Read the book: «Идеальный кадр»
«Тьма не о том, что мы видели.
Тьма в том, что нам это
понравилось».
Мишка о том дне
Пролог – Красное на зелёном
Я помню это как вчера. Мы с Юлькой гуляли по поляне. Лето, жара, стрекозы летают, кузнечики из-под ног прыскают. Юлька меня за руку держит, хотя я уже большой, мог бы и сам идти. Но она всегда держит. Она старше, ей пять, а мне четыре.
Она говорит: «Мишка, не отставай, там дальше ежевика, мама сказала, можно рвать, только осторожно, чтоб не исколоться». И мы шли. Через высокую траву, через лопухи, которые выше меня ростом. Солнце светит, слепит глаза, пахнет дикой мятой и нагретой землёй. Хорошо так, спокойно. А потом Юлька остановилась. Резко так.
Я в нее носом ткнулся. – Ты чего? – Смотри, – шепчет. И показывает пальцем. Там, в кустах, сразу за ежевичником, что-то краснело. Яркое такое, пятно среди зелени.
Мы подошли ближе. Юлька раздвинула ветки, и я увидел. Это было… я даже не знаю, как объяснить. Это было красиво. Красное. Много красного. По кусочкам разбросано по земле, по листьям, по камням. Как будто кто-то рассыпал драгоценности. Лоскутки, обрывки, блестящее что-то внутри.
И пахло странно – железом, но сладким, как арбуз, только арбуз, который уже испортился. Я хотел потрогать. Юлька руку отдернула: – Не трожь! Вдруг собака дохлая? Но это была не собака. Я почему-то сразу понял – не собака. Что-то другое. Что-то… Важное для кого-то.
Юлька достала наш фотоаппарат. Старенький, «Смена-8М», мама дала пофоткать природу.
Юлька тогда всё время фоткала – меня, маму, кошку, облака. Плёнку переводила щелчком, и я этот щелчок до сих пор слышу. – Отойди, – скомандовала она. – Я щас щёлкну. Я отошел. Она присела на корточки, навела объектив на красное в кустах. Солнце блестело на линзе.
Щелчок. Перемотка. Ещё щелчок. Ещё. – Красиво, – сказала она тогда. – Как в кино. Я кивнул. Мне правда казалось красиво. Такое яркое, настоящее. Не как дома, где всё серое, обшарпанное, мама вечно уставшая.
А тут – красное на зеленом, блестит, переливается. Чудо. Мы постояли еще немного. Юлька убрала фотоаппарат в чехол, взяла меня за руку:
– Пошли. Мама ждет. И мы пошли обратно. Через лопухи, через траву, к дому.
А красное осталось в кустах. Никому не нужное, кроме мух, которые уже слетались на запах.
Через неделю мама отнесла плёнку в проявку. Юлька бегала вокруг, прыгала: «Скорее, скорее, я там такие кадры сделала! Природа, цветочки, Мишка с одуванчиком!» Когда принесли фотки, мы сели все вместе смотреть. Мама листала, улыбалась: вот Мишка, вот кошка, вот облако. А потом…
Потом пошла та полянка. Юлька замерла. Я замер. Мама перестала улыбаться. Фотки получились… такие. Такие блеклые.
Красное стало розовым. Почти белым. Как будто выцвело на солнце. И непонятно, что это. Просто пятна какие-то на листьях. Мусор. Ерунда.
– Что это? – спросила мама тихо. – Да так, – Юлька выхватила фотки. – Ветка сломанная. Я думала, красиво.
Мама посмотрела на нее странно. Потом на меня. Потом опять на фотки. – Больше туда не ходите, – сказала. – Мало ли чего в кустах валяется.
И всё. А я ночью лежал и думал: почему красное стало розовым? Куда делась та красота? Может, мы ее придумали?
Глава 1 – Плед и чёлка
В кабинете пахло валерьянкой, старыми папками и ещё чем-то тёплым – то ли чаем, то ли просто ими.
Юля спала на продавленном диване, поджав ноги и сунув ладонь под щеку. Серая клетка пледа, который они когда-то притащили из дома, сбилась к полу, оголив плечо. Волосы выбились из пучка, упали на лицо.
Миша сидел рядом на корточках.
Не смотрел на неё. Смотрел в окно, на мигающий фонарь, и крутил в пальцах монетку – 1961 года, стёртую почти до дырки. Одну из тех, что лежали у него дома на подоконнике.
В кабинете было тихо. Только гудел старый холодильник в коридоре, где дежурные прятали свои обеды, и где-то далеко орала рация.
Чёлка у Юли сбилась совсем уж беспомощно. Миша протянул руку – убрал волосы с её лица. Она даже не шевельнулась. Только выдохнула чуть ровнее.
Плед сполз ещё ниже. Он дёрнул его, натянув обратно.
В дверь поскреблись.
Миша обернулся. На пороге стоял стажёр – молодой, красный, с папкой в руках.
– Михал Сергеевич, – выдохнул он шёпотом, косясь на спящую Юлю. – Труп. В лесу. Следователь с места звонил, сказал фотографа захватить. Без неё не начинать.
Миша приложил палец к губам. Вышел в коридор.
– Что за труп?
– Не сказали. Сказали только… – стажёр запнулся. – Что странный. И что без Красновой не разобраться.
Миша помолчал. Потом открыл дверь обратно.
Подошёл к дивану. Сел на край, тронул за плечо.
– Юль. Просыпайся.
Она не открыла глаз. Только шевельнула губами:
– Чего?
– Работа. Труп в лесу. Твоя специальность.
Она разлепила веки. Серо-голубые, мутные со сна, смотрели на него из-под спутанных волос.
– Который час?
– Третий.
– Твою мать.
Она села, потянулась, хрустнув шеей. Плед сполз на пол. Миша подобрал его, кинул обратно на диван.
– Идём, – сказала она и уже в дверях обернулась: – Чайник выключи.
В коридоре горел тусклый свет. Стажёр всё ещё стоял, переминаясь с ноги на ногу.
– Машина внизу? – спросил Миша.
– Да, ждёт.
Юля уже шла вперёд, на ходу закручивая волосы в тугой пучок. Со спины – худая, жилистая, в чёрных джинсах и растянутом свитере. Кеды шлёпали по кафелю.
Миша догнал её у лифта.
– Выспалась хоть?
– Нормально.
Они вошли в кабину. Двери закрылись, отрезая стажёра.
Юля посмотрела на отражение в зеркальной стене – на себя, на него, на их усталые лица.
– Что за труп? – спросила она, не оборачиваясь.
– Не знаю. Сказали, странный.
Она хмыкнула.
– Они всегда странные. Пока не посмотришь.
Лифт поехал вниз.
Лес встретил их тишиной и светом переносных ламп.
Белый, резкий, он вырезал из темноты стволы берёз, мокрую траву, чьи-то спины в форменных куртках. Люди стояли полукругом, не подходя близко, курили в сторону, переговаривались вполголоса.
Юля вылезла из машины первой. Хлопнула дверцей, поправила ремень фотоаппарата через плечо. Старый «Зенит» висел слева, рабочий цифровик – справа. Два глаза. Один – для себя, другой – для дела.
Миша вышел следом, хрустнул шеей, огляделся.
– Где?
– Вон там, – махнул рукой какой-то оперативник. – За берёзами. Следователь уже там.
Они пошли.
Трава под ногами была мокрой, кеды Юли сразу промокли, но она не обратила внимания. Она вообще не смотрела под ноги. Смотрела туда, где горели лампы.
Увидела спину. Сидящую спину.
Прислонённую к дереву.
Она ускорила шаг.
– Юль, – Миша тронул её за локоть, но она уже вырвалась, подошла к телу, встала на корточки, включила свой фонарик.
Свет упал на лицо.
Мужчина. Лет сорока. Обычное лицо. Усталое. Глаза закрыты, как будто спал. Руки сложены на коленях. Куртка расстёгнута, рубаха задравшись, на животе – ровный, тонкий разрез. Неглубокий. Не смертельный.
Юля повела фонариком ниже.
Увидела буквы.
– Миш, – позвала она не оборачиваясь. – Посвети сюда.
Он подошёл, встал рядом, направил свой фонарь туда же.
На коже, чуть выше разреза – тонкий, аккуратный порез. Не глубже царапины. Буквы. По-английски.
Hermann Hills.
– Это что? – спросил Миша тихо.
– Не знаю.
Она подняла цифровик. Щелчок. Ещё. Ещё. С разных ракурсов, с разных расстояний. Работа. Фиксация.
Потом опустила камеру и просто смотрела.
– Что скажешь? – спросил подошедший следователь. Молодой, незнакомый, из области. Смотрел на неё с лёгким любопытством.
Юля пожала плечами.
– Скажу, что он не здесь умер.
– А где?
– Не знаю. Но не здесь. Слишком чисто. Ни крови, ни борьбы. Его привезли и посадили.
Следователь кивнул, записал что-то в блокнот.
– А буквы? Что за буквы?
Юля посмотрела на него. Потом опять на труп.
– Может, имя. Может, кличка. Может, просто царапины.
– Просто царапины? – переспросил он.
– Люди чешутся, – сказала она ровно. – Бывает, ногтем проводят. Не специально.
Следователь хмыкнул, но спорить не стал.
Миша стоял чуть поодаль, смотрел не на труп, на Юлю. Она врала. Он знал это по тому, как она держала фотоаппарат – чуть крепче, чем нужно.
Она тоже знала, что он знает. Но молчала.
– Снимай, – сказал Миша. – Работай.
Она кивнула и подняла камеру снова.
Щелчок. Лицо.
Щелчок. Руки.
Щелчок. Буквы, которые она запомнила наизусть уже через секунду после того, как увидела.
Hermann Hills.
В машине, когда они отъехали, Миша закурил, открыв окно. Юля сидела рядом, смотрела в боковое стекло, на проплывающие мимо берёзы.
– Ты что-то поняла, – сказал он не вопросом.
– Ничего я не поняла.
– Юль.
Она помолчала.
– Буквы странные, – сказала наконец. – Аккуратные. Как будто не ножом, а… резцом. Таким, знаешь, для дерева. Для камня.
