете, давно всё это было, никто нам об этом не расскажет.

Рассказать – не расскажет. Но вот что любопытно. На раскопках стоянок, сделанных известным археологом Мочановым на Алдане и Лене, находили кости мамонтов, причём в изрядном количестве. На втором месте по встречаемости – кости бизонов, лосей, оленей, лошадей. Но…

Здесь мы встречаемся с одним из крупнейших «но» археологии…

В некотором роде любое научное исследование сродни поискам часов под фонарём с неизменным объяснением, что «там светлее».

Это объяснение вызывает смех, но по сути оно не абсурдно, ибо там, где фонаря нет, что-либо найти вообще невозможно. Так и здесь: мы имеем дело с сохранившимися останками животных.

А наибольшие шансы сохраниться – именно у останков животных крупных, более того – гигантских… А уж если эти гигантские останки ещё и состоят из материала, неизмеримо более устойчивого к разложению, нежели трубчатые кости, – скажем, из…

Из чего-то, напоминающего слоновую кость…

А теперь смотрим другими глазами на перечень находок, сделанных археологами на якутских стоянках.

«Определимые кости принадлежали мамонту – 4 (из них 3 – обломки бивней)»; «определимые кости принадлежали мамонту (7) – все они представлены обломками бивней»; «определимые кости принадлежали мамонту – 671 (все они представлены обломками бивней)»…

Скелет мамонта,

А чем были бивни мамонта для первобытного человека, как не уникальным (и в придачу податливым в обработке) материалом для инструментов – наконечников копий и стрел, игл, заколок? Своеобразной «пластмассой» палеолита!

Только такой пластмассой, которую можно было найти при случае на отмели или даже добыть. Поэтому логично предположить, что бивни мамонта и изделия из них играли в жизни первобытных народов немалую роль. Их в той или иной степени берегли, таскали за собой. Случалось, что оставляли на стоянках или теряли там же…

Так что обилие костей мамонтов (в частности, обломков бивней) на палеолитических стоянках может быть легко объяснено:

а) более высокой по отношению к другим костным останкам сопротивляемостью «слоновой кости» воздействиям внешней среды;

б) использованием материала бивней для изготовления орудий;

в) и как следствие этого – целенаправленным сбором бивней павших животных и складированием их в стойбищах.

И кто сказал, что обилие бивней мамонта или даже их костей свидетельствует о том, что именно эти животные были главным источником питии бродячих охотников палеолита и неолита?

Когда специалисты-археологи, такие как Н. Диков, говорят о «кризисном состоянии» охоты на мамонтов и переходе в связи с этим на более мелких представителей фауны, это, как правило, ничем не подтверждается.

Установить хотя бы какое-то подобие истины в истории человечества в дописьменный период – задача как неблагодарная, так и забавная одновременно. Дело в том, что у нас нет ни относящихся к тому времени устных свидетельств, ни значительных памятников архитектуры. Мы можем судить о жизни наших пращуров лишь по плохо сохранившимся предметам повседневного быта, причём сам этот быт для нас является загадкой. Таким образом, учёные попадают в заколдованный круг: они объясняют значение предметов, исходя из собственных представлений о том, какой могла быть жизнь неизвестных им людей в неизвестных им условиях…

Кроме того, свидетельством ограниченности влияния человека на «мамонтовую фауну» Севера может служить то обстоятельство, что мегафауна в Африке, которая продолжала оставаться густо населённой людьми, отлично сохранилась до самого появления в ней европейцев с огнестрельным оружием.

Стоит также заметить, что практически одновременно с волосатыми слонами – мамонтами и мастодонтами – и «примкнувшими к ним» в массовом сознании шерстистыми носорогами с северных равнин приполярных областей пропали такие широко распространённые животные, как сайгаки и дикие лошади, а также некоторые виды антилоп и оленей. Часть из них исчезла повсеместно и потеряна безвозвратно, а некоторые другие виды сохранились на территориях с более тёплым климатом или в принципиально иных условиях, как, например, лесные зубры в Европе.

В принципе, был проведён исчерпывающий анализ (исчерпывающий – в том виде, в каком он возможен для современной науки), касающийся массового исчезновения некоторых видов плейстоценовой фауны. Он подготовлен П. Кочем и А. Барновски в 2006 году и опубликован сразу в нескольких американских академических изданиях.

Американские исследователи для начала обратили внимание на то, какие роды вымерли на одном континенте, но при этом выжили на остальных.

В наименьшей степени пострадали Африка и Северная Евразия. На территории Африки – общепризнанной колыбели человечества, где плотность населения всегда была одной из самых высоких в мире, – вымерло семь родов млекопитающих, три из которых выжили на других континентах, при тридцати восьми сохранившихся родах. В Северной же Евразии насчитали всего четыре вымерших рода крупных зверей, при том что общее число сохранившихся форм плейстоценовой фауны – семнадцать.

Более значительно пострадали Австралия (количество вымерших родов там составило четырнадцать при всего двух выживших) и Северная и Южная Америки (вымерло – двадцать восемь и тринадцать, выжило – сорок восемь и десять соответственно).

Здесь, правда, как и в научно-популярных статьях, есть элемент лукавства. Дело в том, что количество видов мелких млекопитающих, вымерших за этот же период, в несколько раз превышает количество исчезнувших в это время видов мегафауны. Что само по себе ставит под сомнение идею об антропогенном воздействии человека на популяции крупных млекопитающих.

Одновременно с человеческим вселением в приполярных областях Северного полушария произошла географическая революция. За несколько тысяч лет исчезли обширные травянистые высокопродуктивные равнины, на их месте широко раскинулись волны Северного, Восточно-Сибирского, Чукотского и Берингова морей.

Исследователи полагают, что ключевыми словами при анализе вымирания крупных растительноядных животных будут не «исчезли равнины», а именно «исчезли травянистые равнины».

Здесь мы сталкиваемся с феноменом: несмотря на то что тропический лес, сельва, тайга выглядят в плане растительности весьма внушительно, все они не могут соперничать по общему росту биомассы с травянистыми равнинами. Будь то хоть саванна, хоть монгольская степь, хоть степь прикаспийская. Рискую показаться тривиальным, но дело в том, что трава растёт…

И даже после того, как съедается, – тоже растёт. И даже после того, как сгорает, – всё равно растёт. Поэтому подобные территории и дают наивысший прирост растительной массы за тёплый период.

Череп шерстистого носорога.

Почему мамонту не прокормиться в современной тайге и, тем более, в тундре Северной Европы, Сибири и Америки, замечательно рассказывает учёный-палеонтолог Кирилл Еськов, которому и даю слово:

«Злаки с их стеблем-соломиной обладают, в отличие от большинства трав, не верхушечным, а вставочным ростом: если отъесть у них верхушку, они начинают лишь быстрее расти. В некотором смысле травяной биом подобен волшебному горшочку из сказки братьев Гримм – чем больше ту кашу ешь, тем больше её становится. Именно поэтому в степях растительноядные животные (копытные, грызуны, саранчовые) могут без вредных для экосистемы последствий одномоментно изымать до 60 % растительной биомассы – цифра, совершенно немыслимая для лесных сообществ наподобие нашей тайги или того же тропического леса. Вот и выходит, что фотосинтезирующей биомассы в степной экосистеме в каждый отдельный момент вроде бы и немного (по сравнению с лесами), но за счёт высокой скорости её прироста можно прокормить гораздо больше (чем в лесах же) копытных и хищников – вспомните знакомые всем нам по телепередачам „В мире животных“ картины африканских саванн или неисчислимые стада бизонов в распаханных ныне прериях…

Так вот, одним из таких высокопродуктивных травяных биомов во времена Великого оледенения были холодные сухие степи, окружавшие ледниковый щит. Этот исчезнувший ныне ландшафт получил название „тундростепь“. Термин возник оттого, что тамошняя фауна (её так и называют – „мамонтовая фауна“) представляла собой странную смесь: часть её сохранилась в современной тундре (северный олень, овцебык), часть – в современной степи (сайгак, бизон), а часть (мамонт, шерстистый носорог, пещерный лев, саблезубый тигр) была характерна лишь для этой экосистемы и исчезла вместе с ней.

…В эпоху оледенения, когда колоссальные количества воды оказались заморожены в ледниковом щите (создававшем к тому же устойчивый антициклон, что дополнительно иссушает климат), эти сухие степеподобные ландшафты распространились на огромные площади. При наступившем же 10–12 тыс. лет назад потеплении, когда ледниковый щит растаял, отступив до примерно нынешних его границ, климат стал гораздо более влажным. Место тундростепей заняли тундра современного типа и северная тайга, где основу растительного покрова составляют не злаки, а мхи, которые практически несъедобны для большинства животных; изолированные же пятнышки горных „реликтовых степей“ просто неспособны прокормить популяции копытных и хищников, составлявших „мамонтовую фауну“».

Здесь, правда, надо отметить, что злаковая тундростепь, вероятно, мозаично переплеталась с гораздо более бедными биотопами тундрового типа. Ничем иным нельзя объяснить одновременное соседство в мамонтовой фауне таких видов, как дикие лошади, бизоны, северные олени и овцебыки.

Мы сможем наглядно представить себе охоту на мамонтов и других крупных представителей мегафауны, если обратимся к опыту примитивных племён африканского континента, которые до самого недавнего времени занимались собирательством и добычей диких зверей.

Должен заметить, что охоту и собирательство у большинства африканцев с незапамятных времён заменили скотоводство и земледелие. Но немногочисленные общины и даже целые народности, жившие охотой, на территории континента остались и поныне.

Сразу надо оговориться: охотились уже с помощью оружия с металлическими наконечниками. Правда, металл большинства орудий африканцев был мягким и довольно низкого качества, поэтому вряд ли с помощью подобного оружия можно было добиться лучших результатов.

В большинстве своём слонов убивали двумя способами: их или загоняли в специальные траншеи, где добивали сверху копьями, или ловили в ловчие ямы с копьями, врытыми в дно. На сооружение этих ловушек уходило много времени и сил, а их эффективность была невысокой. Звери вскоре меняли пути своих перемещений, а при всех неоспоримых достоинствах ловчих ям или траншей-ловушек их невозможно перевозить с места на место.

В современной русскоязычной популярной литературе довольно часто упоминается такой интересный способ охоты на слонов, якобы принятый у пигмеев Центральной Африки:

«Всем видам добычи пигмеи предпочитают слонов – мяса в гигантской туше хватает на всю деревню. Пигмеи идут по лесу в полном молчании, стараясь, чтобы ни одна веточка не хрустнула у них под ногами. Выследив слона, они преследуют его иной раз по нескольку дней, питаясь лишь съедобными растениями. Нужно дождаться, когда животное заснёт, лишь тогда можно напасть на него. Главная задача охотника – попасть стрелой в сухожилие под коленом задней ноги гиганта. Когда обезумевший от боли слон бросается на стрелявшего в него человечка, второй охотник, подкравшийся с другой стороны, стреляет ему в другую ногу. Если обе стрелы достигли цели, животное падает, и тогда охотники ножом отрезают ему конец хобота. В течение нескольких минут истёкший кровью слон погибает.

…Существует и другой способ охоты, но им как более опасным пользуются редко. Охотники берут с собой в лес копья с длинными древками и наконечниками, зазубренными по краям. К древку привязана верёвка. Копьё, втыкаясь в тело слона, не может выпасть из раны – не позволяют зазубрины, длинное древко и верёвка цепляются за кусты и ветки деревьев, и наконечник раздирает рану до тех пор, пока животное не погибает, истекая кровью».

Должен сказать, что мне не удалось найти первоисточник этого описания в исследовательской литературе. Так что, скорее всего, это один из трюков современной рекламной индустрии, призванной развлекать и одновременно завлекать читателя и будущего туриста.

Джон Хантер, охотившийся в лесах Итури вместе с пигмеями, говорит лишь о добывании слонов с помощью разнообразных ловушек, в частности ловчих ям. В современных обзорах охоты пигмеев на слонов, например в замечательной статье А. Кёлера «Об обезьянах и людях», вышеупомянутый способ охоты на гигантских млекопитающих не упоминается. Несмотря на то что автор подробно рассказывает о значении охоты на слонов в повседневной жизни центральноафриканских пигмеев, там упоминается, что сразу после знакомства с огнестрельным оружием бака (пигмеи) переняли навыки его использования у пришельцев и продолжают по сей день добывать серых гигантов с его помощью.

Поэтому вышеприведённое описание с подрезанием сухожилий я склонен отнести к рассказам из области «А раньше были такие богатыри, что они брёвнами крепости закидывали». При этом вполне допускаю, что в «доогнестрельные» времена столь жестокий способ охоты на слонов мог применяться, но отнюдь не в массовом порядке, а скорее как единичные случаи. Да и зачем – при наличии ловушек, которые намного безопаснее?

Кроме того, как бы то ни было, слоны в местах обитания пигмеев после таких охот уничтожены не были. Напротив, именно туда и переместилась некоторая часть популяции толстокожих гигантов из саванн после освоения последних европейцами с огнестрельным оружием.

Известный немецкий натуралист, путешественник и охотник Ганс Шомбургк писал об охоте на слонов у южноафриканских племён следующее:

«Вождь Какуа рассказал мне, как люди его племени охотились на слонов в те времена, когда огнестрельное оружие было недоступно для негров. Использовались два способа. В первом ключевую роль играли, как ни странно, собаки. Специально обученные своры выпускались на одинокого слона. Возмущённый внезапным нападением нахальных шавок, гигант останавливался и пытался разметать их хоботом или растоптать; собаки уворачивались, и слон вертелся на месте. В то время охотники, пользуясь тем, что внимание огромного животного отвлечено, подкрадывались к нему сзади и вонзали копья в слоновье брюхо, стараясь загнать их как можно дальше. Сразу убить слона таким образом удавалось редко, и обычно каждая охота стоила жизни одному-двум людям.

Второй способ, более быстрый и безопасный, позволял охотиться даже на слона в стаде. Оружием снова служило копьё, но особого рода: к прочному месту приделывали широкий железный наконечник метровой длины, с остро отточенными краями. На другом конце копья закрепляли груз – тяжёлый деревянный чурбак или большой камень. Охотники со своим страшным оружием заблаговременно занимали позицию на высоком дереве. Когда слон оказывался под ними, люди направляли копьё в цель и общими усилиями метали его, стараясь попасть в шею или под лопатку. Обезумев от боли, слон с рёвом кидался прочь, но торчавшее в нем копьё погружалось всё глубже и вскоре поражало жизненно важные органы. Даже если бросок бывал не совсем точен, животное очень быстро погибало от потери крови. Жестокие способы, спору нет.

И всё же, пока применялись только они, стада слонов были во много раз больше, чем теперь, когда у чёрных племён в изобилии появились ружья».

Вне зависимости от применяемых орудий охоты – с каменными наконечниками или без – охота на слонов требовала от племени значительной концентрации человеческих ресурсов, много времени и, безусловно, удачи. Без которой охота и не охота вовсе.

Лично я склонен полагать, что куда большим успехом пользовались у наших мамонтоядных предков массовые охоты с загоном крупных млекопитающих (скорее, их групп: одиночки, как правило, более устойчивы к попыткам демонстрационного воздействия, иначе не выжили бы) в некие естественные ловушки.

Охоты такого рода описаны повсеместно – от Вайоминга до Пиренейского полуострова. Естественными ловушками нашим изобретательным пращурам служило абсолютно всё – от горячих фумарол до скалистых обрывов, оврагов и болотистых топей. Однако все перечисленные методы могли быть действенными лишь при довольно большой плотности популяции этих животных.

Хижины из мамонтовых костей

На пиренейском нагорье Гвадаррама К. Хоуэлл раскопал несколько лагерей охотников на слонов, датированных возрастом около 400 000 лет. Он предположил, что эти люди загоняли гигантских животных в болота, а потом закалывали обессиленных гигантов самыми примитивными орудиями – копьями с обожжёнными концами. Кое-какие орудия убийства они подготавливали и на месте – из бивней и костей убитых ранее животных. В качестве средства устрашения они применяли огонь, поджигая окрестные траву и кустарники. Интересно, что основания хижин у племён Гвадаррамы были сложены из черепов и костей ископаемых слонов. Очень похожую архитектуру имели жилища древних племён Южнорусской равнины, которых тоже называют «охотниками на мамонтов»⁴.

Строения из мамонтовых костей – явление настолько необычное и редкое, что потребует нашего более пристального внимания.

Вероятно, первые хижины, сложенные из мамонтовых останков, удалось обнаружить на территории Моравии, в современной Чехии, в 80-х годах XIX столетия. Тогда археологи просто приняли их за завалы мамонтовых костей. Подсчёты говорили, что там были раскопаны костные останки девятисот-тысячи мамонтов! В 1893–1902 годах на окраине Киева была найдена Кирилловская верхнепалеолитическая стоянка. Во время раскопок разрушили три стоящих в ряд жилища из костей мамонтов. В 1908 году близ села Мезин севернее Чернигова раскопали поселение с изрядным количеством мамонтовых костей. А в начале 50 – х годов XX столетия археологи вдруг поняли, что имеют дело с интереснейшим феноменом: из костей хоботных гигантов нашими предками строились настоящие хижины площадью пятнадцать – двадцать пять квадратных метров и высотой два с половиной метра!

Каркас хижины из костей мамонта.

Выдающийся исследователь ископаемой фауны (а также страстный и опытный охотник) Н. К. Верещагин рассказывает в своей книге «Записки палеонтолога»:

«Большинству из исследователей был малопонятен источник, из которого брались кости для сооружения хижины. И. Г. Пидопличко считал, что весь строительный материал был результатом охоты, во время которой было уничтожено целое стадо мамонтов. Однако в то же время он отметил, что материал „хижины“ разновремёнен, да ещё частично погрызен хищниками до того, как был он использован для постройки. В древности, предполагал он, нечем было расчленять деревья, и поэтому для стройки использовался подручный материал – кости и черепа охотничьих животных. Однако таскать к стоянке тяжёлые вонючие черепа, а затем и жить среди них вряд ли доставляло большое удовольствие. Не вернее ли, что где-то поблизости находилось природное „кладбище“ десятков и сотен мамонтов, погибших и погибавших от наводнений, и полностью мацерированные и подсохшие черепа выбирались оттуда?! Ведь такой принос трупов мамонтов мог совершаться ежегодно древней Десной. В устье мезинского оврага или в ближайшей старице могли каждой весной скапливаться туши волосатых гигантов, забитые туда волной».

Это предположение подтверждается наблюдениями, сделанными зоологами во время ледостава на реках Восточной Сибири. Исследователю В. И. Домничу на пятидесятикилометровом отрезке реки Омолон удалось обнаружить полтора десятка лосей, провалившихся под лёд и замёрзших во время ледостава. Крупный зверь, переходя по тонкому льду через реку, проваливался и безуспешно пытался выбраться на хрупкую, постоянно обламывающуюся ледяную кромку. В итоге животное выбивалось из сил и, находясь в ледяной воде, замерзало и тонуло.

Вполне возможно, что на больших реках нечто подобное происходило и с представителями мегафауны – мамонтами и шерстистыми носорогами. А уже потом кости этих зверей были оприходованы нашими предками как каркасы долговременных жилищ.

Надо сказать, что при раскопках этих хижин археологи обнаружили и такое чудо-оружие, при взгляде на которое мысль об успешной охоте на мамонтов уже не казалась столь невероятной.

Это были длинные (до 50 см в длину и 25 мм в диаметре) наконечники копий, сделанные из бивня мамонта. Возможно, именно они и увенчивали пики, которыми добивали попавших в ледяные ловушки мохнатых гигантов.

«В 1970 г. академик И. Г. Пидопличко пригласил меня на раскоп второго межиричского жилища, обнаруженного при помощи бурения рядом с первым. В раскопе 25 на 10 м на глубине 3 м виднелось тщательно расчищенное сооружение из черепов и трубчатых костей мамонтов. Это второе сооружение было явно беднее первого, так как здесь было установлено по окружности только 18 черепов мамонтов…Перед нами вновь встала загадка об источнике огромного количества костей. Костяные комплексы располагались на первой террасе в месте слияния небольших речек Росавы и Роси и в 12–15 км от долины Днепра. Быть может, и в широких долинах Росавы и Роси тоже случались катастрофические наводнения, топившие носоруких гигантов. А может быть, всё было гораздо проще. Стада мамонтов переходили по коварному льду речек, и часть зверей регулярно погибала в крошеве льдин. Древние межеричи могли и сознательно загонять своих кормильцев на лёд. Барахтавшихся среди льдин и замерзающих мамонтов было уже нетрудно приколоть копьями с наконечниками длиной 50 см из шильев мамонтовой кости. Вот только вытащить на лёд и съесть удавалось не всех зверей. Не было тракторов и лебёдок».

Хижины с каркасом из мамонтовых костей встречаются достаточно часто. Подобные сооружения были найдены и на юге Сибири – при раскопке стоянок Мальта и Буреть, а также Ачинского городища.

Как раз стационарный характер «мамонтовых городищ» свидетельствует против гипотезы о том, что именно люди сыграли решающую роль в исчезновении мамонтов. Любой охотник знает, что если в каком-то месте регулярно добывать крупную дичь, можно истребить её практически полностью. Оставшиеся в живых животные станут гораздо осторожнее, откочуют за пределы радиуса действия охотников стойбища, изменят маршруты миграций и т. д. И как это увязывается со сроками функционирования «мамонтовых хижин» – примерно от трёх до двадцати лет?

Поэтому я (как охотник, убивший сотни крупных животных) склонен полагать, что влияние наших предков на мегафауну отнюдь не было столь масштабным. Наши предки охотились по преимуществу на зверей средней весовой категории: оленей, быков, бизонов и лошадей.

Первое оружие

Каким же оружием пользовались наши предки во время первого (и по сути – единственного настоящего) покорения планеты Земля?

Основным оружием первопоселенцев северных лесов и тундры были уже упоминавшиеся прямые палки с обожжёнными концами – протокопья.

Древние рубила.

Позднее к палкам кожаными ремешками начали крепить рубила, то есть охотники приняли на вооружение каменные топоры. Этот вид орудий просуществовал практически неизменным до наших времён – ещё сегодня на Колыме можно встретить пни, срубленные каменными топорами юкагиров два столетия тому назад.

Следующей стала попытка увеличить радиус поражения имеющегося оружия. Этим путём человечество продолжает двигаться и по сей день. Судя по всему, первыми в ход пошли палки для метания дротиков. Затем настал черёд пращи и уже впоследствии – лука (примерно десять тысяч лет назад). Причём лук в течение очень длительного времени оставался крайне несовершенным оружием, пригодным лишь для добычи мелких животных и птиц.

Дрото- и копьеметалки были в употреблении у северных народностей вплоть до начала XX века. Сегодня подобные орудия (они называются вомёра) используются австралийскими племенами.

Интересно, что ещё в начале XX столетия аналогичный снаряд использовался аборигенами Анадырского края для добывания линных птиц.

«…Основным орудием этой охоты являлась шатина. Местные жители произносили это название как сатина, или сачина.

Мне удалось ещё приобрести этот пережиток старины. Устройство его несложно и состоит из двух частей: собственно шатины и доски. Первая представляет собой длинную, до 2,5 м длиною, и довольно тонкую лиственничную палку, обязательно без сучков, чтобы не сломалась. На её конце укреплено одно центральное копьё и, несколько назад, три боковых („зубки“). Эти копья, или „зубки“, сделаны из железа, имеют вид полустрелы и хорошо заточены. Чтобы они не шатались, для большей прочности конец этот туго обмотан тонким шнуром. На противоположном конце шатины забит небольшой проволочный штифтик. Будучи брошенной вертикально в воду, шатина становится вертикально, так как конец с металлическими зубьями тонет.

За торчащий из воды конец палки удобно схватиться рукой. Доска представляет собой подставку для метания шатины в виде желобка, замыкающегося выступом на её переднем конце. Она подставляется под задний конец палки, который упирается в упомянутый выступ, причём штифтик входит в углубление, соответственно сделанное в выступе. Охотник, собираясь метать шатину, поддерживает её в средней части поднятым предплечьем левой руки, а правой рукой быстро толкает задний конец её с помощью доски», – пишет в 1939 году известный орнитолог Л. А. Портенко.

Аналогичные устройства, сделанные по образцу дротометалки Мезоамерики (атлатля), используются в наши дни как спортивный снаряд. Так что мы на практике можем судить об их эффективности. Экспериментальным путём доказано, что физически подготовленный человек среднего телосложения простым броском вполне способен поразить цель размером с небольшого подсвинка на расстоянии до пятнадцати метров. Для снаряда, брошенного с помощью дротометалки, это же расстояние увеличивается до тридцати пяти метров. Вероятно, именно эти приспособления, а не примитивные луки были основным метательным оружием первобытных охотников. Тем более что именно наконечники дротиков наиболее часто находят на первобытных стоянках.

Дротики каменного века.

Так почему же в охотничьем и военном быту всех народов прочно укоренился лук, а дротометалки остались лишь как забавные анахронизмы у отдельных своеобразных этнических общин? Причина, скорее всего, здесь та же, что и в случае вытеснения луков огнестрельным оружием: использование лука предъявляло меньшие требования к физической подготовке стрелка. Кроме того (так же как и в случае с огнестрельным оружием), предельные возможности лука далеко выходили за физические возможности использования атлатля или шатины. То есть технически при сверхблагоприятных обстоятельствах лучник мог попасть в спокойно стоящее животное на расстоянии ста – ста двадцати метров. Шатина же не доставала туда ни при каких условиях.

Наконечники стрел.

По большому счёту, ни лук, ни атлатль, ни палица или каменный топор никогда не были основным оружием охотника. Как ни банально звучит, основными преимуществами наших предков

были возможность думать, анализировать, размышлять, смекалка и умение обобщать накопленный опыт. И это помогало людям успешно охотиться на любых животных, будь то мамонт, бобр, крокодил или перелётный гусь. Поэтому рискну заявить (и вызвать тем самым протест всех сторонников могущества древних богатырей), что основным супероружием древнего человека были самоловы.

Значительное количество мяса добывалось и в результате коллективных загонных охот.

Известно довольно много мест, которые в течение долгого времени использовались охотничьими племенами для добывания целых групп (иногда даже значительных стад) травоядных животных.

Коллективные охоты

На сегодняшний день до нас дошло достаточное количество свидетельств подобных охот не только в Новом, но и в Старом Свете – в Африке, Европе и Центральной Азии. Животных загоняли на обрыв или в овраг, не имеющий второго выхода, где и забивали сверху дротиками, стрелами или метательными камнями.

Примеров подобной практики в археологии довольно много. Так, в окрестностях верхнепалеолитической стоянки Солютре во Франции у подножия обрыва, к которому охотники сгоняли табуны диких лошадей, нашли костные останки от пятидесяти до ста тысяч особей этого вида. Советский академик И. Г. Пидопличко в своё время описал Амвросиевское костище, где были обнаружены костные останки приблизительно тысячи зубров. Наряду с разрозненными костяками здесь были найдены полные или почти полные скелеты зубров в анатомическом порядке. Это позволило сделать вывод о том, что в Амвросиевке древними охотниками было убито больше зубров, нежели требовалось для пропитания. Огромное стадо было загнано в овраг и перебито. В облаве могло участвовать до ста человек, найдено свыше трёхсот наконечников копий вперемешку с костями зубров. Какой бы крупной ни была община (или группа общин), выделившая для облавы сто человек, такого количества добычи не требовалось, о чём и свидетельствуют полностью сохранившиеся скелеты.

Сейчас мы можем лишь весьма опосредованно заглянуть в глубь веков, читая воспоминания о великих охотах прошлого, знакомясь с наблюдениями и описаниями, оставленными немногочисленными исследователями. Кларк Уисслер, один из немногих людей, которые наблюдали индейскую культуру в её, так сказать, «живом» виде, воссоздаёт яркую картину коллективных загонных охот индейцев:

«Эти люди питали такое отвращение к труду, что не удосужились строить надлежащие загоны, а, отыскав на берегу реки какой-нибудь обрыв, выстраивались по направлению к нему и гнали туда бизонов. Если животные не погибали сразу же, они обычно так сильно калечились, что их без труда можно было добить стрелами. Правда, этот способ иногда оказывался опасным, так как если головной бизон был крепок, то, подойдя к краю пропасти, мог заартачиться, неожиданно свернуть в сторону и прорвать ряды индейцев, ведя за собой всё стадо и сметая всё на своём пути. Человек не в силах остановить стадо, которое несётся на всём скаку за своим вожаком, а потому иногда гибнут люди, стоящие недалеко от пропасти, чтобы посмотреть, как бизоны падают вниз…

V индейцев мы собрали сведения об отличительных чертах загонов бладов и пиеганов. В резервации Черноногих в Монтане есть несколько мест, которые индейцы считают бывшими бизоньими загонами. Похожие места можно найти и в резервации бладов в Альберте. Автор провёл тщательное исследование места на реке Двух Талисманов почти строго к югу от Браунинга. На южном берегу реки есть равнина, оканчивающаяся обрывом высотой в 20 метров. Самый высокий его участок расположен между двумя системами водостока или высохших русел, которые охватывают большую полосу травянистой земли. Мы сделали грубый набросок места, показывая связь между рекой и равниной с обрывом. От самого высокого участка обрыва в направлении травянистой земли тянутся необычные груды валунов. Хотя они несколько разбросаны, их прежнее положение указывает центр из десяти или более штук, зачастую глубоко ушедших в землю. Груды эти выложены немного неправильными линиями. Расстояние между отдельными кучами варьирует от трёх до семи метров, увеличиваясь по мере удаления от обрыва. Левая линия тянется мили на две, а правая примерно наполовину меньше, хотя обе они очень нечётки. Справа имеется вторая линия, которая огибает вырез обрыва, вызванный одним из тех водостоков, которые были упомянуты в начале этого описания. Очевидно, что две основные линии камней ограждают пространство в виде неправильной буквы V, чей угол расположен ниже края обрыва. Расстояние между ними у вершины обрыва достигает 50 метров.

Едва ли можно установить первоначальную высоту каменных груд, так как валуны вдоль линий довольно многочисленны. Судя

по всему, высота кучи возле обрыва в среднем не превышала 50 сантиметров.

Лицевая сторона обрыва перпендикулярной формы, представляет собой стену из обнажённого <камня. – М.К>, а в основании имеет пологий склон из колотого камня, земли и песка. Падая с обрыва, объект два-три метра летит без помех, а затем, ударившись об наклонную поверхность, скатывается вниз на ровное место.

Мы побывали и в другом месте (в нескольких милях вниз по той же реке). В основных чертах оно ничем не отличалось от предыдущего. В резервации бладов мы видели два других места, одно из которых относилось к только что описанному типу. В другом бизонов загоняли на крутой холм, который в прошлом, очевидно, был обрывистым берегом небольшой реки. Мы слышали о многих других местах – как на территории современных резерваций Черноногих в Альберте, так и за их пределами, однако побывать там нам не довелось.

На реке Двух Талисманов мы собрали у надёжных стариков информацию о способе использования таких загонов. Конечно, никто из них не видел собственно охоты, однако не раз слышали от старших рассказы о ней. По их словам, стадо загонялось между рядами каменных груд и падало с обрыва. Внизу устраивалась изгородь, в которую бизоны и приземлялись. Под углом в землю втыкались стойки размером примерно с палаточный шест, так что они скрещивались в форме решётки. Места пересечения шестов связывались сыромятными ремешками. В полученную таким образом раму вплетались ветки так, чтобы все отверстия были закрыты. Ограда была наклонена внутрь, чтобы обладать большим сопротивлением и уменьшить вероятность того, что бизоны через неё перескочат. Наши информаторы настаивали на том, что на склоне, ведшем к обрыву, не было никаких заграждений из веток, а были лишь груды камней, и высота их в те времена была такой же, как и сейчас. Это противоречит данным Гриннела.

Загонная охота заключалась в том, чтобы пропустить стадо бизонов между внешними концами рядов. Это осуществляли несколько пеших юношей, которые окружали стадо, пасшееся в нескольких милях от загона, и заставляли его продвигаться в сторону рядов. Это было не так-то просто, и неудачи не были редкостью. Лагерь обычно располагался на равнине недалеко от загона. Выставлялся дозорный, который предупреждал о приближении стада к обрыву. При благоприятных обстоятельствах он приказывал всем молодым или здоровым мужчинам встать за грудами камней и спрятаться за одеялами или свеженарубленными ветками. Затем, если бизоны проходили через широкое пространство между рядами, загонщики начинали преследовать их, а спрятавшиеся по бокам вставали и с криками размахивали одеялами или ветками, чтобы напуганные животные продолжали двигаться к оврагу. Перед пропастью головной бизон пытался остановиться и свернуть в сторону. В том месте скопление народа было очень велико. Однако нажим задних рядов и действия людей около обрыва обычно ломали упорство вожаков, за которыми слепо шло остальное стадо. Индейцы утверждают, что, если бизоны приближались к обрыву, успех был практически обеспечен. При падении одни бизоны убивались, а других пристреливали в тот момент, когда они начинали бегать по загону. Раненых добивали ударами каменных молотков в лоб.

В некоторых случаях скороход, накрытый бизоньим плащом, мехом наружу, вёл животных к обрыву. По свидетельству Гриннела, этот человек иногда без всякой помощи заманивал бизонов в пространство между рядами. Появление лошадей и огнестрельного оружия сделали загоны ненужными – гораздо проще было окружить стадо на равнине и, кружа вокруг него, быстро перестрелять».

Описание таких масштабных охот позволяет нам прийти сразу к двум выводам. Во-первых, несмотря на огромное количество истреблённых животных, они не могли привести к полному уничтожению дичи, ибо требовали ряда специфических условий, которые не выполнялись бы при уменьшении численности животных; во-вторых, широко распространённая гипотеза о «разумной достаточности добычи», якобы существовавшей у племён охотников, мягко говоря, сомнительна.

Скорее всего, говоря о принципе «разумной достаточности добычи» у малочисленных охотничьих племён, этнографы попадают в одну из ловушек субъективизма, которые сплошь и рядом подстерегают исследователя человеческого быта. Естественно, при общении с представителями изолированных и исчезающих народов они стремятся говорить с теми людьми, которых не без основания принято считать носителями племенных традиций, – самыми старыми членами общины. Но практика общения со множеством самых разных охотников (русских, немецких, американских, якутских, удэгейских, чукотских и юкагирских) показывает одну и ту же закономерность: с ростом личного жизненного опыта и приближением неизбежного конца человек начинает больше задумываться не только о своей судьбе и жизни, но и о судьбе всего окружающего и склонен вести себя гораздо более обдуманно и рационально, нежели в возрасте двадцати – двадцати пяти лет. Поэтому, общаясь со стариками племени, этнографы получают в данном случае не «исторический традиционный опыт», а личный опыт местного мудреца или старейшины, который уже пытаются экстраполировать на поведение племени в целом.

Вообще, вторая сигнальная система, то есть речь, давала огромное преимущество человеческому коллективу. По сравнению с волчьей стаей, например…

О странных шутках обращённого в прошлое сознания

При подготовке книги я изучил довольно много литературы о культуре первобытных охотников. Должен сказать, что в начале этого исследования я был склонен принять любую из общепринятых точек зрения – как о значительном влиянии первобытного человечества на мамонтовую (и какую угодно) фауну, так и об отсутствии этого влияния, равно как и готов был занять любую промежуточную позицию. Но, анализируя статьи-первоисточники, я обратил внимание на следующее: описания (не исследования, а описания – обратите внимание!) того, как по первобытной фауне нашей планеты был нанесён первый смертельный удар палицами и копьями наших далёких предков, наиболее часто встречаются в шестидесятых-восьмидесятых годах XX столетия. Именно тогда маститые учёные рассказывали, как пиренейские питекантропы загоняли факелами лесных слонов в болота Торральбы, а южнорусские поселенцы складывали огромные хижины из костей убитых ими мамонтов. Примерно на то же время пришлась гипотеза об уничтожении американской мегафауны людьми кловис.

А сейчас попробуем несколько отстраниться от этих гипотез и вспомнить, чем была эпоха шестидесятых-восьмидесятых годов прошлого века для европейской цивилизации в целом.

Это был период осознания того, что биотическая оболочка Земли подвергается массовой трансформации со стороны человеческого общества; что люди виновны не только в прямом истреблении десятков видов живых существ, но и в масштабном наступлении пустынь в Африке, рубке дождевых лесов в Бразилии и загрязнении океана. Надо сказать, что основания для таких взглядов и впрямь были. Начали изменяться береговые линии крупных внутренних водоёмов – Арала и Каспия, воды среднеазиатских рек были отравлены пестицидами, в воде Рейна и Великих американских озёр, как считалось, можно было проявлять фотоплёнку. Этот период стал стартовым моментом в истории борьбы за сохранение биосферы – периодом массовых протестов, экологических исследований, временем, когда многие яркие пропагандисты и политики начали делать себе имя на этом благородном деле. И случилось неизбежное: под охрану природы подвели «научно обоснованную идеологию». Со всеми естественными для любой идеологии перекосами и искажениями. Этим она совершенно не отличается ни от либерализма, ни от марксизма, ни от двунадесяти любых других взятых наобум «-измов».

Таким образом, комплекс вины перед Природой в настоящем спроецировался на прошлое. Как и в ситуации с любым комплексом, ничего хорошего из этого не вышло.

Гипотеза о массовом уничтожении нашими предками первобытных гигантских животных пришлась ко двору этой идеологии.

«А учёные?» – спросите вы.

А что – учёные? Те же люди…

Правда, позднее исследователи пришли к выводу, что наступление Сахары и отступление внутренних водоёмов, скорее всего, имеют под собой естественные причины, а течение Эль-Ниньо выбрасывает углекислоты в сотни раз больше всех заводов земного шара, вместе взятых. Но идеология уже развивалась самостоятельно, вне зависимости от науки.

Так вот, позднейшие и современные нам исследователи, проводившие раскопки на тех же местах, что и их предшественники в шестидесятые годы, приходили, как правило, к совершенно другим выводам. Что ни торральбские, ни южнорусские первобытные люди не охотились на крупных млекопитающих самостоятельно; что кости для жилищ они собирали в уже ранее образовавшихся костных ловушках (как на Бёрёлёхе); что многочисленные куски бивней на стоянках свидетельствуют прежде всего о том, что они были пригодны в качестве заготовок для орудий…

И не нашли никаких подтверждений тому, что люди кловис действительно занимались массовой охотой на крупных животных в Америке…

Но кто их теперь послушает?

Вслед за исследователями я тоже допускаю, что некую роль в уничтожении позднечетвертичной мегафауны первобытный человек всё же сыграл. Но никак не главную. Основное значение при этом всё-таки отводится глобальным изменениям климата и ландшафта и замене травянистых высокопродуктивных северных саванн на тундру и тайгу. А наши предки уже «подчищали остатки» не успевших приспособиться к новым условиям гигантов. Которые и без того были обречены.

Говоря об охоте на Севере, нельзя обойти вниманием рыбалку. Как вы думаете, почему эти два вида деятельности столь связаны между собой, несмотря на всё внешнее несходство?

Дело в том, что при развитии технических возможностей человека (использование более совершенных орудий лова, загородок, ловушек) рыболовство давало гораздо более верные средства к существованию, нежели охота на зверей и птиц. Рыба – гораздо более возобновляемый ресурс, нежели сухопутная дичь, и, кроме того, более предсказуемый. К тому же она привязана к намного более устойчивым стациям – ямам, перекатам, протокам. Рыбалка оказывается по силам слабейшим членам племени – старикам, женщинам, подросткам и даже детям. Поэтому довольно быстро рыболовство стало основой существования большинства древних племён Севера, в то время как охота – лишь вспомогательным подспорьем.

Интересно, что сегодня, когда охоту многие рассматривают как развлечение состоятельных людей и, соответственно, очень высокодоходное ремесло, многие малочисленные коренные народы Крайнего Севера в описании своей традиционной деятельности сменили акцент с рыболовства на охоту и ныне стараются выглядеть «племенами Следопытов и Чингачгуков», хотя предыдущие пять тысяч лет ловили вентерями рыбу.

В любом случае, в сложные (наверное, самые тяжёлые для человечества) времена, когда наши предки пустились в рискованное путешествие по земному шару, именно охота и рыболовство стали теми инструментами, которые позволили нам закрепиться практически во всех уголках нашей планеты. А в приполярных регионах этот способ существования в итоге и оказался единственно приемлемым – до самого начала современной глобализации, когда пять процентов населения планеты кормят всех остальных обитающих на ней людей.

Глава 2
Охота на «краю света»

Охота на палеолитическую мегафауну – крупных травоядных млекопитающих – практически сошла на нет в Старом Свете около десяти-двенадцати тысяч лет назад. После этого жизнь первобытных охотников Севера ещё дважды претерпевала серьёзные изменения.

Кто-то вымер, а кто-то остался…

После того как «мамонтовая фауна» прошла окончательную трансформацию, животный мир приполярных областей Северного полушария приобрёл свой нынешний состав.

Наша живая планета не в первый и, видимо, не в последний раз обновила лицо. Обширные тундростепные пространства растаяли (в буквальном смысле этого слова – растаяла подстилавшая эти ландшафты мерзлота) под влиянием наступившего потепления, низкие северные горы подёрнулись сединой тундр, вдоль кромки Северного Ледовитого океана возникла настоящая тундровая зона – царство осок, кустарничков и лишайников, которое обладало очень низкой биологической продуктивностью.

Потери были значительными. Исчезли собственно мамонты, давшие название своему миру, шерстистые носороги, исполинские торфяные олени; многочисленные лошади и сайгаки изменением климата были оттеснены на юг. Исчезли практически все северные гигантские кошки, такие как пещерный лев, ужасный лев, смилодон. В последнюю фазу ледникового периода вошло как минимум четыре их вида, теперь же не осталось ни одного. Потери в отдельных регионах тоже были весьма ощутимыми. Конечно, наиболее значительными они выглядели в Северной Америке: там пропало ещё одно семейство хоботных млекопитающих, которые были современниками вторжения человека, – мастодонты; кроме того, на этом континенте исчезли все лошади, верблюды, гигантские гепарды. В приполярной Евразии пропал овцебык. Фауна северных земель стала гораздо однообразнее и, главное, мельче.

Собственно говоря, таковой она и осталась до наших дней. Все виды, с которыми наши предки сталкивались восемь тысяч лет назад, населяют нашу планету и поныне, за небольшими, но очень печальными исключениями.

Итак, кто же остался на Земле после смены ландшафтов с травянистых равнин на тундровые и северо-таёжные?

Самыми крупными млекопитающими в северных регионах стали бизоны. Даже в Евразии они просуществовали до V тысячелетия до и. э., а на Аляске и в Северной Канаде уцелели до конца XIX столетия. Это грузное мохнатое существо, весом до тонны, питалось травой, которую долгими зимами выбивало копытами из-под снега.

Следующим в табели размеров оказался лось. По сегодняшний день лось, точнее его подвид, сформировавшийся на затопленных ныне пространствах Берингии, остаётся крупнейшим оленем мира. Отдельные особи весят более восьмисот килограммов, а размах рогов может превышать сто девяносто сантиметров. Лоси оставались преимущественно таёжными животными, правда на краях ареала могли выходить как в тундровую, так и в степную зоны на многие десятки (а иногда сотни) километров. Но в целом сохатый исключительно подходит под облик именно северной тайги – такой же изломанный, горбатый, могучий, с массивными рогами на огромной, сплошь искорёженной башке. Пожалуй что, именно лось, даже более верблюда, соответствовал бы знаменитой притче: «Верблюд, отчего у тебя шея кривая? – А ты скажи, что у меня прямое?»

Ещё одним заметным копытным полярных широт остаётся овцебык. Самые крупные самцы этого вида весят до трёхсот килограммов. Овцебык крайне неприхотлив. Основу его питания в обычных условиях составляют мелкие осоки, кустарнички (не путать с кустарниками, то есть кустами: кустарнички на Севере – это то, что ниже травы – тоже северной). Когда-то американский зоолог Слейден, оказавшись на острове Врангеля сразу же после того, как туда привезли овцебыков с Нунивака, воскликнул: «Так здесь же для них настоящие джунгли!»

Гигантский лось – один из оставшихся современников мамонта.

Стратегия выживания овцебыка, довольно эффективная при противостоянии его хищникам, приводит к абсолютно противоположному результату при встрече с человеком как охотником, владеющим дистанционными методами поражения. Эти звери при малейшей опасности образуют круг и занимают оборону на вершине холма или мерзлотного бугра, образуя стену из голов, вооружённых рогами. В центр этого круга сбиваются детёныши. Естественно, что любая группа лучников или дротометателей уничтожает такое каре так же эффективно, как пулемёт расстреливает демонстрацию.

При этом, как ни странно, овцебык всё-таки пережил вторжение человека в Америку – отсиделся в дальнем углу, на кромках ледников. Более того, с пятидесятых годов прошлого века и по наши дни численность этих зверей даже увеличилась. Правда, причина этого в том, что овцебык сейчас находится под охраной и добыча его строго ограничена. Овцебык был последовательно завезён на Аляску и прилегающие к ней острова, на Шпицберген, а также на Таймыр, остров Врангеля и в Северную Якутию. Были предприняты попытки завезти овцебыков в Магаданскую область.

Благородный олень, он же вапити, в приполярных областях не прижился. Но мы, пожалуй, упомянем о нём как о звере, который заселяет самую южную кромку северной тайги на Дальнем Востоке России и в Америке. Тем более если говорить о территориях, которые лежат в зоне действия вечной мерзлоты, то мы встретим на них такие его подвиды, как марал и изюбрь. Марал – самый крупный из существующих ныне подвидов этого зверя, обитает на юге Сибири, изюбрь же заселяет Забайкалье, Приамурье, а также Уссурийский край.

Вместе с благородным оленем в южную зону распространения вечной мерзлоты заходит и сибирская косуля.

Но самый главный олень на Севере – это, конечно, северный олень.

Этот зверь, видимо, наиболее соответствует идеалу полярного копытного животного. Северный олень во все обозримые времена оставался самым распространённым копытным животным Приполярья. И не только: ареал этого зверя весьма широк, в него входили даже Тува и Северная Монголия. И теперь на Дальнем Востоке этот зверь населяет лиственничную тайгу практически до устья Амура, обитает он также и на севере Сахалина. Но настоящим царством дикого северного оленя является тундра.

Северный олень – великий кочевник. Собственно, в постоянной смене мест и заключена великая тайна его существования. Как я уже неоднократно писал, продуктивность северной природы очень невелика, а злаковые степи ушли в прошлое около десятидвенадцати тысяч лет назад, поэтому любое растительноядное животное, которое пребывает долгое время на одном месте, съедает скудный запас растительности полностью. Более того, если это ещё и копытное животное, то оно вытаптывает и нарушает верхнюю часть плодородного слоя. Этим во многом и обусловлено «выбивание пастбищ» у северных оленеводов, которые пасут стада долгое время на одном месте. А дикие олени, для того чтобы не уничтожать основу своего существования, постоянно перемещаются.

Последним в моём перечне копытным зверем доступных нам приполярных просторов, вернее гор и нагорий, является снежный баран.

С видовой принадлежностью снежного барана, равно как и всех остальных горных баранов мира, много неясностей. Известный советский зоолог А. Цалкин вообще считал всех горных баранов мира одним видом, только очень разнообразным. Он объяснял это тем, что данные животные – от средиземноморского муфлона до среднеазиатского архара и дальневосточного снежного барана – имеют в своём морфологическом строении очень много общих черт и свободно между собой скрещиваются. Но, так или иначе, в Старом Свете снежный баран – самый широко распространённый баран. Крупным, правда, данного зверя можно назвать с некоторой натяжкой: даже взрослые самцы весят не более ста двадцати килограммов.

В фауне крупных млекопитающих полярных и приполярных регионов остались два медведя – бурый и белый, а также волк, рысь и росомаха.

Зверь, которого едва ли не первым вспоминают при слове «полярный», – белый медведь – является при этом одним из наиболее «молодых», то есть недавно сформировавшихся, видов хищников. Заселяет же он одну из самых своеобразных физических сред на планете – дрейфующие льды Ледовитого океана и самую его береговую кромку с прилегающими островами. Этот зверь освоил полярную шапку планеты весьма и весьма успешно, и сегодня, когда охота на него везде (кроме территории Российской Федерации, где она полностью запрещена) жёстко регламентирована, ему могут помешать только глобальные процессы потепления климата. Любопытно, что белый медведь – самое крупное плотоядное на Земле⁵ – обитает в местах со столь скудной кормовой базой. Но именно впечатляющие габариты вкупе с теплокровностью помогают ему длительное время обходиться без пищи, перемещаясь среди бескрайних паковых льдов, где отдушины тюленей – основной его добычи – редкая находка.

Непосредственно с ареалом белого медведя на Севере граничит ареал его старшего брата – медведя бурого. Этот хищник занимает практически всю зону бореальных⁶ лесов, а на востоке Азии и на Аляске выходит в тундру до самого океанского побережья.

Горностай – «одевающий королей».

Кроме всех вышеперечисленных животных, в истории освоения Севера человеком большое (едва ли не самое важное) значение имели пушные звери, относившиеся преимущественно к тому же отряду хищных. Это, прежде всего, куньи – сама куница (нас интересует лесная, северная куница), соболь и его американский родственник пекан; выдры – морская и обыкновенная; американская и европейская норки, а также горностай – «одевающий королей», хорь и колонок. Кроме них важную роль в пушном промысле играли лисица красная, лисица арктическая – песец, енотовидная собака.

Если говорить о пушных грызунах, то здесь основное внимание надо уделить, безусловно, бобру. К сожалению, европейский бобр этого внимания не выдержал и был почти повсеместно истреблён, сохранился же лишь в нескольких глухих убежищах Западной Сибири. На американском континенте канадский бобр составлял до девяноста процентов добываемой там пушнины. Кроме того, огромное значение имела белка, наряду с соболем считавшаяся «пушной валютой» России. Во множестве добывались зайцы-беляки, причём использовались как мясо, так и мех этих зверьков. В принципе, человек был склонен использовать в пищу и в качестве источника меха любого, даже самого крохотного зверька – лишь бы он водился в изобилии и его добыча не требовала значительных усилий. Так, многие элементы одежды северян отделывались мехом бурундука, а на юге – суслика. Естественно, тушки этих зверьков съедались.

Как изменялась охотничья культура

Традиционно считается, что на самом раннем этапе освоения Севера человеком преобладала примитивная культура племён охотников и рыболовов смешанного типа, когда бродячие племена не имели хозяйственной специализации, жёстко закреплённых племенных территорий и неспешно кочевали (а точнее, словно дрейфовали) по бескрайним северным просторам. На всём протяжении истории каменного века менялись условия и постепенно развивались те особенности хозяйства и культуры, которые образовали особый мир охотников и рыболовов тайги. Этот тип – один из наиболее древних, и естественно, что в нём должны быть очень сильны черты архаического хозяйства и культуры. Первопоселенцы евроазиатского материка охотились на зверя и совмещали это занятие с рыболовством. К тому же периоду относятся такие проявления их культуры, как навыки подлёдной ловли рыбы, зимнее жилище в виде землянок или полуземлянок, распашная одежда из шкур и т. д.

Наиболее показательны для восстановления быта и охотничьей практики человека эпохи неолита результаты раскопок стоянок в Якутии, сделанные в шестидесятые-семидесятые годы XX века.

При раскопках древних стоянок Алдана было установлено, что костные останки мамонта, бизона, лошади и овцебыка не встречаются на стоянках моложе двенадцати тысяч лет, а останки шерстистого носорога – в слоях моложе восемнадцати тысяч лет. Примерно около десяти с половиной тысяч лет назад основными объектами добычи человека на Алдане становятся лось, в значительно меньшей степени – северный олень, благородный олень, бурый медведь, косуля.

«Все наблюдения, сделанные при раскопках археологических памятников, свидетельствуют, что они представляют собой остатки сезонных пастбищ охотников, которые иногда занимались и рыбной ловлей, – утверждает якутский археолог Ю.А. Мочанов. – Люди, оставившие их, жили в наземных постройках типа шалаша или чума». Характерной особенностью этого периода Ю.А. Мочанов считает отсутствие луков.

Так продолжалось примерно до седьмого тысячелетия до нашей эры, когда наступил переходный (мезолитический) период развития хозяйства на Севере. Именно тогда на просторах Северной Азии появились новые формы каменных орудий, лук со стрелами и керамика.

Неолитический быт, основу которого составляли охота на мясного зверя и рыболовство, значительно отличался своей большей оседлостью от быта палеолитических охотников на крупных травоядных животных. Об оседлости, допускавшей лишь небольшие сезонные перекочёвки, свидетельствует прежде всего керамика.

С наступлением эпохи бронзы обитатели тайги и лесотундры снова стали подвижными кочевниками. Об этом свидетельствует тот факт, что керамика на стоянках встречается всё реже, а сами стоянки становятся всё короче.

Современные (и стремительно уходящие в прошлое) охотничьи культуры тундровых народов Северной Евразии считаются остатками древнейших типов цивилизации, настоящими заповедниками времён первичного расселения человека по поверхности Земли. Наверное, потому мы и не можем без трепета смотреть на безыскусные нарты, копья, остовы жилищ, выставляемые в этнографических музеях мира. К островкам реликтовых народов, упрямо продолжающих цепляться за свой традиционный жизненный уклад, снаряжаются экспедиции этнографов и телеоператоров, фольклористов и археологов.

Охотники на оленей

Ещё в 1966 году ленинградский исследователь Ю. Симченко обозначил архаические охотничьи культуры северных аборигенов как единую циркумполярную культуру «охотников на оленей».

Подробные исследования позволяют утверждать, что мясо северного оленя являлось основным продуктом питания охотничьих племён европейского и сибирского Севера, а все остальные виды пищи, включая растительную, едва ли составляли треть от всего рациона. В результате, исходя из предполагаемой численности дикого северного оленя тундровой зоны Евразии в два с половиной – три миллиона голов, исследователи рискнули предположить, что общая численность племён «охотников на оленей» до распространения морского промысла и пастбищного оленеводства была невысокой – не более десяти-пятнадцати тысяч человек.

Нетрудно представить себе, какой низкой была плотность населения того времени на пространствах от Скандинавии до Чукотки. Вероятно, это были немногочисленные группы людей, хозяйственный цикл и территория проживания которых были накрепко связаны с миграционными циклами северных оленей.

Все известные способы охоты на копытных, принятые у аборигенов Севера, можно условно разделить на три группы:

1) коллективная охота с привлечением значительных человеческих ресурсов;

2) охота с помощью различных приспособлений и самоловов;

3) индивидуальная охота с применением подкрадывания и засады.

Все эти способы можно, в свою очередь, поделить на «тундровые» и «лесные».

К лесным способам принято относить охоту на оленей с помощью различных приспособлений.

Капкан типа «оленьего башмака» применялся лишь в Приамурье при добыче лосей и оленей. Он представляет собой четырёхугольную раму, на которой остриями внутрь попарно укреплены большие гвозди. Олень, наступив внутрь рамы, проталкивает ногу внутрь решётки из гвоздей, которая потом не даёт ему вытащить копыто наружу. Ловушка этого типа возникла, безусловно, довольно поздно.

Самострелы всех видов и типов также были распространены преимущественно в лесной зоне. Там же широко применялись ловчие ямы и изгороди с установленными в проходах петлями. Эти способы добычи были известны селькупам, саамам, обским уграм (хантам и манси), кетам, коми и якутам.

Исследователь Шеффер в 1647 году описывает охоту на оленей у саамов таким образом:

«Иногда они (саамы) загоняли оленей собаками в силки или же в особые, сплетённые из ветвей и кольев загоны, охватывающие со всех сторон значительный участок леса, в которые иногда попадается целое стадо».

Обские угры также часто применяли изгороди для добычи дикого северного оленя. Изгороди кызымских хантов, как утверждает В. Чернецов, достигали протяжённости десяти-пятнадцати километров. Постепенно изгороди сближались, образуя нечто вроде воронки с узким выходом, и в конце этого выхода размещались самострелы или ловчие ямы.

Аналогичные сооружения П. Паллас отмечал и у манси, у них изгороди тоже достигали многокилометровой длины.

В. Сдобников в пятидесятые годы описывает такой способ:

«Из древних способов охоты на диких оленей следует отметить ещё один – при помощи лука-самострела. Кое-где на Севере, на границе леса и тундры, сохранились древние примитивные изгороди, которые тянутся иногда на 15–20 км. В этих изгородях через определённые промежутки оставлены проходы, около которых устанавливали осенью, перед приходом оленей с Севера, луки-самострелы.

Олень, подходя к изгороди и видя в стороне открытый проход, устремляется в него и при этом задевает сторожевую струну, сделанную из сухожилия оленя и протянутую поперёк прохода. Сейчас же опускается насторожённый лук, который установлен с таким расчётом, чтобы стрела пронзила туловище оленя.

Олень редко уходит от самострела невредимым. Большей частью он получает смертельное ранение и вскоре падает. Сила удара стрелы очень велика: если она не задела какую-нибудь кость, то пробивает оленя насквозь, и железный наконечник её показывается с другой стороны. Некоторые охотники ещё лет 30–40 назад добывали таким путём за осень до сотни оленей».

Естественно, племена, предпочитающие такие методы охоты и применяющие столь масштабные охотничьи сооружения, были относительно оседлыми и тяготели к лесной зоне распространения северного оленя. Такой способ добычи дикого северного оленя считается многими исследователями пассивным, в отличие от активных способов, применяемых в тундре, которые требуют интенсивного участия каждого охотника, а иногда (как в случае поколки на плавях) всего стойбища или племени.

Добыча северного оленя во время переправ через большие реки была наиболее простым и одновременно наиболее результативным методом охоты. Этот способ основан на наблюдениях за животными. Во время большей части сезонных миграций олени были вынуждены переправляться через крупные реки, оказываясь при этом в очень и очень уязвимом положении. И люди не преминули воспользоваться беспомощностью зверей. Охота на северного оленя во время переправы (иначе – «на плавях») известна для всех палеарктических аборигенов, кроме, пожалуй, саамов (скорее всего, потому, что в местах их проживания не было рек необходимого для такой охоты масштаба).

Ю. Симченко считал, что техника поколки северного оленя на плавях была очень похожей у всех народов Крайнего Севера. Причём совпадали как сроки промысла, так и приёмы охотничьей разведки, а также способы разделки и консервации продуктов промысла.

Очевидец этого промысла барон Гергард Майдель оставил описание подобной поколки в другом северном регионе – нижнем течении р. Анадырь – в 1869 году.

Сперва он рассказывает о том, что во время образования осенних миграционных скоплений и до начала больших переходов юкагиры, чукчи, чуванцы и коряки совершали разведывательные рейды по левому берегу Анадыря, стремясь как можно точнее установить место возможного перехода через реку основной массы мигрирующих животных. Переправа оленей происходила традиционно в нескольких верстах выше устья левого притока Анадыря – р. Танюрер. Здесь охотники занимали свои заранее установленные места. В это время охотники не стреляли, не шумели и не разводили огонь. Постоянно проводилась разведка, в ходе которой уточнялись места выхода оленей на реку.

«Наконец узнают приятную весть, что большое стадо приближается к какому-нибудь совершенно определённому пункту. Всё стадо делится по флангам с широким фронтом и в пять или шесть шеренг. Впереди идут не самцы, а несколько самок. Охотники в это время подваживают свои лодки к берегу, маскируя их в складках местности и в тальнике, и, строго соблюдая тишину, ждут, когда стадо войдёт в воду. Как только первые олени войдут в воду, охотники выплывают на лодках перед фронтом стада и бьют оленей копьями. В то же время другая часть охотников ниже по течению подбирает убитых животных и буксирует их к берегу. Часть охотников входят в воду по грудь и колют оленей, когда они приближаются до пределов досягаемости. После каждой поколки оленей потрошат, с них снимают шкуру и кладут мясо в воду, где оно лучше сохраняется».

У нганасан и энцев охотничий коллектив состоял обычно из восьми-десяти мужчин. Непосредственно поколку («нгаратотуо») производили пять-шесть человек, наиболее молодых и сильных. У каждого из них была лодка и копьё («фопка»). Остальные участники охоты подбирали убитых оленей и отбуксировывали их к берегу. Поколыцики обнаруживали своё присутствие и выплывали на лодках только тогда, когда большая часть стада входила в воду. Они старались оказаться среди массы оленей и наносили им удары копьями за грудную клетку.

Оленье стадо на переправе.

После промысла у нганасан и энцев вся добыча делилась поровну между участниками поколки. При этом правило равного раздела нарушалось, когда какой-нибудь раненый олень достигал берега: в этом случае он становился единоличной собственностью добравшего его охотника. Интересно, что Гергард Майдель отмечал на анадырских плавях аналогичный обычай.

При поколках употреблялись копья с листовидным наконечником.

В тундрах Северной Азии практиковалась также своеобразная охота на дикого северного оленя с помощью ремённых сетей. Этот способ промысла был распространён у тех же ненцев, энцев, а также у жителей низовий Яны, Индигирки и Колымы.

Техника охоты на дикого оленя с помощью сетей напоминала загонную охоту. На заранее выбранном месте в тундре устраивалась загородка, и в ней помещалась сеть, куда загоняли оленей. На изготовление сети нганасанами расходовалось около полусотни шкур. Такие орудия промысла были очень громоздкими и дорогими, потому и находились в совместном владении нескольких семей.

Непременной принадлежностью летних облав на диких оленей у нганасан были махавки – длинные куски кожи, выкрашенные в чёрный цвет, или белые веера из крыльев куропатки, подвешенные к концам длинных палочек.

Охотники, выследив стадо северных оленей, втыкали махавки двумя сходящимися рядами, в виде сужающейся аллеи, оставляя между рядами махавок расстояние в четыре-шесть метров. Возле одного ряда махавок, у широкого конца аллеи, прятались махальщики. Наиболее искусный охотник, разъезжая на паре домашних оленей, загонял в аллею стадо диких. Махальщики при этом вскакивали и, крича и размахивая одеждами, загоняли оленей дальше, внутрь. У суженного конца воронки из махавок их встречали выстрелами два или три охотника, вооружённых луками. В этой ситуации махавки выполняли роль псевдоизгороди, как, например, верёвка с флажками при облаве на волков.

Другим вариантом таких псевдоизгородей были загородки из палок с насаженными на них кусками дёрна, что делало их похожими на стоящих в тундре людей. Примерно такие же загородки были известны и у эскимосов Северной Америки.

Юкагиры, эвены и эвенки, по сообщению доктора Кибера, ловили оленей в сети весной и летом.

Коренной житель Западной Сибири – «самоед» (так собирательно называли представителей самодийских народов: ненцев, энцев, селькупов, нганасан).

РИС. ИЗ КНИГИ И.Э. ФИШЕРА «СИБИРСКАЯ ИСТОРИЯ…», 1774 Г.

«…Сети делаются из оленьих же ремней, – узел от узла расстоянием на фут; она шириной в сажень и в длину продолжается версты на две. Каждая семья прицепляет вместе свои…»

В реестре о разгроме и ограблении чукчами юкагиров в 1754 году ловчие сети упоминаются в качестве «неводов ремённых» стоимостью около 15 руб., что было больше цены двух упряжных быков. Эти сети принадлежали юкагирскому князцу Наяме Соболькову.

Места для охоты на диких оленей сетями были известны все наперечёт: они оберегались так же, как места поколок. Охота проводилась только зимой и лишь в ясные дни. Нганасаны утверждали, что в пасмурные дни олень в сети не шёл.

Под углом у подножия выступа какой-либо возвышенности в тундре – сопки, бугра или просто увала – устанавливали сеть. Её поднимали и закрепляли на столбах. Нижние края сети далеко отходили от линии столбов, образуя наклонную стенку. Чтобы дикие олени не ушли, пространство между краями сети и линиями махавок (которые образовывали уже известную нам воронку) заполняли опрокинутыми набок нартами, малицами или совиками, которые подвешивали или клали в виде чучел, похожих на людей. Дети и подростки тоже участвовали в охоте – они дёргали эти «чучела», чтобы те шевелились. На самой вершине выступа увала ложились двое или трое подростков. Они, размахивая одеждой, загоняли в сети тех оленей, что пробегали мимо. Рядом с ними, ближе к сети, располагался один из самых опытных охотников, который стрелял из лука или ружья в тех оленей, которые не попадали в сеть.

С другой стороны увала также лежали охотники с ружьями или копьями.

Позади охотников устанавливалась воронка из махавок, сделанных из гусиных крыльев. У дальних концов располагались загонщики, которые заворачивали стада оленей в воронку.

Для тундрового народа нганасан охота на северного оленя была основным источником существования, как говорит исследователь их культуры А. Попов,

«…одним из самых выгодных и в то же время благородных занятий, ради которого они бросают другие, не менее прибыльные промыслы, например рыболовство. Массовый характер принимает охота на диких оленей сразу после линьки гусей. В это время люди нервничают и при крике „дикий олень!“ готовы бежать куда угодно».

Так это выглядит в описании А. Ф. Миддендорфа:

«Дичь стада приближаться: я не узнал своих друзей. Кровь их закипела, как у самой горячей охотничьей собаки. Возбуждённая до крайности страстность их сказывалась в отрывочных замечаниях: по временам они обменивались короткими восклицаниями, свидетельствовавшими о спёртом дыхании, и когда животные, по-видимому, хотели уйти в сторону, то охотники стали издавать громкие, похожие на вой, протяжные вопли в высоких тонах; ими вполне овладела самая страстная возбуждённость, и мне, привыкшему к строгому соблюдению порядка на европейских облавах, казалось, что теперь всё дело испорчено. Но открытая тундра обширнее, чем её может представить себе новичок, ветер был выбран превосходно, животные ничего не слышали и даже вдруг пошли прямо на нас. Как поражённые молнией, сотоварищи мои по охоте пали на землю за снеговые покрытия. Несколько минут спустя стадо лишком в 30 голов подошло к нам и пробежало шагах в пятидесяти. Две, даже три стрелы каждый самоед успел вынуть через плечо из своего колчана и пустить в животных, прежде чем они ушли из-под выстрела. Но даже и на таком расстоянии большая часть стрел не попала в цель. Так неукротим дикий охотничий пыл у этих детей природы, умевших иногда убивать чаек на лету!»

Подготовка к охотничьему сезону у нганасан начиналась уже зимой. Главы семейств договаривались, кому из них с кем кочевать, они же размежёвывали территории кочевых групп, чтобы охотиться рационально, не разгоняя зверя. Границы летних охотничьих территорий ежегодно изменялись, но в течение одного сезона оставались такими, какими их фиксировали межродовые договорённости на этот год. Уже с весны охотники запасались свинцом, порохом, дробью и пистонами. Во время охоты ездили на специальных оленях («басупса»), которые в другую пору в качестве ездовых не использовались. Обычно для этого выбирали важенок, так как считалось, что они выносливее быков. Важенки эти притом были малообученные, дикие и не пригодные для езды в аргишной упряжке. Заранее заготавливали много подполозников – деревянных брусков, подбиваемых с нижней стороны полозьев нарт для предохранения последних от стирания при езде по каменистой тундре. При наступлении охотничьего сезона беспокойных собак убирали в чумы или даже убивали, чтобы те не тревожили оленей.

Индивидуальные способы активной охоты на северного оленя в тундровой зоне включали в себя охоту с упряжки «по кругу», охоту с маскировочным щитком, охоту с оленем-манщиком, а также различные формы скрадывания.

«С наступлением охотничьего сезона, – продолжает этнограф А. Попов, – в корне нарушается обычный распорядок дня. В эту пору приходится удивляться неисчерпаемой энергии этих людей, не знающих усталости. Приведу иллюстрацию из жизни одной (во многом типичной) семьи нганасанов. Дело происходит во второй половине июля. Уранник Окуо, глава семьи, уже пожилой, во время стоянки до двух-трёх часов ночи занимается рыбной ловлей. Два его взрослых сына всё время недосыпают, так как по ночам по очереди сторожат оленей. После краткого сна, продолжающегося не более двух часов, сыновья Уранника охотятся на диких оленей или участвуют в коллективном промысле сетями диких гусей. В это время днём по очереди пасут оленей подростки – дочери Уранника».

Летом на диких оленей нганасаны охотились главным образом пешком. Вставали охотники рано утром, осенью и зимой – до рассвета, чтобы к восходу солнца быть на месте, так как, по их утверждению, «дикий олень к вечеру становится более чутким». По этой причине некоторые предпочитали охотиться вообще при лунном свете. В большинстве случаев на промысел охотники отправлялись натощак, в расчёте на то что удастся подкрепиться мясом убитых ими же оленей, так что, если охота не удавалась, то добытчики так и возвращались домой голодными.

Авамские нганасаны во время летней охоты для упора при стрельбе привязывали под ложе ружья маленькие лыжеобразные подставки из оленьего рога или мамонтовой кости.

В середине августа охотники (втроём или вчетвером), оставив свои стада в тундре, выезжали на легковых нартах в отроги хребтов Бырранга или Северо-Восточного – образовывали маленькие караваны, состоящие из немногочисленного стада свободно идущих ездовых оленей и нарты с несколькими жердями для чума, с одним или двумя тюками. Вместе с караваном ехала одна женщина, на которой лежала обязанность устанавливать чум, приготовлять пишу для охотников, а главное – чинить их обувь и вялить мясо добытых диких оленей. Охота продолжалась дней пятнадцать-двадцать, охотники пешком обходили хребты и долины горных речек. Упряжных оленей использовали только для привоза убитой добычи. Чтобы лучше замаскироваться, охотники надевали старую одежду с облезшей шерстью, а на голову – шапку из чёрных камусов (шкур с голеней) оленьих телят. Такая одежда хорошо подходила под цвет камней.

С выпадением снега пешая охота заменялась санной.

«В легковую нарту впрягают четырёх оленей, преимущественно важенок, как более выносливых, и пускаются в погоню за дикими оленями. Последние всегда стараются перебежать дорогу охотнику, который, пользуясь этим обстоятельством, останавливает свою нарту и стреляет», – пишет А. Попов, не объясняя, впрочем, с учётом каких биологических особенностей дикого оленя строится данная охота.

Эта охота, которая носит ещё название «по кругу», основана на стремлении оленя зайти преследователю «под ветер», пересекая ему впереди путь. Охотник на оленьей упряжке выбирает одного из «дикарей» и начинает преследовать его, постоянно держась с подветренной стороны. В это время, рассказывает очевидец Ю. Симченко, «ему приходится, сообразуясь с местностью, делать крутые повороты, резко менять направление, не позволяя дикому оленю забежать спереди на подветренную сторону». Преследуемый олень всё более сужает круг бега и в итоге оказывается поблизости от преследователя. Этот вид охоты мог возникнуть только после появления и развития оленеводства. Однако данный способ промысла, вне сомнения, развился из более ранних способов индивидуального загона, основанного на известных инстинктах дикого оленя. Стремление дикого оленя зайти «под ветер» характерно не только по отношению к преследующей упряжке. Оно распространяется и на пеших охотников, и на собак, действующих в роли загонщиков.

«Чем больше стадо, – пишет исследователь Н.А. Тюлин, – тем опытнее у него вожаки и тем труднее подойти к нему на верный выстрел. Большие стада оленей подпускают к себе на 600–800 метров. К небольшим же стадам удаётся подойти ближе. Бывают случаи, когда олени из любопытства подходят к охотнику. Когда на лыжах двигаются против ветра или под углом к нему, то взрослые самцы-олени обычно перебегают путь и стараются забежать так, чтобы перехватить запах. Остальное стадо в это время настороженно стоит и бросается за вожаком, когда тот побежит, почуяв опасность».

Ещё одним, широко распространённым в прошлом, а ныне практически забытым способом было подкрадывание к оленю со щитком. Этот щиток делался из тонкой и лёгкой доски длиной сто шестьдесят – сто семьдесят сантиметров, в форме широкого треугольника с закруглёнными углами и отверстием посредине для стрельбы из ружья. Устанавливался он вертикально при помощи двух стоек на специальные полозья, обитые камусами.

Щиток для подхода к оленям.

РИС. А. ПОПОВА.

Охотник укладывал ружьё на развилки верхнего конца стоек щитка, затем, подталкивая щиток вперёд, подкрадывался поближе к дикому оленю с подветренной стороны и стрелял в него через отверстие доски.

Охота с оленем-манщиком – один из наиболее интересных и самобытных видов охот, практиковавшихся северными аборигенами. Многие исследователи считают, что именно с этих охот начиналось классическое северное пастбищное оленеводство.

К сожалению, такая охота не практикуется уже как минимум полстолетия, однако в те времена, когда быт таймырских аборигенов изучал всё тот же неутомимый Юрий Симченко, она была ещё достаточно распространена.

Охотились с оленем-манщиком нганасаны, энцы, эвенки и эвены. Зачастую в качестве манщиков употребляли тренированных важенок. Важенок, близких по окраске к дикому оленю, летом начинали обучать «ходить» на специальном ремне с особым наголовником. Длина ремня манщика достигала тридцати-пятидесяти метров.

Тренировка оленя-манщика заключалась в обучении его подчиняться охотнику, управляющему оленем с помощью ремня, и не наступать на «манчишный» ремень, что тоже имело значение.

Охотник сначала просто водил оленя на ремне, ударяя его всякий раз, когда тот наступал на ремень. Выдрессировав таким образом оленя, охотник начинал учить его подчиняться движениям самого ремня. Проще всего было обучить оленя двигаться влево. «Манчишный» ремень прикреплялся с левой стороны наголовника, и охотник, натянув ремень, заставлял оленя поворачивать.

Следует отметить, что все приёмы управления оленем начинали отрабатываться на коротком ремне, т. е. охотник отпускал оленя на три-четыре метра от себя и «понуждал» при тренировке копьём. Обучив оленя поворачивать влево, охотник приступал к более сложным командам: принимать то или иное положение, стоя на месте, двигаться с различной скоростью, останавливаться, возвращаться и т. п. Обучение оленя носило сугубо индивидуальный характер. Умело управлять оленем-манщиком мог только тот, кто с ним занимался. Можно себе представить, сколько упорства, труда и мастерства требовалось для того, чтобы дрессированный олень подчинялся каждому движению руки хозяина, держащего конец тридцатиметрового ремня.

Нганасаны охотились при помощи манщика с копьём или луком, а позже – с ружьём. Охотник, прикрываясь манщиком, почти вплотную подходил к дикому оленю с подветренной стороны и поражал его. Приёмы маскировки и подхода были такими же, как у ненцев, саамов и юкагиров.

О юкагирской охоте с оленем-манщиком М. Геденштром сообщает следующее:

«Оленей бьют с помощью домашнего оленя (манщик), который, заслоняя собой хозяина своего, подводит его к табуну диких оленей. Сие средство употребляют одни юкагиры, прочие же загоняют табун оленей собаками в озеро, где, настигая в лодках, колют узкими копьями (покалюга) и во время странствования оленя ожидают их в известное уже время при реках, где во время переправы ставят их против быстрины и колют вдруг целые табуны».

Олени-манщики были известны также корякам и чукчам. Бартоломео Лессепс следующим образом описывает охоту у коряков Охотского побережья:

«В стаде почти всегда находятся три или четыре оленя, приручённых к ловле. Инстинкт сего животного непонятен: если он встретится с диким оленем, вдруг, скрывая все знаки своего обмана, подражает ему в щипании травы, в бегании и во всех движениях, а тот подходит к нему ближе, не примечая сих сетей; тотчас они играют вместе, сцепливаются своими рогами, расцепляются, сходятся опять, бегают и друг за другом гоняются. В сих игривых беганиях приручённый олень мало-помалу приводит свою добычу против ружья звероловца. Проворнейшим оленем ловят и живых; для сего вешают на рогах сего петлю, которую он, играя, надевает на рога своего противника; чем более он старается вырваться, тем более узел затягивается и тем другой сильнее тащит его к себе, чтобы дать время прийти к себе своему хозяину…»

Об охотничьих оленях у эвенков Ю. Симченко пишет, что манщик-самец или важенка подбирались так, чтобы по окраске походить на дикого оленя. Когда охотник замечал стадо диких оленей, он против ветра пускал манщика к ним. Манщик всё время находился на привязи у охотника, который полз следом. Хороший охотник с искусно дрессированным манщиком был способен убить много оленей из стада раньше, чем остальные дикие олени это обнаруживали. В этих случаях при охоте употребляли обычно не ружья, а луки.

Известны также способы использования необученных домашних оленей при промысле диких.

Этот вид охоты заключается в том, что для промысла используются необученные двух-трёхлетние быки. Нганасаны или вешали таким быкам на рога петлю ремня, закреплённого на олене, или укрепляли на их рогах ножи. Иногда, чтобы вызвать диких самцов на борьбу, на рог домашнего оленя надевалось кольцо из кожи полового члена дикого самца, а рога и голова смачивались оленьей мочой. Такой бык в разгар гона пускался в стадо диких, где вступал в драки с самцами, раня их или запутывая рога ремённой петлёй. Роль охотника в этом случае сводилась к тому, чтобы подобрать или добить добычу. Чтобы домашний олень не убегал с дикими, к его ноге привязывали ремень с толстым плетёным узлом. Охотник вынуждал оленя медленно приближаться к стаду «дикарей», сдерживая его «манчишным» ремнём, и отпускал ремень, когда олень входил в стадо. Если отпущенный домашний олень пытался убежать, ремень с тяжёлым узлом обвивался вокруг его ног и вынуждал остановиться. Точно так же охотились долганы, ненцы и некоторые группы эвенков. Тимптонские эвенки, по сообщению Л.Д. Николаевского, применяли необученных домашних оленей не только во время гона. Они использовали их иногда и летом, разыскивая оленей в гольцах. Домашний олень на длинном ремне подпускался к диким, а затем охотник подтягивал его к себе на расстояние выстрела, если к домашнему оленю присоединялся дикий.

У эвенков таким манщиком был бык, который телёнком остался без матери и был выращен человеком. Это животное обучали носить петлю («хуркатча») на рогах и использовали в качестве манного животного.

Осенью, когда начинался гон и быки собирали возле себя гаремы, на рогах манщика укрепляли натёртую хвоей петлю, и охотник осторожно подпускал его к стаду. Самец – хозяин гарема вступал с манщиком в поединок, и в результате на рогах дикого бойца затягивались петли. Тогда охотник, наблюдавший за процессом, выскакивал и приканчивал дикого оленя, схваченного предательской петлёй.

Таёжные охотники на всё живое

Эвенки, которые в дореволюционное время назывались тунгусами, и теперь остаются одним из самых широко распространённых охотничьих народов мира. Экономическую основу хозяйствования эвенков составляла охота на копытных, которая в течение всего года обеспечивала кочующий род необходимыми запасами мяса и сырья для домашнего ремесла. На них охотились круглый год, и пик промысла приходился на осень и середину весны – по насту. Для получения выпоротков – меха оленят из утробы самки – уничтожалось большое количество беременных важенок.

На зверя охотились по-разному: его стреляли при встречах на перекочёвках, ловили сетями, петлями и ловчими ямами, ставили самострелы на тропах, добывали с помощью изгородей, били на переправах во время миграций, стреляли во время гона на вабу, в засидках, ходили по чернотропу с собакой, тропили по следу с подходом, били нагоном и подходили с помощью оленя-манщика.

Таёжные эвенки-орочоны при добыче лосей и изюбрей также использовали масштабные ловчие изгороди – как и у более северных народов.

«Изгороди (капчавун) на копытных животных они делали, сваливая деревья в одном направлении, в безлесных участках лесины поднимались на козлы. Устанавливали эти засеки поперёк мест, где зверь движется во время миграций. Через 100–200 метров в этих изгородях оставляли проходы, в которых настораживали самострелы, сети и копали ловчие ямы», – говорит А. Мазин в своей книге «Быт и хозяйство эвенков-орочонов».

Засека для охоты на крупных копытных.

РИС А. ОКЛАДНИКОВА.

Вот как описывает такую изгородь на реке Селемдже исследователь П. К. Сергеенко:

«Лось добывался в зимний период несколькими способами. На него, так же как и на других зверей, ставили стрелки (самострелы. – М.К.). Их устанавливают обычно на лосьих тропах, идущих вдоль рек. Для этого перпендикулярно к реке сооружают изгородь из сваленных в одном направлении деревьев и в специально оставленных проходах настораживают луки. Такие изгороди делаются 6–8 км длиной, они имеют в своих проходах 50–60 луков. Иногда таких изгородей делается две. Параллельных, отстоящих одна от другой на несколько километров. Осматривают эти приспособления через 3–4 дня».

Аналогичные приспособления для охоты попадались на пути экспедиции Мазина по рекам Олёкме, Хани, Куранаху, Зее, Алдану, Амге.

Самая «охотничья» малая народность Севера – эвенки, или тунгусы.

РИС. ИЗ КНИГИ И. Э. ФИШЕРА «СИБИРСКАЯ ИСТОРИЯ…», 1774 Г.

Интересно, что стрелы для самострелов у коренных народов Крайнего Севера изготавливались с серией поперечных надсечек, которые наносились через одинаковое расстояние – сантиметров через десять-двенадцать. Когда такая надсечённая стрела попадала в тело животного, то раненый зверь быстро обламывал торчащий из раны кусок древка. Этот кусок находил охотник и по нему судил, насколько глубоко стрела вошла в зверя и, соответственно, насколько тяжёлая рана ему нанесена. На основании этих наблюдений он решал, стоит ему преследовать подранка или нет.

У тех же эвенков был широко распространён способ охоты на лося и изюбря во время гона на вабу – специально изготовленный манок из бересты или дерева.

Ваба, скрученная из бересты, называлась «оревун».

По глубокому снегу эвенки охотились на копытного зверя способом верхового тропления, то есть двигались за добычей по её следам верхом на олене. Этот способ имеет преимущество перед обычным троплением тем, что, когда охотник передвигается верхом, зверь с наветренной стороны часто принимает его за другое копытное животное и может подпустить весьма и весьма близко.

Одной из характерных охот, принятых у сибирских аборигенов до самого недавнего времени, была охота на лыжах по насту. Охотиться так можно было только лишь в особое время – как года, так и суток, – когда поверхность глубокого снега сковывается плотной ледяной корочкой, способной держать человека на широких лыжах, но проваливающейся под тяжёлым копытным зверем, таким как лось или изюбрь. Добытчик относительно неслышно тропит зверя до самой его лёжки и, если спугнутое животное начинает уходить, преследует его на лыжах. Зверь быстро выбивается из сил, а кроме того, обрезает ноги об острые края наста. Опытный охотник-эвенк в такой ситуации добивал животное копьём.

Другой народ, в жизни которого охота занимала значительное место, – это эвены, в дореволюционное время называвшиеся ламутами. Они, как и эвенки, принадлежат к тунгусоязычным народам Палеарктики, но в их укладе мелкотабунное оленеводство преобладало над промыслом. Тем не менее без охоты эти люди себя тоже не мыслили.

«Считается, что о древности занятия охотой для народов Севера свидетельствует ещё и то, что многие народы, например эвены, не имеют обобщённого термина, определяющего это занятие. Терминов, определяющих охоту, много, и все они конкретны, связаны не только с определённым объектом охоты, но и с орудиями добычи, – говорит исследовательница эвенского быта, сама эвенка Ульяна Попова. – „Буюсэк“ – это охота на дикого оленя, от слова „буюн“ – „дикий олень“, „бэркэчэк“ – охота с помощью самострела, от слова „бэркэн“ („бэркан“) – самострел, и т. д. Традиционные особенности охоты эвенов, их охотничье вооружение, способы и приёмы сходны с теми же занятиями у эвенков, негидальцев, ороков и других тунгусоязычных народностей, близких к ним по языку и культуре».

И в наши дни образ жизни многих племён аборигенов Севера почти неотличим от того, что был у них и пятьдесят, и триста лет назад.

ФОТО ИЗ АРХИВА А. ГАМАНА.

Отдельные элементы охотничьего промысла, в частности гоньбу по насту, скрад с помощью манщика и промысел с помощью стреляюще-колющих орудий (пассивными – самострелами, активными – луками и копьями), этнографы относят к так называемым общеалтайским ⁷.

Классическое описание быта бродячего охотника, в данном случае именно эвена (ламута), а также его взаимоотношений с оседлыми племенами и скотоводами даёт барон Гергард Майдель:

«…Ламута ничто не привязывает к месту, он идёт туда, куда бежит пушной зверь, и почти так же подвижен, как этот последний. Подобно тому как соболь, лисица и белка могут всюду устроить себе гнездо, где только есть лес, так и ламут кладёт на оленей свою лёгкую уросу из бересты и свой незатейливый домашний скарб и бродит с места на место, постоянно следуя за пушным зверем. Но он не берёт на себя даже хлопот по переселению: он кладёт на плечо своё ружьё, вешает пороховницу, а зимой ещё свои лыжи, и готов в путь. Он сообщает только своей жене, что через столько-то дней или недель она должна ожидать его на известном месте, и затем уходит в полном убеждении, что найдёт там свой дом в полной готовности. Жена должна сама позаботиться о том, чтобы прийти с детьми и имуществом на назначенное место, поставить свой урос и приготовить всё к возвращению хозяина. Ловко и красиво сложённый, притом крепкий и мускулистый, способный без труда переносить голод и жажду, прекрасный стрелок как из ружья, так и из лука, он представляет из себя истого охотника, которого самые трудные лишения не могут заставить даже подумать о том, чтобы остаться у человеческого жилья долее, чем безусловно необходимо для промена его добычи.

Казалось бы, что с таким народом каждому легко ужиться, потому что он чувствует себя лучше всего там, где другие не идут; на деле же выходит не то, и именно на ламутов я слышал больше всего жалобы в глуши. Помимо охоты за пушным зверем, они усердно преследуют также диких оленей, для чего спускаются со своего нагорья в равнины Анадыря.

Олени ещё до сих пор ежегодно совершают свои переселения через нижнее течение этой реки.

…Весной олени идут большими стадами на север, а осенью возвращаются обратно на юг; они должны, следовательно, дважды перейти через Анадырь.

Весною за ними не охотятся, потому что они тощи и мясо их нехорошо на вкус. Но тем важнее осенняя охота, от удачи или неудачи которой в значительной степени зависит благосостояние или бедствие тамошних обитателей. Поэтому такого рода охоты совершаются по определённым правилам, сообща всеми участниками, а добыча подлежит разделу, всегда очень добросовестно. Никто не стал бы препятствовать и ламутам принимать в ней участие, но они этого не желают, как и вообще никогда не делают ничего сообща: всякий из них проходит жизненный путь в одиночку, как может. Между тем ламуты охотно бродят летом по Анадырю и обоим Анюям; в это время нет никакой охоты за пушным зверем, но область к северу от Анадыря изобилует дикими оленями, а также каменными баранами, доставляющими ловкому стрелку очень порядочный заработок и источник к существованию. Именно из-за северного оленя, как дикого, так и приручённого, и сложилась дурная слава ламута…Чукчи, как богатые стадовладельцы, особенно ненавидят ламутов. Чукчи упрекают их в том, что они, охотясь за оленями, не всегда дают себе труд отличать диких животных от принадлежащих чукчам или, иными словами, бьют всё, что ни подвернётся, даже в том случае, если отлично знают, что перед ними приручённое стадо; если же их ловят на месте преступления и пытаются отнять убитое животное, они будто бы хватаются за оружие, чтобы обороняться… Чукчи – богатые и изнеженные стадовладельцы. Крупных размеров и сильный, но при этом тяжёлый на подъём, как и наши богатые торговцы рогатым скотом, чукча почти беспомощен по сравнению с подвижным и ловким ламутом; со своим копьём, как ни хорошо он им владеет, чукча не может подступиться к вооружённому огнестрельным оружием ламуту, – одним словом, он очень отстал от этого последнего и при всяком удобном случае старается ему насолить. Когда какой-нибудь ламут или чукча, которых знали за частых посетителей ярмарки, исчезает, приходится иногда слышать, что где-нибудь в глуши был поединок на жизнь и смерть и что исчезнувший остался при этом на месте…Племена, участвующие в ловле оленей на Анадыре, не терпят ламутов потому, что те охотятся всё лето вплоть до осени; а там это в высшей степени не одобряется, в особенности в то время, когда дикие олени начинают собираться в стада, чтобы большими вереницами переплывать реку. В это время, обыкновенно в конце августа, там не решаются сделать ни одного выстрела, не зажигают даже огней, чтобы не беспокоить крайне пугливое и осторожное животное. Таких правил ламут не придерживается, а потому он и ненавистен остальным инородцам, как человек, портящий им охоту и непрошеный гость».

На Охотском побережье главными объектами охоты эвенов являлись северный олень, лось, снежный баран и заяц-беляк.

Особое место в охотничьей культуре как эвенков, так и эвенов занимал бурый медведь. Существовали древние правила, обряды охоты на мишек, бытовые табу. О добытом медведе строго воспрещалось говорить, что он «убит» или «кто-то убил» его, а полагалось считать, что медведь сам принёс себя в жертву.

Весной и осенью эвены охотились на диких северных оленей во время миграции к северу, в тундру, а затем, по их возвращении, – к местам отёла, в северную тайгу. Охотники выслеживали оленей, утверждает У. Попова, около троп к речным переправам и из засад стреляли в них из луков, а раненых добивали копьями, стараясь попасть в затылочную часть головы. До настоящего времени затылок оленя у эвенов называется «гэдэкэ», или «гэдэкле», – буквально «место копья».

Как уже было сказано, охота на диких оленей во время их переправ через реки методом поколки с лодок на плаву не была свойственна приохотским эвенам. На Северо-Востоке этот способ был типичен для юкагиров, а далее на запад – для нганасан и энцев. В преданиях гижигинских эвенов сообщается о существовании в прошлом коллективной охоты в тундрах с луками, из укрытий возле троп на другую разновидность дикого оленя – мэннэ. По словам рассказчиков, «это были маленькие олени с прямыми рогами, которые передвигались по тундре большими стадами. Когда стадо „пряморогих“ проходило через лесотундру, то после него оставалась голая земля с изрытой почвой, без кустиков, без травинки. Мэннэл (множественное от „мэннэ“. – М.К.) всё сметали на пути, как горная лавина».

Эта апокалиптическая картина, видимо, отражает перекочёвки крупных стад тундрового северного оленя, который на самом деле несколько мельче таёжного.

Приохотские эвены были одним из немногих народов, целенаправленно охотившихся за таким редким и малопродуктивным зверем, как снежный баран. На это якобы отваживались лишь следопыты с большим опытом, знатоки мест обитания и повадок этого зверя. На промысел барана они выходили группами по четыре-шесть человек и в сопровождении специально обученной собаки. Охотились в феврале, когда увеличивался световой день, а сильные морозы спадали. В качестве объекта охоты эвены предпочитали стада небольших баранов (возрастом от двух-четырёх лет), которые держались отдельно от стад самок с детёнышами и от взрослых, более осторожных самцов. Достигнув в горах мест обитания этих копытных, охотники разделялись на две группы по два-три человека; одна из них скрывалась в распадке возле тропы, а другая, держась против ветра, подкрадывалась к стаду. В случае если подход одной из групп заканчивался неудачей, она нагоняла зверей на другую, находившуюся в засаде.

Должен сказать, что массовая добыча диких северных оленей аборигенами ни в коем случае не несла на себе печати «рачительного хозяйствования». Я уже упоминал здесь такие варварские, с точки зрения современного человека, способы добычи животных, как загон зверя весной по насту (при этом добывались преимущественно беременные самки). Но и с уже добытой продукцией обращались по-варварски.

Например, по сведениям В. А. Туголукова, в 1889 году во время поколки «дикаря» было добыто столько животных, «что из туш набитых оленей, с которых были сняты шкуры, был сложен вал в половину человеческого роста и длиной около двухсот сажен. Эти олени были убиты исключительно для добывания шкур».

«Хотя местность, по которой мы теперь кочевали, была совершенно голой и лишённой растительности, за исключением карликового кустарника и мха, оленей тут было такое множество, что индейцы не только добывали их в достаточном количестве, чтобы обеспечить мясом несколько сот человек, но нередко забивали и только ради шкур, костного мозга и прочего, а туши оставляли на потребу волкам и лисицам или просто гнить», – пишет британский путешественник С. Хирн об индейцах канадского Севера в XVIII веке.

Именно такое безоглядное и расточительное использование ресурсов и приводило впоследствии к настоящим голодным катастрофам, наглядно показанным К. Расмуссеном и Ф. Моуэтом в их этнографических очерках о жизни аборигенов Канады и Аляски.

Тунгусский самострел.

РИС. А. ПАРАМОНОВА.

Таёжные народы гораздо шире, нежели тундровые, использовали в своей охотничьей практике разнообразные западни и самострелы. В частности, эвенки-орочоны использовали самострелы («бэркэн») для добычи копытных животных, медведя, а также пушного зверя. На медведя, лося, изюбря, косулю, кабаргу, дикого оленя самострелы устанавливали в горизонтальном положении на тропах или в проходах специальных изгородей. Простой лук и спусковой механизм делали из дерева, иногда прямо на месте установки. Для тетивы-насторожки использовали жильную или кожаную бечеву. Самострел защеплялся в пень. Высота установки зависела от высоты животного. Силу выстрела охотник регулировал нарезками на насторожке. Сверху самострел всегда прикрывали лапником. На мясных животных самострелы устанавливали круглый год.

Из пушных животных эвенки-орочоны добывали при помощи самострелов соболя, лисицу, рысь, росомаху, колонка – тех зверей, которых они обычно тропили по глубокому снегу. Такой метод использовался со второй половины декабря до установления наста. Эти самострелы устанавливались в вертикальном положении и крепились к стволам деревьев ровдужным ремнём. Тетива-насторожка располагалась таким образом, чтобы выстрел приходился в голову.

Один из самых древних, примитивных, но при этом очень эффективных методов охоты – с помощью петли. Эвенки употребляли петли при охоте практически на весь спектр промысловой фауны: ловили лосей, изюбрей, косуль, медведей, рысей, росомах, а также все виды боровой дичи. Петли делались из толстых широких ремней из шкуры лося или плелись из конского волоса. На мясных животных петли устанавливались в проходах изгородей и на тропах, на пушных зверей – в местах тропления. Для крупных животных петли устанавливались с потаском.

К древнейшим способам охоты на копытного зверя можно отнести и ловчие ямы («хукэлки»). Их копали в проходах изгородей

и по тропам, перекрывали жердями с лапником и маскировали под рельеф местности. Этот способ добычи животных был широко распространён среди эвенков-орочонов бассейнов рек Витима, Селемджи, Бурей.

В верховьях Алдана, в бассейнах Олёкмы и Нюкжи для добычи копытных животных в местах перехода и по тропам использовали ловчие сети («адылитча»), которые при спуске насторожки накрывали зверя, и тот в них запутывался.

Заводские металлические капканы эвенки-орочоны ставили редко. По их подобию изготавливали деревянные самодельные капканы. Роль пружины выполняли жильные нитки, скрученные дугами и зафиксированные спусковым язычком. Такие оригинальные «деревянные» капканы употребляли при отлове белки и колонка.

Для охоты на медведя по всей территории расселения эвенков-орочонов использовались ловушки в виде срубов, обложенных снаружи камнями, с опадной дверкой. У части аборигенов эти ловушки-срубы назывались «пастями» – так же, как и опадные ловушки в тундровых районах Азии.

Все самоловы изготавливались весной или в начале лета. К осени они приобретали серый цвет и становились незаметными. От снега сверху их укрывали лапником.

Росомаха – таинственный зверь, самый крупный представитель куньих.

Использование огнестрельного оружия коренными народами на охоте началось примерно в одно время с завоеванием Сибири. На его распространении сказывались два административно-экономических фактора: государственная монополия на торговлю порохом, восходившая к правлению Ивана Грозного, и запрет на продажу огнестрельного оружия инородцам, действовавший с начала сибирской конкисты. Однако по всей огромной территории Сибири этот запрет действовал отнюдь не везде и соблюдался не очень строго. В частности, Ф. Врангель во время своего путешествия по побережью Чукотки (1820–1824) рассчитался с одним из проводников, отдав ему охотничье ружьё и таким образом формально нарушив существовавший ещё тогда запрет на передачу оружия чукчам.

«Никак нельзя сказать, – пишет Гергард Майдель, – чтобы сибирские охотники были хорошими стрелками; они никогда не стреляют дичи влёт и не бьют бегущего зверя, а всегда стоящего или сидящего; кроме того, они обязательно подпирают чем-нибудь ствол ружья. Но зато они способны с невероятной выдержкой преследовать дичь до тех пор, пока она не очутится в выгодном для них положении, и только тогда стреляют. Охотник больше заботится о том, чтобы не потратить напрасно пороха и дроби, чем о том, чтобы добыть животное. Поэтому-то он и стреляет по возможности меньше и всегда охотнее ловит зверя в ловушки, которых у него масса и которые устроены в высшей степени остроумно».

Читатели наверняка обратили внимание на то, что в данном разделе подробно описываются, прямо скажем, не самые гуманные приёмы охоты на зверей. Но обитатели наших северных окраин были обеспокоены лишь эффективностью охоты. К чему это в конечном итоге привело, можно прочитать в следующих главах.

Часть II
Охота как промысел

Глава 3
Что искали казаки «встречь солнца»?

Особливо Сибирь можно почесть за настоящее жилище чёрных лисиц, соболей и горностаев и за такую землю, которая для дорогой мягкой рухляди сих зверей имеет преимущество перед всеми другими землями на земном шаре.

Иоганн (Ганс) Фишер. «Сибирская история…»

«Соболь распространён почти исключительно в пределах Советского Союза», – пишет В. В. Тимофеев, автор классического труда о жизни этого мелкого хищника и об охоте на него.

Правильнее написать обратное: это Советский Союз, а точнее Российская империя, распространилась на Восток почти точно в пределах ареала соболя.

Сейчас это звучит странно, а может для кого-то и диковато. Но вполне возможно, что, если бы в Сибири не водилось соболей (и вместе с ними других ценных пушных зверушек), сегодня Россия не владела бы огромными пространствами от Уральского хребта до Берингова пролива.

Весь путь казаков «встречь солнца» был одной дорогой к самым заветным соболиным местам. Обратите внимание: двигается в путь Иван Москвитин и утверждает, что «и на тех-де реках тех тунгусов под государеву высокую руку привесть мочно, и государю прибыль учнёт быть немалая, потому что на тех реках немирных землиц тунгусских розных родов людей много и по тем рекам соболя и всякого зверя много ж, а соболи добрые, чёрные». Пускается в путь отчаянный казак Василий Бугор и отписывает, что «на Индигирке соболи чёрны и многочисленны, и местные людишки их носят вместо ровдуги». Снаряжается экспедиция на Колыму – и утверждает Михайло Стадухин, что «можно изыскать там множество соболей для государевой выгоды». Отправляются казачьи партии на Анадырь (который тогда называли «Погычей») – и Семён Мотора тоже твердит о множестве соболя, обитающего за анюйскими хребтами.

Страна, где «все соболи добрые, чёрные», на бумагах казачьих отписок и донесений выглядит не менее заманчивой, чем Эльдорадо и города Сиволы. Только, к сожалению, находится она в значительно более суровых землях.

Четыреста лет назад эта страна не знала облика европейца.

Вот так – в поисках соболя – и двигались-двигались российские авантюристы на Восток, пока не упёрлись в Тихий и Северный Ледовитый океаны и в Богдойское царство (то есть Китай).

Эквивалент золота и богатства

Пушная торговля (а следовательно, и охота) изначально очень много значила в экономике старорусских государств. Ещё варяги утверждали, что путешествуют в Гардарику и Биармию для меновой пушной торговли. Мы не располагаем документальными данными о возможном видовом составе добывавшейся в то время на Руси пушнины, но со значительной степенью уверенности можем предполагать, что основную её часть составляли белка, различные виды куниц, лисица, бобр европейский, волк, рысь, возможно, медведи. Сегодня трудно сказать, каково было место пушной торговли в общем экономическом балансе средневековой Руси, но понятно одно: вследствие нерегулируемого промысла пушные запасы Центральной России были значительно подорваны, и Русское государство обратилось к прилегающим регионам как к источнику популярного и высокорентабельного в добыче сырья.

В первом известном нам сочинении о сибирских народах наряду со многими страстями и нелепостями постоянно упоминаются и соболье платье, и меховые торги.

«Над морем живут люди самоедь зовомые молгонзеи. А ядь их мясо оленье да рыба. Да между собою друг друга едят. А гость к ним откуды придёт. И они закалают дети свои на гостей да тем и кормят. А который гость у них умрёт, и они того снедают, а в землю не хоронят, а своих також. Сияж люди невеликы върастиом. Плосковидны. Носом малы. Но резвы велми и стрельцы скоры и горазды. А ездят на оленях и на собаках. А платие носят соболие и оленье…

В той же стране есть иная самоедь. По пуп люди мохнаты до долу, а от пупа въ верхъ якож и прочие человеци. А ядь их рыбы и мясо. А торги их соболи и песцы и оленьи кожи».

«О человецех незнаемых в восточной стране»

Труд этот известен с XV века и указывает на интерес, который испытывали русские к территориям за Уралом задолго до предприятий Строгановых и похода Ермака, ставшего результатом этих предприятий.

О роли «мягкой рухляди» как эквивалента накопления богатства мы можем судить по заметкам Адама Олеария в его книге «Путешествие в Московию», изданной в 1647 году в Шлезвиге:

«Царь зачастую посылает великолепные посольства к его величеству римскому императору и королям датскому, шведскому, персидскому и другим монархам. Более важные из посылаемых лиц называются великими послами, гонцы и менее важные лица – посланниками. Временами он присылает и большие подарки, состоящие из мехов. Между прочим, достойно памяти, что великим князем Фёдором Ивановичем в 1595 году было послано императору Рудольфу II при значительном посольстве.

Я об этом знаю от достоверного свидетеля. Подарки были следующие:

1003 сорока соболей,

519 сороков куниц,

120 чернобурых лисиц,

337 000 лисиц,

3000 бобров,

1000 волчьих шкур,

74 лосиные шкуры.

Иногда послы, а особенно посланники, когда они не везут с собою великокняжеских подарков, дарят соболей от себя, ожидая за то и сами для себя подарков; если ответные подарки вовремя не даются, то они сами о них напоминают».

Мех пушных зверей, а в особенности соболей, куниц, лисиц, бобров и горностаев, был для не изобилующего золотом Московского

государства эквивалентом валюты, годной для расчётов как внутри страны, так и межгосударственных. Будучи изначально «страной лесов и рек», Московское государство являлось и крупным промысловым пушным центром. Однако многолетняя добыча зверя в густонаселённой и постоянно преобразуемой земледелием Европейской России постепенно привела к тому, что государство предприняло своеобразную «пушную экспансию» в малозаселённые и дикие окраины – на Север и Восток.

Соболь как он есть

Итак, на востоке страны обитал зверь, обладавший самым красивым и прочным мехом, зверь, на столетия ставший одним из признаков богатства и могущества московитских владык.

Вот он – соболь.

Небольшой зверь, вполовину меньше кошки. Древолазающий.

По спектру питания соболь, хоть и принадлежит к отряду Хищные (Carnivora), семейству Куньи (Mustelidae), довольно всеяден, но основой его существования издавна считаются мелкие мышевидные грызуны и белки. Кроме того, он охотно лакомится ягодами, а также кедровыми орешками. Орехи любит до такой степени, что во время урожая кедра практически перестаёт ловиться в капканы.

И всё-таки этот зверёк в годы изобилия основных кормов плохо идёт на различную приманку, предпочитая живую пишу. Ещё Г. Стеллер отмечал, что «годы, когда на Камчатке появляется много мышей, считаются плохими для ловли соболей и лисиц, потому что тогда звери не спускаются с гор в кедровые и берёзовые леса». Так же как и медведь, этот зверёк поедает снулую рыбу – мёртвых тихоокеанских лососей, которые тысячами лежат на берегу дальневосточных рек. Убежище соболь устраивает чаще всего в дуплах, под приподнятыми корнями деревьев, в зарослях кедрового стланика и в каменных россыпях – курумах.

Как все мелкие хищники, соболь быстро размножается: ежегодно самка приносит по три-четыре щенка, которые достигают размеров взрослых особей уже к середине осени.

Соболь – зверь довольно многочисленный. В его основных угодьях – еловых и кедровых лесах – средняя плотность популяции достигает от шести до двадцати зверьков на десять квадратных километров. Есть у соболя и ещё одна особенность, которая делает его довольно простым в добыче и, соответственно, уязвимым.

Да простят меня охотники-соболятники, певцы добычи «мягкого золота» и писатели-натуралисты, посвятившие этому зверю сотни страниц восторженного текста! Соболь несколько туповат.

И любопытен в придачу. Именно эти поведенческие особенности дают возможность промышленникам подчищать угодья, что называется, «под ноль». Когда вы читаете у Е. Пермитина или А. Скалона о трудностях соболиного промысла, то помните очень важную вещь: сложно поймать не одного соболя – сложно поймать очень много соболей. И сложнее всего выловить последних. Но именно этой способностью и отличались пришлые русские охотники-промысловики.

«Пушная экспансия»

«Сибирская конкиста» как социальное и политическое явление хоть и имеет множество исследователей, но, как мне кажется, не получила должного отражения в сознании российских обывателей. А ведь на самом деле три четверти территории страны, в которой мы сегодня проживаем, приобретены в процессе именно этой экспансии, продолжавшейся всего около полутораста (или даже менее) лет и проводившейся совершенно ничтожными, по сравнению с достигнутой целью, силами. Обычное сравнение с испанской конкистой в Центральной и Южной Америке выглядит не совсем правомерным по многим причинам. Удар испанского завоевания приходился прежде всего на наиболее благодатные в климатическом отношении области, позволявшие достаточно быстро развить на этой территории вполне традиционные экономические отношения: плантаторство, добычу полезных ископаемых, ремесленничество. Вслед за этим были проведены серьёзные культурные преобразования, и сегодня на месте бывших испанских колоний мы видим конгломерат вполне самобытных государств, где индейские культуры аборигенов тесно сплавлены с испано-католическим привнесённым элементом.

Историко-этнографическая карта Сибири XVI века.

СОСТ. Г. ЛУЧИНСКИЙ, ОК. 1900 Г. ИСТОЧНИК: ЭНЦИКЛОПЕДИЯ БРОКГАУЗА И ЕФРОНА.

В Сибири складывалась принципиально иная ситуация. Подавляющая часть этой территории непригодна для выращивания злаков в открытом грунте, а значит и не годится для долговременного проживания человека, который, как известно, существо преимущественно хлебоядное. Полезные ископаемые этой территории стали разрабатываться (и то в очень небольшой своей части) лишь со второй половины XIX века. Значительную же часть периода, который все эти земли просуществовали под властью «белого царя», они главным образом поглощали людей и ресурсы, необходимые для их пассивного удержания.

Здесь я сделаю небольшую ремарку: несмотря на идефикс значительной части российской общественности о том, что Сибирь представляет собой огромный интерес для иностранцев, никто, кроме россиян, этими территориями никогда всерьёз не интересовался. Русско-китайская война, закончившаяся Нерчинским договором, наглядно показала равнодушие Поднебесной к этому вопросу (китайцы ограничились уничтожением русских поселений по Амуру и приостановили боевые действия, хотя момент для продолжения войны был для них весьма благоприятен: Московское царство вело войны с Речью Посполитой, что было для него в ту пору неизмеримо важнее пограничного конфликта на краю света); американцам вполне хватало Дикого Запада и Аляски – на Дальнем Востоке торговали в основном местные жители через родственников, а долговременные купеческие проекты «на перспективу» вроде компании Свенсона так и остались приятным исключением.

Ермак Тимофеевич.

ПОРТРЕТ НЕИЗВЕСТНОГО ХУДОЖНИКА, XVIII В.

Но с середины XVI и до начала XX столетия Сибирь оставалась для всего мира местом интенсивной добычи пушнины и пушной торговли.

Именно «мягкая рухлядь» стала тем «золотом», на поиски которого пошли на Северо-Восток российские «конкистадоры».

Надо сказать, что ещё в XI–XII веках русскими были проложены древнейшие пути в Сибирь: Северный морской и Печорский через Урал, которые проходили по Сухоне и Двине мимо Устюга. В 1472 году устюжанами был открыт так называемый Верхнекамский путь от Устюга по Югу и Лузе через волок на Каму. Пути на Нижнюю Каму (Чусовской, Чердынско-Лозьвинский и Верхотурский) Русское государство получило после похода Ермака (1581), в результате которого распалось Сибирское ханство и для россиян открылся «путь удобоезден» в обширную речную систему Сибири. В это время русские окончательно укрепились в нижнем течении Оби, в устье Таза и далее по Турухану вышли в низовья Енисея, что привело к расширению главной пушной базы Северо-Западной Сибири – Мангазеи, названной за богатства этого края «златокипящей».

Мангазея – заложенная в 1601 году крепость-острог на правом берегу р. Таз (недалеко от современного посёлка Сидоровск), крупнейший порт, через который шёл экспорт пушнины в XVII веке.

РЕКОНСТРУКЦИЯ (ПО МАТЕРИАЛАМ ЭКСПЕДИЦИИ М. И. БЕЛОВА).

В результате освоения этих новых земель в Россию стала в изобилии поступать сибирская пушнина, которую Нижнекамским путём везли в основном на волжские рынки, тогда как все прочие пути обслуживали рынки Сухоно-Двинской магистрали.

Первое официальное вторжение на сибирские территории произошло в 1499 году, как всегда, «в рамках освободительной войны и в целях отражения агрессии».

«Сия Самоядь и живущие по ту сторону гор соседи их Вогуличи многократными своими набегами весьма много беспокоили новозаведённые Российския селения в Перми. Великий князь Иоанн Васильевич вознамерился усмирить сих разбойников.

В сём намерении в 7007 году от Сотворения мира, а в 1499 году от Рождества Христова, отправил он против их 4024 человека дворян и детей боярских (немалое по тем временам войско! – М.К.), которые не токмо убили много самояди и разорили их жилища, но и, прошед Югорские горы, достигли стран у реки Оби, взяли много вогульских и остяцких мест, и не малое число знатнейших из народа пленили», – описывает эту «малую войну» в одном абзаце Г. Фишер, рассказывая свою «Сибирскую историю…»

Казалось бы, в приведённом отрывке рассказывается о самом обычном эпизоде превентивной войны против беспокойных соседей – охотничье-кочевых племён. Но путь за Югорские горы не просто разведан – дорогу туда знает уже большое количество самого разнообразного народа (шутка ли, 4024 дворянина и детей боярских!). Трудно сказать, произвёл ли на них неблагоприятное впечатление скудный быт аборигенов, которые жили крайне бедно, или сыграли свою роль сложности самого похода по неизученной и откровенно негостеприимной земле, но после этого экспансия на Северо-Восток из Перми приостановилась едва ли не на полвека. Судя по всему, дворяне и боярские дети посчитали, что овчинка с Сибирью не стоит выделки.

Как и в случае открытия Америки, мы довольно точно можем указать человека, который явился настоящим инициатором вторжения русских на сибирские просторы. И эпизод, вызвавший это вторжение, уже напрямую связан с пушниной.

Этим человеком был «…житель города Соли Вычегодской в Зырянской Земле, именем Аника Строганов, праотец нынешней графской и баронской Строгановых фамилии.

Сей муж заложил у Соли Вычегодской соляные заводы, но сего не должно сравнивать с тем, что он после приобрёл по особливому счастью. А именно всегодно в упомянутый город собирались некоторые торговые люди с дорогою мягкою рухлядью и с другими товарами, которые возбуждали в Анике желание, чтоб сих пришельцев и землю их узнать обстоятельнее. Для того завёл он с сими людьми дружбу и сначала отпустил с ними нескольких собственных своих людей, дабы наведаться точно об обстоятельствах той земли. По счастливому сих с хорошими известиями возвращении, Аника на другой год послал некоторых своих сродников с разными мелочными товарами. Сии, дошед до реки Оби, чрез снисходительное отношение пришли у тамошних народов в любовь (видимо, забылся уже поход дворянских и боярских детей! – М.К.), и за малоценные свои мелочные товары привезли назад такое великое множество самой лучшей мягкой рухляди, что Аника принял намерение в молчании продолжать сей прибыльный торг ещё несколько лет».

А дальше слово взяла Её Величество Зависть и родной сын её Донос.

«Сие невзначайное приращение богатства подало многим повод к подозрению, клеветам и зависти, которых опасные следствия Аника легко мог предвидеть. Для отвращения их он вознамерился завременно уведомить Царский двор о своих открытиях».

Собственно, с этого момента и началась настоящая история «Сибирской конкисты». На кону стояло реальное приращение царской (и не только!) казны пресловутой «мягкой рухлядью», во многом считавшейся эквивалентом золотого запаса.

Я не стану здесь пересказывать всей истории присоединения сибирских земель к России, со времён первого похода Ермака (1581) до завоевания Камчатки Владимиром Атласовым (1711), – в своё время даже у Пушкина не хватило духа на эту титаническую эпопею!

В качестве же иллюстраций к теме охоты я приведу здесь и далее ещё несколько цитат из «Сибирской истории…» Фишера:

«Для того он (Ермак. – М. К.) одного из атаманов своих, Ивана Кольцова, послал в Москву, к царю Иоанну Васильевичу… При том он просил прощенья в учинённых прежде им самим и его товарищами разбоях, и для большего уважения своей просьбы послал собранное до того времени сокровище мягкой рухлядью, которое по Витзенову объявлению состояло из 60 сороков соболей, 20 чёрных лисиц и 50 бобров».

Ясак и грабежи

Из всего многообразия пушного зверя, промышлявшегося в Сибири, значение «стратегического металла» имели только соболь и чернобурые лисицы – редкая цветовая вариация обыкновенной лисы. Немного позже к этому краткому списку присоединяется и «морской бобр» (на самом деле так называется близкий родственник выдры – калан).

О значении соболя именно как «государева зверя» говорят нам такие выдержки из царских указов XVI столетия:

«…А которые не почнут слушать и в город приходить. И на те волости посылать военною воевать и их голов и князьков побивать, а животы их в роздел им: лошади, и животину, и всякую рухлядь имать в роздел ратным людем, а соболи и лисицы чёрные все на государя, а куница и белка, и лисицы красные и бобры, то ратным людем в роздел»⁸.

То есть куниц и белок можно отдавать в качестве добычи. Соболя же – ни-ни!

В принципе, позднее, несмотря на запреты, соболь, как и положено в России, стал оседать «на кармане» у служивых. К примеру, когда за разбой и бессудное убийство казака Беляева было конфисковано имущество атамана Атласова, то в нём нашлось тридцать сороков и тридцать четыре соболя, триста красных и четырнадцать сиводушных (с тёмно-серой шерстью на шее и брюхе и коричневато-бурой спинкой) лисиц и семьдесят пять «морских бобров».

В начале продвижения русских на Восток львиную долю «пушной казны» составляли меха, попросту отобранные у местного населения.

В первые годы освоения Сибири русские завоеватели собирали с туземных племён совершенно фантастическое количество ясака соболиными шкурами. Этому способствовало два обстоятельства.

Прежде всего из-за низкой практичности шкур мелких пушных животных в быту тот же соболь у аборигенов Сибири не был объектом постоянного промысла. А значит, плотность этих животных была довольно высокой, что позволило при организации пушного промысла «снимать сливки» с популяции в течение нескольких лет и даже десятилетий (вертолёты со снегоходами, позволяющие равномерно осваивать все угодья вместе с неудобьями, тогда отсутствовали).

Кроме того, на руках у аборигенов скопилось большое количество тех же самых соболей, добытых попутно, вместе с остальными видами дичи.

Вариантов сбора ясака было несколько. На территориях, где местное население уже было до этого обложено какой-либо податью со стороны другой державы, собирать дань было значительно проще. Там проблема решалась прямым военным столкновением (как, например, с многочисленными государствами сибирских татар на юге Западной и частично Восточной Сибири). В результате живущие по лесам и рекам бедные таёжные племена просто меняли хозяина – и достаточно часто смена осуществлялась именно в пользу этих племён. Дело в том, что, какими бы жадными и беспощадными ни казались им русские завоеватели, но они несли с собой и относительно упорядоченную правовую систему, и некоторую господдержку (начиная с середины XVII века русская колониальная администрация оказывала помощь голодающему населению), и медицинское обслуживание, а также письменную культуру. Другое дело, что все эти преимущества жизни под российским государственным управлением начинали ощущаться лишь через двадцать-тридцать лет после завоевания. А человеческая жизнь, как известно нам всем, коротка..

Другим вариантом «подведения под государеву руку» являлось завоевание, предпосланное миссионерской работой. Сперва попы объясняли тунгусу или юкагиру преимущества существования в большой державе (от небесного заступничества Иисуса Христа до помощи вооружённой силой при нападении соседнего племени или другого какого супостата), а потом поясняли, что за оные благодеяния необходимо расплачиваться – соболюшкой из леса. На первый взгляд эта схема выглядит прямо-таки буколической, но не стоит идеализировать жизнь сибирских аборигенов XVI–XVII столетий: в это время там шла постоянная война всех против всех, как на Великих равнинах Североамериканского континента. А если учесть, что за священником в рясе появлялись богатыри в панцирях, предложение откупиться и продолжать спокойную жизнь выглядело достаточно привлекательно.

И наконец, если оба вышеперечисленных варианта были по каким-либо причинам нереализуемы, то в ход шло прямое физическое принуждение с захватом заложников.

Институт заложничества (иначе говоря, аманатства), безусловно, варварский, но он является неотъемлемой частью человеческого общества и исчезнет, вероятно, лишь вместе с ним. При установлении русского господства над Сибирью этот институт сыграл одну из наиболее значимых ролей. Именно захват заложников практиковали сибирские первопроходцы тогда, когда все мирные (да зачастую и военные) аргументы бывали исчерпаны. Более того, захват заложников был рекомендован и центральными царскими властями: им этот способ казался эффективным не только ради выкачивания пушнины, но и для оказания влияния на основную массу сибирских инородцев. Потому что проживший на правах «невыездного гостя» года три-четыре князец хорошо усваивал преимущества русского жизненного уклада.

«Покорение Сибири Ермаком». В. И. СУРИКОВ, 1895.

И возвращался «к своим» вполне сформировавшимся «агентом влияния». Более того, в некоторых случаях сами родовичи устанавливали систему «наследственного аманатства», рассматривая этот институт как своеобразное «учебное заведение».

Но непосредственно в процессе «подведения под государеву руку», конечно, все эти эпизоды вызывали яростное неприятие сибирских племён.

Меня, признаться, всегда поражала и будет поражать невероятная отвага русских землепроходцев, которые в крохотном количестве среди весьма неблагоприятной природы и в окружении враждебных инородцев не только пробирались на неизведанные территории и обустраивали на месте своего проникновения вполне пригодные для жизни зимовья и остроги, нападали на окрестных аборигенов, забирали у них пушнину (а также пишу и женщин) и немедленно требовали поддержки от ближайшего воеводы – поддержки оружием, людьми, но чаще всего – свинцом и порохом.

В качестве примера можно привести плавание казачьего отряда под руководством Ивана Нагибы и Ивана Уварова в 1651–1653 годах по Амуру и побережью Охотского моря с возвращением на водораздел Алдана в районе Ульи или Маи.

Этот отряд входил в состав более многочисленного подразделения, посланного воеводой Дмитрием Францбековым на соединение с войском Ерофея Хабарова на Амуре. Благополучно добравшись до бассейна этой реки, глава отряда Терентий Ермолин никак не мог обнаружить хабаровское воинство (уже довольно далеко ушедшее вниз по Амуру).

Тогда для отыскания оного воинства Ермолин сформировал группу разведчиков из двадцати одного человека, которая и двинулась вниз по последней великой реке Дальнего Востока. Хабарова разведчики так и не обнаружили: в момент, когда они проплывали мимо места его основных боевых действий, бравый «конкистадор» орудовал на Сунгари. Но в историю российских географических открытий И. Нагиба и И. Уваров вошли как русские, которые впервые в истории греко-романской цивилизации проплыли по всему Амуру – от слияния Аргуни и Шилки до самого устья – и двинулись дальше. На Север…

Надо сказать, что амурские аборигены были крайне недовольны действиями проникших на их территорию казачьих отрядов. Поэтому заблудившуюся среди амурских проток небольшую партию эти аборигены изводили всеми доступными им способами. Спали казаки на поставленных на якорь посреди реки стругах (и то постоянно отбивали нападения местных жителей, пытавшихся на своих лодках застать их врасплох), стояли в осаде на своих корабликах две недели, будучи блокированы гиляцкими воинами в одной из проток нижнего течения, попадали в тщательно спланированные засады – ив итоге пробились-таки в Амурский лиман.

Толку от этого героического по любым меркам прорыва было немного. Русские крепостцы на Охотском побережье стояли в тысяче километров севернее (да и неизвестно было казакам И. Нагибы и И. Уварова, стояли ли они там в то время), впереди было море.

Казаки разобрали один из своих стругов и укрепили оставшимися от него досками борта другого, приготавливая его к полноценному морскому плаванию.

Однако Охотское море полно неожиданностей, и пустившиеся летом в путь казаки оказались среди битого плавучего льда. Десять дней они дрейфовали среди ледовых полей, а на одиннадцатый льды раздавили их судёнышко, и отважные скитальцы еле успели спастись. Пять дней двигались они пешим ходом по побережью, питаясь чем бог пошлёт, а когда им преградила движение некая река (название казаки в отписках не приводят), то соорудили они ещё одно судёнышко. На его борту они добрались до обитаемых тунгусами (вернее, ламутами) земель, отобрали у местных жителей рыбу и стали ждать установления санного пути.

После того как установился снеговой покров, служилые, волоча за собой нарты (которые соорудили, дожидаясь зимы), вышли на водораздел Алдана и обнаружили оленью тропу – аргишницу, ведшую к какому-то стойбищу.

Не только люди, но и живая природа противостояли движению русских на Восток.

И вот казаки, пережившие все тяготы путешествия, которое по своим масштабам превосходило большинство странствий испанских партий конкистадоров в Америке (можете прикинуть по карте, сколько занял этот путь!), после боёв с дючерами, натками, гиляками и тунгусами, после ледяного дрейфа и кораблекрушения, после голодовки и летовки, на третий день после Рождества Христова наваливаются на тунгусов, берут в плен двух аманатов и добиваются согласия платить ясак в семьдесят восемь соболей!

А обустроившись на новом месте,

Иван Уваров отправил своего тёзку Нагибу за подмогой, указывая, что ясаку можно в этом месте получить аж со ста пятидесяти инородцев!

Эпизод, с которого началось утверждение России на Охотском море, ещё более показателен.

В 1647 году отряд десятника Семёна Шелковинка численностью сорок человек был отправлен к Дамскому (тогда ещё) морю по считавшемуся испытанным пути через перевал на реку Улью. Очутившись же на побережье, отряд двинулся не на юг (где располагается глухой и протяжённый Приморский хребет, закрывающий морское побережье), а на север, где и построил зимовье в устье реки Охоты. Именно по этому зимовью и получило Охотское море своё нынешнее название.

История создания и защиты Охотского острога не менее интересна, чем история осады Трои. Острог осаждался буквально тысячами местных жителей. Здесь надо сказать, что Семён Шелковник попал в точку: там, где встал тын его крепостцы, располагалась одна из богатейших «рыбалок» местного населения, стягивавшегося на устья нескольких нерестовых рек с огромной площади, – вот она, «налогооблагаемая база населения»! Но как раз эта «налогооблагаемая база» и не торопилась менять свой привычный образ жизни и из вольных охотников и рыбаков превращаться в плательщиков дани какому-то далёкому «белому царю». Кроме того, для того чтобы эту самую «налогооблагаемую базу» расширить ещё больше, Шелковник разделил свой отряд, и другая группа казаков во главе с Ермилом Васильевым и Алексеем Филипповым отправилась дальше, на север, где после таких же приключений основала острог на месте современного Тауйска.